Jump to content
О фейках и дезинформации Read more... ×
Sign in to follow this  
gardenier

Кекенхоф и тп

Recommended Posts

:girl_sad:

Спойлер

Этот мороз обидел самых нежных:

IMG-6e3cb4837b67b1494df1d41ccba1f7e3-V.thumb.jpg.bf2bb7cb8d19a7be7e9895cc19112071.jpgIMG-53ab9f1aca5cffb702616dc1d99b41bb-V.thumb.jpg.be0493d841c79194fecb21ec33155690.jpg

 

Капусте тоже досталось, но она отходчивая

IMG-d0ace8efdf82ca8cec4f92bfac6f47b2-V.thumb.jpg.db6e4afa3bc563b392460a1ae3eb1bd9.jpg

 

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА XXI

О том, как после долгих уговоров отец Меджнуна добился от сына согласия жениться на дочери Науфаля и о том, как после свадебного пира во дворце Науфаля Меджнун убежал в степь, покинув невесту

Спойлер

Украшенный жемчужинами слов,

Девичий лик рассказа был таков:

Когда пришел в сознание беглец,

Заплакал, горько жалуясь, отец,

Увещевал Меджнуна без конца, —

И тот, взглянуть не смея на отца,

На землю, от стыда сгорая, лег,

Он целовал следы отцовских ног,

Молил отца: «Прости меня скорей,

Я прибегаю к милости твоей!»

Решив: сознался сын в своей вине,

Раскаяньем наказан он вполне,

Отец сказал: «Ты можешь быть прощен,

Но должен жить, как требует закон.

Вину свою ты искупи сейчас:

Как я велю, так поступи сейчас».

Меджнун всегда великодушным был,

Он благородным и послушным был,

Когда в мозгу не воцарялась мгла,

Чужда ему невежливость была.

Исполнен вежества прямых людей,

Исполнен мужества святых людей,

Несправедливости не выносил

И неучтивости не выносил.

Он так сказал отцу: «Твой правый суд

И слово — пусть прощенье принесут.

Твой приговор я с радостью приму,

Я слову подчиняюсь твоему».

От этих слов повеселев тотчас,

Отец повел о сватовстве рассказ:

«Единственный среди аравитян,

О нет! Скажи: среди подлунных стран, —

Был Науфаль заступником тебе,

Всегда сочувствовал твоей судьбе,

Всегда помочь твоей любви хотел,

Но был тебе сужден другой удел…

Его стараний счесть я не могу,

Ты в неоплатном у него долгу,

Ты должен повиниться перед ним,

И будешь ты прощен отцом родным.

Ты хочешь быть покорным до конца?

Исполни просьбу дряхлого отца;

Мне принеси повиновенья дань,

А Науфалю верным сыном стань.

Есть у него жемчужина одна,

И сердце каждое влечет она.

Таит живую розу красоты

Девичий заповедник чистоты.

Она красой затмила небеса,

Сразила сто племен ее краса,

Ее невольникам потерян счет,

Открыться ей — невольный страх берет,

Твое согласье — слава для меня,

А твой отказ — отрава для меня.

Прощу тебя, когда согласье дашь,

И весь народ возрадуется наш».

Язык Меджнуна так отец связал,

Что «соглашаюсь я!» Меджнун сказал.

Обрадовал отца ответ его,

Людей созвал он племени всего,

И вот выносят яства и вино —

Припасы приготовлены давно.

Одежды пира украшают всех,

А на Меджнуне — драгоценный мех,

Вот соболь черный, белый горностай, —

Одетым в день и ночь его считай!

И двинулся веселый караван,

И показался Науфалев стан.

Созвал и Науфаль своих гостей,

Созвал он знатных и простых людей.

Уселись приглашенные в кольцо,

К законам счастья повернув лицо.

И длился пир семь дней и семь ночей.

И много было сказано речей,

И много чаш осушено до дна,

И радость остается им одна:

Сейчас войдут в нарядах дорогих

Прекрасная невеста и жених.

Невесту девять спрятало завес,

Как месяц девять спрятало небес.

Жених красив, как солнце поутру.

Ему готово место на пиру.

И вот, красноречивый, как Иса,

Восславил проповедник небеса,

Хвалу и славу господу воздал

И солнце с месяцем он сочетал.

И деньгами осыпана чета, —

Да будет жизнь в богатстве начата.

Когда, сходна с невестой молодой,

Заря закрылась темною фатой,

И на земле, на пастбищах степных,

Ночь на колени стала, как жених,

И дорогих каменьев без числа

На девяти подносах поднесла, [17]

Тогда, смеясь над юною четой,

Их вместе привели в шатер пустой,

Смеялись, ложе разостлав для них, —

Невеста не смеялась и жених.

Свели, увлечены своей игрой,

Купца — с товаром, Муштари — с Зухрой.

Но мудрый Науфаль пришел потом,

Людей он попросил покинуть дом,

Закрыл от взоров любопытных вход,

И разошелся по шатрам народ…

А Науфаль сидел и пил вино,

Но сердце было смутою полно.

И, беспокоясь о судьбе детей,

Он тихо встал, чтоб не привлечь гостей.

И, крадучись, приподнял он кошму,

И что же тут представилось ему?

Узнав, что любопытные ушли,

Привстала сразу дочь его с земли,

Привстала, чтоб у ног Меджнуна лечь,

И повела потом такую речь:

«Единственный средь мира и в любви!

Сияют верностью глаза твои!

Из-за страдальческой любви к Лейли

Ты притчей стал для жителей земли,

И славят все влюбленные тебя,

Твою любовь навеки возлюбя.

Лейли ты отдал сердце и покой,

Зачем же в брак вступаешь ты с другой?

Желая наших радовать отцов,

Зачем ты сердца заглушаешь зов?

О юноша! Ты — царь страны любви

И всех, чьи помыслы — верны любви!

И я внушила страсть душе одной,

И у меня есть милый, есть больной,

Из-за меня сгорает он в огне,

Привязан путами любви ко мне.

И я люблю, горю я вместе с ним,

Но пламя наше в тайне мы храним.

Подумай сам: что будет, если вдруг

Услышит он, что мне Меджнун — супруг?

Как нынешнюю ночь он проведет?

Не в силах жить, он гибель обретет!

Отныне тайну знаешь ты мою,

О милости, Меджнун, тебя молю:

Поняв, что я перед другим в долгу,

Что поступить иначе не могу, —

Ты встанешь и покинешь мой шатер,

Не выставив народу на позор.

Из-за меня гонения прими!

Ты строго будешь осужден людьми, —

Пусть ополчатся всюду на тебя,

Но я молиться буду за тебя!

Так счастье дашь ты сердцу моему,

Меджнун! К тебе взываю потому,

Что с прочими людьми не сходен ты,

Великодушен, благороден ты!

Надеюсь я, что бог, дающий свет,

Убережет Лейли от всяких бед.

Жемчужину, рожденную для нег,

С тобой соединит господь навек!»

Меджнун ответил: «В радости живи!

Печальная — счастливой будь в любви!

Любя, одежды верности надень.

Да будет бог с тобою каждый день.

Я понимаю боль любви чужой —

И я скорблю израненной душой.

Упреков не страшись: вот я стою —

Пусть падают на голову мою!

Прощай. Тебе не причиню я зла.

Я сам хотел уйти. Ты помогла».

Так, пожелав ей много долгих дней,

Он проявил великодушье к ней,

Ей братом стал, ее назвал сестрой,

И вышел он и скрылся за горой.

Опять он по степи решил блуждать,

В пустыню горя он ушел опять.


* * *

Был Науфаль беседой изумлен.

Своим ушам с трудом поверил он!

Весь разговор, подслушанный в тиши,

Потряс его до глубины души.

И воин встал, и полон был тоской,

И тяжело пошел он в свой покой,

Как тот, кто крепким опьянен вином,

Не ведая, что бендж таился в нем.

Что предпринять ему? С чего начать?

Нельзя рассказывать, нельзя молчать!..

А за другой стеною в эту ночь

Скрывался тот, кого любила дочь.

В руке держал карающий кинжал,

От ярости и ревности дрожал:

Замрут в блаженстве, — душу погубя,

Он их убьет сперва, потом себя!

Но был он чистой страстью опалим,

И смилостивилась любовь над ним.

Он, у Меджнуна чистоте учась,

Меджнуном был обрадован сейчас.

Меджнуновым величьем поражен

И разумом девичьим потрясен,

Он понял, что любимая верна:

Любовь неколебимая видна!

К земле припал он, в нем вскипела кровь,

Он сделал явной скрытую любовь.

Терпенье робкое замолкло в нем, —

Любовник пламенный ворвался в дом,

Перед любимой головой поник.

Испуганная, — подавила крик,

И сердце друга ласково взяла,

И голову страдальца подняла,

Укрыла голову в своей тени.

Давно друг друга жаждали они,

До этой ночи, жажде вопреки,

Не подавала встреча им руки,

Но был их пламень чистым, не плотским,

И подало свиданье руку им.

Безгласные, слились они в одно,

Их опьянило близости вино.

Но птица утра прокричала вдруг,

И вот с возлюбленной расстался друг…

Когда заря-невеста поднялась,

Белилами рассвета набелясь,

И небеса прислуживали ей,

Держа пред нею зеркало-ручей,

Тогда решили гости поутру

Направиться к счастливому шатру,

И, радостные, вместе все пошли,

К Меджнуну и невесте все пошли.

И что ж? Нашли одну, а не двоих.

Увидели невесту. Где жених?

Два племени заплакали тогда,

Два племени погибли от стыда!

И головою Науфаль поник.

Был скован немотой его язык!

Но все же долее молчать не мог.

Сказал: «Так пожелал всевышний бог,

Судьба такая свыше суждена,

Не ваша здесь и не моя вина,

Здесь не виновны даже сын и дочь.

Забудем все. Не в силах мы помочь».

И, проводив гостей, вернулся он,

Упал на землю, растянулся он,

От всех скрывая, как душа скорбит,

Скрывая боль страданий и обид…

О лекарь мой искусный! Болен я,

Твоим леченьем недоволен я.

Когда тебе меня взаправду жаль, —

Верни мне душу, прогони печаль.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 6 часов назад:

ГЛАВА XXI

О том, как после долгих уговоров отец Меджнуна добился от сына согласия жениться на дочери Науфаля и о том, как после свадебного пира во дворце Науфаля Меджнун убежал в степь, покинув невесту

  Показать контент

 

Автору от меня:

IMG-20220825-WA0024.thumb.jpg.57cd2dbf2b4851722418ffaf9ee4b248.jpg

 

Спойлер

Не касаясь содержания главы, выражения, которые потрясли особенно:

 

zkv сказал(а) 6 часов назад:

Исполнен вежества прямых людей,

 

Мне принеси повиновенья дань,

 

Таит живую розу красоты

 

К законам счастья повернув лицо.

 

Заря закрылась темною фатой

 

Просто признание в любви:

zkv сказал(а) 6 часов назад:

И я внушила страсть душе одной,

И у меня есть милый, есть больной,

Из-за меня сгорает он в огне,

Привязан путами любви ко мне.

И я люблю, горю я вместе с ним,

 

   - да, казалось бы просто признание, но сразу ощущаешь накал страсти и взаимности, и хочется пожелать, чтоб у каждой из нас была встреча с тем единственным, чувство к которому вложат  в уста эти строки..

 

zkv сказал(а) 6 часов назад:

Любовь неколебимая видна!

 

И сердце друга ласково взяла,

  - прямо у самой стало тепло на душе.

 

Проникновенные слова:

zkv сказал(а) 6 часов назад:

Я понимаю боль любви чужой —

И я скорблю израненной душой.

 

- очень нужно нам понимание, сопереживание, сочувствие  -  уменьшается твоя собственная боль.  Вот опять вопрос: только тот, кто пережил схожее с твоим страдание может понять тебя, или это не обязательное условие?..    Человек с развитой эмпатией проникнется твоими переживаниями, но прочувствовать всю их глубину  сможет только переживший подобное, так мне видится. 

 

zkv сказал(а) 6 часов назад:

Верни мне душу, прогони печаль.

 

  - и ведь уходит печаль, когда добрая душа рядом...

 

Опять и опять повествование внушает надежду:

zkv сказал(а) 6 часов назад:

Не подавала встреча им руки,

Но был их пламень чистым, не плотским,

И подало свиданье руку им.

 

Хорошая глава, во всяком случае мне она принесла умиротворение...   ???    что, что меня умиротворило?..  Поступок Кайса..  да он..  счастье было подарено двоим влюблённым.

 

Вот ещё вопрос.. Прочитанное влияет на моё настроение, или моё настроение влияет на восприятие прочитанного.  Читала я с настроением хорошим...

А.. ладно, повременю с выводом...   :girl_smile:

 

 

 

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА XXII

О тому как справили свадьбу Ибн-Селляма и Лейли, как Лейли убежала в степь и встретилась там с Меджнуном

Спойлер

По всем страницам пробежав, калам

Такую повесть поверяет нам:

Немало в небе вероломства есть,

С обманом у него знакомство есть,

И шутки начало шутить оно!

А шутки — что? Бесстыдство лишь одно!

Меджнуну повелело: «В брак вступи!»

И в то же время мчится по степи

Со всеми родичами Ибн-Селлям:

Он в стан Лейли велел скакать коням!

С почетом племя встретило гостей —

И жениха, и всех его людей.

И свой народ созвал отец Лейли,

И вскоре кубки пира принесли.

Продлилось пиршество немало дней,

А наливались кубки все полней.

Но только свадьба веселит пиры!

Дождались гости радостной поры.

И выбран был благословенный час,

Для двух народов незабвенный час.

И проповедник высунул язык —

Он попусту давно болтать привык —

И закрепил он брачный договор,

И все пошли к Лейли, в ее шатер,

Вступили в целомудрия приют,

И вот луну дракону отдают.

Невесту к Ибн-Селляму подвели,

Он руку протянул руке Лейли,

Но странный случай с ним произошел.

Страдал он сердцем. Был недуг тяжел

И мучил Ибн-Селляма издавна.

К тому же много выпил он вина,

Как будто заливал вином пожар, —

И на пиру его хватил удар.

Все тело судорогой сведено, —

Вперед запомнит он, как пить вино!

Но вот затих, недвижный, как мертвец,

И люди все подумали: конец.

Казалось, был он смертью покорен…

Смех свадьбы стал рыданьем похорон.

И жениха скорее унесли —

Забыли о невесте, о Лейли.

От горьких дум, которым нет числа,

Павлиньи сломаны ее крыла.

И думы ей покоя не дают,

Уйдут — придут на смену сотни смут.

Она решила ночью мертвой лечь

И притаила ядовитый меч.

Желанье Ибн-Селлям не утолит,

Она себя от мира удалит!

Она свободной сделает себя,

Умрет, единственного полюбя!

И выбран этот меч недаром был:

Наказан Ибн-Селлям ударом был…

Коварству неба где найти предел!

Как много в мире непонятных дел!

И вот одно: Меджнуна и Лейли —

Две несказанных радости земли —

Ударила судьба такой волной,

Что двое сделались четой одной.

Но две жемчужины разлучены:

Тот — мужем наречен другой жены,

Той — суждено другому стать женой —

И что же? Нет отверстья ни в одной!

И все это в одну случилось ночь!

Как вероломство неба превозмочь?

Не знают новобрачные родства,

Чужими стали, в брак вступив едва.

Или для них и час, и день, и год

Один и тот же выбрал звездочет?

О нет: и звездочет бессилен тут.

Ведь сказано: «Все звездочеты лгут!»


* * *

Когда, решив: жених сейчас умрет, —

Стоял всю ночь вокруг него народ,

Тогда вернулось мужество к Лейли:

Свободна от супружества Лейли!

Пока без чувств лежал ее жених,

Тихонько, незаметно для родных,

Она покинула отцовский дом

И скрылась вскоре за степным холмом.

Куда идет? Не ведает сама,

Не видно стана за песком холма…

И в ту же сторону Меджнун идет,

Не сам идет — любовь его ведет,

И приближаются в степной дали

Лейли к Меджнуну и Меджнун к Лейли!

Его печальный голос ей знаком:

Животворящим он звенит стихом.

Меджнун ее дыхание вдохнул,

Ее благоухание вдохнул.

К Меджнуну подошел его кумир.

Подобной встречи не запомнит мир!

И друг на друга смотрят, не дыша:

Вернулась к телу слабому душа.

Теперь им нужен был один творец!

Для двух жемчужин был один ларец!

Два солнца всходят на одной земле.

Две розы зреют на одном стебле.

В едином теле две души сошлись,

В глазу едином два зрачка зажглись.

Дух плотью стал, и духом стала плоть —

Единой сделал двойственность господь.

Слил виночерпий вина разных лоз

И чашу единения поднес,

Любовным зельем сделалась она,

Он сделался поклонником вина.

Он захмелел, она пьяным-пьяна,

И тот, и та — поклонники вина.

Два имени у них — что из того?

Единое мы видим существо!

Слились две капельки живой воды.

Их не разнять, напрасны все труды!

Она — вода, он — сахар в их судьбе.

Всю воду сахар притянул к себе.

Она — вода. От вздохов он дрожит,

Он пузырьками по воде бежит!..

Над ними небо сжалилось на миг,

И сон в глаза жестокости проник.

И каждое дыхание земли,

И каждое создание земли,

Все крохотные твари в эту ночь

Стремились двум любовникам помочь.

Раскинул нитку длинную паук:

Закрыл их паутиною паук.

Чтобы влюбленных скрыть, на мир легло

Летучей мыши серое крыло.

Чтоб не тревожить их, комар замолк.

Глаза прикрыл мохнатым ухом волк.

Замолк и филин, тяжело вздохнув,

Под перьями он свой упрятал клюв.

Бродил в степи с баранами пастух, —

Вошел в его собаку сонный дух,

И на нее, чтоб не будила стан,

Накинул из бараньих шкур аркан. [18]

Чтобы лиса проснулась лишь к утру,

Ночь окурила всю ее нору.

Заснули насекомые в степи.

Спокойно спят пасомые в степи.

И все летающие твари спят.

И все кусающие твари спят.

За жертвою не скачет крупный зверь.

Не воет и не плачет малый зверь.

Ослабли силы четырех стихий

И стали неожиданно тихи:

Вода бурливой не шумит волной.

Не гонит пыль густую вихрь степной.

Дыханье стужи дремлет под замком,

И пламя не болтает языком:

Оно завесой шелковой встает,

Чтоб войско стужи не сошло с высот.

Луны лепешка скрыта темнотой,

И стала ей земля сковородой.

От глаз Меркурий отгоняет сон,

«Воистину, готовы…» [19] — пишет он.

Венера не читает книг своих,

В руках Венеры звонкий чанг затих.

Любовников дурной не сглазит глаз:

Его проколет Марс копьем сейчас.

Воззвал Юпитер к совести судьбы,

Он распростер ладони для мольбы.

Сатурн влюбленным робкий шлет привет,

И ночи цвет — Сатурна робкий свет, [20]

Но руки вымазала ночь в смоле,

Чтоб не нашел рассвет пути к земле.

Боится утро холодком пахнуть,

На пепел ночи ветерком дохнуть,

Не дышит утро истинное здесь, —

Дыхание развеет пепел весь.

И даже утро ложное, поверь, [21]

Такое осторожное теперь!

Не виден людям утренний рассвет,

Светильников для них на небе нет,

Чтоб разлучить влюбленных не могли!..

Как чуден мир: Меджнуна и Лейли

Преследовали небеса всегда, —

В одну лишь ночь исчезла вся вражда!

Душа и тело, — вот они слились,

Как плющ и кипарис, переплелись.

Один целует ноги у другой,

Ласкает шею робкою рукой.

Она — ладони сетью заплетет,

Как волосами, друга обовьет,

А то ведет ладонью по глазам,

По шее, по лицу, по волосам.

Он тоже к сердцу друга припадет

И локонами руки обовьет,

И кудри — как чудовище-дракон:

Всегда хранит сокровище дракон!

Она, смущаясь, кудри соберет

И — спутанными — пыль с него сотрет,

И говорит: «О, пыль тоски твоей

Татарского мешочка мне милей!» [22]

Свиданием с возлюбленным пьяна,

Себя Меджнуном чувствует она.

В Лейли мечтает воплотиться он:

Игрив и ласков, как девица, он!

Она есть он, отныне он — она.

У них одно дыханье, жизнь одна.

Не страшен путь греха такой чете:

Их даже грех приводит к чистоте.

Кто чистотою равен им, для тех

Вовек любовь не превратится в грех,

Влюбленный должен чистым быть всегда:

Любовь желанью грязному чужда!

Соединила двух людей любовь, —

Решило небо стать жестоким вновь,

И ложным утром озарило всех:

Раздался вероломный, лживый смех.

Взлетели искры утра выше гор,

В груди Меджнуна запылал костер.

Подобна утру светлому Лейли, —

Росой кровавой слезы потекли.

Прошла для них свидания пора,

Настала расставания пора.

Лейли, роняя красный цвет из глаз,

О прошлой ночи повела рассказ,

И на слова Меджнун переложил

Все то, что прошлой ночью пережил,

Один другому ноги целовал,

Один другому сердце разрывал,

Ожог разлуки ожигая вновь,

Немые руки обретая вновь.

С любимым быть на ложе — хорошо,

Но и расстаться — тоже хорошо!

Ушла Лейли: скрывается луна,

Созвездием скорбей окружена.

Пошел безумец по тропам степным:

И боль, и горе следуют за ним…

Свиданья ночь пришла, чудотворя,

Но сеть разлуки нам плетет заря.

Пусть ночь продлится век, — всё жаждем нег.

Как вздох, как вздох один, промчится век!

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 11 часов назад:

ГЛАВА XXII

О тому как справили свадьбу Ибн-Селляма и Лейли, как Лейли убежала в степь и встретилась там с Меджнуном

  Показать контент

По всем страницам пробежав, калам

Такую повесть поверяет нам:

Немало в небе вероломства есть,

С обманом у него знакомство есть,

И шутки начало шутить оно!

А шутки — что? Бесстыдство лишь одно!

Меджнуну повелело: «В брак вступи!»

И в то же время мчится по степи

Со всеми родичами Ибн-Селлям:

Он в стан Лейли велел скакать коням!

С почетом племя встретило гостей —

И жениха, и всех его людей.

И свой народ созвал отец Лейли,

И вскоре кубки пира принесли.

Продлилось пиршество немало дней,

А наливались кубки все полней.

Но только свадьба веселит пиры!

Дождались гости радостной поры.

И выбран был благословенный час,

Для двух народов незабвенный час.

И проповедник высунул язык —

Он попусту давно болтать привык —

И закрепил он брачный договор,

И все пошли к Лейли, в ее шатер,

Вступили в целомудрия приют,

И вот луну дракону отдают.

Невесту к Ибн-Селляму подвели,

Он руку протянул руке Лейли,

Но странный случай с ним произошел.

Страдал он сердцем. Был недуг тяжел

И мучил Ибн-Селляма издавна.

К тому же много выпил он вина,

Как будто заливал вином пожар, —

И на пиру его хватил удар.

Все тело судорогой сведено, —

Вперед запомнит он, как пить вино!

Но вот затих, недвижный, как мертвец,

И люди все подумали: конец.

Казалось, был он смертью покорен…

Смех свадьбы стал рыданьем похорон.

И жениха скорее унесли —

Забыли о невесте, о Лейли.

От горьких дум, которым нет числа,

Павлиньи сломаны ее крыла.

И думы ей покоя не дают,

Уйдут — придут на смену сотни смут.

Она решила ночью мертвой лечь

И притаила ядовитый меч.

Желанье Ибн-Селлям не утолит,

Она себя от мира удалит!

Она свободной сделает себя,

Умрет, единственного полюбя!

И выбран этот меч недаром был:

Наказан Ибн-Селлям ударом был…

Коварству неба где найти предел!

Как много в мире непонятных дел!

И вот одно: Меджнуна и Лейли —

Две несказанных радости земли —

Ударила судьба такой волной,

Что двое сделались четой одной.

Но две жемчужины разлучены:

Тот — мужем наречен другой жены,

Той — суждено другому стать женой —

И что же? Нет отверстья ни в одной!

И все это в одну случилось ночь!

Как вероломство неба превозмочь?

Не знают новобрачные родства,

Чужими стали, в брак вступив едва.

Или для них и час, и день, и год

Один и тот же выбрал звездочет?

О нет: и звездочет бессилен тут.

Ведь сказано: «Все звездочеты лгут!»


* * *

Когда, решив: жених сейчас умрет, —

Стоял всю ночь вокруг него народ,

Тогда вернулось мужество к Лейли:

Свободна от супружества Лейли!

Пока без чувств лежал ее жених,

Тихонько, незаметно для родных,

Она покинула отцовский дом

И скрылась вскоре за степным холмом.

Куда идет? Не ведает сама,

Не видно стана за песком холма…

И в ту же сторону Меджнун идет,

Не сам идет — любовь его ведет,

И приближаются в степной дали

Лейли к Меджнуну и Меджнун к Лейли!

Его печальный голос ей знаком:

Животворящим он звенит стихом.

Меджнун ее дыхание вдохнул,

Ее благоухание вдохнул.

К Меджнуну подошел его кумир.

Подобной встречи не запомнит мир!

И друг на друга смотрят, не дыша:

Вернулась к телу слабому душа.

Теперь им нужен был один творец!

Для двух жемчужин был один ларец!

Два солнца всходят на одной земле.

Две розы зреют на одном стебле.

В едином теле две души сошлись,

В глазу едином два зрачка зажглись.

Дух плотью стал, и духом стала плоть —

Единой сделал двойственность господь.

Слил виночерпий вина разных лоз

И чашу единения поднес,

Любовным зельем сделалась она,

Он сделался поклонником вина.

Он захмелел, она пьяным-пьяна,

И тот, и та — поклонники вина.

Два имени у них — что из того?

Единое мы видим существо!

Слились две капельки живой воды.

Их не разнять, напрасны все труды!

Она — вода, он — сахар в их судьбе.

Всю воду сахар притянул к себе.

Она — вода. От вздохов он дрожит,

Он пузырьками по воде бежит!..

Над ними небо сжалилось на миг,

И сон в глаза жестокости проник.

И каждое дыхание земли,

И каждое создание земли,

Все крохотные твари в эту ночь

Стремились двум любовникам помочь.

Раскинул нитку длинную паук:

Закрыл их паутиною паук.

Чтобы влюбленных скрыть, на мир легло

Летучей мыши серое крыло.

Чтоб не тревожить их, комар замолк.

Глаза прикрыл мохнатым ухом волк.

Замолк и филин, тяжело вздохнув,

Под перьями он свой упрятал клюв.

Бродил в степи с баранами пастух, —

Вошел в его собаку сонный дух,

И на нее, чтоб не будила стан,

Накинул из бараньих шкур аркан. [18]

Чтобы лиса проснулась лишь к утру,

Ночь окурила всю ее нору.

Заснули насекомые в степи.

Спокойно спят пасомые в степи.

И все летающие твари спят.

И все кусающие твари спят.

За жертвою не скачет крупный зверь.

Не воет и не плачет малый зверь.

Ослабли силы четырех стихий

И стали неожиданно тихи:

Вода бурливой не шумит волной.

Не гонит пыль густую вихрь степной.

Дыханье стужи дремлет под замком,

И пламя не болтает языком:

Оно завесой шелковой встает,

Чтоб войско стужи не сошло с высот.

Луны лепешка скрыта темнотой,

И стала ей земля сковородой.

От глаз Меркурий отгоняет сон,

«Воистину, готовы…» [19] — пишет он.

Венера не читает книг своих,

В руках Венеры звонкий чанг затих.

Любовников дурной не сглазит глаз:

Его проколет Марс копьем сейчас.

Воззвал Юпитер к совести судьбы,

Он распростер ладони для мольбы.

Сатурн влюбленным робкий шлет привет,

И ночи цвет — Сатурна робкий свет, [20]

Но руки вымазала ночь в смоле,

Чтоб не нашел рассвет пути к земле.

Боится утро холодком пахнуть,

На пепел ночи ветерком дохнуть,

Не дышит утро истинное здесь, —

Дыхание развеет пепел весь.

И даже утро ложное, поверь, [21]

Такое осторожное теперь!

Не виден людям утренний рассвет,

Светильников для них на небе нет,

Чтоб разлучить влюбленных не могли!..

Как чуден мир: Меджнуна и Лейли

Преследовали небеса всегда, —

В одну лишь ночь исчезла вся вражда!

Душа и тело, — вот они слились,

Как плющ и кипарис, переплелись.

Один целует ноги у другой,

Ласкает шею робкою рукой.

Она — ладони сетью заплетет,

Как волосами, друга обовьет,

А то ведет ладонью по глазам,

По шее, по лицу, по волосам.

Он тоже к сердцу друга припадет

И локонами руки обовьет,

И кудри — как чудовище-дракон:

Всегда хранит сокровище дракон!

Она, смущаясь, кудри соберет

И — спутанными — пыль с него сотрет,

И говорит: «О, пыль тоски твоей

Татарского мешочка мне милей!» [22]

Свиданием с возлюбленным пьяна,

Себя Меджнуном чувствует она.

В Лейли мечтает воплотиться он:

Игрив и ласков, как девица, он!

Она есть он, отныне он — она.

У них одно дыханье, жизнь одна.

Не страшен путь греха такой чете:

Их даже грех приводит к чистоте.

Кто чистотою равен им, для тех

Вовек любовь не превратится в грех,

Влюбленный должен чистым быть всегда:

Любовь желанью грязному чужда!

Соединила двух людей любовь, —

Решило небо стать жестоким вновь,

И ложным утром озарило всех:

Раздался вероломный, лживый смех.

Взлетели искры утра выше гор,

В груди Меджнуна запылал костер.

Подобна утру светлому Лейли, —

Росой кровавой слезы потекли.

Прошла для них свидания пора,

Настала расставания пора.

Лейли, роняя красный цвет из глаз,

О прошлой ночи повела рассказ,

И на слова Меджнун переложил

Все то, что прошлой ночью пережил,

Один другому ноги целовал,

Один другому сердце разрывал,

Ожог разлуки ожигая вновь,

Немые руки обретая вновь.

С любимым быть на ложе — хорошо,

Но и расстаться — тоже хорошо!

Ушла Лейли: скрывается луна,

Созвездием скорбей окружена.

Пошел безумец по тропам степным:

И боль, и горе следуют за ним…

Свиданья ночь пришла, чудотворя,

Но сеть разлуки нам плетет заря.

Пусть ночь продлится век, — всё жаждем нег.

Как вздох, как вздох один, промчится век!

 

 

 

Спойлер

Да уж...  Теперь я точно поверю в правдивость этой истории, такой сюжет только жизнь могла закрутить, та ещё затейница.

 

Я сегодня не узнаю слог автора, как то тяжело читался. Вначале шло нагнетание и мне отчетливо слышалась рифма   "..все хорошо прекрасная маркиза..":

 

"..Упавши мёртвым у печи,
Он опрокинул две свечи,
Попали свечи на ковёр,
И запылал он, как костёр,
Погода ветреной была -
Ваш замок выгорел до тла.
Огонь усадьбу всю спалил,
А с ней конюшню охватил.
Конюшня заперта была,
А в ней кобыла умерла.
А в остальном, прекрасная маркиза,
Всё хорошо, всё хорошо..."

 

Наваждение, не иначе.  

 

И не понять,  если свадьба Лейли только сейчас, почему  он ей ранее  гневно-обвинительное письмо писал?  Или то помолвка какая была?..  запутали меня..

 

А ночь любви... единственная, но  в  ней вся их жизнь : 

zkv сказал(а) 11 часов назад:

Она есть он, отныне он — она.

У них одно дыханье, жизнь одна.

 

Грустно... Прям какая-то тяжесть на душу навалилась..  Создадут проблему на ровном месте..  а так  были бы счастливы люди..

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

ГЛАВА XXVI

О том, как осенью погасла свеча жизни Лейли и улетела из клетки тела душа Меджнуна

Спойлер

И ветер осени дохнул чуть свет,

И сад в соломенный окрасил цвет.

Повсюду листья желтые висят,

Как будто заболел желтухой сад.

И ноги протянули, и легли

Иные листья на одре земли, —

Был стебель вытянутою ногой!

Да, ждал кончины сад полунагой!

Увы, осенний ветер был таков:

Он отнял веру в жизнь у лепестков.

Дрожали все деревья, все сады,

В сараях темных спрятались плоды,

Под натиском осенних холодов

Лишились ветви листьев и плодов.

День ото дня глядит печальней сад.

Для пыли стал опочивальней сад!

Безгрешным он, себя очистив, стал,

Страною звезд он из-за листьев стал!

Сто тысяч листьев светятся во мгле, —

Сто тысяч звезд на вымокшей земле!

Звезда — как зеркало, и взор привлек,

Изображая ручку, стебелек.

Нет отраженья в зеркальном стекле,

Ведь золото мы видим на стебле!

Как слезы на лице любви чисты,

На красных ветках желтые листы.

Над купами деревьев воздух мглист,

Письмо о смерти — каждый желтый лист.

Разбросил ветер листья на воде, —

Взгляни на воду: золото везде!

О нет, вода блистает лезвием,

А золото — ножнами назовем.

Чудесен в эту пору виноград.

Плоды червонным золотом горят,

Как перстни на прекраснейшей руке.

Иль это хна пылает вдалеке?

Ушли те дни, когда светла роса,

У гиацинта вьются волоса,

Когда тюльпаны жгучи, как огонь,

И красной краской пачкают ладонь.

Пришли те дни унылые, когда

Одета белым мрамором вода.

Упрямый ветер не щадит дерев,

Вздымает к небу свой протяжный рев,

И соловей, страдая без тепла,

Под собственные прячется крыла.

Дохнул осенний ветер на весну, —

Лейли к последнему склоняет сну.

Вступила осень в розовый цветник,

Цветку велела, чтоб к земле приник,

Сровняла пальму сильную с землей,

Сровняла розу с пыльною землей,

Шафрана разливая желтизну,

На осень переделала весну.

Лейли, что садом красоты была,

Что розой райской чистоты цвела, —

Лейли осенней сделалась порой:

Весна казалась осенью второй.

Болезни ветер дул в лицо сильней,

Распутались узлы ее кудрей.

О, волосы арканами зови:

Они арканы для людей любви!

Царица прелести земной больна, —

Освободила пленников она,

И нет ограды узникам любви,

Свободе рады узники любви,

Один лишь пленник хочет жить в тюрьме.

Но этот пленник — не в своем уме:

Две брови пленник распростер сейчас,

Чтоб радость не вошла в жилище глаз…

Лежит в слезах царица красоты.

Чтоб светом озариться красоты.

К царице смерть-прислужница идет,

Румяна на лицо ее кладет.

Но пот бежит, как слезы по письму, —

Он смыл румяна, индиго, басму.

И сморщились медовые уста,

Нет, запеклись пунцовые уста,

От слов закрылись: надобно молчать, —

Там прыщики похожи на печать!

На подбородке впадинка была, —

Теперь голубка там гнездо свила,

То есть: голубку ожидает смерть,

Открыла впадину земная твердь.

И покрывало было ей дано:

Фиалкового цвета полотно.

То есть: на солнце, что навек зашло,

Фиалковое облако легло…

Решила: мир земной — уже чужой,

Уже расстаться надобно с душой!

От всех спешит избавиться она,

И вот лежит красавица одна,

И только мать она зовет к себе

И говорит ей о своей судьбе:

«Ты, чья душа моим жильем была!

Не помни мной содеянного зла!

Как жертву, отклоненную людьми,

Мою больную душу ты прими.

Я — только огорченье для тебя.

Как вымолю прощенье у тебя?

О, проживи я много тысяч лет,

И то моей вине прощенья нет!

Но губит осень все цветы в саду.

Настало время: скоро я уйду…

Смерть надо мной уже нависла. Нет!

Она пришла! Таиться смысла нет:

Ты знала все, в душе терзалась ты,

Хотя незнающей казалась ты.

Теперь, когда я в землю ухожу,

Не плачь о том, что я тебе скажу,

Не проливай потоки слез в тиши,

Не разбивай своей больной души.

Тебе тяжел, я знаю, мой совет.

Но выполни, молю, другой завет:

Пусть эту розу победил недуг, —

Не плачь, когда цветок уйдет на луг,

И если солнце навсегда зайдет,

Пусть не затмится пылью небосвод.

Но люди, звери, горы и леса

Поймут твоей печали голоса.

Пески сухих пустынь, полынь степей

Услышат громкий стон твоих скорбей.

И тот, кто болен, слаб и одинок,

Кто весь — печаль от головы до ног,

Чья жизнь сгорела в медленном огне,

В ком вместо жизни память обо мне, —

Как ветер, гонит он пустынный прах,

Как эхо, обрывается в горах! —

Когда услышит обо мне слова,

Когда узнает он, что я мертва,

Тогда расплавится его душа,

С моей душою встретиться спеша.

Отдаст он душу, обретет покой:

Он оболочку сделает пустой.

А то — среди живых пойдет ко мне,

Как солнце дней моих, придет ко мне!

Он, одержим любовью, подойдет,

Как солнце, к изголовью подойдет,

Печаль забудем, и любимый вновь

Покажет людям, какова любовь!

С моим он прахом прах смешает свой,

Навек поникнет мертвой головой.

Моей мольбе не откажите вы;

Почет Меджнуну окажите вы.

Любви почившей послужите вы,

Его со мною положите вы.

Мать! Ненависть забудь, поспорь со злом.

Добро и милость сделай ремеслом.

Меджнуну саван сшей — не согреши!

Из покрывала собственной души.

Меня в тот саван белый заверни;

Два тела — милость сделай — заверни!

Все нужное, как сыну, приготовь:

С ним дочь твою соединит любовь.

Для двух детей стели одну постель,

Клади в одну и ту же колыбель!»

Закрыв глаза от материнских глаз,

«Меджнун!» произнесла в последний раз,

Не вспомнила ни разу о Лейли…

И руки смерти на лицо легли,

И солнце смертная закрыла тень,

И мать увидела свой черный день.

И сердце неба кровью залилось:

Крик матери пронзил его насквозь.

И трижды мать вкруг ложа обошла,

Шатер, на смерть похожа, обошла,

Упала перед изголовьем ниц,

Потом соленой влагою ресниц

Лицо почившей стала щекотать,

Как будто говоря: «Не время спать,

Открой глаза, открой, смеясь, уста,

Мне без тебя вселенная пуста!»

Чтоб дать немного своего тепла,

Под мышку руки дочери брала, —

Но то, быть может, из объятий сна

Лейли тянула за руки она?

Откинув кудри от ее чела,

Показывала, как Лейли светла,

Как будто говоря: «Проходит ночь,

Родился день, пора проснуться, дочь!»

Поднимутся, быть может, вежды? Нет:

На пробуждение надежды нет!

И мать, воздев ладони к небесам,

Дав распуститься белым волосам,

Слезам кровавым вылиться из глаз, —

Ногтями в старое лицо впилась.

Как разрывает утро ворот свой,

Рассыпав искры света над землей,

Она, как ворот, грудь разорвала, —

И светом сердца озарилась мгла.

Взывала мать, рыдая: «Горе мне!»

Стонала мать седая: «Горе мне!

Мерещится спросонок это мне?

Проснись, мой верблюжонок! Горе мне!

Открой глаза: дай солнце нам опять,

Чтоб захотелось девушкам гулять,

Чтоб разбежались по саду цветы.

Все ждут они: пойдешь ли с ними ты?

Подруг нарядных много собралось!

Дай гиацинты мне своих волос,

Их локонами землю обовью,

Их запахами землю оболью!

Сокровищницу сладостной красы —

Твое лицо — украсят две косы:

Сплету я косы — будут две змеи

Оберегать сокровища твои.

Окрашу я глаза твои сурьмой,

Окрашу брови я твои басмой:

Глаза — мечи турецкие — должны

Упрятаться в зеленые ножны.

Твое лицо я нарумяню вновь:

Прибавлю я своих царапин кровь.

Я индиго на щеки положу, —

Зрачок дурного глаза поражу.

Я родинку поставлю на щеке,

Как семечко в петушьем гребешке.

И покрывала длинные твои

На волосы накину я твои:

Закрыта будет сторона одна,

Другая будет сторона видна.

Одену плечи в розовый наряд, —

О нем с восторгом все заговорят.

Ты с девушками племени пойдешь,

Как искушенье времени, пройдешь,

Всех освещая, обольщая всех,

Пустынников святых ввергая в грех!

Иди, — любимого найдешь в саду.

Меджнун вопит и стонет, как в аду,

В беспамятстве сейчас он упадет,

Но жизнь вернет безумцу твой приход.

Ты не придешь — он прибежит сюда,

Что я смогу сказать ему тогда?

Где слово я, в смущении, возьму?

Как буду я смотреть в глаза ему?

Не повергай в печаль друзей твоих!

Ужель тебе не жаль друзей двоих?

Ужель тебе не жаль двоих сердец?..»

Так плакала. А за стеной отец

О землю ударялся головой,

Метался, ворот разрывая свой.

Был весь народ в печали о Лейли.

Народ кричал и плакал: «Вай, вайли!»


* * *
Я буду о Меджнуне говорить:

О нем я не могу не говорить!

Меджнун лежал на кладбище глухом,

Там люди воскресения кругом,

Среди могил свою печаль влачил,

И был он чист, как жители могил.

Когда бессильной сделалась Лейли,

Он тоже лег, беспомощный, в пыли.

Когда любимой овладел недуг,

Любимый жертвой стал жестоких мук.

То в светлом вымысле, то в ясном сне,

Он был всегда с Лейли наедине.

О ней одной он слушал голоса:

То сердце чистое, то небеса

Весть о возлюбленной ему несли.

Когда старуха-смерть пришла к Лейли

И пери чашу выпила ее, —

Почувствовал безумец: острие

Безжалостное прокололо грудь,

И задрожало сердце, точно ртуть.

И голос неба зазвенел в ушах:

«О воинства скорбей великий шах!

В державе горя — повелитель ты,

Всех любящих сердец правитель ты,

Они тебе приносят рабства дань.

Не спи, герой страны страданья! Встань!

Осенний вихрь в твоем саду сейчас!

Подул самум — светильник твой погас!

Все то, что соловьиное в тебе.

Все то, что голубиное в тебе,

Все мотыльковое ты собери,

Скорее к поднебесью воспари:

Подруга путешествия — луна,

Но спутника все время ждет она,

Ты будешь путешествовать с луной,

Или придется ей уйти одной?»

Хотя, как паутинка, был он слаб,

И нитка задержать его могла б,

Но тигром с ложа прянул он, едва

Услышал эти вещие слова!

Как солнце, как небесная газель,

Он побежал, одну лишь видя цель:

Он видел дом Лейли в мечтах своих!

Держал он песню на устах своих, —

Не песнь рыданья, не страданья песнь,

А песнь свиданья, ожиданья песнь.

Сокровища души держал в руке,

Чтоб разбросать, как деньги, на песке.

Он прыгал — мнилось: молния зажглась,

Струится ливень радости из глаз.

Горя любовью, солнцем стал земным.

Бежали звери дикие за ним.

В груди Меджнуна страха не найти.

Он знал: никто не станет на пути.

Боялись люди твердости его,

Предсмертной светлой гордости его, —

Бежали некоторые скорей:

Боялись некоторые зверей…

И вот Меджнун достиг дверей Лейли.

Вот ждут его стада зверей вдали:

Стоят спокойно, а народ вокруг

Не чувствует от страха ног и рук…

Когда, решив покинуть этот свет,

Лейли давала матери завет,

Тогда влюбленный появился вдруг,

Пришел, как верный друг… Нет, вечный друг!

Глаза — глаза желанные нашли:

Глаза одно желание прочли.

Возлюбленная руки подняла,

Возлюбленному душу отдала.

Возлюбленный склонился, не дыша:

К возлюбленной ушла его душа.

Попутчика себе Лейли нашла,

Теперь дорога ей не тяжела!..

И люди без числа входили в дом,

И двух усопших находили в нем,

Событъю небывалому дивясь:

Нерасторжима двух страдальцев связь!

Все немотою связаны уста:

Любовь Меджнуна так была чиста,

Что смерть нашел в любви, как жил в любви,

Две жизни души отдали свои!

Когда огонь сочувствия погас,

Такие речи начались тотчас:

«Оборвалась двух слабых жизней нить.

Как будем эти жизни хоронить?»

Сказали: «Тех, кому возврата нет,

В ком даже примеси разврата нет,

Двух чистых, чья благословенна кровь,

Кому жестокосердая любовь

Ни разу в жизни счастья не дала,

Чья смерть ужасна так и так светла,

Кто, не вкусив любви в земном краю,

Нашли сближенье вечное в раю,

Двух разлученных, Кайса и Лейли,

Соединим во глубине земли,

Дадим навек соединиться им,

Будь саваном одна гробница им!»

Решили: справедлив такой совет,

Розоволикой вспомнили завет,

И, поступив, как требует обряд,

Как поступать обычаи велят,

В одних носилках понесли двоих,

С невестой рядом возлежал жених.

Два тела вместе в саван облеклись,

В едином теле две души слились,

Две грани здесь кристаллины одной,

Две косточки миндалины одной.

О нет, не косточки! — одно зерно:

Из двух долей оно сотворено.

Не двойственное видим существо,

Единства здесь мы видим торжество.

Два тела, как зерно, слились в одно:

Не в саване, а в кожуре зерно!..

Украсили Меджнуна и Лейли,

На головах носилки понесли.

Душа, соединенная с душой,

Они покрыты шелком и парчой.

И вот в табут возлюбленных кладут,

И в землю опускается табут.

Два путника нашли приют в земле:

Луна и солнце спрятались во мгле.

Наполнил души всех влюбленных страх:

И солнце и луна зарылись в прах,

Свечу надежды погасил самум.

Настало время для печальных дум,

Нет больше над влюбленными царя,

Луна зашла и не взошла заря!

И дважды в день на кладбище текли

Все родичи и весь народ Лейли,

Над камнем плакали отец и мать,

И страшно было стонам их внимать.

Недолго плакали: в тепле земли

Они отдохновение нашли…

О ты, кто стал виною наших слез!

Рыдай: две жизни прахом ты занес!

Когда ушли две жизни в мир теней,

Уйду и я с возлюбленной своей!

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 8 часов назад:

ГЛАВА XXVI

О том, как осенью погасла свеча жизни Лейли и улетела из клетки тела душа Меджнуна

  Показать контент

 

 

Спойлер

 

zkv сказал(а) 8 часов назад:

И ветер осени дохнул чуть свет,

И сад в соломенный окрасил цвет.

Повсюду листья желтые висят,

 

С первых строчек глубокий вздох...     вздох сожаления...   сожаления об уходящем...

Вот удивительное же совпадение  -  за окном осень, листья посыпались и повествование погрузилось в осеннюю хмурь,  -  прямо усиливается излучение грусть-печали, до мурашек пробирает...  

и автор еще добавляет :

zkv сказал(а) 8 часов назад:

Как будто заболел желтухой сад.

 - трагизм углубляет...

 

....

Да увы... очень горестная заключительная глава...

 

Эта строчка сердце разрывает:

zkv сказал(а) 8 часов назад:

Мне без тебя вселенная пуста!

 

   - крик души, вся боль потери...

 

Вот пока читаешь, тебя переполняет  досада и злость, негодование и гнев, сожаление и разочарование...

А к последним строкам  охватившее отчаяние сменяется тихой грустью... Всё ж таки автор дарует уверенность, что любовь  -  чувство прекрасное,  светлое состояние нашей души, состояние незабываемое, жизнеутверждающее..

 

Золотые слова:

zkv сказал(а) 8 часов назад:

Ненависть забудь, поспорь со злом.

Добро и милость сделай ремеслом

 

- пусть они станут основным моим выученным уроком... автору спасибо за науку, не жалею, что прочитала поэму...  истинное наслаждение как формой повествования, так и содержанием..    содержанием глубоким..

 

Ещё вот эти слова к заучению определяю:

zkv сказал(а) 8 часов назад:

Я — только огорченье для тебя.

Как вымолю прощенье у тебя?

О, проживи я много тысяч лет,

И то моей вине прощенья нет!

 

Может они охранят меня от поступков дурных и слов обидных, чтоб не было в моей жизни поводов произносить их...

 

Ещё немного погрустим в завершении:

 

Чарующая музыка,  покой возвращает ...

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Ну что, попробуем? Боюсь жанр не совсем то.

И опять разрывы. .да надоели. Текст склеивается из разных источников. Нет такого выраженного авторства как в Лейли. Но не тащить же мне сюда фанфик на Санта-Барбару или упаси Господи, сценарий на Рабыню Изауру. Покопался в шумерах - там все просто и по нашему - пришел, ограбил, кто не убег поубивал. 

Спойлер

 Книга первая. Детство

Красноречивейший среди людей, благомудрый подвижник Вальмики, спросил у святого Нарады: «О добросклонный, знающий веды! Назови мне имя безгрешною мужа, того, кто превосходит всех доблестью и отвагой, ученостью и добродетелью, верного в слове, прекрасного ликом и статью, не подверженного гневу, но в битве способного вселить ужас даже в небожителей».

И ответствовал святой Нарада: «Таков Рама, сын царя Дашаратхи из рода Икшваку!»

Выслушав из уст Нарады историю Рамы, Вальмики пожелал воспеть его деяния стихами, достойными великих подвигов Богоравного

Однажды Вальмики, придя на берег реки Тамаса, сказал своему ученику: «Взгляни, Бхарадваджа, на прекрасную, ничем не загрязненную местность. Прозрачны и невозмутимы волны этой священной реки!»

У опушки леса Вальмики увидел прелестную чету сладкогласных цапель краунча, погруженных в любовную игру. Но не прошло и мгновенья, как внезапно подкравшийся охотник пронзил стрелой самца с золотистым хохолком. Жалобные крики маленькой цапли краунча, оплакивающей супруга, что простерся на земле, раскинув крылья, тронули подвижника. В негодовании он воскликнул:

Будь проклят подкравшийся к завороженным любовью,
Нарушив природы гармонию пролитой кровью!
Затем, как бы взвешивая смысл изреченного, великий Вальмики с удивлением помолчал и, после недолгого раздумья, обратился к Бхарадвадже: «О сын мой! Слова, только что произнесенные мной в порыве сострадания к умирающей птице, не что иное, как мерные строки стиха! Их можно петь, вторя себе на вине. Этот стих назову я «шлокой», ибо он рожден печалью моего сердца».

Тем временем явился отшельнику четырехликий Брахма и сказал: «О лучший из святожителей! Стих, по наитию слетевший с твоих уст и названный «шлокой», внушен мною, дабы воспел ты этим стихом подвиги богоравного потомка рода Икшваку».

Доколе высятся горы на земле и текут реки, до тех пор деяния Рамы будут жить в сердцах людей!

Спойлер

КНИГА ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО

Святой подвижник Вальмики, красноречивейший из людей, просит всеведущего Нараду назвать безупречного мужа, самого отважного и добродетельного, прекрасного ликом, стройного статью и умудренного знаньями.

Нарада рассказывает ему о сыне царя Дашаратхи, доблестном Раме из рода Икшваку. Он призывает Вальмики восславить жизнь и подвиги витязя в мерных стихах песнопения, смысл которого был бы внятен всем живущим.

Они расстаются. Задумавшийся Вальмики медленно прогуливается, сопутствуемый учеником. Внезапно он замечает двух куликов-краунча. Они предаются любви и не видят, что к ним подкрался охотник. Краунча-самец падает наземь, убитый стрелой. Его подруга горестно кричит. Вальмики потрясен. Он проклинает охотника, и... слова проклятия оказываются мерными строками стихов.

Немного спустя Вальмики сознает, что случай исторг из его сердца неведомый прежде размер песнопения - шлоку.

Неожиданно Вальмики является бог-творец Брахма. По его слову, песнопенье о Раме должно быть создано размером шлоки.

Следуя веленью Брахмы и разуменью собственного сердца, Вальмики слагает эту прекраснейшую из поэм.

[ЦАРСТВО И СТОЛИЦА ДАШАРАТХИ] (Часть 5)

Сарайю-рекой омываясь, довольством дышала

Держава обширная - славное царство Кошала,

 

Где выстроил некогда Ману, людей прародитель,

Свой город престольный, Айодхью, величья обитель.

 

Двенадцати йоджанам был протяженностью равен

Тот город, и улиц разбивкой божественной славен.

 

На Царском Пути, увлажненном, чтоб не было пыли,

Охапки цветов ароматных разбросаны были.

 

И царь Дашаратха, владетель столицы чудесной,

Ее возвеличил, как Индра - свой город небесный.

 

Порталы ворот городских, защищенных оружьем,

Украшены были снаружи резным полукружьем.

 

Какие искусники здесь пребывали, умельцы!

На шумных базарах народ зазывали сидельцы.

 

В том граде величия жили певцы из Магадхи,

Возничие жили в том граде царя Дашаратхи.

 

И были на башнях твердыни развешаны стяги,

Ее защищали глубокие рвы и овраги.

 

А если пришельцы недоброе в мыслях держали,

Им ядра булыжные в острых шипах угрожали!

 

Столица, средь манговых рощ безмятежно покоясь,

Блистала, как дева, из листьев надевшая пояс.

 

Там были несчетные кони, слоны и верблюды.

Там были заморских товаров навалены груды.

 

С дарами к царю Дашаратхе соседние раджи

Съезжались - ему поклониться, как старшему младший.

 

Дворцы и палаты искрились, подобно алмазам,

Как в райской столице, построенной Тысячеглазым.

 

Был сходен отчасти с узорчатой, восьмиугольной

Доской для метанья костей этот город престольный.

 

Казалось, небесного царства единодержавец

Воздвигнул дворцы, где блистали созвездья красавиц.

 

Сплошными рядами, согласья и стройности ради,

На улицах ровных стояли дома в этом граде.

 

Хранился у жителей города рис превосходный,

Что «шали» зовется и собран порою холодной.

 

Амбары Айодхьи ломились от белого шали!

Там сахарный сок тростника в изобилье вкушали.

 

Мриданги, литавры и вины в том граде прекрасном

Ценителей слух услаждали звучаньем согласным.

 

Так божьего рая святые насельники жили,

За то, что они на земле, как отшельники, жили!

 

В столице достойнейшие из мужей обитали.

Они в безоружного недруга стрел не метали.

 

Отважные лучники, в цель попадая по звуку,

Зазорным считали поднять на бессильного руку.

 

Им были добычей могучие тигры и вепри,

Что яростным ревом будили дремучие дебри.

 

Зверей убивали оружьем иль крепкой десницей,

И каждый воитель владел боевой колесницей.

 

Властитель Кошалы свой блеск увеличил сторицей,

Гордясь многотысячным войском и царства столицей!

 

Там были обители брахманов, знающих веды,

Наставников мудрых, ведущих с богами беседы.

 

Там лучшие жили из дваждырожденных, послушных

Велению долга, мыслителей великодушных,

 

Радевших о жертвенном пламени, чтоб не угасло, -

В него черпаком подливавших священное масло.

 

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

И все не слава Богу. Академическое издание в формате djvu. Страницы экспортируются оттуда исключительно в виде картинок. Примерно такая же беда была с КОАППом. Ограничение движка на объем загруженных картинок. Это прекрасный повод спереть распознавалку и взломать. И ведь была ж у меня когда-то честно купленная. Но это было давно и неправда. Так шта, пока будем пользоваться общедоступными вариантами с флибусты и литреса.

Edited by zkv
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 24 минуты назад:

Ну что, попробуем? Боюсь жанр не совсем то.

 

:girl_rolleye:  -  первое впечатление, но это ещё больше раззадорило, а сдаваться я не люблю, попрошу помощи разъяснительной, если уж совсем увязну в непонимании.

 

 

zkv сказал(а) 12 минут назад:

Академическое издание в формате djvu. Страницы экспортируются оттуда исключительно в виде картинок.

 

А если просто ссылкой или туда не всякий вхож?  Мне понравилось, как сегодня..

 

Спойлер

 Про Санта-Барбару и Рабыню Изауру..     мне послышалось или всё ж таки проскочили нотки уничижения ?  :girl_no:

А мы даже и стыдиться не будем... -   смотрели-переживали-где и слёзы лили, а в Мейсона и влюблены были, пока он обличья менять не стал.

 

zkv сказал(а) 41 минуту назад:

Но не тащить же мне сюда фанфик

 

А почему бы и нет, я бы почитала, интересно...     может и ещё кто заинтересуется, если известить..   :girl_yes::girl_shy:

 

 

Яблок не хотите:

IMG-20220829-WA0021.thumb.jpg.eb0b74a711a244a8f3c11cec69ac0b43.jpg

 

Вот и я не хочу, может кто из заглянувших во Дворик угостится...  а иначе придется их иссушить на витамины компотные...

А теперь можно и почитать.

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

на литмире для особо ленивых переложение прозой

я, собственно, что за Рамаяну зацепился: смотрел как-то индийскую экранизацию и был впечатлен. Хотя последнее кино, которое смотрел с удовольствием - Звериные войны. Смотрели с сыночкой и ржали зверски.

 

Edited by zkv
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 6 минут назад:

Вход в анонимайку

nonameno.com\proxy2

там указать

flibusta.is

Этого у меня нет, а как сделать чтоб было - то надо разбираться или кого просить... и то и другое не быстрое дело..

 

zkv сказал(а) 4 минуты назад:

на литмире для особо ленивых переложение прозой

 

Проза не прельстила,  шлока   интереснее, хотя с непривычки и не легко..

Share this post


Link to post
Share on other sites

Рамаяна-фильм тоже смотрела, понравился. Индия  - страна далекая, её тысячелетняя культура притягательна, для меня как новый мир,  практически не известный , поэтому и хочу почитать, и сказание по форме изложения не обычно, думаю и содержание должно подарить массу впечатлений..

 

П.С.    флибусту с анонимайзером открыла, а вот  djvu удастся ли установить - вопрос, ноутбук старается, посмотрим, получится ли у меня открыть книгу или нет, дремучие мы в этом плане :girl_redface:

 

Мультфильмы смотрю с удовольствием, звериные войны видела некоторые серии.... 

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 2 минуты назад:

WinDjView Быстрая и удобная программа для просмотра DjVu

Спасибо, какую-то попробовала и чет не удачно , компьютер говорит, что ещё устанавливает но долго - щаз наворожит мне чудес..

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 2 часа назад:

В столице достойнейшие из мужей обитали.

Они в безоружного недруга стрел не метали.

 

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Там лучшие жили из дваждырожденных, послушных

Велению долга, мыслителей великодушных,

 

 

А мне понравилось.. даже не ожидала..  и ритм установился стихотворный, как будто приноровилась в ногу шагать.

 

Сначала, где прозой про Вальмики , подумалось, что не по разуму моему осилить эпос, а потом уверовалась,   но придётся подсматривать кто есть кто, потому что во множестве божествов индийских не разберусь самостоятельно.. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Всякое быть может. Дело компутерное. Хи-хикс. Сегодни проходя мимо бывшего магазина грампластинок, там сейчас всякой околокультурной дрбедени, видел бубен, настоящий, прям как из детского садика. Качественный шаманский у нас врядли где найдешь, а без шаманства с этими компутерами ну никак. 

- Почему около монитора полезно ставить кактус.

- в домах живут домовые, в банях банники, в холодильниках холодильниковые, в писюках писюковые.

- вот выйдет он после рабочего дня из монитора, а тут тебе зелень, красота. настроение поднимется и техника в заведовании капризничает меньше.

 

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 4 минуты назад:

Хи-хикс

Как бы мне этот хихикс вызовом мастера не обернулся, бо не ведают мои руки, что творят :unknown:

И из монитора, пожалуйста, пусть никто не выходит, ещё не хватало на ночь глядя...  А шамана карманного не мешало бы завести, да..   надо поспрашивать, мож где  и есть у кого..

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 2 часа назад:

Рамаяна. Книга 1: Балаканда (Книга о детстве); Книга 2: Айодхьяканда (Книга об Айодхье)

 

Открыла я книгу....  Ыыыы.... сломалась моя решимость её прочесть..    не,  надо на завтра чтение перенести...

Share this post


Link to post
Share on other sites

Древнешумерское. Теперь понятно, откуда евреи сперли Соломонову "Песнь песней". От народец. У египтян попятили идею единобожия. Хотя как попятили. Довели до логического завершения. У шумеров любовную лирику. Нижеприведенное было записано на глинянных табличках очень задолго до того, как у евреев появились начатки сочинительства.

 

Сестричка, зачем ты закрылась в доме? (Любовный диалог)

Спойлер


"Сестричка, зачем ты закрылась в доме?
Малышка, зачем ты закрылась в доме?”
“Я водою омылась, мыльным корнем натерлась.
Я водою в чане блестящем омылась.
С мыльным корнем в сверкающем чане я мылась.
Благовонием из каменного сосудика я с наслаждением умастилась.
Одеяние царское, Инанне милое, я надела.
Вот зачем я сокрылась в доме.
Я глаза подвела душистою краской.
На затылке прическу привела в порядок.
Кудри распущенные уложила.
Мое оружие власти сладостной он ныне знает,
Мои губы дрожат, я их успокоила.
Принарядилась, прихорошиласъ,
Сзади и спереди приукрасилась.
Золотыми браслетами унизала руки.
Маленькими бусинками обвила шею.
Изнутри жилкою их скрепила”.
“Сестра, я несу для сердца сладость.
Твоему сердцу — влюбленное сердце.
Твоя Инанна дала тебе женские чары,
Сестра сияющая, сладость родимой матушки.
О, сестра моя, кому пять хлебов я принес.
Сестра моя, кому десять хлебов я принес.
Твое изваянье, что тебя достойно,
Сестра сияющая, тебе принесу на радость”.
“Брат мой, что из дворца вышел,
Пусть певцы начнут свои песни.
...мое питье, мое пиво...
Оттого да возрадуется он сердцем,
Оттого да возрадуется он сердцем!
Пусть он принесет, пусть он принесет,
Масла и сливок самых лучших, давай, пусть он принесет!”
“Сестричка, да войду я в дом со всем этим!
Словно овце, что приносит ягненка, дозволь мне принести все это!
Сестричка, да войду я в дом со всем этим!
Словно козе, что приносит козленка, дозволь мне принести все это!
Сестричка, да войду я в дом со всем этим!
Как овца с ягнятами самыми лучшими это будет!
Сестричка, да войду я в дом со всем этим!
Как коза с козлятами пестроцветными это будет!
Сестричка, да войду я в дом со всем этим!”
Как сразу же грудь моя затрепетала,
Волоски поднялися на лоне разом!
Дабы лоно желанного дарением возрадовать,
О, давайте возвеселимся!
Пляшите, пляшите!
Бау, ради твоего лона,

Для сравнения "Песнь песней"

Спойлер

Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.
2 От благовония мастей твоих имя твое - как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя.
3 Влеки меня, мы побежим за тобою; - царь ввел меня в чертоги свои, - будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя!
4 Дщери Иерусалимские! черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы.
5 Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, - моего собственного виноградника я не стерегла.
6 Скажи мне, ты, которого любит душа моя: где пасешь ты? где отдыхаешь в полдень? к чему мне быть скиталицею возле стад товарищей твоих?
7 Если ты не знаешь этого, прекраснейшая из женщин, то иди себе по следам овец и паси козлят твоих подле шатров пастушеских.
8 Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя.
9 Прекрасны ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях;
10 золотые подвески мы сделаем тебе с серебряными блестками.
11 Доколе царь был за столом своим, нард мой издавал благовоние свое.
12 Мирровый пучок - возлюбленный мой у меня, у грудей моих пребывает.
13 Как кисть кипера, возлюбленный мой у меня в виноградниках Енгедских.
14 О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные.
15 О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас - зелень;
16 кровли домов наших - кедры, потолки наши - кипарисы.

2
1 Я нарцисс Саронский, лилия долин!
2 Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.
3 Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.
4 Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною - любовь.
5 Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.
6 Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.
7 Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.
8 Голос возлюбленного моего! вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.
9 Друг мой похож на серну или на молодого оленя. Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку.
10 Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
11 Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;
12 цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей;
13 смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
14 Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно.
15 Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете.
16 Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.
17 Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор.

3
1 На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его.
2 Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его.
3 Встретили меня стражи, обходящие город: "не видали ли вы того, которого любит душа моя?"
4 Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его, доколе не привела его в дом матери моей и во внутренние комнаты родительницы моей.
5 Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.
6 Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?
7 Вот одр его - Соломона: шестьдесят сильных вокруг него, из сильных Израилевых.
8 Все они держат по мечу, опытны в бою; у каждого меч при бедре его ради страха ночного.
9 Носильный одр сделал себе царь Соломон из дерев Ливанских;
10 столпцы его сделал из серебра, локотники его из золота, седалище его из пурпуровой ткани; внутренность его убрана с любовью дщерями Иерусалимскими.
11 Пойдите и посмотрите, дщери Сионские, на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать его в день бракосочетания его, в день, радостный для сердца его.

4
1 О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои - как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;
2 зубы твои - как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;
3 как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока - ланиты твои под кудрями твоими;
4 шея твоя - как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем - все щиты сильных;
5 два сосца твои - как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.
6 Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама.
7 Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!
8 Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых!
9 Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.
10 О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!
11 Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!
12 Запертый сад - сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник:
13 рассадники твои - сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами,
14 нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами;
15 садовый источник - колодезь живых вод и потоки с Ливана.
16 Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой, - и польются ароматы его! - Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

5
1 Пришел я в сад мой, сестра моя, невеста; набрал мирры моей с ароматами моими, поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим. Ешьте, друзья, пейте и насыщайтесь, возлюбленные!
2 Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот, голос моего возлюбленного, который стучится: "отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои - ночною влагою".
3 Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их?
4 Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.
5 Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка.
6 Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.
7 Встретили меня стражи, обходящие город, избили меня, изранили меня; сняли с меня покрывало стерегущие стены.
8 Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви.
9 "Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? Чем возлюбленный твой лучше других, что ты так заклинаешь нас?"
10 Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других:
11 голова его - чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон;
12 глаза его - как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве;
13 щеки его - цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы его - лилии, источают текучую мирру;
14 руки его - золотые кругляки, усаженные топазами; живот его - как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами;
15 голени его - мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры;
16 уста его - сладость, и весь он - любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой, дщери Иерусалимские!

6
1 "Куда пошел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? куда обратился возлюбленный твой? мы поищем его с тобою".
2 Мой возлюбленный пошел в сад свой, в цветники ароматные, чтобы пасти в садах и собирать лилии.
3 Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой - мне; он пасет между лилиями.
4 Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами.
5 Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.
6 Волосы твои - как стадо коз, сходящих с Галаада; зубы твои - как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;
7 как половинки гранатового яблока - ланиты твои под кудрями твоими.
8 Есть шестьдесят цариц и восемьдесят наложниц и девиц без числа,
9 но единственная - она, голубица моя, чистая моя; единственная она у матери своей, отличенная у родительницы своей. Увидели ее девицы, и - превознесли ее, царицы и наложницы, и - восхвалили ее.
10 Кто эта, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?
11 Я сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки?
12 Не знаю, как душа моя влекла меня к колесницам знатных народа моего.

7
1 "Оглянись, оглянись, Суламита! оглянись, оглянись, - и мы посмотрим на тебя". Что вам смотреть на Суламиту, как на хоровод Манаимский?
2 О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника;
3 живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями;
4 два сосца твои - как два козленка, двойни серны;
5 шея твоя - как столп из слоновой кости; глаза твои - озерки Есевонские, что у ворот Батраббима; нос твой - башня Ливанская, обращенная к Дамаску;
6 голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; царь увлечен твоими кудрями.
7 Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью!
8 Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти.
9 Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков;
10 уста твои - как отличное вино. Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных.
11 Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его.
12 Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в селах;
13 поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе.
14 Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный!

8
1 О, если бы ты был мне брат, сосавший груди матери моей! тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы.
2 Повела бы я тебя, привела бы тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином, соком гранатовых яблоков моих.
3 Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.
4 Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, - не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.
5 Кто это восходит от пустыни, опираясь на своего возлюбленного? Под яблоней разбудила я тебя: там родила тебя мать твоя, там родила тебя родительница твоя.
6 Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее - стрелы огненные; она пламень весьма сильный.
7 Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем.
8 Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее; что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее?
9 Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками.
10 Я - стена, и сосцы у меня, как башни; потому я буду в глазах его, как достигшая полноты.
11 Виноградник был у Соломона в Ваал-Гамоне; он отдал этот виноградник сторожам; каждый должен был доставлять за плоды его тысячу сребренников.
12 А мой виноградник у меня при себе. Тысяча пусть тебе, Соломон, а двести - стерегущим плоды его.
13 Жительница садов! товарищи внимают голосу твоему, дай и мне послушать его.
14 Беги, возлюбленный мой; будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических! 

Хотя... А может существовал на Ближнем Востоке некий канон для любовной лирики. Это не смотря на разницу стилистики и сюжетов. Надо б ещё у египтян посмотреть и доисламскую арабскую поэзию. Кстати, цепочка: сюжет "Лейли" открытым текстом сказано - арабский. Почему б не предположить, что представители персидской, средневековой!! традиции, а Низами числится в классиках персидской литературы, переложили на родной язык весьма популярный там и тогда сюжет. Не искал, но может и дошел исходник на арабском. Аравия очень прилегает и к Ближнему Востоку с Иудеей и к Междуречью. Да и завоёвывали арабы почитай всю Азию и север Африки. А заимствовать из культуры победителей - святое.Ну, это придирательство. Вот как в Рамаяне дойдёт до любовей так и будем посмотреть и сравнить. В кине все было так возвышенно-божественно. Ну дык кино-то индийское. С песнями и танцами. Культурные связи долины Инда и Междуречья имеют многотысячелетнюю традицию. Даром чтоль со времен конца неолита там всякие индоарии туда-сюда шатались. 

Edited by zkv
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

КНИГА ВТОРАЯ. АЙОДХЬЯ
[ДОБРОДЕТЕЛИ РАМЫ] (Часть 1)

 

Спойлер

С Шатругхной к царю Ашвапати, любимому дяде,

Отправился Бхарата в гости, учтивости ради.


И были царем Ашвапати обласканы оба,

Как будто обоих носила Кайкейи утроба.


Но помнили братья, покинув родные пределы,

О том, что в Айодхье остался отец престарелый.


Шатругхна да Бхарата были средь поросли юной,

Как Индра великий с властителем неба, Варуной.


Айодхьи правитель, чье было безмерно сиянье,

Царевичей двух вспоминал на большом расстоянье.


Своих сыновей он считал наилучшими в мире:

Четыре руки от отцовского тела. Четыре!


Но Рама прекрасный, что Брахме под стать, миродержцу,

Дороже других оказался отцовскому сердцу.


Он был, - в человеческом облике - Вишну предвечный, -

Испрошен богами, чтоб Равана бесчеловечный


Нашел свою гибель и кончилось в мире злодейство.

Возвысилась мать, что пополнила Рамой семейство,


Как дивная Адити, бога родив, Громовержца.

Лица красотой небывалой, величием сердца,


И доблестью славился Рама, и нравом безгневным.

Царевич отца превзошел совершенством душевным.


Всегда жизнерадостен, ласков, приветлив сугубо,

С обидчиком он обходился достойно, не грубо.


На доброе памятлив, а на худое забывчив,

Услугу ценил и всегда был душою отзывчив.


Мгновенно забудет он зло, а добра отпечаток

В душе сохранит, хоть бы жизней он прожил десяток!


Он общества мудрых искал, к разговорам досужим

Любви не питал и владел, как мужчина, оружьем.


Себе в собеседники он избирал престарелых,

Приверженных благу, в житейских делах наторелых.


Он был златоуст: красноречье не есть краснобайство!

Отвагой своей не кичился, чуждался зазнайства.


Он милостив к подданным был и доступен для бедных,

Притом - правдолюб и законов знаток заповедных.


Священной считал он семейную преданность близким,

К забавам дурным не привержен и к женщинам низким.


Он стройно умел рассуждать, не терпел суесловья.

Вдобавок был молод, прекрасен, исполнен здоровья.


Свой гнев обуздал он и в дружбе хранил постоянство.

Он время рассудком умел охватить и пространство.


Чтоб суть человека раскрылась, его подоплека, -

Царевичу было довольно мгновения ока.


Искусней царя Дашаратхи владеющий луком,

Он веды постиг и другим обучался наукам.


Царевич был дваждырожденными долгу наставлен,

К добру и свершенью поступков полезных направлен.


Он разумом быстрым постиг обхожденья искусство,

И тайны хранить научился, и сдерживать чувства.


Не вымолвит бранного слова и, мыслью не злобен,

Проступки свои, как чужие, он взвесить способен.


Он милостиво награждал и смягчал наказанье.

Сноровист, удачлив, он всех побеждал в состязанье.


Как царства умножить казну - наставлял казначея.

В пиру за фиглярство умел одарить лицедея.


Слонов обучал и коней объезжал он по-свойски.

Дружины отцовской он был предводитель геройский.


Столкнув колесницы в бою иль сойдясь в рукопашной,

Ни богу, ни асуру не дал бы спуску бесстрашный!


Злоречья, надменности, буйства и зависти чуждый,

Решений своих никогда не менял он без нужды.


Три мира его почитали; приверженный благу,

Он мудрость имел Брихаспати, а Индры - отвагу.


И Раму народ возлюбил, и Айодхьи владетель

За то, что сияла, как солнце, его добродетель.


И царь Дашаратха помыслил про милого сына:

«Премногие доблести он сочетал воедино!


На царстве состарившись, радости ждать мне доколе?

Я Раму при жизни увидеть хочу на престоле!


Пугаются асуры мощи его и отваги.

Он дорог народу, как облако, полное влаги.


Достигнуть его совершенства, его благородства

Не в силах цари, невзирая на власть и господство.

Мой Рама во всем одержал надо мной превосходство!


Как правит страной необъятной любимец народа,

Под старость узреть - головой досягнуть небосвода!»


Велел Дашаратха призвать благославного сына,

Чтоб царство ему передать и престол властелина.


[МАНТХАРА ВИДИТ ПРАЗДНЕСТВО] (Часть 7)

Случайно с террасы, подобной луне в полнолунье,

На город взглянула Кайкейи служанка, горбунья.


Она, - с колыбели приставлена к этой царице, -

Жила при своей госпоже в Дашаратхи столице.


И видит горбунья на улицах, свежих от влаги,

Душистые лотосы, царские знаки и флаги.


И дваждырожденных узрела она вереницы,

Что сладкое мясо несли и цветов плотеницы,


И радостных жителей города, валом валивших,

Омытых водою, сандалом тела умастивших.


Из божьих домов доносился напев музыкальный,

На улицах слышался гомон толпы беспечальной.


И чтение вед заглушалось порой славословьем,

Мешалось с коровьим мычаньем и ревом слоновьим.


Увидя льняные одежды на няньке придворной,

Что взором своим изъявляла восторг непритворный,


Горбунья окликнула няньку: «Скажи мне, сестрица,

С чего ликованья полна Дашаратхи столица

И щедро казну раздает Каушалья-царица?


Сияет владыка земной, на престоле сидящий.

Какое деянье задумал Великоблестящий?»


Придворную няньку вконец распирало блаженство.

«Наследника царь возлюбил за его совершенства,


И завтра, едва засияет созвездие Пушья, -

Ответила женщина эта, полна простодушья, -


Прекрасного Раму властитель венчает на царство!»

Проснулись дремавшие в Мантхаре злость и коварство.


Поспешно горбунья покинула эту террасу,

Что видом своим походила на гору Кайласу.


Царицу Кайкейи нашедшая в спальном покое,

Прислужница гневно сказала ей слово такое:


«Я радость и горе делила с тобой год от года.

Ты - старшая раджи супруга и царского рода!


Но диву даюсь я, Кайкейи! Неужто спросонья

Закон отличить не умеешь ты от беззаконья?


Медовых речей по жалея тебе в угожденье,

На ложе супруги послушной ища наслажденья,

Твой муж двоедушный наивную ввел в заблужденье!


Придется тебе, венценосной царице, бедняжке,

Ходить у любимой его Каушальи в упряжке!


Обманщик услал благосветлого Бхарату к дяде

И Раме престол отдает, на законы не глядя!


Твой муж - на словах, - он походит на недруга - делом.

И эту змею отогрела ты собственным телом!


Тебе и достойному Бхарате, вашему сыну,

Он чинит обиду, надев благородства личину.


Для счастья тебя, несравненную, рок предназначил,

Но царь Дашаратха тебя улестил, одурачил.


Спасибо скажи своему ротозейству, что ходу

В Айодхье не будет кекайя семейству и роду!


Скорей, Удивленно-Глядящая, действуй, поколе

Царевич еще не сидит на отцовском престоле!»


Царица, и впрямь изумленная речью горбуньи,

Сияла подобно осенней луне в полнолунье.


Она подарила служанке, вставая с постели,

Свое украшенье, где чудные камни блестели.


«О Мантхара, это известье мне амриты слаще!

Пусть Раму на царство помажет Великоблестящий.


Мать Бхараты - Рамой горжусь я, как собственным сыном.

Ему из двоих предначертано быть властелином, -


Сказала царица Кайкейи: - Мне дороги оба,

Как будто обоих моя породила утроба.


Два любящих брата не станут считаться главенством.

О Мантхара, я упиваюсь душевным блаженством!


За то, что известье твое принесло мне отраду,

Проси, не чинясь, дорогая, любую награду!»


[КОЗНИ МАНТХАРЫ] (Часть 8)

«Где Рама, там Бхарата... В мире не станет им тесно.

Отцовской державой они будут править совместно».


Ответила Мантхара: «Глупо ты судишь о власти,

Бросаешься, недальновидная, в бездну несчастий.


У Рагху потомка - неужто не будет потомства?

Откроется Бхарате царской родни вероломство.


Глумленье изведает этот могучий: не брат же,

А сын богоданный наследует новому радже!


Известно, что дуб от порубки спасает колючий

Кустарник, растущий поблизости в чаще дремучей.


С Шатругхною Бхарата дружен, - его покровитель,

А Лакшмана ходит за Рамой, как телохранитель,


И ашвинами, божествами зари и заката,

Недаром зовутся в народе два преданных брата.


Пойми, госпожа, если Раму помажут на царство,

Не Лакшману - Бхарату он обречет на мытарства!


Пусть Раму отправит в изгнанье, в лесную обитель,

А Бхарате царский престол предоставит властитель!


Купаться в богатстве ты будешь, Кайкейи, по праву,

Когда он родительский трон обретет и державу.


Для льва трубногласный владыка слоновьего стада -

Противник опасный, с которым разделаться надо.

Так Рама глядит на твое несравненное чадо!


Над матерью Рамы выказывая превосходство,

Не можешь надеяться ты на ее доброхотство.


Коль скоро унизила ты Каутальи гордыню,

Не сетуй, найдя в оскорбленной царице врагиню,


И Раме, когда заполучит он земли Кошалы,

С горами, морями, где спят жемчуга и кораллы,


Покоя не будет, покамест он Бхарату-брата

Не сгонит со света, как недруга и супостата!»


[ОБЕЩАНИЕ ДАШАРАТХИ] (Часть 9)

Кайкейи с пылающим ликом и гневной осанкой

Беседу свою продолжала с горбатой служанкой:


«Любимому Бхарате нынче престол предоставлю.

Постылого Раму сегодня в изгнанье отправлю.


Дай, Мантхара, средство, найди от недуга лекарство,

Чтоб сыну в наследство досталось отцовское царство!»


Тогда, погубить благородного Раму желая,

Царице Кайкейи сказала наперсница злая:


«Припомни войну между асурами и богами,

Сраженья отшельников царственных с Индры врагами!


Когда на богов непоборный напал Тимидхваджа,

Взял сторону Индры супруг твой, властительный раджа.


Но в битву с Громовником ринулся чары творящий,

Личину меняющий, имя Шамбары носящий!


Хоть асуров стрелы впились в Дашаратху, как змеи,

В беспамятстве, с поля, его унесла ты, Кайкейи.


Его изрешетили стрелы, но жизнью поныне

Твоей добродетели раджа обязан, богиня.


За то, что осекся Шамбара, людей погубитель,

Два дара в награду тебе посулил повелитель.


Но ты отвечала, довольствуясь царским обетом:

«Две просьбы исполнишь, едва заикнусь я об этом!»


Поскольку тебе изъявил повелитель согласье,

Ты можешь награду свою получить в одночасье!


Рассказ твой, царица, хранила я в памяти свято.

Правителя слово обратно не может быть взято.


У раджи проси, - ведь спасеньем тебе он обязан! -

Чтоб Рама был изгнан, а сын твой на царство помазан.


Чего же ты медлишь, прекрасная? Время приспело!

Престола для Бхараты нужно потребовать смело.


Народу полюбится этот счастливый избранник,

А Рама четырнадцать лет проживет как изгнанник.


В Дом Гнева ступай и, - царя не встречая, как прежде, -

На голую землю пади в загрязненной одежде!»


[КАЙКЕЙИ УДАЛЯЕТСЯ В ДОМ ГНЕВА] (Часть 9)

«На мужа не глядя, предайся печали притворной,

И в пламя он кинется ради тебя, безукорной!


Сносить не способен твой гнев и твое отчужденье, -

Он с жизнью готов распроститься тебе в угожденье.


Ни в чем Дашаратха супруге своей не перечит.

Пускай пред тобой жемчуга и алмазы он мечет,


Ты стой на своем и не вздумай прельщаться соблазном.

Даров не бери, упоенная блеском алмазным!


Свое осознай преимущество, дочь Ашвапати:

Могущество чудной красы и божественной стати!


Когда бы не ты, Дашаратхе погибнуть пришлось бы.

Исполнить обязан теперь повелитель две просьбы.


Напомни, когда тебя с пола поднимет Всевластный,

Что клятвой себя он связал после битвы опасной.


Пусть Рама четырнадцать лет обретается в чаще,

А Бхарату раджей назначит Великоблестящий».


И слову горбуньи послушно Кайкейи-царица

Вверялась, как ложной тропе - молодая ослица.


«Почти с колесо, дорогая, твой горб несравненный.

Его по заслугам украшу я цепью бесценной!


В себе воплощает он все чародейства вселенной

И служит вместилищем хитростей касты военной.


Твой горб умащу я сандалом, - сказала царица, -

Когда на отцовском престоле мой сын водворится!


Как только прикажет властитель постылому Раме

В леса удалиться - тебя я осыплю дарами.


Убором Златым увенчаю чело, как богине.

О Мантхара, будешь купаться в моей благостыне!»


Кайкейи на ложе блистала, как пламень алтарный,

Но сказано было царице горбуньей коварной:


«Коль скоро вода утечет - ни к чему и плотина!

Должна ты в своей правоте убедить господина».


В Дом Гнева царица прекрасная с этой смутьянкой

Вошла, как небесная дева с надменной осанкой.


Сняла украшенья свои золотые Кайкейи,

Свое ожерелье жемчужное сбросила с шеи,


И, в гневе, на голой земле распростершись, горбунье

Сказала: «Коль наши старанья останутся втуне,


Не будет ни Бхарате трона, ни Раме изгнанья,

Царя известите, что здесь я лежу без дыханья!


На что мне теперь жемчуга, и алмазы, и лалы?

Умру, если Раме достанутся земли Кошалы!»


Она отшвырнула свои драгоценности яро,

И, словно упавшая с неба супруга кимнара,


Приникла к земле обнаженной пылающим телом,

И скорую смерть объявила желанным уделом.


Царица, без ярких венков, без камней самоцветных,

Казалась угасшей звездой в небесах предрассветных.


[ДАШАРАТХА НАХОДИТ КАЙКЕЙИ] (Часть 10)

В Кайкейи обитель, - подобье небесного рая, -

Вошел повелитель, безлюдный покой озирая.


Обычно царица Кайкейи, в своем постоянстве,

Царя ожидала на ложе, в роскошном убранстве.


И Ману потомок, любовным желаньем охвачен,

Задумался, видом постели пустой озадачен.


Царицей, некстати покинувшей опочивальный

Покой, раздосадован был повелитель печальный.


Привратницу спрашивать стал он о царской супруге,

И женщина эта ладони сложила в испуге:


«В Дом Гнева моя госпожа удалилась в расстройстве!»

Властительный раджа туда поспешил в беспокойстве.


Он жалость почувствовал к этой, презревшей приличье,

Жене молодой, что забыла свой сан и величье,


На голую землю сменив златостланное ложе.

Кайкейи была ему, старому, жизни дороже!


Безгрешный увидел ее, одержимую скверной.

Она, как богиня, блистала красой беспримерной.


Царица отломанной ветвью древесной казалась,

На землю низринутой девой небесной казалась,

Она чародейства игрой бестелесной казалась,


Испуганной ланью, плененной в лесу звероловом...

И царь наклонился к поверженной с ласковым словом, -


Слоновьего стада вожак со слонихою рядом,

Что ранил охотник стрелою, напитанной ядом.


Касаясь прекрасного тела супруги желанной,

Сказал Дашаратха: «Не бойся! Как сумрак туманный


Рассеяло солнце - твою разгоню я кручину.

Поведай мне, робкая, этой печали причину!»


[КАЙКЕЙИ ТРЕБУЕТ ДВА ДАРА] (Часть 11)

Полна ликованья, во власти опасной затеи,

Как вестница смерти, к царю обратилась Кайкейи:


«Приверженный долгу подвижник, о благе радетель.

Ты дал мне великую клятву, Кошалы владетель.

Свидетели - тридцать бессмертных, сам Индра-свидетель,


И солнце, и месяц, и звезды, и стороны света

Слыхали тобой изреченное слово обета.


Известно гандхарвам и ракшасам, духам и тварям

О щедрой награде, обещанной мне государем».


Властитель Айодхьи пылал, уязвленный любовью.

В объятьях Кайкейи, внимал он ее славословью.


Взывала к богам восхвалявшая мужа царица,

И лучник великий готов был жене покориться.


«Мой раджа, напомню тебе о сраженье давнишнем,

Где бились могучие асуры с Индрой всевышним.


Шамбара изранил тебя, ненавистник смертельный,

И ты бы, наверно, отправился в мир запредельный.


Но, видели боги, - в тяжелую эту годину

Кайкейи на помощь пришла своему господину!


И были два дара обещаны мне по заслугам.

Тобой, Дашаратха, моим венценосным супругом.


Будь просьба моя велика или слишком ничтожна -

Ты слово из уст изронил, и оно непреложно.

А если ты клятву преступишь, мне жить невозможно!


Властитель, нарушив обет, - пожалеешь об этом:

Тобой оскорбленная, с белым расстанусь я светом!»


Весьма опечалился раджа, собой не владея.

Казалось, оленя в капкан завлекает Кайкейи.


Она расставляла тенета, готовила стрелы.

Добычей охотничьей стал властелин престарелый.


И волю свою изъявила немедля царица:

«Хотя ожидает помазанья Рамы столица,

Не сын Каушальи, но Бхарата пусть воцарится!


А Рама четырнадцать лет из берёсты одежду

Пусть носит в изгнанье, утратив на царство надежду.


Ты Раму в леса прикажи на рассвете отправить,

Дабы от соперника Бхарату разом избавить!


Пускай возликует законный наследник, по праву,

Отцовский престол получив и Кошалы державу.


Два дара обещанных дай мне, Айодхьи владетель!

О царь, нерушимое слово - твоя добродетель!»


[РАДЖА ОТВЕЧАЕТ КАЙКЕЙИ] (Часть 12)

Злосердью Кайкейи-царицы, ее своеволью

Дивился властитель, пронзенный внезапною болью.


Он вслух размышлял: «Искушает меня наважденье,

Мутится мой ум или душу томит сновиденье?»


И раджа, Кайкейи жестокое слово услыша,

Всем телом дрожал, как олень, зверолова услыша.


Дыханье царя, оскорбленного речью супруги,

Казалось шипеньем змеи зачарованной в круге.


«О, горе!» - вскричал побуждаемый честью и долгом,

На голой земле пролежавший в беспамятстве долгом.


«Зачем, ненавистница, волю дала душевредству?

Какие обиды чинил тебе Рама, ответствуй?»


И, праведным гневом налим изнутри, как жаровней,

Добавил: «Дарил тебя Рама любовью сыновней!


Зачем же ущерб, недостойной натуре в угоду,

Наносишь ему и великому нашему роду?


Не царские дочери, но ядовитые змеи

Подобно тебе поступают, - сказал он Кайкейи. -


Себе на погибель я ввел тебя в наше семейство!

В упадок повергнет Кошалу твое лиходейство!


Скажи, за какую провинность я Раму отрину?

За что нанесу оскорбленье любимому сыну?


Его добродетели славит народ повсеместно.

Да будет об этом тебе, криводушной, известно!


С богатством расстался бы я, с Каушальей, Сумитрой...

Но Рама? Да что тебе в голову вспало, злохитрой!


Мой Рама - отрада отца, воплощенье отваги.

Без солнца земля проживет и растенье - без влаги,


Но дух мой расстанется с плотью, когда я безвинно,

По воле твоей изгоню благославного сына.


Пусть водами Индры не будет омыта природа,

И Сурья на землю лучей не прольет с небосвода!


Ни солнца не надобно нам, ни даров Громовержца.

Но вид уходящего Рамы смертелен для сердца!


Так царствуй, змея вредоносная, с Бхаратой вместе,

Стране в поруганье и нашему роду в бесчестье!


Когда государство Кошалы повергнешь в упадок,

Врагам поклонись, чтоб они навели в ней порядок!


Зачем, раскрошившись, из этого скверны сосуда

Не выпали зубы, когда изрыгалась оттуда

Хула на того, от кого не видала ты худа?


С рожденья мой сын благородства печатью отмечен.

Мой Рама с людьми благодушен, приветлив, сердечен,


Почтителен, ласков, безгневен, душою не злобен.

Мой Рама обидного слова изречь не способен!


Исчадье бесстыжее царского дома Кекайя,

Не думай, чудовищной речью меня подстрекая,


Что я для тебя, скудоумной, пущусь на злодейство!

Державу замыслила ты погубить и семейство.

Постылая лгунья, претит мне твое лицедейство!»


Врагов сокрушитель, под стать одинокой вдовице,

Рыдая, ударился в ноги жестокой царице.


Как в муке предсмертной, супругу молил он усердно:

«Ко мне, госпожа дивнобедрая, будь милосердна!»


[МОЛЬБА ДАШАРАТХИ] (Часть 13)

И снова просил у Кайкейи пощады властитель, -

Проживший свой век добродетельно, долга блюститель:


«Не прихоти ради, - о пользе державы радея,

Преемника раджа себе избирает, Кайкейи!


Царица с округлыми бедрами, с ликом прекрасным,

Дай Раме Айодхьи правителем стать полновластным!


И Раму и Бхарату - любящих братьев обрадуй!

Тебе почитанье народное будет наградой».


В покоях сверкали гирлянды жемчужин отменных,

Искрились тяжелые гроздья камней драгоценных.


И, белым сандалом изысканно благоухая,

Подобно туманом повитой вершине Малайя,


Стремясь победить нечестивицы злость и предвзятость,

Молил он: «Уважь мою старость, наставников святость!»


Глаза повелителя были от слез медно-красны,

Но были его увещанья и просьбы напрасны.

На землю свалился в беспамятстве раджа несчастный.


Весьма оскорбленный супругой своей непреклонной,

Он горько вздыхал и ворочался ночью бессонной.


Когда на заре пробудили царя славословья,

Велел он певцу отойти от его изголовья.

За Рамой посылают царского возничего Сумантру.

[СУМАНТРА ВО ДВОРЦЕ РАМЫ] (Часть 15)

Помазанья Рамы ждала с нетерпеньем столица.

По городу лихо Сумантры неслась колесница.

Дворец белоснежный узрел, торжествуя возница.


Красой отличались ворота его и террасы.

Он высился вроде горы осиянной, Кайласы.


Казалось, блистает не Рамы, но Индры обитель,

Что в райском селенье воздвигнул богов повелитель.


Обилью камней драгоценных, златым изваяньям

Громады порталов обязаны были сияньем.


Огромный дворец походил на пещеру златую,

Что Меру собою украсила, гору святую.


Был полон дворец журавлей трубногласных, павлинов,

Что дивно плясали, хвосты опахалом раскинув.


А стены - приятное зрелище стад беззаботных

Являли - резцом иссечённых прекрасных животных.


Как месяц, как солнце, блистающий, стройный сверх меры,

Дворец богоравного Рамы, - жилище Куберы,


Небесную Индры обитель узрел колесничий,

С пернатыми пестрыми, с разноголосицей птичьей,


Горбатых прислужников, замерших в низком поклоне,

И граждан Айодхьи, что, Раму увидеть на троне

Желая, стеклись ко двору и сложили ладони.


В дворцовом саду обретались олени и птицы.

Сумантра, коней осадив, соскочил с колесницы,

И, дрогнув, забилось от радости сердце возницы.


Он трепет внезапный восторга почувствовал кожей:

На ней волоски поднимались от сладостной дрожи.


У царской обители, схожей с горою Кайласа,

Толпился народ в ожиданье счастливого часа.


Увидел Сумантра и Рамы друзей закадычных,

Мужей - обладателей многих достоинств отличных.


Олени, павлины гуляли у царского дома,

Что блеском сравнялся с жилищем властителя грома.


Внимая веселым речам, просветленные лица

Встречая, направился в опочивальню возница.


[ПРОБУЖДЕНИЕ РАМЫ] (Часть 16)

Сумантра не мог пренебречь соблюденьем приличий.

И в спальном покое почтил песнопеньем возничий


Того, кто, блистая, простерся на царственном ложе.

Был солнцу в зените подобен царевич пригожий.


Промолвил Сумантра: «О сын Каушальи прекрасный,

Не медли! Тебя призывает родитель всевластный.


О Рама, коль скоро взойдешь на мою колесницу,

Мы ждать не заставим его и Кайкейи-царицу!»


[РАМА ЕДЕТ К ДАШАРАТХЕ] (Часть 17)

Торжественно двинулся Рама по улице главной,

И сладостный дым фимиама вдыхал Богоравный.


Украшенный стягами пестрыми град многолюдный

Увидел Айодхьи предбудущий царь правосудный.


Его окружало цветистых знамен колыханье,

Он чувствовал запах сандала, алоэ дыханье.


Дома белоснежные в городе этом чудесном,

Блистая, вздымались под стать облакам поднебесным.


Дорогою царской везли Многосильного кони.

В курильницах жгли драгоценную смесь благовоний.


Навалены были сандала душистого груды,

И дивно сверкали кругом жемчуга, изумруды.


Льняные одежды и шелковые одеянья,

Венки и охапки цветов добавляли сиянья.


Блестела везде по обочинам утварь из меди

С великим обильем припасов и жертвенной снеди.


Подобен пути, что избрал в небесах Жизнедавец,

Был радостный путь, оглашаемый тысячью здравиц.


Он кадями рисовых клёцок, поджаренных зерен

Был щедро уставлен, окурен сандалом, просторен.


Стояли чаны простокваши; цветов плетеницы

На всем протяженье украсили ход колесницы.

В покоях Кайкейи Рама видит царя. Дашаратха бледен и плачет. Он в силах выговорить только имя сына. Вместо него царское решение объявляет Кайкейи. Рама не произносит ни слова осуждения или несогласья. Он уверяет Кайкейи, что воля Дашаратхи будет исполнена. Он утешает рыдающего отца, ласково прощается с ним и Кайкейи и удаляется.

Царица Каушалья, мать Рамы, - в отчаянье. Лакшмана уговаривает брата захватить престол силой. Он грозится убить Кайкейи, а если надобно - и самого царя. Но Рама утишает его гнев.

Возвратясь к себе во дворец, Рама рассказывает Сите о случившемся и говорит, что решение отца для него непреложно. Он просит жену не покидать Айодхьи и дождаться его возвращения. «Я не должна и не могу разлучаться с тобой!» - говорит Сита. Рама тщетно убеждает ее. «Я умру в разлуке с тобой!» - повторяет Сита. Наконец Рама обещает взять Ситу с собой. После долгих уговоров он соглашается взять с собой и Лакшману.

Они молча идут ко дворцу Дашаратхи. При виде Рамы царь вновь лишается чувств. Очнувшись, он просит заключить его, Дашаратху, в тюрьму, и самому воссесть на престол. Рама отказывается. По слову Кайкейи приносят одежды из бересты. Рама и Лакшмана облекаются в них. Сита трепещет - как лань при виде аркана. Она плачет. Она пытается надеть грубую одежду отшельницы. Рама ей помогает. Горестный Дашаратха не выдерживает, он клянет жестокосердую Кайкейи и повелевает принести для Ситы лучшие наряды, драгоценные украшения, и - оружье для Рамы с Лакшманой...

 

[ГОРЕ АЙОДХЬИ] (Часть 40)

Спойлер

Сумантра, как Матали - Раджи Богов колесничий, -

До тонкостей ведал придворный обряд и обычай.

 

Ладони сложив, пожелал он царевичу блага

И молвил: «О Рама, твоя беспредельна отвага.

 

Взойди на мою колесницу! Домчу тебя разом.

Поверь, доброславный, моргнуть не успеешь ты глазом.

 

Четырнадцать лет обретаться вдали от столицы

Ты должен теперь, изволеньем Кайкейи-царицы!»

 

На солнцеобразную эту повозку, без гнева,

С улыбкой взошла дивнобедрая Джанаки дева.

 

Сверкали немыслимым блеском ее украшенья -

Невестке от свекра властительного подношенья.

 

Оружье для Рамы и Лакшманы Великодарный

Велел поместить в колеснице своей златозарной.

 

Бесценные луки, мечи, и щиты, и кольчуги

На дно колесницы сложили заботливо слуги.

 

Обоих царевичей, Ситу прекрасную - третью,

Помчала коней четверня, понуждаемых плетью.

 

На долгие годы великого Раму, как птица,

Как яростный вихрь, уносила в леса колесница.

Отчаявшись, люди кричали: «Помедли, возница!»

 

Шумели, вопили, как будто не в здравом рассудке,

Как будто умом оскудели, бедняги, за сутки.

 

И рев разъяренных слонов, лошадиное ржанье

Внимали вконец обессиленные горожане.

 

За Рамой бежали они, как, от зноя спасаясь,

Бегут без оглядки, в теченье речное бросаясь, -

 

Бежали, как будто влекло их в жару полноводье, -

Бежали, крича: «Придержи, колесничий, поводья!»

 

«Помедли! - взывали столичные жители слезно, -

На Раму позволь наглядеться, покамест не поздно!

 

О, если прощанье могло не убить Каушалью,

Ее материнское сердце оковано сталью!

 

Как солнце блистает над Меру-горой каждодневно,

Так, следуя солнца примеру, Видехи царевна,

 

Навечно душой со своим повелителем слита.

Послушная дхарме, супругу сопутствует Сита.

 

О Лакшмана, благо пребудет с тобой, доброславным,

Идущим в изгнанье за братом своим богоравным!»

 

Бегущие вслед колеснице Икшваку потомка,

Сдержаться не в силах, кричали и плакали громко.

 

И выбежал царь из дворца: «Погляжу я на сына!»

А царские жены рыдали вокруг властелина, -

 

Слонихи, что с ревом стекаются к яме ужасной,

Где бьется, плененный ловцами, вожак трубногласный.

 

И царь побледнел, словно месяца лик светозарный

В ту пору, когда его демон глотает коварный.

 

Увидя, что раджа становится скорби добычей,

Вскричал опечаленный Рама: «Гони, колесничий!»

 

Как только быстрей завертелись резные ободья,

Взмолился народ: «Придержи, колесничий, поводья!»

 

И слезы лились из очей унывающих граждан:

Предбудущий раджа был ими возлюблен, возжаждан!

 

И эти потоки текли, как вода дождевая,

Взметенную скачкой дорожную пыль прибивая.

 

И слезы, - как влага из чашечки лотоса зыбкой,

Чей стебель внезапно задет проплывающей рыбкой, -

 

У женщин из глаз проливались, и сердце на части

Рвалось у царя Дашаратхи от горькой напасти.

 

За сыном возлюбленным двинулся город столичный,

И выглядел древом подрубленным царь горемычный.

 

И Раме вдогон зазвучали сильнее рыданья

Мужей, что увидели старого раджи страданья.

 

«О Рама!» - одни восклицали, объяты печалью,

Другие жалели царевича мать, Каушалью.

 

И горем убитых, бегущих по Царской Дороге,

Родителей Рама узрел, обернувшись в тревоге.

 

Не скачущих он увидал в колесницах блестящих,

Но плачущих он увидал и безмерно скорбящих.

 

И, связанный дхармой, открыто в любимые лица

Не смея взглянуть, закричал он: «Быстрее, возница!»

 

Толкая вперед, как слона ездового - стрекало,

Ужасное зрелище в душу ему проникало.

 

Подобно тому как стремится корова к теленку,

Рыдая, царица бежала за Рамой вдогонку.

 

«О Рама! О Сита!» Но жалобный стон Каушальи

Копыта коней, по земле колотя, заглушали.

Царевич Кошалы с братом Лакшманой и прелестной Ситой покидают городские пределы. Жители Айодхьи неотступно следуют за ними. Рама останавливает колесницу и уговаривает их вернуться. Он восхваляет достоинства Бхараты, нового царя. Горожане говорят, что им не нужно другого правителя, кроме Рамы.

Путники достигают реки Тамаса. Спускается ночь. Они располагаются на ночлег. Рама и Сита засыпают. Лакшмана и Сумантра до рассвета беседуют о несравненных доблестях старшего сына Дашаратхи. Едва озаряется небо, изгнанники вновь пускаются в путь. Пробудившиеся жители Айодхьи уже не находят любимого царевича.

Меж тем колесница, ведомая Сумантрой, уносится все дальше на юг. Изгнанники достигают вод Ганга. Здесь они ласково прощаются с возничим, затем, переправившись через священную реку, углубляются в чащу леса.

 

[РАССКАЗ СУМАНТРЫ О ПРОВОДАХ РАМЫ] (Часть 59)

Спойлер

Вернувшись в Айодхью, поведал царю колесничий,

Что стала держава обширная горя добычей.


«Поникли деревья прекрасные, полные неги, -

Сказал он, - увяла листва, и цветы, и побеги,


О раджа, везде пересохли пруды и озера,

И в дебрях не видно животных, приятных для взора.


Не бродят стадами слоны трубногласные в чаще,

Немой и пустынной, как будто о Раме скорбящей.


Сомкнулись душистые лотосы, грязным налетом

Подернута влага речная и пахнет болотом.


Не видно ни рыбок, ни птиц, умиляющих душу,

Весельем своим оживляющих воды и сушу.


Густые деревья, что были цветеньем богаты,

Теперь оскудели, утратив свои ароматы.


Где ветви клонились, плодами душистыми славясь,

Там вянущий цвет не сменяет упругая завязь!


О бык среди Ману потомков, при въезде в столицу,

Встречая пустую, без Рамы, твою колесницу,

Никто не приветствовал нынче Сумантру-возницу!


На Царском Пути я услышал толпы многолюдной

Рыданья о Раме, свершающем путь многотрудный.


И жены у башенных окон, сдержаться не в силе,

Стонали и слезы из глаз неподкрашенных лили.


И, Рамы не видя, прекрасные эти, в печали,

Сквозь горькие слезы, друг дружку едва различали.


В стеченье народа, где плакали все без изъятья,

Друзей от врагов распознать не хватало понятья.


Почуя людскую разладицу и неустройство,

Слоны ездовые и кони пришли в беспокойство.


О раджа великоблестящий, подобна отныне

Столица твоя Каушалье, скорбящей о сыне».


И слово супруге сказал наделенный всевластьем,

Правитель Айодхьи, своим сокрушенный злосчастьем:


«Без Рамы - тонуть в океане кручины остался!

С невесткой - что с берегом бурной пучины расстался!


Мои воздыханья, - сказал он, - как волн колыханье.

Воздетые руки, - сказал он, - как рыб трепыханье.


Горючие слезы, - сказал он, - морские теченья.

И пряди седые, - сказал, - водяные растенья.


Горбуньи коварная речь - крокодилов обилье.

Кайкейи - врата в преисподнюю, морда кобылья!»

Изнывающий от горя и тоски отчаявшийся Дашаратха вспоминает проступок своей юности.

Как-то однажды он отправился на охоту. Ночью они притаился в лесных зарослях на прибрежье Сарайю, куда приходили на водопой буйволы, тигры и слоны. Дашаратха был отменным лучником, он умел подстрелить зверя по одному только звуку, не видя цели. И вот ему послышалось, что булькает вода в хоботе слона, утоляющего жажду. Он выстрелил. Раздался жалобный крик. Оказалось, что попал он в юношу отшельника, что спустился к реке наполнить кувшин водою. Меткая стрела пробила ему грудь. Он умер на руках Дашаратхи. Перед смертью он попросил царевича, чтобы тот поведал обо всем его родителям: ведь слепые, дряхлые старики ждут сына, который пошел за водой, и ни о чем не подозревают. Дашаратха пришел в пустынную хижину и рассказал осиротевшим отшельникам о гибели сына. Отец юноши проклял Дашаратху: «Как мы умираем от горя по сыну, до времени от нас ушедшему, - сказал он, - так ты изойдешь тоскою по сыну, с тобой разлученному!»

Отец и мать юноши совершили поминальные обряды и взошли на погребальный костер.

Дашаратха рассказывает об этом Каушалье. «Ныне сбывается провещание пустынника: я умираю в тоске по милому сыну», - говорит царь. При этих словах жизнь оставляет его.

Айодхья, великий город, охвачен скорбью. Рама и Лакшмана - в изгнанье, Бхарата с Шатругхной гостят у царя кекайев Ашвапати, родного дяди Бхараты. Некому предать тело царя сожжению! Придворные помещают его тело в чан с маслом и посылают гонцов за Бхаратой, новым царем Кошалы.

 

[СОН БХАРАТЫ] (Часть 69)

Спойлер

Ночною порой, с появленьем посланников знатных,

Привиделось Бхарате много вещей неприятных.


С трудом на заре пробудился царевич достойный,

Тоску и тревогу вселил в него сон беспокойный.


Тут сверстники Бхараты, видя царевича в горе,

Ему рассказали немало забавных историй.


Умели они толковать о смешных небылицах,

Плясать, побасёнки и притчи разыгрывать в лицах.


Но Бхарата, горестно глядя на эти потуги,

Промолвил: «Недоброе знаменье было мне, други!


Нечесаный, бледный, мне снился отец ненаглядный.

Свалился он в пруд, от навоза коровьего смрадный.


Он плавал со смехом и, каши отведав кунжутной, -

Я видел, - из пригоршней масло он пил поминутно.


Все тело царя Дашаратхи лоснилось от масла.

Упала на землю луна и мгновенно погасла.


Иссякшие воды морские и землю во мраке

Узрел я, и сразу объял меня ужас двоякий.


Еще мне привиделись нынче другие напасти:

Что бивень слона ездового распался на части,


Что жарко блиставшее пламя внезапно потухло,

Что разом листва на деревьях свернулась, пожухла.


Мне снилось, - окутаны дымом, обрушились горы,

А твердь под ногами разверзлась, и нет им опоры!


И в черном убранстве - отца на железном сиденье,

Влекомого женщиной черной, мне было виденье.


Царя украшали багряных цветов плетеницы.

Ослов увидал я в оглоблях его колесницы,


Что к югу стремилась, а мерзкая ракшаси в красном

Глумилась над ним, сотрясаема смехом ужасным.


Чью гибель, друзья, знаменует виденье ночное?

В нем было для нашего рода предвестье дурное!


Кто едет во сне в колеснице, влекомой ослами,

Тому угрожает костра погребального пламя!


И горло мое пересохло, и дружеской шутке

Внимать я не в силах, как будто не в здравом рассудке.


Дрожу от боязни, хоть страх недостоин мужчины.

Слабеет мой голос, поблекла краса от кручины.

Я словно в разладе с собою самим без причины».

Послы ничего не отвечают на расспросы Бхараты. Царевич немедля едет в Айодхью. Прибыв во дворец, он спешит к матери. Он расспрашивает ее об отце, он хочет видеть его. Кайкейи сообщает ему о кончине родителя. Бхарата с горьким плачем падает наземь. Криводушная царица рассказывает сыну о свершении своего умысла. Бхарата осыпает мать упреками. Он не может занять престол, по праву принадлежащий Раме! Он не желает жить в разлуке с любимыми братьями и царевной Видехи! Он молит Каушалью простить зло, причиненное ей и Раме царицей Кайкейи. Обещает сей же час выступить на поиски возлюбленного сына Дашаратхи и привезти его в столицу Кошалы.

Бхарата предает сожжению тело отца и совершает поминальные обряды.

Затем Бхарата созывает огромное войско и собирает множество мастеров, которым приказывает проложить новую дорогу к святой Ганге.

 

[ПУТЕШЕСТВИЕ БХАРАТЫ] (Часть 83)

Спойлер

Почтительный Бхарата, еле дождавшись денницы,

Чтоб свидеться с братом, велел заложить колесницы.


Передние шли со жрецами, с мужами совета

И были под стать колеснице Дарителя Света.


За доблестным Бхаратой десятитысячной ратью

Шагали слоны боевые с отменного статью.


Там было сто раз по шестьсот колесниц, нагруженных

Отрядами ратников, луками вооруженных, -


Сто раз по шестьсот колесниц, оснащенных для боя,

В которых отважные лучники ехали стоя.


Сто тысяч наездников храбрых по данному знаку

Погнали сто тысяч коней за потомком Икшваку.


Царицы взошли на блистающую колесницу,

Утешены мыслью, что Рама вернется в столицу.


За Бхаратой следуя, слушая грохот и ржанье,

О Раме беседуя, радовались горожане.


Они восклицали, бросаясь друг другу в объятья:

«Вы Раму и Лакшману скоро увидите, братья! -


Добро, воплощенное в Рагху великом потомке,

Рассеет печали земные, как солнце - потемки!»


В стремленье найти благородного Раму - едины,

На поиски вышли достойные простолюдины,

Что дивно алмазы гранят, обжигают кувшины.


Явились прядильщики шелка и шерсти отменных,

Сверлильщики узких отверстий в камнях драгоценных,


Искусники те, что куют золотые изделья,

Павлинов ловцы, продавцы благовонного зелья.


Там первой руки мастера-оружейники были,

Ткачи, повара, лицедеи-затейники были.


Там лекари, виноторговцы, закройщики были,

Чеканщики, резчики, банщики, мойщики были.


И пильщики, и рыбаки, бороздившие воды,

И лучшие из пастухов - главари, верховоды.


Стекло выдувая, кормились умельцы иные,

Другие - одежды выделывали шерстяные.


В телегах, влекомых быками, за Бхаратой следом

Отправились брахманы, жизнь посвятившие ведам.


Сандалом тела умастили, сменили одежду

И Раму увидеть лелеяли в сердце надежду.


Торжественно двигались кони, слоны, колесницы

За отпрыском братолюбивым Кайкейи-царицы.


На праздничный лад горожане настроены были,

Весельем охвачены Бхараты воины были.


И долго царевич терпел путевые мытарства,

Но Гангу увидел, вступая в нишадское царство.


К столице нишадской он конскую рать и слоновью

Привел осмотрительно, движимый братской любовью.


Там царствовал Гуха. Он Рамой не мог надышаться,

И Рама любил за величие духа нишадца.


К стенам Шрингавера и Ганги божественным водам

Приблизилось Бхараты войско торжественным ходом


И замерло... Резвые стаи гусей златопёрых

Играли, красуясь, на этих прибрежных просторах.


Теченье священной реки оглядел повелитель,

Недвижно застывшее войско и Гухи обитель.


Не чужд красноречья, он молвил сановникам знатным:

«Я нашему войску, готовому к подвигам ратным,


У Ганги великой, что слиться спешит с океаном,

Велю на приволье немедля раскинуться станом!


Как только забрезжит над Гангой денницы сиянье,

Мы все переправимся и совершим возлиянье


Водой, чтобы радже земному, почившему в благе,

В селеньях небесных не знать недостатка во влаге».


Усталое воинство спало, но, братниной доле

Сочувствуя, Бхарата глаз не смыкал поневоле:

«О Рама, ты должен сидеть на отцовском престоле!»

Переправившись через великую реку, сын Кайкейи вместе с Шатругхной входит в лесные чащи.

То замечая дорогу по следам, оставленным изгнанниками, то сердцем угадывая путь, Бхарата приходит наконец к хижине Рамы. Он видит братьев и прекрасную Ситу исхудалых, в грубых одеждах. Он падает к ногам Рамы, молит о прощении, заклинает быстрее воротиться в Айодхью. Рама узнает о смерти отца, он лишается чувств, Лакшмава и Сита плачут.

Рама, однако же, отказывается стать царем. «Ведь, умирая, отец не отменил, да и не в силах был отменить свою волю. Он связан был обещаньем, данным Кайкейи. И ныне я повинен исполнить приказ родителя. Я пребуду в лесной пустыни, а ты возвращайся в Кошалу, в славную Айодхью, и ведай страну в покое и мире!»

Бхарата просит брата согласиться, но Рама тверд. Тогда Бхарата берет его сандалии, изукрашенные золотом, и говорит: «Пусть так! Я вернусь в Кошалу, но править я буду твоим именем. Сандальи же с твоих ног будут знаком твоей власти, я возложу их на трон. Сам я надену берестяные одежды отшельника и буду жить невдалеке от Айодхьи, дожидаясь твоего возвращения. А если ты, и Сита, и Лакшмана не вернетесь, я умру!»

Горестный Бхарата и его скорбящее войско пускаются в обратный путь.

Рама, желая ободрить опечаленную Ситу, ведет ее к отрогам пестроцветной горы Читракуты. Они поднимаются на вершину...

 

[СЛОВО РАМЫ О КРАСОТЕ ЧИТРАКУТЫ] (Часть 94)

Спойлер

Возлюбленный сын Дашаратхи царевне Видехи

Горы пестроцветной открыл красоту и утехи;


Желая развеять печаль и душевную смуту,

Как Индра - супруге своей, показал Читракуту:


«При виде такой благодати забудешь мытарства,

Разлуку с друзьями, утрату отцовского царства.


Дивись, луноликая, стаям бесчисленным птичьим

И пиков, пронзающих небо, любуйся величьем.


Окраской волшебной утесы обязаны рудам.

Серебряный пик и пунцовый соседствуют чудом.


Вон желтый, как будто от едкого сока марены,

И синий, как будто нашел ты сапфир драгоценный.


Искрится хрустальный, поблизости рдеет кровавый,

А этот синеет вдали, как сапфир без оправы!


Иные мерцают, подобно звезде или ртути,

И царственный облик они придают Читракуте.


Оленей, медведей не счесть, леопардов пятнистых

И ярких пернатых, ютящихся в дебрях тенистых.


Богата гора Читракута анколой пахучей,

Кунжутом, бамбуком, жасмином и тыквой ползучей,


Ююбой и манго, эбеновым деревом, хлебным,

Ашокой, цитронами, вараной - древом целебным,


И яблоней «бильвой», и асаны цветом лиловым,

И яблоней розовоцветной, и болиголовом,


Медовою мадхукой, вечнозеленого бхавьей, -

Ее упоительный сок - человеку во здравье.


Блаженством и негой любовной объяты кимнары,

На взгорьях тенистых играют влюбленные пары.


На сучьях развесив убранство, мечи и доспехи,

Резвятся четы видья-дхаров, царевна Видехи!


Размытые ложа и русла речные похожи

На складки слоновьей, покрытой испариной, кожи.


Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья

Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье.


С тобою и Лакшманой здесь, луноликая дева,

Мне осень встречать не однажды - без грусти и гнева.


Деревьям густым, пестрокрылых пернатых приюту,

Я радуюсь вместе с тобой, возлюбив Читракуту.


Я взыскан двоякой наградой: и Бхарату-брата

Никто не обидел, и слово отцовское свято!


Охотно ли здесь разделяешь со мною, царевна,

Все то, что приятно - словесно, телесно, душевно?


От царственных предков мы знаем: в леса уходящий

Питается амритой, смертным бессмертье дарящей.


Утесы тебя обступают кольцом прихотливым,

Сверкая серебряным, желтым, пунцовым отливом.


Ночами владычицу гор озаряет волшебно

Огнистое зелье, богатое силой целебной.


Иные утесы подобны дворцу или саду.

Другой обособленно к небу вздымает громаду.


Мне кажется, будто земля раскололась, и круто

Из лона ее, возблистав, поднялась Читракута.


Из листьев пуннаги, бетеля, из лотосов тоже

Любовникам пылким везде уготовано ложе,


Находишь цветов плетеницы, плоды под кустами.

Их сок освежающий выпит влюбленных устами.


Водой и плодами полна Читракута сверх меры,

А лотосам - равных не сыщешь в столице Куберы!


Свой долг выполняя, с тобою и Лакшманой вместе,

Я счастлив, что роду Икшваку прибавится чести».

Но у самого Рамы тяжело на сердце. Весть о кончине Дашаратхи, прощание с братьями, следы, оставленные ушедшим войском - все напоминает об Айодхье, о родных...

Рама решается идти дальше на юг, через густые леса...

Весть об отказе Рамы от царства достигает Айодхьи еще прежде возвращения Бхараты. Жители столицы уходят в лесные пустыни, чтобы предаться подвижничеству и молитвам о Раме и его спутниках.

 

[ОПУСТЕВШАЯ АЙОДХЬЯ] (Часть 114)

Спойлер

С неистовым грохотом Бхарата гнал колесницу

И въехал на ней в Дашаратхи пустую столицу.


Был совам да кошкам приют - ненавистницам света -

В Айодхье, покинутой ныне мужами совета.


Так Рохини, мир озаряя сияньем багровым,

При лунном затменье окутана мрака покровом.


Столица была, как поток, обмелевший от зноя:

И рыба, и птица покинули русло речное!


Как пламя, что, жертвенной данью обрызгано, крепло -

И сникло, подернувшись мертвенной серостью пепла.


Как воинство, чьи колесницы рассеяны в схватке,

Достоинство попрано, стяги лежат в беспорядке.


Как ширь океана, где ветер валы, бедокуря,

Вздымал и крутил, но затишьем закончилась буря.


Как жертвенник после свершения требы, что в храме,

Безлюдном, немом, торопливо покинут жрецами.


Как в стойле корова с очами печальными, силой

С быком разлученная... Пастбище бедной немило!


Как без драгоценных камней - ювелира изделье, -

Свой блеск переливный утратившее ожерелье.


Как с неба на землю низвергнутая в наказанье

Звезда, потерявшая вдруг чистоту и сиянье.


Как в роще лиана, что пчел опьяняла нектаром,

Но цвет благовонный лесным опалило пожаром.


Казалось, Айодхья без празднеств, без торжищ базарных

Под стать небесам без луны и планет лучезарных.


Точь-в-точь как пустой погребок: расплескали повсюду

Опивки вина, перебив дорогую посуду.


Как пруд, от безводья давно превратившийся в сушу

И зрелищем ржавых ковшей надрывающий душу.


Как лука пружинистая тетива, что ослабла,

Стрелой перерезана вражьей, и свесилась дрябло.


Как воином храбрым оседланная кобылица,

Что в битве свалилась, - была Дашаратхи столица.


...Почтительный Бхарата в царскую входит обитель.

Как лев из пещеры, оттуда ушел повелитель!


Лишенный солнца день!

- так выглядел дворец.


И Бхарата слезам

дал волю наконец.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 13 часов назад:

Древнешумерское. ..          ...Соломонову "Песнь песней".

:girl_yes:

 

Спойлер

Да, есть созвучие, соглашаюсь..  но..   любовь - явление без границ, я бы сказала - универсальное для всех, когда либо живших на земле..  Чувство это воспевалось всеми восторженно - может  отсюда и похожесть..  

Хотя...   и шумерский диалог и песнь Соломона очень созвучны по стилю,  и заимствование, как вывод, напрашивается.. 

 

zkv сказал(а) 13 часов назад:

А может существовал на Ближнем Востоке некий канон для любовной лирики.

 

 --  т. е. были некие строгие правила-традиции, что приписывали восхвалять чувство любви вот в этих рамках?  Не, мне трудно на это согласиться..   творческий полет обуздать нормой, неким образцом? - на мой взгляд не реально...  склоняюсь, что шумерский диалог в песне Соломона получил развитие и наполнился высоким духовным содержанием..  - о нем, этом содержании, пишут исследователи и интерпретаторы песни.  

А для меня "Песнь Соломона"  - произведение об обычной земной любви, хотя такой взгляд расценивается как поверхностный, и в поэме заложен глубокий духовный смысл  - диалог Соломона с Богом... но я не достигла таких высот духовного совершенствования и не могу в полной мере прочувствовать иносказания автора.. Для меня понятен уровень:  он/она любит её/его  - на этом уровне мой эмоциональный отклик на произведение...

 

Вспомнился роман "Мастер и Маргарита"  - к чему бы?  а просто как ассоциация об уровне понимания произведения...   Вот здесь тоже и основной смысл романа вроде понятен... понятен теоретически..   а отклика в душе нет, никаких чувственных  всплесков.. уже раза три перечитала роман, а по прежнему ощущение, что просто читаю описание некоего события...   А так не интересно..    Хочу грустить и радоваться, хочу чтоб сердце замирало в волнениях, а потом восторг заполнял всё твоё существо, а может и печаль.. и так бывает..  но прочувствование произведения   должно быть с взрывом самых разнообразных эмоций.

 

 

:book: А теперь и про Раму почитаю..   в предвкушении..

Edited by Marna

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 14 часов назад:

КНИГА ВТОРАЯ. АЙОДХЬЯ
[ДОБРОДЕТЕЛИ РАМЫ] (Часть 1)

 

 

Спойлер

Спасибо большое, Добрый Человек,  что представили повествование в удобоваримом виде, самой мне было бы очень трудно выстроить логичную событийную цепочку и понять кто на ком стоит.

Имена непривычные, не сразу правильно прочитываемые  - это затрудняет восприятие и осмысление  для меня в начале, потом  постепенно свыкаешься,  становится понятным кто есть кто.

Обилие всевозможных божеств поначалу вообще сбило с ног, чертыхалась не раз,   яндекс-помощь  вызывалась постоянно, чтоб понять кто из них главный, а кто еще главней.

 

...  Первая растерянность моя улеглась, а когда интрига обрисовалась, то я и осознать не успела как закружил меня интерес, люблю этот момент  - ещё только-только вступление, еще сюжетная линия прорисовывается слабо - а ты уже срастаешься с повествованием , тайные желания, манипуляции героев тебя поглощают и вот он, желаемый эмоциональный отклик на прочитанное...

 

Получить желаемое путём манипулирования - старо как мир, похоже:

zkv сказал(а) 14 часов назад:

На мужа не глядя, предайся печали притворной,

И в пламя он кинется ради тебя, безукорной!

 

 - оружие наше, девичье, рождаемся мы с ним что ли..

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

Дом Гнева

 - очень понравилось...   Ах, я удаляюсь в дом гнева..  хи-хи..

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

«Не бойся! Как сумрак туманный

Рассеяло солнце - твою разгоню я кручину.

Поведай мне, робкая, этой печали причину!»

  - сердце растаяло, какие душевные слова, сколько в них поддержки, желания помочь, взять на себя часть бед, оградить от печали, как же приятно слышать такое.

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

волю дала душевредству?

  - слово то какое интересное -     душевредство     -  надо пополнить словарный запас...

 

А вот тут:

zkv сказал(а) 14 часов назад:

Злосердью Кайкейи-царицы, ее своеволью

Дивился властитель, пронзенный внезапною болью.

 

Дыханье царя, оскорбленного речью супруги,

Казалось шипеньем змеи зачарованной в круге.

 

--  мне стало стыдно...  нет нет и нет моей женской солидарности ...     да..     подло очень по отношению к самому близкому..  не все средства оправдывают цель...

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

Да что тебе в голову вспало, злохитрой!

 

- каково сказано-то ..    -  впало,  злохитрой   -  песнь!

 

Вот это комплимент:

zkv сказал(а) 14 часов назад:

госпожа дивнобедрая

 

 - !  Даже не знаю как бы я его расценила... Приятно конечно же, когда отмечаются достоинства твоей фигуры...   но не звучно..

 

:girl_smile:

 

 

:book:

Спойлер
zkv сказал(а) 14 часов назад:

«О Рама, ты должен сидеть на отцовском престоле!»

 

Кто бы мог подумать! Бхарата отказался от власти и осудил поступок матери, не ожидала и приятно удивлена..

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья

Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье.

 

 - да, погуляешь и печаль притупляется, настроение улучшается

 

zkv сказал(а) 14 часов назад:

При виде такой благодати забудешь мытарства

- это точно...

 

Заинтересовало, что за рослина, не слышала прежде:

zkv сказал(а) 14 часов назад:

Ююбой

 

    -    Растение; вид рода Зизифус семейства Крушиновые - яндекс поведал, а так выглядит:   

 

1181725278_.jpg.f84593fd67060497ec36ef50a89653ad.jpg

 

Ююба – ценное лекарственное растение , говорят..

 

Спойлер
zkv сказал(а) 14 часов назад:

Столица была, как поток, обмелевший от зноя:

И рыба, и птица покинули русло речное!

...

   - покинутый город - зрелище удручающее,  где раньше кипела жизнь - теперь запустение...  уныние..   брр..

 

Edited by Marna
добавление

Share this post


Link to post
Share on other sites

КНИГА ТРЕТЬЯ. ЛЕСНАЯ

Спойлер

 

[ВСТРЕЧА С ШУРПАНАКХОЙ] (Часть 17)

Под стать святожителю, в хижине, листьями крытой,

Безгрешный царевич беседовал с братом и Ситой.

 

Он притчу рассказывал Сите и сыну Сумитры,

Блистая, как месяц, в соседстве сияющей Читры.

 

Одна безобразная ракшаси в поисках дичи

Туда забрела - и прервалось течение притчи.

 

С рожденья звалась Шурпанакхой она за уродство, -

За когти, ногам придававшие с веялкой сходство.

 

И взору ее луноликий представился Рама,

Прекрасный, как тридцать богов, как пленительный Кама.

 

И мягкие кудри, и мощь благородной десницы,

И блеск удлиненных очей сквозь густые ресницы,

 

И смуглое, схожее с лотосом синим, обличье,

И царские знаки, и поступи юной величье,

 

Что плавностью напоминала походку слоновью,

Увидела ракшаси - и воспылала любовью,

 

Уродина эта - к прекрасному, как полнолунье,

К нему, сладкогласному, - скверная эта хрипунья!

 

Противноволосая с дивноволосым равнялась,

Противноголосая с дивноголосым равнялась.

 

Сама медно-рыжая - с ним, темнокудрым, равнялась

И, дура бесстыжая, с великомудрым равнялась.

 

С красавцем равнялась она, при своем безобразье,

И с лотосоглазым таким, при своем косоглазье.

 

С таким тонкостенным и царские знаки носящим

Равнялась она, страхолюдная, с брюхом висящим.

 

Приблизившись к Раме, палима любовною жаждой,

Сказала ему Шурпанакха: «Решится не каждый

 

Избрать этот лес для жилья, если ракшасов племя

Сюда без помех прилетает во всякое время.

 

Эй, кто вы, с собой прихватившие луки и копья,

Да деву-отшельницу, - шкура на ней антилопья?»

Рама спокойно и правдиво поведал о своем изгнанье из Айодхьи, которую покинул вместе с супругой Ситой и братом Лакшманой. В свой черед царевич спросил Шурпанакху, к какому роду она принадлежит и для чего явилась в их убежище.

Охваченная похотью, ракшаси отвечала Раме:

«...А я Шурпанакхой зовусь и уменьем владею

Свой облик менять произвольно, под стать чародею.

 

Брожу я и страх навожу на окрестные чащи.

Ты Равану знаешь? Он брат мой великоблестящий!

 

Другой - Кумбхакарна, что в сон погружен беспробудный,

А третий - Вибхишана, праведный, благорассудный.

 

Четвертый и пятый - отважные Душана с Кхарой,

Считаются в битвах свирепой воинственной парой.

 

Я доблестью их превзошла. Разве есть мне преграда?

Своим изволеньем по воздуху мчусь, если надо.

 

А Сита? Что толку в уродце таком неуклюжем!

О Рама прекрасный, ты должен мне сделаться мужем.

 

Царевич, мы - ровня. К тебе воспылавшую страстью,

Бери меня в жены, не вздумай противиться счастью!»

 

[БЕГСТВО ШУРПАНАКХИ] (Часть 18)

И той, что в супруги ему набивалась бесстыдно,

Учтивый царевич ответил, смеясь безобидно:

 

«Женою мне стала царевна Видехи, но, кроме

Себя, госпожа, не потерпишь ты женщины в доме!

 

Тебе, дивнобедрая, надобен муж превосходный.

Утешься! В лесу обитает мой брат благородный.

 

Живи с ним, блистая, как солнце над Меру-горою,

При этом себя не считая супругой второю».

 

Тогда похотливая ракшаси младшего брата

Вовсю принялась улещать, вожделеньем объята:

 

«Взгляни на мою красоту! Мы достойны друг друга.

Я в этих дремучих лесах осчастливлю супруга».

 

Но был в разговоре находчив рожденный Сумитрой

И молвил, смеясь над уловками ракшаси хитрой:

 

«Разумное слово, тобой изреченное, слышу,

Да сам я от старшего брата всецело завишу!

 

А ты, госпожа, что прекрасна лицом и осанкой, -

Неужто согласна слуге быть женою-служанкой?

 

Расстанется Рама, поверь, со своей вислобрюхой,

Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой.

 

В сравненье с тобой, дивнобедрой, прекрасной, румяной,

Не будет мужчине земная супруга желанной».

 

Сама Шурпанакха, поскольку была без понятья,

Смекнуть не могла, что над ней потешаются братья.

 

Свирепая ракшаси в хижине, листьями крытой,

Увидела Раму вдвоем с обольстительной Ситой.

 

«Ты мной пренебрег, чтоб остаться с твоей вислобрюхой,

Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой?

 

Но я, Шурпанакха, соперницу съем, и утехи

Любовные станешь со мною делить без помехи!» -

 

Вскричала она и на Ситу набросилась яро.

Глаза пламенели у ней, как светильников пара.

 

Очами испуганной лани глядела царевна

В ужасные очи ее, полыхавшие гневно.

 

Казалось, прекрасную смертными узами Яма

Опутал, но быстро схватил ненавистницу Рама.

 

Он брату сказал: «Ни жива ни мертва от испуга

Царевна Митхилы, моя дорогая супруга.

 

Чем шутки шутить с кровожадным страшилищем, надо

Его покарать, о Сумитры достойное чадо!»

 

Тут Лакшмана меч из ножон извлекает и в гневе

Он уши и нос отсекает чудовищной деве.

 

И, кровью своей захлебнувшись, в далекие чащи

Пустилась бежать Шурпанакха тигрицей рычащей.

 

С руками воздетыми, хищную пасть разевая,

Она громыхала, как туча гремит грозовая.

Найдя в лесу Дандака своего брата Кхару, сопровождаемого дружиной свирепых ракшасов, разъяренная, обливающаяся кровью Шурпанакха бросается ему в ноги с мольбой о мести.

«Кто причинил тебе такую обиду?» - преисполнившись гнева, спрашивает сестру Кхара.

«Двое прекрасных собою, могучих, юных, лотосоглазых, царские знаки носящих, одетых в бересту и шкуры черных антилоп, - отвечает ему Шурпанакха. - Братья эти зовутся Рамой и Лакшманой, а родитель их - царь Дашаратха».

Кхара, возглавив несметную рать, подступает к хижине Рамы. Но отважный царевич Кошалы, оставив Ситу в потаенной пещере на попечении брата Лакшманы, облачается в огнезарные доспехи. Как под лучами солнца редеет завеса туч, так редеют ряды ракшасов, непрерывно осыпаемых блистающими стрелами Рамы. Четырнадцать тысяч воинов Кхары полегли на поле битвы. Не остался в живых и его сподвижник, трехголовый Тришира. Вслед за Триширой рухнул на землю Кхара, сраженный смертоносными стрелами Рамы. Уцелел лишь бесстрашный дотоле Акампана, да и тот обратился в бегство.

Узнав от Акампаны о гибели своего брата Кхары, разгневанный владыка ракшасов замышляет похитить царевну Митхилы и унести ее на Ланку: ведь разлучив Раму с возлюбленной Ситой, Равана обрекает его на верную смерть, да при этом коварно уклоняется от превратностей поединка с непоборным противником.

Между тем Шурпанакха, описывая небывалую красоту Ситы, разжигала пыл Раваны и подстрекала своего великовластного брата к похищению чужой супруги.

Равана повелел ракшасу Мариче отправиться с ним вместе к хижине Рамы и принять облик золотого оленя. Без сомненья, Сита попросит Раму и Лакшману поймать его. Тогда, в отсутствие обоих царевичей, можно будет похитить прекрасную и унести на Ланку.

Свирепый и могучий Марича, наводивший в лесу Дандака ужас на святых отшельников, пожиравший их самих и жертвы, приносимые богам, однажды едва не погиб от руки великого Рамы. Он чудом уцелел и с той поры несказанно страшился сына Дашаратхи.

«Я предчувствую, - сказал Марича десятиглавому владыке, - что живым от Рамы не уйду! Но и твои дни, государь, будут сочтены, если похитишь Ситу».

Равана, однако, пренебрег этими предостережениями и, взойдя вместе с Маричей на воздушную колесницу, вскоре достиг берегов реки Годавари.

 

[МАРИЧА ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОЛЕНЯ] (Часть 42)

Под сенью смоковницы ракшасов буйных властитель

Увидел смиренную хижину, Рамы обитель.

 

И Десятиглавый, с небес опустившись отвесно,

Сошел с колесницы, украшенной златом чудесно.

 

Он Маричу обнял и молвил, на хижину глядя:

«Не мешкай, должны мы исполнить свой замысел, дядя!»

 

И ракшас не мог пренебречь властелина веленьем.

Он, облик сменив, обернулся волшебным оленем,

 

Красивым животным, что взад и вперед у порога

Носилось, хоть Маричи сердце снедала тревога.

 

Олень пробегал по траве меж деревьев тенистых.

Сверкали алмазы на кончиках рожек ветвистых,

А шкура его серебрилась от крапин искристых.

 

И губы оленя, как лотос, на мордочке рдея,

Блестели, слегка изгибалась высокая шея.

 

В отличье от многих собратьев, покрытый не бурой,

А золотом и серебром отливающей шкурой,

 

Два лотосовых лепестка - два лазоревых уха

Имел он, и цвета сапфира - поджарое брюхо,

 

Бока розоватые, схожие с мадхукой дивной,

Как лук семицветный Громовника - хвост переливный.

 

На быстрых ногах изумрудные были копыта,

И чудное тело его было накрепко сбито.

 

При помощи сил колдовских, недоступных понятью,

Стал Марича гордым оленем с пленительной статью.

 

Его превращенье продлилось не дольше мгновенья.

Каменья сверкали на шкуре златого оленя.

 

Резвился у хижины, облик приняв светозарный,

Чтоб Ситу в силки заманить, этот ракшас коварный.

 

И Рамы приют освещал, и поляны, и чащи

Сей блеск несказанный, от оборотня исходящий.

 

Спиною серебряно-пестрой, исполненный неги,

Олень красовался, жуя молодые побеги,

 

Покамест у хижины, сенью смоковниц повитой,

Нечаянно не был замечен гуляющей Ситой.

 

[СИТА ВОСХИЩАЕТСЯ ОЛЕНЕМ] (Часть 43)

Срывала цветы дивнобедрая, и в отдаленье

Пред ней заблистали бока золотые оленьи.

«О Рама, взгляни!» - закричала она в умиленье.

 

Жена тонкостанная, чья красота безупречна,

За этим диковинным зверем следила беспечно.

 

Она призывала великого Рагху потомка

И Лакшману, храброго деверя, кликала громко.

 

Но тот, на оленью серебряно-пеструю спину

Взглянув, обращается к старшему царскому сыну:

 

«Мне чудится Марича в этом волшебном животном.

Ловушки в лесах расставлял он царям беззаботным,

 

Что, лук напрягая, летели, влекомы соблазном,

В погоню за тенью, за призраком дивнообразным.

 

Легко ли! В камнях драгоценных серебряно-пегий

Олень по поляне гуляет и щиплет побеги!»

 

Но Сита с улыбкой чарующей, Лакшманы слово

Спокойно прервав, обратилась к царевичу снова,

Не в силах стряхнуть наважденье кудесника злого.

 

«Похитил мой разум, - сказала царевна Видехи, -

Олень златозарный. Не мыслю я лучшей утехи!

 

О Рама, какое блажество, не ведая скуки,

Играть с ним! Диковину эту поймай, Сильнорукий!»

 

И Раму олень златошерстый поверг в изумленье,

Пестря серебром, словно звезд полуночных скопленье.

 

Венчанный рогами сапфирными с верхом алмазным,

Он блеск излучал несказанный, дышал он соблазном!

 

Но Рама жену не хотел опечалить отказом

И Лакшмане молвил: «Олень, поразивший мой разум,

 

Будь зверь он лесной или Марича, ракшас коварный,

Расстанется нынче со шкурой своей златозарной!

 

Царевне защитой будь Лакшмана, отпрыск Сумитры!

За Ситой смотри, чтоб ее не обидел злохитрый.

 

Оленя стрелой смертоносной, отточенной остро,

Убью и вернусь я со шкурой серебряно-пестрой».

 

[РАМА УБИВАЕТ МАРИЧУ] (Часть 44)

Воитель Великоблестящий с могучею статью

Себя опоясал мечом со златой рукоятью.

 

Взял трижды изогнутый лук он да стрелы в колчане

И вслед за диковинным зверем пустился в молчанье.

 

Подобного Индре царевича раджа олений

Увидел и сделал прыжок, подгибая колени.

 

Сперва он пропал из очей, устрашен Богоравным,

Затем показался охотнику в облике явном,

 

Сияньем своим пробуждая восторг в Сильноруком,

Что по лесу мчался с мечом обнаженным и луком.

 

То медлил прекрасный олень, то, как призрак манящий,

Мелькал - и стремглав уносился в далекие чащи,

 

Как будто по воздуху плыл и в простор поднебесный

Прыжком уносился, то видимый, то бестелесный.

 

Как месяц, повитый сквозных облаков пеленою,

Блеснув, исчезал он, укрытый древесной стеною.

 

Все дальше от хижины, в гущу зеленых потемок,

Стремился невольно за Маричей Рагху потомок.

 

Разгневался Рама, устав от усилий надсадных.

Олень обольстительный прятался в травах прохладных.

 

Приблизившись к царскому сыну, Летающий Ночью

Скрывался, как будто бы смерть он увидел воочью.

 

К оленьему стаду, желая продлить наважденье,

Примкнул этот ракшас, но Раму не ввел в заблужденье,

 

С оленями бегая, в купах деревьев мелькая,

Серебряно-пегою дивной спиною сверкая.

 

Отчаявшись оборотня изловить и гоньбою

Измучась, решил поразить его Рама стрелою.

 

Смельчак золотую, блистающую несказанно,

Стрелу, сотворенную Брахмой, достал из колчана.

 

Ее, смертоносную, на тетиву он поставил

И, схожую с огненным змеем, в оленя направил.

 

И Мариче в сердце ударила молнией жгучей

Стрела златопёрая, пущена дланью могучей.

 

И раненый ракшас подпрыгнул от муки жестокой

Превыше растущей поблизости пальмы высокой.

 

Ужасно взревел этот Марича, дух испуская.

Рассыпались чары, и рухнула стать колдовская.

 

«О Сита, о Лакшмана!» - голосом Рагху потомка ()

Послушен велению Раваны, крикнул он громко.

 

Немало встревожило Раму такое коварство.

«Ни Сита, ни Лакшмана не распознают штукарства, -

 

Помыслил царевич, - они поддадутся обману!»

И в сильной тревоге назад поспешил в Джанастхану.

 

[СИТА ОТСЫЛАЕТ ЛАКШМАНУ] (Часть 45)

Тем временем кинулась к деверю в страхе великом

Безгрешная Сита, расстроена ракшаса криком.

 

«Ты Раме беги на подмогу, покамест не поздно! -

Молила жена дивнобедрая Лакшману слезно, -

 

Нечистые духи его раздирают на части,

Точь-в-точь как быка благородного - львиные пасти!»

 

Но с места не тронулся Лакшмана: старшего брата

Запрет покидать луноликую помнил он свято.

 

Разгневалась Джанаки дева: «Рожденный Сумитрой,

Ты Раме не брат, - супостат криводушный и хитрый!

 

Как видно, ты гибели Рагху потомка желаешь,

Затем что бесстыдно ко мне вожделеньем пылаешь!

 

Лишенная милого мужа, не мыслю я жизни!»

И горечь звучала в неправой ее укоризне.

 

Но Лакшмана верный, свою обуздавший гордыню,

Ладони сложил: «Почитаю тебя, как богиню!

 

Хоть женщины несправедливы и судят предвзято,

По-прежнему имя твое для меня будет свято.

 

Услышит ли Рама, вернувшись, твой голос напевный?

Увидит ли очи своей ненаглядной царевны?»

 

«О Лакшмана! - нежные щеки рыдающей Ситы

Слезами горючими были обильно политы. -

 

Без милого Рамы напьюсь ядовитого зелья,

Петлей удавлюсь, разобьюсь я о камни ущелья!

 

Взойду на костер или брошусь в речную пучину,

Но - Рамой клянусь! - не взгляну на другого мужчину».

 

Бия себя в грудь, предавалась печали царевна,

И сын Дашаратхи ее утешал задушевно.

 

Ладони сложив, он склонился почтительно снова,

Но бедная Сита в ответ не сказала ни слова.

 

На выручку старшему брату пустился он вскоре,

И деву Митхилы покинуть пришлось ему в горе.

 

[РАЗГОВОР РАВАНЫ С СИТОЙ] (Часть 46)

Явился в обитель, что выстроил сын Каушальи,

Владыка Летающих Ночью, обутый в сандальи,

 

С пучком, одеянье шафранного цвета носящий,

И с чашей - как брахман святой, подаянья просящий.

 

И зонт его круглый увидела Джанаки дева,

И посох тройчатый висел на плече его слева.

 

Под видом святого к царевне, оставленной в чаще,

Направился ракшасов раджа великоблестящий.

 

Без солнца и месяца в сумерки мрак надвигался -

Без Рамы и Лакшманы - Равана так приближался!

 

На Ситу он хищно взирал, как на Рохини - Раху.

Листвой шелестеть перестали деревья со страху.

 

Как прежде, не дул освежающий ветер в испуге,

Когда он украдкой к чужой подбирался супруге.

 

Годавари быстрые волны замедлили разом

Теченье свое, за злодеем следя красноглазым,

 

Что, Рамы используя слабость, походкой неспешной,

Монахом одет, подступал, многогрешный, к безгрешной.

 

Царевна блистала звездой обольстительной, Читрой,

Вблизи пламенел грозновещей планетой Злохитрый.

 

Надев благочестья личину, был Десятиглавый

Похож на трясину, где выросли пышные травы.

 

Он молча взирал на прекрасную Рамы подругу,

Что ликом своим, как луна, освещала округу.

 

Пунцовые губы и щек бархатистых румянец

Узрел он и белых зубов ослепительный глянец.

 

Рыданья и вопли красавицы, горем убитой,

К нему долетали из хижины, листьями крытой.

 

И слушал неправедный Равана, стоя снаружи,

Как в хижине плачет Митхилы царевна о муже.

 

К прекрасной, из желтого шелка носящей одежду,

Приблизился он, понапрасну питая надежду.

 

И, нищим прикинувшись, демонов грозный властитель,

В обличье смиренном, супруги чужой обольститель,

 

Не ракшас, но брахман достойный, читающий веду,

С Видехи царевной завел осторожно беседу.

 

Ее красоте несказанной дивился Злонравный:

«О дева! Тебе в трех мирах я не видывал равной!

 

Трепещет, как пруд соблазнительный, полный сиянья,

Твой стан упоительный в желтом шелку одеянья.

 

В гирлянде из лотосов нежных, ты блещешь похожей

На золото и серебро ослепительной кожей.

 

Открой, кто ты есть, луноликая, царственной стати?

Признайся, ты - страсти богиня, прекрасная Рати?

 

Ты - Лакшми иль Кирти? Иль, может, небесная дева?

Одно достоверно - что ты рождена не из чрева!

 

Прекрасные острые ровные зубы невинно

Сверкают своей белизной, словно почки жасмина.

 

От слез покраснели глазные белки, но зеницы

Огромных очей, пламенея, глядят сквозь ресницы.

 

О дева с округлыми бедрами, сладостным станом,

С обличьем, как плод наливной, бархатистым, румяным,

 

С чарующим смехом, с грудями, прижатыми тесно

Друг к дружке, что жемчуг отборный украсил чудесно!

 

Похитили сердце мое миловидность и нега.

Так волны уносят обломки размытого брега.

 

Доселе супруги богов и людей не имели

Столь дивных кудрей, столь упругих грудей не имели.

 

Не знали жилицы небес и Куберы служанки

Столь гибкого стана и гордой сверх меры осанки.

 

Три мира - небесный, земной и подземный - доныне

Не видели равной тебе красотою богини!

 

Но если такая, как ты, в трех мирах не блистала,

Тебе обретаться в дремучих лесах не пристало.

 

Охотятся ракшасы в чаще, не зная пощады,

А ты рождена для дворцов, для садовой прохлады,

 

Роскошных одежд, благовоний, алмазов, жемчужин,

И муж наилучший тебе, по достоинству, нужен.

 

Ответь, большеглазая, кто же с тобой, темнокудрой,

В родстве: богоравные маруты, васу иль рудры?

 

Но здешняя чаща - Летающих Ночью обитель.

Откуда возьмется в окрестных лесах небожитель?

 

Не встретятся тут ни гандхарвы, ни слуги Куберы.

Лишь бродят свирепые тигры, гяены, пантеры.

 

Богиня, ужель не боишься опасных соседей -

Ни цапель зловеших, ни львов, ни волков, ни медведей.

 

Откуда ты? Чья ты? Не страшны ль тебе, луноликой,

Слоновьи самцы, что охвачены яростью дикой

 

И, жаждой любовной томимы, вступать в поединки

Готовы на каждой поляне лесной и тропинке?

 

Красавица, кто ты? Зачем пребывать ненаглядной

В лесу, где охотится ракшасов род плотоядный!»

 

С речами лукавыми демонов раджа злотворный

В обличье святого явился к жене безукорной.

 

Царевной Митхилы почтен был Великоблестящий,

Как дваждырожденный мудрец, подаянья просящий.

Речь Раваны не приличествовала святому подвижнику. Удивленная Сита, не подавая, однако, виду, приняла его учтиво и ласково. «Ведь он гость мой и брахман!» - подумала дочь Джанаки.

Поведав пришельцу, кто она и почему обретается в чаще, Сита, в свой черед, осведомилась, как имя брахмана и к какому роду он принадлежит.

 

[РАВАНА ОТКРЫВАЕТСЯ СИТЕ] (Часть 47)

Владыка Летающих Ночью, исполненный блеска,

Супруге великого Рамы ответствовал резко:

 

«Я тот, кто мирам и насельникам их угрожает, -

Богам их, царям их, отшельникам их угрожает.

 

О Сита, я - Равана, демонов раджа всевластный!

Увидя шелками окутанный стан сладострастный

 

И негу твоей отливающей золотом кожи,

Делить перестал я с несчетными женами ложе.

 

О робкая, зваться ты будешь царицею главной,

Как Ланка зовется столицею великославной.

 

Твердыня ее на вершине горы осиянной

Стоит посредине бушующего океана.

 

По рощам ты станешь гулять, благоизбранна мною,

Расставшись охотно с обителью этой лесною.

 

Толпой пятитысячной будут всечасно служанки

Творить угожденье супруге властителя Ланки».

 

Тогда безупречно сложенная Джанаки дева

Ответила Раване словом презренья и гнева:

 

«Как Индра всесильный, питающий землю дарами,

Один у меня повелитель: я предана Раме!

 

Как ширь океана, глубок и спокоен, с горами

Сравнится бестрепетный воин. Я предана Раме!

 

Он - древо баньяна, что сенью ветвей, как шатрами,

С готовностью всех укрывает. Я предана Раме!

 

Он ликом прекрасней луны, что блестит над мирами,

Он мощью безмерной прославлен. Я предана Раме!

 

С повадкой шакальей - гоняться за львицей, что в жены

Избрал этот лев, Каушальей-царицей рожденный?

 

Зачем злодеянье творишь ты, себе в посмеянье?

Ведь я для тебя недоступна, как солнца сиянье!

 

Преследуя Рамы жену - вместо райского сада

Любуешься ты золотыми деревьями ада!

 

Зубов у змеи ядовитой с разинутым зевом,

Клыков у голодного тигра, объятого гневом,

 

Перстами не вырвешь ты, Равана Десятиглавый,

В живых не останешься, выпив смертельной отравы.

 

Ты Мандару-гору скорей унесешь за плечами,

Чем Рамы жену обольстишь колдовскими речами.

 

Ты, с камнем на шее плывя, одолеешь пучину,

Но Рамы жену не заставишь взглянуть на мужчину.

 

Ты солнце и месяц в горсти или пламя в подоле

Задумал теперь унести? Не в твоей это воле!

 

Натешиться всласть пожелал ты женой добронравной

И мыслишь супругу украсть, что избрал Богоравный?

 

Не жди воздаянья потугам своим бесполезным.

Стопами босыми по копьям пройдешь ты железным!

 

Меж царственным львом и шакалом различья не знаешь,

Меж грязной водой и сандалом различья не знаешь.

Ты низости полон и Рамы величья не знаешь!

 

Мой Рама в сравненье с тобой, похититель презренный,

Как амриты чаша - с посудиной каши ячменной!

 

Запомни, что ты против Рамы, великого мужа,

Как против зыбей океанских - нечистая лужа.

 

Под стать Шатакрату, он славится твердостью духа.

Не радуйся, ракшас, как в масло упавшая муха!»

 

Так праведная - нечестивому, вспыхнув от гнева,

Ответила - и задрожала, как райское древо.

Рассерженный гневной отповедью Ситы, желая устрашить ее, Равана похваляется своим могуществом.

 

[РАВАНА ПРОДОЛЖАЕТ УГОВАРИВАТЬ СИТУ] (Часть 48)

«Я с братом Куберой затеял умышленно ссору.

В неистовой схватке его победил я в ту пору.

Он в страхе ушел на Кайласу, священную гору.

 

Я, назло Кубере, его колесницей чудесной

Доныне владею и плаваю в сфере небесной.

 

О дева Митхилы! Бегут врассыпную, в тревоге,

Мой лик устрашительный видя, бессмертные боги.

 

И шума зеленой листвы, распустившейся пышно,

О царская дочь, при моем появленье не слышно.

 

И ветер не дует, недвижно речное теченье,

А солнца лучи - как луны голубое свеченье.

 

Среди океана мой град, именуемый Ланкой,

Для взора, под стать Амаравати, блещет приманкой.

 

Стеной крепостной обнесен этот град многолюдный.

Она золотая, в ней каждый портал - изумрудный.

 

Свирепые ракшасы, жители дивной столицы,

Дворцами владеют, имеют слонов, колесницы.

 

Густые деревья прохладных садов и беспыльных

Красуются многообразьем плодов изобильных.

 

Божественные наслажденья со мной повседневно

Вкушая, ты жребий земной позабудешь, царевна!

 

О Раме напрасно печалишься, век его прожит!

Ведь он - человек, и никто его дней не умножит.

 

Отправил в леса Дашаратха трусливого сына,

Любимцу меж тем предоставил престол властелина.

 

На что тебе Рама, лишенный отцовского царства,

От мира сего отрешенный, терпящий мытарства?

 

Не вздумай отвергнуть меня! Повелитель всевластный,

Явился я, Камы стрелой уязвлен любострастной.

 

Раскаешься, словно Урваши - небесная дева,

Ногой оттолкнувшая милого в приступе гнева.

 

Перста моего испугается Рама твой хилый!

Зачем ты противишься счастью, царевна Митхилы?»

 

Но пылкую отповедь этой красавицы дивной

Услышал немедленно Равана богопротивный:

 

«Похитив жену Громовержца, прекрасную Шачи,

Ты можешь остаться в живых, - ведь бывают удачи!

 

Но если ты Ситу похитил - спастись не надейся:

Умрешь неизбежно, хоть амриты вдоволь напейся!»


_12.jpg

Равана похищает Ситу. Рисунок на старинном ритуальном сосуде. Остров Бали.

 

Тут повелитель ракшасов принял свой подлинный устрашающий облик. Левой рукой притянул он Ситу за волосы, а правой охватил бедра девы Видехи. Взойдя на свою воздушную колесницу, Равана усадил Ситу к себе на ляжку. Влекомая зелеными небесными конями, колесница взмыла ввысь и понеслась над лесом Давдака.

 

[РАВАНА ПОХИЩАЕТ СИТУ] (Часть 52)

«О Рама!» - взывала, рыдая, царевна Видехи,

Но Равана в небо ее уносил без помехи.

 

И нежные члены, сквозь желтого шелка убранство,

Мерцали расплавом златым, озаряя пространство.

 

И Равану пламенем желтым ее одеянье

Объяло, как темную гору - пожара сиянье.

 

Царевна сверкала, как молния; черною тучей

Казался, добычу к бедру прижимая, Могучий.

 

Был Десятиглавый осыпан цветов лепестками:

Красавица шею и стан обвивала венками.

 

Гирлянды, из благоухающих лотосов свиты,

Дождем лепестков осыпали мучителя Ситы.

 

И облаком красным клубился в закатном сиянье

Блистающий царственным золотом шелк одеянья.

 

Владыка летел, на бедре необъятном колебля

Головку ее, как цветок, отделенный от стебля.

 

И лик обольстительный, ракшасом к боку прижатый,

Без Рамы поблек, словно лотос, от стебля отъятый.

 

Губами пунцовыми, дивным челом и глазами,

И девственной свежестью щек, увлажненных слезами,

 

Пленяла она, и зубов белизной небывалой,

И сходством с луной, разрывающей туч покрывало.

 

Без милого Рамы красавица с ликом плачевным,

Глядела светилом ночным в небосводе полдневном.

 

На Раваны лядвее темной, дрожа от испуга,

Блистала она, златокожая Рамы подруга,

Точь-в-точь как на темном слоне - золотая подпруга.

 

Подобная желтому лотосу, эта царевна,

Сверкая, как молния, тучу пронзавшая гневно,

 

Под звон золотых украшений, казалась влекома

По воздуху облаком, полным сиянья и грома.

 

И сыпался ливень цветочный на брата Куберы

С гирлянд благовонных царевны, прекрасной сверх меры.

 

Казался, в цветах утопающий, Равана грозный

Священной горой, что гирляндой увенчана звездной.

 

И без передышки летел похититель коварный.

У Ситы свалился с лодыжки браслет огнезарный.

 

Был Равана древу подобен, а Джанаки дева -

Налившейся розовой почке иль отпрыску древа.

 

На Раваны ляжке блистала чужая супруга,

Точь-в-точь как на темном слоне - золотая подпруга.

 

По небу влекомая братом Куберы бездушным,

Она излучала сиянье в просторе воздушном.

 

Звеня, раскололись, как звезды, в немыслимом блеске

О камни земные запястья ее и подвески.

 

Небесною Гангой низверглось ее ожерелье.

Как месяц, блистало жемчужное это изделье!

 

«Не бойся!» - похищенной деве шептали в печали

Деревья, что птичьи пристанища тихо качали.

 

Во влаге дремотной, скорбя по ушедшей подруге,

Меж вянущих лотосов рыбки сновали в испуге.

 

Охвачены яростью, звери покинули чащи

И долго бежали за тенью царевны летящей.

 

В слезах-водопадах - вершин каменистые лики,

Утесы - как руки, воздетые в горестном крике,

 

И солнце без блеска, подобное тусклому кругу, -

Оплакивали благородного Рамы супругу.

 

«Ни чести, ни совести в мире: мы видим воочью,

Как Ситу уносит владыка Летающих Ночью!»

 

И дети зверей, запрокинув мохнатые лица,

Глядели, как в небо уходит его колесница.

 

И все разноокие духи, живущие в чаще,

О деве скорбели, глаза боязливо тараща.

 

«О Рама! О Лакшмана!» - Сита взывала в печали.

Ее, сладкогласную, кони зеленые мчали.

Все дальше на юг уносилась волшебная колесница. Рыдания Ситы пробудили престарелого царя ястребов, Джатайю, некогда водившего дружбу с Дашаратхой. Доблестный Джатайю вступился за супругу Рамы, грозными ударами клюва сразил коней и возницу Раваны, изломал когтями его лук и щит, разбил небесную колесницу. Ракшас, однако, пронзил Джатайю бесчисленными стрелами, так что он стал похож на дикобраза, мечом отрубил царю ястребов ноги и крылья.

Оставив умирать Джатайю, истекающего кровью, Равана подхватил Ситу и полетел с ней на Ланку. Обломки златокованой небесной колесницы были разбросаны по земле.

Увлекаемая Раваной в поднебесье беззащитная царевна Митхилы приметила пять могучих обезьян, стоящих на вершине горы. «Быть может, передадут они весть Раме», - подумала Сита и, оторвав от своего платья желтый шелковый лоскут, бросила его обезьянам.

Примчав Ситу на Ланку, Равана поместил ее в ашоковой роще под неусыпным надзором отвратительных с виду, злобных ракшаси.

* * *

Не найдя в лесной хижине царевны Видехи, Рама предается глубокому отчаянью. Он горько упрекает брата Лакшману, оставившего несчастную Ситу в одиночестве. Рыдая, сетуя, мечется он вокруг хижины, подобно человеку, утратившему рассудок.

«О дерево кадамба, не видало ли ты моей любимой? О розовая бильва, не знаешь ли, где прекрасная Сита?» - горестно восклицает царевич Кошалы. Тщетно обращается он ко всем обитателям леса. Молчит и река Годавари, страшась грозного Раваны. Только олени, пришедшие к ней на водопой, зачем-то побежали к югу и возвратились назад. Это повторялось трижды, покуда Лакшмана не догадался, что олени указывают путь ему и Раме. Вняв безмолвному совету лесных оленей, сыновья Дашаратхи направились к югу. Вскоре увидали они обломки золотой колесницы, расколотый надвое лук, обильно украшенный жемчугами, и разбитые золотые доспехи, щедро усыпанные изумрудами.

«О Лакшмана, - вскричал Рама, - чье это снаряженье, блистающее, как солнце в зените? Кому принадлежат зеленые кони, лежащие на земле? Чей возничий, лишенный признаков жизни, покоится среди обломков золотой колесницы?»

Об этом узнали сыновья Дашаратхи, когда набрели на умирающего царя ястребов, Джатайю. Он поведал Раме и Лакшмане о похищении царевны Видехи. «Властитель ракшасов унес ее на юг... Не отчаивайся, ты найдешь Ситу и соединишься с ней, убив Равану на поединке», - успел сказать Раме престарелый царь ястребов. Это были его последние слова. Тело Джатайю братья-царевичи предали огню со всеми почестями, подобающими доблестному воителю и верному другу.

Пробираясь далее на юг, Рама и Лакшмана совершили подвиг, освободив от заклятья безголовое чудовище, ракшаса Кабандху, который в прежнем своем рождении был полубогом. По просьбе Кабандхи, царевичи сожгли его на костре. Из пламени костра поднялся юный и прекрасный полубог. Прежде чем вознестись на небо в колеснице, запряженной белыми лебедями, он посоветовал сыновьям Дашаратхи отправиться на западный берег озера Пампа: там, в пещере горы Ришьямукха, скрывается повелитель обезьян Сугрива, утративший свое царство. Он призван, по словам Кабандхи, помочь Раме и Лакшмане отыскать Ситу.

Братья пустились в путь и по прошествии нескольких дней достигли дивного озера Пампа. Ранняя весна придавала ему невыразимое очарование.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 2 часа назад:

КНИГА ТРЕТЬЯ. ЛЕСНАЯ

:girl_smile:

 

Спойлер

 

zkv сказал(а) 2 часа назад:

сияющей Читры

    -  вот что за Читра? ..  вчера чуть ли не на каждом слове спотыкалась, жён-детей-божеств учила, старалась запомнить кто кому и кем...  и сегодня по новой..  эх, нет яндексу спокоя..

 

:D рассмешили:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Сама медно-рыжая - с ним, темнокудрым, равнялась

И, дура бесстыжая, с великомудрым равнялась.

 

   -  действительно, чего удумала...  и не невдомёк ей, что противоположности не дружат..  да,  девушке светить неразделённая любовь..   похоже и коварство не заставит себя ждать..

 

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Бери меня в жены, не вздумай противиться счастью!»

 

- класс! действительно, что скромничать...

 

Эээээ -???!!!    Вот это нравы:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Он уши и нос отсекает чудовищной деве.

И, кровью своей захлебнувшись,

    -  помнится, обещаны были .. эээ.. :kolobok_redface:    ...в общем без кровищщщ...

 

Оочень распространённая характеристика женской красоты:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Срывала цветы дивнобедрая,

  

 - который раз подчёркивается именно это достоинство  фигуры   девочковой..

 

Эк нас:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Хоть женщины несправедливы и судят предвзято

 

  - но, положа на сердце руку,    бывает..   и предвзятость,  и несправедливо причинённые обиды...   вспомнилось..  стыдно  ..эх...

 

Всё не могу больше:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

На Ситу он хищно взирал, как на Рохини - Раху

 

  --  как?! как он взирал?   ...чувствую что со страстным вожделением..    жаждой обладать красивой женщиной..      и опять яндекс...

   ... П.С.   -  там ещё запутаннее, но в общем моё восприятие верное...    

Не представляю как они там в Индиях всё это выучивают, или уже сразу рождаются с понятием Рохини-Раху...

 

  Сильно, образно, сказано:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

Ты солнце и месяц в горсти или пламя в подоле

Задумал теперь унести? Не в твоей это воле!

 

  - Да ,  далеко не всё во власти нашей, даже если обладаем большими возможностями..

 

Вот жеж  гад:

zkv сказал(а) 2 часа назад:

«Ни чести, ни совести в мире: мы видим воочью,

Как Ситу уносит владыка Летающих Ночью!»

  

-- всё ж таки  и от явных злодеев ждёшь благородства по отношению к дамам..   утопия?

 

Да уж.. завязочка..      злые умыслы, лукавство, поступки дурные под личиной доброжелательности, и открыто преступные деяния...  

 

Более всего жаль  Лакшмана  - оказался в ситуации - и так плохо и так не хорошо, виноват при любом раскладе...

 

 

 

Edited by Marna

Share this post


Link to post
Share on other sites

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. КИШКИНДХА

Спойлер

 

[НА ОЗЕРЕ ПАМПА] (Часть 1)

Лазурных и розовых лотосов бездну в зеркальной

Воде созерцая, заплакал царевич печальный.

 

Но зрелище это наполнило душу сияньем,

И был он охвачен лукавого Камы влияньем.

 

И слово такое Сумитры достойному сыну

Сказал он: «Взгляни на отрадную эту долину,

 

На озеро Пампа, что лотосы влагою чистой

Поит, омывая безмолвно свой берег лесистый!

 

Походят, окраской затейливой радуя взоры,

Верхушки цветущих деревьев на пестрые горы.

 

Хоть сердце терзает возлюбленной Ситы утрата

И грусть моя слита с печалями Бхараты брата,

 

Деревьев лесных пестротой над кристальною синью,

Заросшей цветами, любуюсь, предавшись унынью.

 

Гнездится на озере Пампа плавучая птица,

Олень прибегает, змея приползает напиться.

 

Там диким животным раздолье, и стелется чудно

Цветистый ковер лепестков по траве изумрудной.

 

Деревья, в тенетах цветущих лиан по макушки,

Навьючены грузом цветочным, стоят на опушке.

 

Пленителен благоухающий месяц влюбленных

С обильем душистых цветов и плодов благовонных!

 

Как сонм облаков, разразившихся ливнем цветочным,

Деревья долину осыпали цветом непрочным.

 

Бог ветра колышет ветвями, играя цветками,

Соцветьями и облетающими лепестками.

 

Как сонм облаков, изливающих дождь благодатный,

Деревья даруют нам дождь лепестков ароматный.

 

И ветру, цветистым покровом устлавшему долы,

В лесах отзываясь, жужжат медоносные пчелы.

 

И кокиля пенью внимая (он - Камы посланец!),

Деревья от ветра ущелий пускаются в танец.

 

Их ветер качает и цепко перстами хватает,

Верхушки, цветами венчанные, крепко сплетает.

 

Но, став легковейней, насыщенней свежим сандалом,

Он сладкое отдохновенье приносит усталым.

 

Колеблемы ветром, в цвету от корней до вершины,

Деревья гудят, словно рой опьяненный пчелиный.

 

Высоко вздымая цветущих деревьев макушки,

Красуются скалы, верхами касаясь друг дружки.

 

Гирляндами пчел-медоносиц, жужжащих и пьющих,

Увенчаны ветви деревьев, от ветра поющих.

 

Как люди, одетые в царственно-желтые платья,

Деревья бобовые - в золоте сплошь, без изъятья.

 

Названье дождя золотого дано карникарам,

Чьи ветви обильно усыпаны золотом ярым.

 

О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре

На душу мою навевают не радость, а горе.

 

И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем

Я мучим, по также и бога любви самовластьем.

 

Влюбленный датьюха, что свищет вблизи водопада -

Услада для слуха, царевич, а сердце не радо!

 

Из чащи цветущей доносится щебет и шорох.

Как сладостна разноголосица птиц разнопёрых!

 

Порхают они по деревьям, кустам и лианам.

Самцы сладкогласные жмутся к подружкам желанным.

 

Не молкнет ликующий сорокопут, и датьюха,

И кокиль, своим кукованьем чарующий ухо.

 

В оранжево-рдяных соцветьях, пылает ашока

И пламень любовный во мне разжигает жестоко.

 

Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный.

Его языки - темно-красные эти бутоны.

 

О Лакшмана! Жить я не мыслю без той чаровницы,

Чья речь сладкозвучна, овеяны пегой ресницы.

 

Без той дивногласной, с кудрей шелковистой завесой,

Без той, сопричастной весеннему празднику леса.

 

Я в месяце мадху любуюсь на пляски павлиньи,

От ветра лесного невольно впадая в унынье.

 

Хвосты на ветру опахалами чудно трепещут.

Глазки оперенья сквозными кристаллами блещут.

 

Взгляни, в отдаленье танцует павлин величаво.

В любовном томленье за пляшущим следует пава.

 

Ликуя, раскинули крылья павлины-танцоры.

Им служат приютом лесные долины и горы.

 

О Лакшмана, участь моя им сдается забавой.

Ведь Ланки владыка в леса прилетал не за павой!

 

И трепетно ждут приближения самок павлиньих

Красавцы с хвостами в глазках золотистых и синих.

 

О Лакшмана, сладостный месяц любви и цветенья

На душу мою навевает печаль и смятенье.

 

Как пава - в павлине, во мне бы искала утехи,

Любовью пылая, прекрасная дева Видехи.

 

Усыпаны ветви горящими, как самоцветы,

Соцветьями, но не сулят мне плодов пустоцветы!

 

Без пользы они опадут, и осыплются пчелы

С деревьев, что будут зимою бесплодны и голы.

 

Мой Лакшмана, в благоухающих кущах блаженно

Пернатых певцов переливы звучат и колена.

 

Пчела шестиногая, как бы пронзенная страстью,

Прильнула к цветку и, дрожа, упивается сластью.

 

Цветет беспечально ашока, но дивное свойство

Священного древа меня повергает в расе тройство.

 

Цветущие манго подобны мужам, поглощенным

Любовной игрой, благовонной смолой умащенным.

 

Стекаются слуги Куберы в лесные долины, -

Кимнары с людским естеством, с головой лошадиной.

 

И лилии «налина» благоуханные блещут

На озере Пампа, где волны прозрачные плещут.

 

Везде в изобилии гуси и утки рябые,

И влагу кристальную лилии пьют голубые.

 

Над светлыми водами лотосы дышат покоем.

На глади озерной, как солнце, блистающим слоем

Тычинки слежались, пчелиным стрясенные роем.

 

К волшебному озеру Пампа слоновьи, оленьи

Стада устремляются, жажде ища утоленья.

 

Приют чакравак златопёрых, оно, посредине

Лесами поросшего края, блестит в котловине.

 

Подернута рябью от ветра внезапных усилий,

Колышет вода белоснежные чашечки лилий.

 

Но тягостна жизнь без моей дивноокой царевны!

Глаза у нее словно лотосы, голос напевный.

 

И горе тому, кто терзается думой всечасной

Об этой безмерно прекрасной и столь сладкогласной!

 

О Лакшмана, свыкнуться с мукой любовной нетрудно,

Когда б не весна, не деревья, расцветшие чудно.

 

Теперь досаждает мне блеском своим неуместным

Все то, что от близости Ситы казалось прелестным.

 

Сомкнувшийся лотос на яблоко Ситы глазное

Походит округлостью нежной и голубизною.

 

Порывистым ветром тычинки душистые сбиты.

Я запахом их опьянен, как дыханием Ситы!

 

Взгляни, порожденный Сумитрой, царицею нашей,

Какие деревья стоят над озерною чашей!

 

Вокруг - обвиваются полные неги лианы,

Как девы прекрасные, жаждой любви обуянны.

 

Мой Лакшмана, что за веселье, какая услада,

Какое блаженство для сердца, приманка для взгляда!

 

Роскошные эти цветы, уступая желанью

Вползающих пчел, награждают их сладостной данью.

 

Застелены горные склоны цветочным покровом,

Где царственно-желтый узор переплелся с пунцовым.

 

Красуясь, как ложе, укрытое радужной тканью,

Обязана этим земля лепестков опаданью.

 

Поскольку зима на исходе, цветут, соревнуясь,

Деревья лесные, природе своей повинуясь.

 

В цветущих вершинах гуденье пчелиного роя

Звучит, словно вызов соперников, жаждущих боя.

 

Не надобны мне ни Айодхья, ни Индры столица!

С моей дивноглазой желал бы я здесь поселиться.

 

Часы проводя без помехи в любовных забавах,

Царевну Видехи ласкать в усладительных травах.

 

Лесные, обильно цветущие ветви нависли,

Мой ум помрачая, в разброд приводя мои мысли.

 

На озере Пампа гнездятся казарки и цапли.

На лотосах свежих искрятся прозрачные капли.

 

О чадо Сумитры! Огромное стадо оленье

Пасется у озера Пампа, где слышится пенье

Ликующих птиц. Полюбуйся на их оперенье!

 

Но, Лакшмана, я с луноликой подругой в разлуке!

Лишь масла в огонь подливают волшебные звуки.

 

Мне смуглую деву с глазами испуганной лани

Напомнили самки оленьи на светлой поляне.

 

Царицу премудрую смею ли ввергнуть в печаль я?

Ведь спросит меня о невестке своей Каушалья!

 

Не в силах я, Лакшмана, вынести Ситы утрату.

Один возвращайся к достойному Бхарате, брату».

 

Расплакался горько царевич, исполненный блеска,

Но Лакшмана Раме промолвил разумно и веско:

 

«Опомнись, прекрасный! Блажен, кто собою владеет.

У сильного духом рассудок вовек не скудеет.

 

О Рама! Не знают ни в чем храбрецы преткновенья.

Мы Джанаки дочь обретем, - лишь достало бы рвенья!

 

Прославленный духа величьем и твердостью воли,

Не бейся в тенетах любви, отрешись и от боли!»

 

Одумался Рама, и Лакшмана вскоре заметил,

Что полон отваги царевич и разумом светел.

 

С вершины горы, своего прибежища, царь обезьян Сугрива замечает Раму и Лакшману. Он думает, что это воины его коварного брата Валика, который послал их препроводить Сугриву в царство смерти. Он призывает друга и советника своего Ханумана и просит разведать, кто эти люди.

Сын обезьяны и бога ветра Вайю, Хануман унаследовал от отца способность принимать любое обличье и летать по воздуху.

Хануман оборачивается подвижником и плавно слетает с горы в долину. Братьям нравится приветливый и учтивый Хануман. Они рассказывают ему о себе.

Мудрый советник Сугривы приглашает братьев взойти на вершину горы. Именно Сугрива, по его словам, в союзе с доблестным Рамой отыщет прелестную Ситу и поможет одолеть свирепого Равану.

_13.jpg

Рама утешает Сугриву. Барельеф из храма Бафуон (Ангкор-Ват). Камбоджа, XI в.

 

Сугрива с почестями встречает братьев. Выслушав их печальную повесть, он рассказывает, как Валин лишил его царства, а потом захотел отнять и жизнь, так что он вместе с четырьмя своими верными товарищами принужден был бежать из Кишкиндхи и укрыться на пустынной горе. Он умоляет Раму и Лакшману помочь ему избавиться от угрозы смерти, помочь убить Валина и вернуть утраченное царство. Рама, в свой черед, просит Сугриву оказать ему помощь в поисках Ситы и в войне с предводителем ракшасов. Так возникает великий союз между лучшим из людей и царем обезьян.

Друзья идут к столице обезьяньего царства Кишкидхе. Рама и Лакшмана прячутся в лесу, Сугрива вызывает Валина. Начинается жестокая битва. Рама, не замечаемый Валином, кружит среди лесных зарослей вблизи сражения. Но братья очень похожи друг на друга, а пыль от битвы так густа, что Рама опасается выстрелить, чтобы не попасть в Сугриву. Валин побеждает брата и возвращается во дворец...

_14.jpg

Битва Сугривы и Валина. Барельеф из храма Лоро Джонгрант Ява, IX в.

 

Рама и Лакшмана находят Сугриву, омывают его раны, утешают его.

Сугрива по просьбе Рамы надевает цветочную плетеницу - ради отличия от брата - и выбывает Валина на новый бой. Валин вновь одолевает Сугриву, но Рама выбирает мгновенье: его стрела поражает Валина в самое сердце. Умирающий царь говорит: «Я многажды бился с тобой, Сугрива, но ни разу не отнимал жизни. Ты же поступил вдвойне дурно: поспешил отправить меня в царство Ямы, да при этом призвал на помощь Раму. Прежде я был наслышан о благородстве и доброте сыновей Дашаратхи. Теперь я знаю, что это ложь! Царевич Кошалы убил меня из засады, когда я честно сражался с братом».

_15.jpg

Рама, сражающий Валина. Барельеф из храма Лоро Джонгрант Ява, IX в.

 

Рама говорит, что Валин первым преступил закон, ибо, не спросив разрешения Бхараты, который владеет всеми здешними землями, изгнал Сугриву из Кишкиндхи и отнял у него дом и жену. «Ты первый поступил дурно и тем навлек на себя гибель! Кроме того: ты - всего-навсего обезьяна, а я человек, и я вправе сколько угодно охотиться на обезьян, стреляя в них из засады!»

Кишкиндха охвачена скорбью. Плачет жена Валина, луноликая Тара, плачет его сын Ангада... Сугрива печален, его мучают угрызения совести. «Я избавлюсь от них, - говорит он Раме, - лишь взойдя вместе с братом на погребальный костер». - «Никто не властен, - отвечает ему Рама, - над великим Временем-Судьбой, и оно само не ведает своего течения. Валин обрел заслуженное им в этой жизни, а быть может, - и в предыдущих рождениях; он пал на поле битвы, как доблестный муж и, несомненно, достигнет неба...»

Хануман просит Раму и Лакшману войти в город и возвести Сугриву на царский престол. Они отказываются: они дали обет Дашаратхе не переступать городских пределов, пока не минует четырнадцать лет изгнания.

_16.jpg

Рама и Лакшмана. Деталь фронтона храма Бантеай Среи. Камбоджа, X в.

 

Божественный царевич Кошалы и мужественный, верный Лакшмана удаляются в горную пещеру, ибо наступает пора дождей.

 

[СЛОВО РАМЫ О ПОРЕ ДОЖДЕЙ] (Часть 28)

«На горы походят, клубясь, облака в это время,

Живительной влаги несущие дивное бремя.

 

В себя океаны устами дневного светила

Всосало брюхатое небо и ливни родило.

 

По облачной лестнице можно к Дарителю Света

Подняться с венком из кутаджи и арджуны цвета.

 

Мы в сумерки зрим облаков розоватых окраску,

Как будто на рану небес наложили повязку.

 

Почти бездыханное небо, истомой объято,

Желтеет шафраном, алеет сандалом заката.

 

Небесными водами, точно слезами, омыта,

Измучена зноем земля, как невзгодами - Сита!

 

Но каждого благоуханного облака чрево

Богато прохладой, как листья камфарного древа.

 

Ты ветра душистого можешь напиться горстями.

Он арджуной пахнет и кетаки желтой кистями.

 

Чредою летучей окутали черные тучи

Грядою могучей стоящие горные кручи:

 

Читающих веды, отшельников мудрых фигуры

Застыли, надев антилоп черношёрстые шкуры.

 

А небо, исхлестано молний златыми бичами,

Раскатами грома на боль отвечает ночами.

 

В объятиях тучи зарница дрожащая блещет:

В объятиях Раваны наша царица трепещет.

 

Все стороны неба сплошной пеленою одеты.

Исчезла отрада влюбленных - луна и планеты.

 

Тоской переполнено сердце! Любовных услад же,

О младший мой брат и потомок великого раджи,

Я жажду, как ливня - цветущие ветви кутаджи...

 

Воды небесной вдоволь есть в запасе.

Кто странствовал - стремится восвояси.

Прибило пыль, и, с ливнями в согласье,

Для воинов настало междучасье.

 

На Манас-озеро в лучах денницы

Назарок улетают вереницы.

Не скачут по дорогам колесницы:

Того и жди - увязнешь по ступицы!

 

Небесный свод, повитый облаками, -

Седой поток, струящийся веками!

И преграждают путь ему боками

Громады гор, венчанных ледниками.

 

Павлин кричит в лесу от страсти пьяный.

Окрашены рудой темно-багряной,

Уносят молодые воды рьяно

Цветы кадамбы желтой, сарджи пряной.

 

Тебе дано вкусить устам желанный,

Как пчелы - золотой, благоуханный,

Розовоцветных яблонь плод медвяный

И, ветром сбитый, манго плод румяный.

 

Воинственные тучи грозовые

Блистают, словно кручи снеговые.

Как стяги - их зарницы огневые,

Как рев слонов - раскаты громовые.

 

Обильны травы там, где ливень, хлынув

На лес, из туч, небесных исполинов,

Заворожил затейливых павлинов,

Что пляшут, опахалом хвост раскинув.

 

На миродержца Вишну, по причине

Поры дождей, глубокий сон отныне

Нисходит медленно; к морской пучине

Спешит река, и женщина - к мужчине.

 

Земля гордится буйволов четами,

Кадамбы золотистыми цветами,

Павлинов шелковистыми хвостами,

Их пляской меж душистыми кустами.

 

Слоны-самцы трубят на горных склонах.

Густые кисти кетак благовонных

Свисают с веток, влагой напоенных,

Громами водопада оглушенных.

 

Сверкают мириады капель, бьющих

По чашечкам цветов, нектар дающих,

По сотням пчел, роящихся и пьющих

Медовый сок в кадамбы мокрых кущах.

 

Дивлюсь розовоцветных яблонь чуду!

К ним пчелы льнут, слетаясь отовсюду.

Их плод - нектара дивному сосуду

Под стать, а цвет похож на жара груду.

 

На пики, на кремнистые откосы

Присядут с грузом тучи-водоносы -

И побредут, цепляясь за утесы,

Вступая в разговор громкоголосый.

 

Клубясь потоками вспененной влаги,

Неистовые, как слоны в отваге,

Несутся в небе грозных туч ватаги.

Их осеняют молнии, как стяги.

 

Небесный свод окрасила денница.

Там облаков блистает вереница.

По ветру журавлей летит станица,

Как лотосов атласных плетеница.

 

Листву червец обрызгал кошенильный.

Как дева - стан, красотами обильный, -

Одела покрывалом, в чан красильный

Окунутым, земля свой блеск всесильный.

 

Приняв за вызов - гром, вожак слоновий

Вполоборота замер наготове.

Соперничества голос в этом реве

Почуяв, он свирепо жаждет крови.

 

Меняется, красуясь, облик чащи,

С павлинами танцующей, кричащей,

С пчелиным роем сладостно жужжащей,

Неистовой, как слон, в лесу кружащий.

 

Леса, сплетая корни в красноземе,

Хмельную влагу тянут в полудреме.

Павлины ошалелые, в истоме,

Кричат и пляшут, как в питейном доме.

 

Пернатым ярким Индра благородный

Подарок приготовил превосходный:

Он в чашечки цветов налил холодной

Кристальной влаги, с жемчугами сходной.

 

Мриданги туч гремят в небесном стане.

С жужжаньем ищут пчелы сладкой дани,

И кваканье лягушечьих гортаней

Напоминает звук рукоплесканий.

 

Свисает пышный хвост, лоснится шея

Павлина, записного лицедея.

Плясать - его любимая затея

Иль припадать к верхушке древа, млея.

 

Мридангом грома и дождем жемчужин

От спячки род лягушечий разбужен.

Весь водоем лягушками запружен.

Все квакают блаженно: мир остужен!

 

И, наглотавшись ливней, как дурмана,

Обломки берегов качая рьяно,

Бросается в объятья океана

Река, супругу своему желанна.

 

А цепи туч, водою нагруженных -

Как цепи круч, пожаром обожженных,

Гряды холмов безлесных, обнаженных,

Подножьем каменистым сопряженных.

 

Где тик в соседстве с арджуной прекрасной

Растет, мы слышим крик павлинов страстный,

И по траве, от кошенили красной,

Ступает слон могучий, трубногласный.

 

Кадамбы хлещет ливень и толчками

Колеблет стебли с желтыми цветками,

Чей сок медвяный тянут хоботками

Рои шмелей с мохнатыми брюшками.

 

Утешены лесных зверей владыки,

Цари царей - земель, морей владыки:

Сам Индра, царь богов прекрасноликий,

Играя, льет с небес поток великий.

 

Из туч гряды, гонимой ураганом,

Грохочет гром над вздутым океаном,

И нет преград гордыней обуянным

Стремнинам, с дождевой водой слиянным.

 

Наполнил Индра облаков кувшины

И царственные окатил вершины,

Чтоб красовались горы-исполины,

Как после бани - смертных властелины.

 

Из облаков лиясь неугомонно,

Поток дождей поит земное лоно,

И заслонила мгла неблагосклонно

От глаз людских светила небосклона.

 

Свой гром даря природным подземельям,

Громада вод, искрящихся весельем,

С громады скал жемчужным ожерельем

Свисает, разливаясь по ущельям.

 

Рождают водопады гор вершины,

Но побеждают их напор теснины,

Жемчужный блеск несущие в долины,

Что оглашают криками павлины.

 

Небесные девы любви предавались и, в тесных

Объятьях, рассыпали нити жемчужин чудесных.

 

Божественные ожерелья гремучим потоком

На землю низверглись, рассыпанные ненароком.

 

Сомкнувшийся лотос, и царство уснувшее птичье,

И запах ночного жасмина - заката отличье.

 

Цари-полководцы забыли вражду, и в чертоги

Спешат по размытой земле, повернув с полдороги.

 

Пора благодатных дождей - для Сугривы раздолье!

Вторично супругу обрел и сидит на престоле!

 

Не царь, а изгнанник, в разлуке с возлюбленной Ситой,

О Лакшмана, я оседаю, как берег размытый!»

Сугрива словно бы не помнит про обещание, данное горестному сыну Дашаратхи. Он соединился наконец с любимой женою Румой и, следуя древнему обычаю, взял в жены и прекрасную Тару. Он пренебрег делами царства и предается любовным утехам.

Кончается пора дождей, светлеет небо, высыхают дороги. Множатся приметы осени.

 

[СЛОВО РАМЫ ОБ ОСЕНИ] (Часть 30)

«Сам Индра теперь отдыхает, поля наши влагой

Вспоив и зерно прорастив, человеку на благо.

 

Царевич! Покой обрели громоносные тучи,

Излившись дождем на деревья, долины и кручи.

 

Как лотосов листья, они были темного цвета

И грозно неслись, омрачая все стороны света.

 

Над арджуной благоуханной, кутаджей пахучей

Дождем разрешились и сразу истаяли тучи.

 

Мой Лакшмана, ливни утихли, и шум водопада,

И клики павлиньи, и топот слоновьего стада.

 

При лунном сиянье лоснятся умытые кряжи,

Как будто от масла душистого сделавшись глаже.

 

Люблю красы осенней созерцанье,

Зеркальный блеск луны и звезд мерцанье,

И семилистника благоуханье,

И поступи слоновьей колыханье.

 

Осенней обернулась благодатью

Сама богиня Лакшми, с дивной статью,

Чьи лотосы готовы к восприятью

Лучей зари и лепестков разжатью.

 

И осень - воплощение богини -

Красуется, лишенная гордыни,

Под музыку жужжащих пчел в долине,

Под клики журавлей в небесной сини.

 

Стада гусей, угодных богу Каме,

С красивыми и крепкими крылами,

С налипшею пыльцой и лепестками,

Резвятся с чакраваками, нырками.

 

В слоновьих поединках, в том величье,

С которым стадо выступает бычье,

В прозрачных реках - осени обличье

Являет нам свое многоразличье.

 

Ни облака, ни тучки в ясной сини.

Волшебный хвост линяет на павлине,

И паву не пленяет он отныне:

Окончен праздник, нет его в помине!

 

Сиянье прияки златоцветущей

Сильнее и благоуханье гуще.

И пламенеет, озаряя кущи,

Роскошный цвет, концы ветвей гнетущий.

 

Охваченная страстью неуемной,

Чета слонов бредет походкой томной

Туда, где дремлет в чаще полутемной

Заросший лотосами пруд укромный.

 

Как сабля, свод небесный блещет яро.

Движенье вод замедлилось от жара,

Но дует ветер сладостней нектара,

Прохладней белой лилии «кахлара».

 

Где высушил болото воздух знойный,

Там пыль взметает ветер беспокойный.

В такую пору затевают войны

Цари, увлекшись распрей недостойной.

 

И ветер, заглушая вод журчанье,

Прервет к закату тростников молчанье.

В них, под густое буйволов мычанье,

Рогов и флейт пробудит он звучанье.

 

Быки ревут, красуясь гордой статью,

Среди коров, стремящихся к зачатью

Себе подобных с этой буйной ратью,

Что взыскана осенней благодатью.

 

Душистый цвет лугов, с рекою смежных,

Еще свежей от ветерков мятежных,

Отмыта полоса песков прибрежных,

Как полотно, - созданье рук прилежных.

 

Где переливный хвост из перьев длинных?

Как жар, они горели на павлинах,

Что бродят, куцые, в речных долинах,

Как бы стыдясь насмешек журавлиных.

 

Гусей и чакравак спугнув с гнездовий,

Ревет и воду пьет вожак слоновий.

Между ушей и выпуклых надбровий

Струится мускус - признак буйства крови.

 

Десятки змей, что спали, в кольца свиты,

Порой дождей, в подземных норах скрыты,

Теперь наружу выползли, несыты,

Цветисты и смертельно ядовиты.

 

Как смуглая дева, что светлою тканью одета,

Окуталась ночь покрывалом из лунного света.

 

Насытясь отборным зерном, журавлей вереница

Летит, словно сдутая ветром, цветов плетеница.

 

Блистают лилии на глади водной.

Блистает пруд, со звездным небом сходный.

Один, как месяц, льющий свет холодный,

Уснул меж лилий лебедь благородный.

 

Из лотосов гирлянды - на озерах;

Стада гусей, казарок златоперых

Блестят, как пояса, на их просторах.

Они как девы в праздничных уборах!

 

Не счесть лесных шмелей, жужжащих яро,

Как бы хмельных от солнечного жара,

От цветня желтых, липких от нектара,

Огрузнувших от сладостного дара.

 

Всё праздничней с уходом дней дождливых:

Луна, цветы оттенков прихотливых,

Прозрачность вод и спелый рис на нивах,

И вопли караваек суетливых.

 

Надев из рыб златочешуйных пояс,

Бредет река, на женский лад настроясь,

Как бы в объятьях мысленно покоясь,

От ласк устав, с рассветом не освоясь.

 

В кристально-зыбкой влаге царство птичье

Отражено во всем своеобычье.

Сквозь водорослей ткань - реки обличье

Глядит, как сквозь фату - лицо девичье.

 

Колеблют пчелы воздух сладострастный.

К ветвям цветущим липнет рой согласный.

Утех любовных бог великовластный

Напряг нетерпеливо лук опасный.

 

Дарующие влагу всей природе,

Дарующие нивам плодородье,

Дарующие рекам полноводье,

Исчезли тучи, нет их в небосводе.

 

Осенней реки обнажились песчаные мели,

Как бедра стыдливой невесты на брачной постели.

 

Царевич! Слетаются птицы к озерам спокойным.

Черед между тем наступает раздорам и войнам.

 

Для битвы просохла земля, затвердели дороги,

А я от Сугривы доселе не вижу подмоги».

Лакшмана берет свой лук и стрелы и направляется к Сугриве. Глаза его красны от гнева и ярости.

Хитрый Сугрива посылает навстречу грозному сыну Сумитры луноликую Тару, которая умеряет его гнев.

Сугрива отправляет гонцов во все пределы царства обезьян и к медведям. К утру следующего дня они сходятся под стены Кишкиндхи. Сугрива рассказывает, что созвал он их для помощи великому Раме: они должны отправиться в поход на поиски возлюбленной жены его Ситы и ради возмездия Раване. Благородные обезьяны и медведи готовы помочь могучему витязю.

Наполняя все стороны света громогласным ревом и вздымая пыль до небес, огромное войско устремляется вслед за колесницей Сугривы и Лакшманы к пещере Рамы.

Обезьянье и медвежье войско разделяется на четыре части. Одни пойдут на север, другие - на запад, третьи - на восток, а четвертые - на юг. Войском, идущим на юг, водительствует Ангада, наследник Сугривы, и с ним мудрый Хануман, сын Ветра.

Рама вручает Хануману свой именной перстень с такими словами: «Где бы ни встретил ты Ситу, покажи ей кольцо, и она доверится тебе».

Спустя месяц с севера, востока и запада стали возвращаться войска. Ситы нигде не было.

Войско Ангады и Ханумана продолжает пробираться на юг...

Обезьяны выходят к берегу Океана. Ситы нет и здесь. Страшась гнева Сугривы, они боятся возвращаться в Кишкиндху и решают умереть. Их замечает мучимый голодом стервятник Сампати, родной брат коршуна Джатайю, погибшего в битве с Раваной. Он уже хочет напасть на обессиленных воинов Ангады, но внезапно слышит имя Джатайю...

Обезьяны поведали Сампати о гибели старого коршуна.

Сампати рассказывает о себе.

Когда-то он и Джатайю были молоды и сильнокрылы, все живое трепетало перед ними и смирялось с их могуществом. Они возомнили себя тогда равными Солнцу. Они решили взлететь в небо, чтобы утвердиться рядом с великим светилом. Солнце начало сжигать их оперение. Тогда Сампати прикрыл собою Джатайю, крылья его обгорели, и он рухнул на берег Океана. Сампати более не мог летать высоко. Убедившись, что пищи и на земле вдоволь и брат не погибнет от голода, Джатайю улетел. Сампати же остался жить в горах. Некий подвижник сказал ему однажды: «Когда ты встретишься с посланцами Рамы, отыскивающими дивную царевну Митхилы, и поможешь им в чем-нибудь, крылья твои отрастут вновь!»

Сампати говорит им, что столица Раваны стоит на острове Ланка, посреди великого Океана; туда-то и унес Равана прелестную Ситу. В этот миг крылья у Сампати отрастают, становятся длинными и сильными. Он прощается с обезьянами и взмывает в небо.

Обезьяны сокрушены печалью. Никому из них не доплыть до Ланки, далекого острова, не допрыгнуть до него. Но тут они вспоминают о чудесном умении мудрого Ханумана.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
zkv сказал(а) 5 часов назад:

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. КИШКИНДХА

 

Спойлер
zkv сказал(а) 2 часа назад:

Названье дождя золотого дано карникарам,

Чьи ветви обильно усыпаны золотом ярым.

 

Заинтересовалась цветком карникара,  а однозначного ответа умник яндекс не даёт,

96438743_3.jpg.f2792ceda6fca3b467024e9d404cca07.jpg

 - красиво, божественно  красивый золотой дождь, и под описание подходит, но есть и такое мнение:  https://pavanaputra.livejournal.com/135773.html .

И как быть?...

Неет... просто почитать не получается, постоянно отвлекаюсь от нити повествования..

 

zkv сказал(а) 3 часа назад:

Но тягостна жизнь без моей дивноокой царевны!

 

Опять я утверждаюсь в мысли, что природа человеческая неизменна на протяжении веков, - нас одинаково печалит и тревожит отсутствие рядом близкого человека, и никакие красоты не заглушат сердечную боль.. Сочувствую Раме..

 

zkv сказал(а) 3 часа назад:

У сильного духом рассудок вовек не скудеет

 - а это очень трудно не упасть духом в горе, и хорошо, что есть рядом душа добрая, что не даёт скатиться в уныние..   Симпатичен мне Лакшман

 

zkv сказал(а) 3 часа назад:

Ты первый поступил дурно

  :girl_net: нет нет и нет, это не может служить оправданием дурного поступка, подлости... ну что с того что низость-гнустность ты совершил вторым, всё равно ты встаешь на одну дощечку  с подлецом...     дочиталась,  в морализаторство ударилась...    тьфу.. от самой себя противно..      аа..  не буду удалять - пусть мне будет стыдно..

 

zkv сказал(а) 4 часа назад:

«Никто не властен, - отвечает ему Рама, - над великим Временем-Судьбой

    -  так то оно так , не поспоришь, но и сваливать всё на предначертанное, не совсем верно  - где то  есть и мы с нашими поступками - они тоже определяют нашу судьбу,  а то выходит:  " не виноватая я"...  

 

Ого! вот это метафора:

zkv сказал(а) 4 часа назад:

В себя океаны устами дневного светила

Всосало брюхатое небо и ливни родило.

 

  -  восхитительно!   в двух строчках передана вся мощь муссонного ливня, как будто сама попала под дождь тропический!

 

Вот ещё цветочек:

zkv сказал(а) 4 часа назад:

кетаки желтой кистями

  - и я не могу пройти мимо, вот он, ненаглядный:

1.jpg.18701a2be36822c6deffdd52871de608.jpg2.jpg.57745669020e2fde6547e055627b6ce8.jpg

 

 - Пандан ароматнейший ,  обезьяны его любят

 Сегодня  у меня день ботанических открытий, ещё парочку рослин, мне не известных подкинуло повествование, и все надо посмотреть - интересно...

....

:D   Браво! как же - есть листики - вот вам и жучки:

zkv сказал(а) 4 часа назад:

Листву червец обрызгал кошенильный.

 

1778979167_.jpg.6d5e2c9a13a5963d753b9ff7146f7742.jpg514155220_2.jpg.cd67616d4855681fc62f4f5377d280f6.jpg

Кошениль  - премилые тварьки,  хорошо у нас их нет...

 

....

Сезон дождей... осень...  -   красивое поэтичное описание,  и красной нитью тема любви, чувственных наслаждений...

zkv сказал(а) 5 часов назад:

Бредет река, на женский лад настроясь,

Как бы в объятьях мысленно покоясь,

От ласк устав, с рассветом не освоясь.

 

Бог Кама властвует:

zkv сказал(а) 5 часов назад:

Утех любовных бог великовластный

Напряг нетерпеливо лук опасный.

 

А тоска не отпускает, не даёт впасть в наслаждение:

zkv сказал(а) 4 часа назад:

Тоской переполнено сердце!

  - безнадежность, уныние главенствуют,   и ещё острее ощущаются на фоне буйства природной красоты...  самой погрустить захотелось в солидарность Раме... Эх...

 

zkv сказал(а) 5 часов назад:

В этот миг крылья у Сампати отрастают

   - добрые дела вознаграждаются..  -  мы это и раньше знали, но  и  новому подтверждению рады...

...

Это я хорошо почитала,  чувство удовлетворения переполняет....  :girl_smile:

 

 

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

КНИГА ПЯТАЯ ПРЕКРАСНАЯ

Спойлер

Советник обезьяньего царя Сугривы, могучий Хануман, наделенный даром произвольно изменять свой облик, мгновенно увеличился в росте. Став исполином, он с такой силой уперся ногами в гору Махендра, что она покачнулась, осыпая цветочный ливень с верхушек деревьев. Хануман набрал воздуху в грудь, крепко оттолкнулся и, вытянув руки, прыгнул в поднебесье. Из потрясенной горы хлынули потоки золота, серебра, сурьмы. Рушились вековые деревья, каменные громады утесов срывались с мест, ревели дикие звери в пещерах, хищные птицы в тревоге покидали гнезда.

Хануман летел над океаном, и его огромная тень скользила по волнам. Океан, ведущий свой род от царя Сагары, был всегда благосклонен к дому Икшваку. Он повелел златоверхой горе Майнаке подняться из пучины, чтобы утомленный полетом Хануман мог слегка передохнуть. Но Хануман, торопясь на Ланку, лишь коснулся рукой вершины горы, ласково поблагодарил ее и полетел дальше.

Многие опасности подстерегали его на пути. Сперва поднялось из водных глубин морское чудище - прародительница змей Сураса. Но хитроумной обезьяне удалось ускользнуть из ее разинутой пасти, искусно меняя размеры своего тела. Затем появилась из морской пучины хищная ракшаси по имени Симхика, умевшая хватать живые существа за отбрасываемую тень. Хануман, однако, уменьшился в размерах и нырнул в темную, словно пещера, пасть Симхики. Острыми когтями разодрал он сердце хищной демоницы и, вспоров брюхо, выскользнул наружу. Когда бездна морская поглотила Симхику, бесстрашный Хануман продолжил свой полет.

Впереди показался остров, поросший цветущими деревьями. На нем высились белоснежные дворцы, и весь он был обнесен крепостной стеной. Хануман понял, что перед ним дивная Ланка. Он опустился на одну из трех вершин горы Трикуты и стал дожидаться ночи, чтобы, сократившись в размерах, незаметно проникнуть в обитель Раваны.

 

[ХАНУМАН ПРОНИК В ЛАНКУ] (Часть 2)

Чуть солнце исчезло за Асты священною кручей,

Сравнялся с пятнистою кошкой сын ветра могучий.

 

Во мраке ночном в этот город, блиставший чудесно,

Единым прыжком он проник, изменившись телесно.

 

Там были дворцы златостолпные. В улиц просторы

Их свет изливался сквозь окон златые узоры.

 

Дворцов семиярусных кладки хрустальной громады

Вздымались до неба, светясь изнутри, как лампады,

И входами в них золотые служили аркады.

 

Жилища титанов - алмазами дивной огранки

Сияли и блеск придавали немыслимый Ланке.

 

С восторгом и скорбью вокруг обезьяна глядела:

Душой Ханумана царевна Видехи владела!

 

И белизной дворцов с узором золотым,

В несокрушимости своей, столица-крепость

Блистала перед ним. Оградой были ей

Десница Раваны и ракшасов свирепость.

 

Среди созвездий месяц в час урочный

Скользил, как лебедь, по воде проточной,

И раковине белизны молочной

Он был подобен, свет лия полночный.

 

[ХАНУМАН ЛЮБУЕТСЯ ЛАНКОЙ] (Часть 3)

Храбрец Хануман! Перепрыгнул он стену твердыни,

Что ракшасов грозный владыка воздвигнул в гордыне,

 

И город увидел, исполненный царственной мощи,

Прохладные воды, сады, густолистые рощи.

 

Как в небе осеннем густых облаков очертанья,

Белеют в сиянье луны исполинские зданья,

 

Достойное место нашли бы в столице Куберы

Их башни и своды порталов, прекрасных сверх меры.

 

Как в царстве змеином подземная блещет столица,

Так сонмом светил озаренная Ланка искрится.

 

Под стать Амаравати - Индры столице небесной,

Стеной золотой обнесен этот остров чудесный,

От ветра гудит, в Океан обрываясь отвесно.

 

Колышутся стяги, и кажется музыкой дивной

Висящих сетей с колокольцами звон переливный.

 

На Ланку, ее золотые ворота и храмы

Глядел в изумленье сподвижник великого Рамы.

 

В ее мостовых дорогие сверкали каменья,

Хрусталь, жемчуга, лазурит и другие вкрапленья.

 

Был каждый проём восхитительных сводчатых башен

Литьем золотым и серебряной ковкой украшен.

 

Смарагдами проступни лестниц усыпаны были,

И чудом площадки в светящемся воздухе плыли.

 

То слышался флейты и вины напев музыкальный,

То - клик лебединый, то ибиса голос печальный.

 

Казалась волшебная Ланка небесным селеньем,

Парящим в ночных облаках бестелесным виденьем.

 

[ХАНУМАН БРОДИТ ПО ЛАНКЕ] (Часть 4)

Являя души обезьяньей красу и величье,

Сын Ветра отважный сменил произвольно обличье,

 

И стену твердыни шутя перепрыгнул он вскоре,

Хоть Ланки властитель ворота держал на затворе.

 

В столицу вступил Хануман, о Сугриве радея,

Своим появленьем приблизил он гибель злодея.

 

И Царским Путем, пролегавшим по улице главной,

Где пахло цветами, прошел Хануман достославный.

 

Со смехом из окон и музыкой - запах цветочный

На острове дивном сливался порой полуночной.

 

На храмах алмазные чудно блистали стрекала.

Как твердь с облаками, прекрасная Ланка сверкала.

 

Гирляндами каменных лотосов зданья столицы

Украшены были, но пышных цветов плетеницы

 

Пестрели на белых дворцах, по соседству с резьбою,

И каменный этот узор оживляли собою.

 

В ушах обезьяны звучали сладчайшие трели,

Как будто в три голоса девы небесные пели.

 

Певиц голоса источали волну сладострастья.

Звенели бубенчиками пояса и запястья.

 

Из окон распахнутых плыл аромат благовоний.

На лестницах слышался гул и плесканье ладоней.

 

И веды читали в домах, и твердили заклятья

Хранители Чар, плотоядного Раваны братья.

 

На Царском Пути обезьяна узрела ораву,

Ревущую десятиглавому Раване славу.

 

У царских палат притаилась в кустах обезьяна,

И новое диво явилось очам Ханумана:

 

Чудовища в шкурах звериных, иные - нагие,

С обритой макушкой, с косой на затылке - другие,

 

С пучками священной травы, с булавами, жезлами,

С жаровнями, где возжигается таинства пламя,

 

С дрекольем, с оружьем теснились нечистые духи.

Там были один - одноглазый, другой - одноухий...

 

Бродили в отрепьях страшилища разной породы:

Среди великанов толклись коротышки-уроды.

 

Там лучники и копьеносные ратники были,

С мечами, в доспехах узорчатых латники были.

 

Ни карликов - ни долговязых, ни слишком чернявых -

Ни белых чрезмерно, ни тучных - ни слишком костлявых,

 

Красивых - и вовсе безликих, с причудливой статью,

Сын ветра увидел, любуясь диковинной ратью.

 

Узрел Хануман грозноликих, исполненных силы,

Несущих арканы, пращи и трезубые вилы.

 

Тела умастив, украшенья надев дорогие,

Венками увешаны, праздно слонялись другие.

 

Мудрец обезьяний, душистыми кущами скрытый,

Узрел исполинский дворец, облаками повитый,

 

И лотосы рвов, и порталов златых украшенья,

И ракшасов-львов с булавами - врагам в устрашенье.

 

С жилищем властителя Ланки, ее градодержца,

Сравнился бы разве что Индры дворец, Громовержца!

 

С приятностью ржали вблизи жеребцы, кобылицы,

Которых впрягали в летающие колесницы.

 

Белей облаков, что беременны ливнями были,

Слоны с четырьмя бесподобными бивнями были.

 

Юркнул Хануман хитроумный в чеканные двери,

Где выбиты были мудреные птицы и звери.

 

Так полчища духов ночных, стерегущие входы,

Сумел обойти удалец обезьяньей породы.

 

Проник во дворец Хануман, посмеявшись над стражей -

Над множеством духов, хранителей храмины вражьей.

 

Очам великосильной обезьяны

Чертог открылся, блеском осиянный,

Где превращались в дым курильниц пряный

Алоэ черное, сандал багряный.

 

[ХАНУМАН НЕ НАХОДИТ СИТЫ] (Часть 5)

В коровьем стаде - бык, олень средь ланей,

Зажегся месяц ясный в звездном стане.

Его шатер из лучезарной ткани

Над Мандарой мерцал и в Океане.

 

Его лучей холодное сиянье

Оказывало на волну влиянье,

На нет сводило черноты зиянье, -

С мирскою скверной - тьмы ночной слиянье.

 

На лотосы голубизны атласной

Безмолвно изливая свет прекрасный,

Он плыл, как лебедь царственно-бесстрастный,

Как на слоне седок великовластный.

 

Венец горы с отвесными боками,

Слон Вишну с позлащенными клыками,

Горбатый зебу с острыми рогами, -

По небу месяц плыл меж облаками.

 

Отмечен знаком зайца благородным,

Он мир дарил сияньем превосходным,

Берущим верх над Раху злоприродным,

Как жаркий солнца луч над льдом холодным.

 

Как слон-вожак, вступивший в лес дремучий,

Как царь зверей на каменистой круче,

Как на престоле царь царей могучий,

Блистает месяц, раздвигая тучи.

 

Блаженный свет, рожденный в райских кущах,

Он озаряет всех живых и сущих,

Любовников, друг к другу нежно льнущих,

И ракшасов, сырое мясо жрущих,

 

И мужних жен, красивых, сладкогласных,

Что спят, обняв мужей своих прекрасных,

И демонов, свирепостью опасных,

Летящих на свершенье дел ужасных.

 

Тайком взирало око обезьянье

На тонкостанных, снявших одеянья,

С мужьями спящих в голубом сиянье,

На демонов, творящих злодеянья.

 

Достойный Хануман увидел праздных,

Погрязших в пьянстве и других соблазнах,

Владельцев колесниц златообразных,

Услышал брань и гул речей бессвязных.

 

Одни махали, в помощь сквернословью,

Руками с шею добрую воловью,

Другие липли к женскому сословью,

Бия себя при этом в грудь слоновью.

 

Но в Ланке не одни пьянчуги были:

Мужи, носящие кольчуги, были,

И луноликие подруги были,

Чьи стройные тела упруги были.

 

Сын ветра, обегая подоконья,

Увидел, как прелестницы ладонью

Себе втирают в кожу благовонья,

С улыбкой или хмурые спросонья.

 

Был слышен зов оружие носящих,

И трубный рев слонов звучал, как в чащах.

Не город, а пучина вод кипящих,

Обитель змей блистающих, шипящих!

 

Сын ветра здешних жителей увидел.

Он мудрых Чар Хранителей увидел,

И разума ревнителей увидел,

И красоты ценителей увидел,

 

И жен, собой прекрасных, благородных,

За чашей собеседниц превосходных,

Возлюбленным желанных и угодных,

С планетами сверкающими сходных.

 

Иная робко ласки принимала,

В других стыдливость женская дремала,

И наслаждались, не стыдясь нимало,

Как будто птица птицу обнимала.

 

Он увидал на плоских кровлях ложа,

Где женщины, с возлюбленными лежа,

Блистали дивной сребролунной кожей

Иль превосходной, с чистым златом схожей.

 

По внутренним покоям, лунолицы

И миловидны, двигались жилицы.

Их взоры пламенели сквозь ресницы.

Сверкали их уборы, как зарницы.

 

Но где же Сита, Джанаки отрада,

За добродетель дивная награда,

Цветущий отпрыск царственного сада,

Из борозды родившееся чадо?

 

Где Раму возлюбившая душевно

Митхилы ненаглядная царевна,

Чей голос благозвучен, речь напевна,

Лицо прекрасно, а судьба плачевна?

 

Теперь ее краса мерцает вроде

Златой стрелы высоко в небосводе,

Златой прожилки в каменной породе,

Полоски златолунной на исходе.

 

Охваченное ожерельем дивным,

Стеснилось горло стоном безотзывным.

Так пава с опереньем переливным

Лес оглашает криком заунывным...

 

И, не найдя следов прекрасной Ситы,

Лишенной попеченья и защиты,

Затосковал сподвижник знаменитый

Потомка Рагху, с ним душою слитый.

 

[ХАНУМАН БРОДИТ ПО ЛАНКЕ] (Часть 6)

Владея искусством обличье менять и осанку,

Храбрец быстроногий пустился осматривать Ланку.

 

Как солнце, в очах заблистала стена крепостная,

И чудный дворец обезьяна узрела лесная.

 

Наполненный стражей свирепой, окопанный рвами

Был Раваны двор, словно лес, охраняемый львами.

 

Там золотом своды порталов окованы были,

А входы литым серебром облицованы были.

 

Красивые двери с резьбой и окраскою пестрой

Ложились на белый дворец опояскою пестрой.

 

Там были неистовые жеребцы, кобылицы,

Слоны и погонщики, всадники и колесницы.

 

Повозки, покрытые шкурами, - львиной, тигровой, -

Обитые кованым золотом, костью слоновой.

 

Как жар, самоцветные камни блистали в палате,

Что местом совета избрали начальники ратей.

 

Вблизи водоемов дремотных и струй водометных

Немало встречалось диковинных птиц и животных.

 

Не счесть было грозной военщины, стражи придверной,

А женщины там отличались красой беспримерной.

 

В покоях дворцовых звенели красавиц подвески

И слышались волн океанских гремучие всплески.

 

И пахло сандалом в жилище владыки чудовищ,

Владетеля женщин прекрасных, несметных сокровищ,

 

Чью крепость украсили символы царственной власти,

Чьи воины - скопище львов, разевающих пасти.

 

Здесь камни красивой огранки свой блеск излучали,

Литавры, и раковины, и мриданги звучали.

 

Курился алтарь во дворце в честь луны превращений.

Для подданных Раваны не было места священней.

 

С пучиной звучащею сходный, дворец многошумный, -

Дворец-океан увидал Хануман хитроумный!

 

Покои сквозные, чья роспись - для взора услада,

Затейливые паланкины - для тела отрада,

 

Палаты для игр и забав, деревянные горки

И домик любви, где дверные распахнуты створки,

 

С бассейном, с павлиньими гнездами... Кама всеславный

Едва ли под звездами создал когда-нибудь равный!

 

В палатах блистали златые сиденья, сосуды

И были камней драгоценных насыпаны груды:

Сапфиры с алмазами, яхонты да изумруды.

 

Как солнечный лик, лучезарным повит ореолом,

Дом Раваны мог бы сравниться с Куберы престолом.

 

Вверху на шестах позолоченных реяли флаги.

Бесценные кубки, полны опьяняющей влаги,

 

Сверкали в покоях, когда обезьян предводитель

Незримо проник в златозарную эту обитель,

 

Где чудно звенели в ночи пояса и браслеты

На женах и девах, сияющих, как самоцветы.

Сын ветра залюбовался летающей колесницей, отнятой повелителем ракшасов у своего брата Куберы.

 

[ЛЕТАЮЩАЯ КОЛЕСНИЦА] (Часть 7)

У Пушпаки, волшебной колесницы,

Переливали жарким блеском спицы.

Великолепные дворцы столицы

Не доставали до ее ступицы!

 

А кузов был в узорах шишковатых -

Коралловых, смарагдовых пернатых,

Конях ретивых, на дыбы подъятых,

И пестрых кольцах змей замысловатых.

 

Сверкая опереньем, дивнолицы,

Игриво крылья распускали птицы

И снова собирали. Так искрится

Стрела, что Камы пущена десницей!

 

Слоны шагали к Лакшми по стремнине,

И, с лотосами «падма», посредине

Сидела дивнорукая богиня.

Такой красы не видели доныне!

 

И обошла с восторгом обезьяна,

Как дивный холм с пещерою пространной,

Как дерево с листвой благоуханной,

Громаду колесницы осиянной.

 

[ЛЕТАЮЩАЯ КОЛЕСНИЦА] (Часть 8)

Дивился Хануман летучей колеснице

И Вишвакармана божественной деснице.

 

Он сотворил ее, летающую плавно,

Украсил жемчугом и сам промолвил: «Славно!»

 

Свидетельством его старанья и успеха

На солнечном пути блистала эта веха.

 

И не было во всей громаде колесницы

Ни пяди, сделанной с прохладцей, ни частицы,

 

Куда не вложено усердья, разуменья,

Где драгоценные не светятся каменья.

 

Подобной красоты ни в царственном чертоге

Не видели, ни там, где обитают боги!

 

[ЖЕНЩИНЫ РАВАНЫ](Часть 9)

Полйоджаны вширь, а в длину равен йоджане целой,

Предстал Хануману дворец ослепительно белый.

 

Сверкали ступени златые у каждой террасы,

Оконницы из хрусталя и другие украсы.

 

Площадки висячие золотом были одеты,

И в нем переливно отсвечивали самоцветы.

 

Блестели в дворцовом полу жемчуга и кораллы,

Сверкали смарагды зеленые, алые лалы.

 

И красный сандал, золотым отливающий глянцем,

Дворец наполнял восходящего солнца багрянцем.

 

На Пушпаку влез Хануман и, повиснув на лапах,

Услышал еды и питья соблазнительный запах.

 

Манящее благоуханье сгустилось чудесно,

Как будто бы в нем божество воплотилось телесно.

 

И не было для Ханумана родней аромата,

Чей зов уподобился голосу кровного брата:

 

«Пойдем, я тебе помогу разыскать супостата!»

Советник Сугривы последовал этим призывам

 

И вдруг очутился в покое, на редкость красивом.

С прекрасной наложницей Раваны мог бы, пожалуй,

 

Мудрец обезьяний сравнить златостолпную залу.

Сверкали в хрустальных полах дорогие вкраплепья,

 

Резная слоновая кость, жемчуга и каменья.

С оглавьями крылообразными были колонны.

 

Казалось, парил в поднебесье дворец окрыленный.

Четвероугольный, подобно земному пространству,

 

Ковер драгоценный величья прибавил убранству.

Пернатыми певчими, благоуханьем сандала

 

Был полон дворец и его златостолпная зала.

Какой белизной лебединой сияла обитель,

 

Где жил пожирателей мяса единый властитель!

Дымились курильницы, пахли гирлянды, враждебный

 

Чертог был под стать Камадхену - корове волшебной,

Способной сердца веселить, разрумянивать лица,

 

Как будто она исполненьем желаний доится!

И чувствам пяти был отрадой дворец исполинский.

 

Он их услаждал, убаюкивал их матерински!

«У Индры я, что ли, в обители златосиянной,

 

Иль в райском селенье? - подумала вслух обезьяна. -

Открылась ли мне запредельного мира нирвана?»

 

Златые светильники на драгоценном помосте

Склонились в раздумье, под стать проигравшимся в кости.

 

«Соблещет величие Раваны этим горящим

Светильникам и украшеньям обильно блестящим!» -

Сказал Хануман и приблизился к женщинам спящим.

 

Их множество было, с небесными девами схожих.

В роскошных одеждах они возлежали на ложах.

 

Полночи для них протекло в неуемном веселье,

Покуда красавиц врасплох не застигло похмелье.

 

Запястья, браслеты ножные на сборище сонном

Затихли и слух не тревожили сладостным звоном.

 

Так озеро, полное лотосов, дремлет в молчанье,

Пчела не жужжит, лебединое смолкло ячанье.

 

На лица, как лотосы, благоуханные, некий

Покой опустился, смежая прекрасные веки.

 

Раскрыть лепестки и светило встречать в небосводе,

А ночью сомкнуться - у лотосов нежных в природе!

 

Сын ветра воскликнул: «О дивные лотосы-лица!

К вам пчелы стремятся прильнуть и нектаром упиться.

 

Как осенью - небо, где светятся звезд мириады,

Престольная зала сверкает и радует взгляды.

 

Вы - сонмы светил перед ликом властителя грозным.

Он - месяц-владыка в своем окружении звездном».

 

И впрямь ослепительны эти избранницы были.

Как с неба упавшие звезды-изгнанницы были!

 

Уснувшие девы, прекрасные ликом и станом,

Раскинулись, будто опоены сонным дурманом.

 

Разбросаны были венки, дорогое убранство,

И кудри свалялись, и тилаки стерлись от пьянства.

 

Одни растеряли ножные браслеты с похмелья,

С других соскользнули жемчужные их ожерелья.

 

Поводья отпущенные кобылиц распряженных, -

Висят поясные завязки у дев обнаженных.

 

Они - как лианы, измятые стадом слоновьим.

Венки и подвески разбросаны по изголовьям.

 

Округлы и схожи своей белизной с лебедями,

У многих красавиц жемчужины спят меж грудями.

 

Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья -

Из темно-зеленых заморских каменьев изделья.

 

На девах нагрудные цепи красивым узором

Сверкают под стать чакравакам - гусям златоперым.

 

Красавицы напоминают речное теченье,

Где радужных птиц переливно блестит оперенье.

 

А тьмы колокольчиков на поясном их уборе -

Как золото лотосов мелких на водном просторе.

 

И легче в реке избежать крокодиловой пасти,

Чем власти прельстительниц этих и женственной страсти.

 

Цветистых шелков переливчатое колыханье

И трепет серег вызывало уснувших дыханье.

 

Раскинув прекрасные руки в браслетах, иные

С себя дорогую одежду срывали, хмельные.

 

Одна у другой возлежали на бедрах, на лонах,

На ягодицах, на руках и грудях обнаженных.

 

Руками сплетаясь, к вину одержимы пристрастьем,

Во сне тонкостенные льнули друг к дружке с участьем.

 

И, собранные воедино своим властелином,

Казались гирляндой, облепленной роем пчелиным, -

 

Душистою ветвью, лиан ароматных сплетеньем,

Что в месяце «мадхава» пчел охмелили цветеньем.

 

И Раваны жены, объятые сонным покоем,

Казались таким опьяненным, склубившимся роем.

 

Тела молодые, уборы, цветы, украшенья -

Где - чье? - различить невозможно в подобном смешенье!

 

[ХАНУМАН ВО ДВОРЦЕ РАВАНЫ] (Часть 10)

Небесное чудо увидела вдруг обезьяна:

В кристаллах и перлах помост красоты несказанной.

 

На ножках литых золотых и точеных из кости

Роскошные ложа стояли на этом помосте.

 

Меж ними, с владыкою звезд огнеблещущим схоже,

Под пологом белым - одно златостланное ложе,

 

В гирляндах ашоки цветущей оранжево-рдяных,

Овеяно дымом курений душистых и пряных.

 

Незримая челядь над ложем златым колыхала

Из яковых белых пушистых хвостов опахала.

 

Как туч грозовых воплощенье, прекрасен и страшен,

На ложе, одет в серебро и серьгами украшен,

 

Как облако в блеске зарниц, на коврах распростертый,

Лежал Красноглазый, душистым сандалом натертый.

 

На Мандару-гору, где высятся чудные рощи,

Во сне походил Сильнорукий, исполненный мощи,

 

Для ракшасов мужеобразных - радетель всевластный,

Для демониц мужелюбивых - кумир сладострастный.

 

Весьма оробел Хануман перед Раваной спящим,

Что, грозно дыша, уподобился змеям шипящим.

 

Взобрался на лестницу вмиг, несмотря на геройство,

Советник Сугривы-царя, ощутив беспокойство.

 

Оттуда следил за властителем взор обезьяны,

И тигром свирепым казался ей Равана пьяный,

 

Слоном-яруном, что, устав от неистовства течки,

Пахучей громадиной спать завалился у речки.

 

Не руки узрел Хануман - Громовержца приметы!

На толстых руках золотые блистали браслеты.

 

От острых клыков Айраваты виднелись увечья,

Стрелой громовою разодраны были предплечья,

 

И диском Хранителя Мира изранены тоже,

Но выпуклость мышц проступала красиво под кожей.

 

Разодраны были предплечья стрелой громовою.

Огромный кулак был округлостью схож с булавою,

 

Округлостью схож с головою слоновьей кулак был.

На ногте большого перста - благоденствия знак был.

 

На царственном ложе, примяв златоткань, величаво

Лежала тяжелая длань, словно змей пятиглавый.

 

Сандалом ее умастили и, брызжа огнями,

Искрились на пальцах несчетные перстни с камнями.

 

Прекрасные женщины холили Раваны руки,

Гандхарвам, титанам, богам причинявшие муки.

 

Кровавым сандалом натертых, атласных от неги,

Две грозных руки, две опасных змеи на ночлеге,

 

Узред Хануман. Исполинский владетель чертога

Без с Мандару-гору, а руки - два горных отрога.

 

Дыханье правителя ракшасов пахло паннагой,

Душистою мадхавой, сладкими яствами, брагой,

 

Но взор устрашало разверстого зева зиянье.

С макушки свалился венец, изливая сиянье, -

 

Венец огнезарный с каменьями и жемчугами.

Алмазные серьги сверкали, свисая кругами.

 

На грудь мускулистую Раваны, цвета сандала,

Блистая, тяжелого жемчуга нить упадала.

 

Сорочка сползла и рубцы оголила на теле.

И, царственно-желтым покровом повит, на постели,

 

Со свистом змеиным дыша, обнаженный по пояс,

Лежал повелитель, во сне беспробудном покоясь.

 

И слон, омываемый водами Ганги великой,

На отмели спящий, сравнился бы с Ланки владыкой.

 

Его озаряли златые светильни четыре,

Как молнии - грозную тучу в темнеющей шири.

 

В ногах у владыки, усталого от возлияний,

Пленительных женщин увидел вожак обезьяний.

 

И демонов женолюбивый единодержавец,

Веселье прервав, почивал в окруженье красавиц.

 

В объятьях властителя ракшасов спали плясуньи,

Певицы, прекрасные, словно луна в полнолунье.

 

В серьгах изумрудных, в душистых венках, плетеницах,

В подвесках алмазных узрел Хануман лунолицых.

 

И царский дворец показался ему небосводом,

Что в ясную полночь блистает светил хороводом.

 

Плясунья уснувшая, полное неги движенье

Во сне сохраняя, раскинулась в изнеможенье.

 

Древесная вина лежала бок о бок с красоткой,

Похожей на солнечный лотос, плывущий за лодкой.

 

Уснула с манкукой одна дивнорукая, словно

Ребенка баюкая или лаская любовно.

 

Свой бубен другая к прекрасным грудям прижимала,

Как будто любовника в сладостном сне обнимала.

 

Казалось танцовщица с блещущей золотом кожей

Не с флейтой, а с милым своим возлежала на ложе.

 

С похмелья уснувшая дева движеньем усталым

Прильнула своим обольстительным станом к цимбалам.

 

Другая спала, освеженная чашей хмельною,

Красуясь, подобно цветущей гирлянде весною.

 

Прикрывшую грудь, словно два златокованых кубка,

Красавицу сон одолел - опьяненью уступка!

 

Иной луноликой - прекрасные бедра подруги

Во сне изголовьем служили, округлы, упруги.

 

Уснув, музыкантши, - как будто пред ними любимый, -

Сжимали в объятьях адамбары, флейты, диндимы.

 

И, на удивленье пришельцу, глядящему в оба,

Одно бесподобное ложе стояло особо.

 

Красы небывалой и нежного телосложенья

Царица на нем возлежала среди окруженья,

 

Бесценным убором своим из камней самоцветных,

Сверканьем огнистых алмазов и перлов несметных

 

И собственным блеском сиянье чертога удвоив.

Мандодари - звали владычицу здешних покоев.

 

Была золотисто-смугла и притом белолица,

И маленький круглый живот открывала царица.

 

Сверх меры желанна была эта Ланки жилица!

«Я Ситу нашел!» - про себя Хануман сильнорукий

Помыслил - и ну обезьяньи выкидывать штуки.

 

На столп влезал, с вершины к основанью

Съезжал, визжал, несообразно званью,

Свой хвост ловил, предавшись ликованью,

Выказывал природу обезьянью.

Хануман, поначалу приняв за Ситу главную супругу Раваны Мандодари, поразмыслил и убедился в своей ошибке: верная, любящая Сита не могла находиться в опочивальне Раваны. Она, скорее, лишила бы себя жизни.

Продолжая поиски, сын Ветра забрел в трапезную повелителя ракшасов.

 

[ТРАПЕЗНАЯ РАВАНЫ] (Часть 11)

Еды изобильем и пышным убранством довольный,

Мудрец Хануман восхищался палатой застольной.

 

Вкушай буйволятину, мясо кабанье, оленье!

Любое желанье здесь может найти утоленье.

 

Павлины и куры нетронуты были покуда,

Под ними блистала, как жар, золотая посуда.

 

С кабаниной сложены были в огромные чаши

Куски носорожины, выдержанной в простокваше.

 

Там были олени, козлы, дикобраз иглокожий

И солью сохальской приправленный бок носорожий.

 

Была куропаток и зайцев початая груда,

И рыба морская, и сласти, и острые блюда.

 

Для пиршества - снедь, для попойки - напитки стояли.

На снадобьях пряных настойки в избытке стояли.

 

Повсюду валялась браслетов блистающих бездна!

Пируя, красавицы их растеряли в трапезной.

 

В цветах и плодах утопая, исполнен сиянья,

Застольный покой походил на венец мирозданья.

 

Роскошные ложа расставлены были в трапезной.

Она без лампад пламенела, как свод многозвездный.

 

И эта застольная зала еще светозарней

Сдавалась от яств и приправ из дворцовой поварни,

 

От вин драгоценных, от мадхвики светлой, медовой,

От сладких настоек, от браги цветочной, плодовой.

 

Ее порошком насыщали душистым и пряным.

Чтоб вышел напиток пахучим, игристым и пьяным.

 

Цветами увенчанные золотые сосуды,

Кристальные кубки узрел Хануман крепкогрудый

И чаши, где в золоте чудно блестят изумруды.

 

Початы, вина дорогого кувшины стояли,

Другие - осушены до половины стояли;

 

Иные сосуды и чаши совсем опустели.

Неслышно скользил Хануман, озирая постели.

 

Он видел обнявшихся дев, соразмерно сложенных,

Вином опьяненных и в сладостный сон погруженных.

 

Касаясь венков и одежд, ветерка дуновенье

В разлад не вступало со зрелищем отдохновенья.

 

Дыханье цветочное веяло в воздухе сонном.

Сандалом, куреньями пахло, вином благовонным.


_17.jpg

Равана в своем дворце на Ланке Фрагмент индийской миниатюры. Пенджабская школа, XVIII в.

 

И ветер, насыщенный благоухающей смесью,

Носился над Пушпакой дивной, стремясь к поднебесью.

 

Блистали красавицы светлой и черною кожей,

И смуглою кожей, с расплавленным золотом схожей.

 

В обители ракшасов, грозной стеной окруженной,

Уснули, пресытясь утехами, Раваны жены.

 

Тела их расслаблены были питьями хмельными.

Их лица, как лотосы ночи, в сравненье с дневными

Поблекли... И не было Ситы прекрасной меж ними!

...Неожиданно внимание Ханумана привлекла цветущая ашоковая роща, охраняемая грозными ракшасами. Обманув их бдительность, он прокрался к высокой стене, окружавшей это священное место.

 

[ХАНУМАН ВХОДИТ В РОЩУ] (Часть 14)

Всем телом своим ощущая восторг и отраду,

Вожак обезьяний проворно вскочил на ограду.

 

Он видел тенистые купы ашоки и шала,

Чампака, обильно цветущая, пряно дышала.

 

Слегка обдуваемое ветерком тиховейным,

Змеиное древо цвело по соседству с кофейным,

 

Которому имя дано «обезьяньего зева».

Уддалака благоухала и справа и слева,

 

И амры стояли, опутаны сетью чудесной

Цветущих лиан, в глубине этой чащи древесной.

Туда Хануман устремился с ограды отвесной.

 

Над золотом и серебром отливавшей листвою

Пронесся стрелой, разлученной с тугой тетивою!

 

Блистая, как солнца восход, красотой и величьем,

Была эта роща наполнена щебетом птичьим.

 

Пернатые пели, носились олени стадами,

Зеленые ветви пестрели цветами, плодами.

 

Прекрасна была эта роща, где сердце ликует,

Где кокиль, объятый любовным томленьем, кукует,

 

Деревья цветущие рой облепляет пчелиный,

И резко кричат опьяненные страстью павлины.

 

Храбрец Хануман, по деревьям снуя без помехи,

Искал дивнобедрую царскую дочь из Видехи.

 

Но птиц мириады, блаженно дремавшие в гнездах,

Внезапно разбужены, прянули стаями в воздух.

 

И вихрь обезьяну осыпал дождем разноцветным, -

Душистых цветов и соцветий богатством несметным.

 

И Маруты отпрыск отважный, исполненный мощи,

Цветочным холмом красовался в ашоковой роще!

 

Живые созданья, безмолвно дивясь Хануману,

Считали проворным весны божеством обезьяну.

 

Металась она, сотрясая зеленые кущи,

Срывая покров обольстительный с рощи цветущей.

 

Деревья стояли, под стать проигравшим одежду

Нагим игрокам, заодно потерявшим надежду.

 

Как ветер стремглав облаков разгонял вереницы -

Вожак обезьяний лиан разрывал плетеницы.

 

Руками, ногами, хвостом он завесу густую

Шутя разрубил и дорожку узрел золотую.

 

За этой дорожкой тянулись другие, одеты

В кристаллы, блистающее серебро, самоцветы.

 

Глядел Хануман изумленно и благоговейно

На чистую, светло-прозрачную влагу бассейна.

 

Его берега златолиственной сенью блистали.

Игрой самоцветов ступень за ступенью блистали.

 

На дне - жемчуга и кораллы затейно блистали.

Украсив песчаное ложе бассейна, блистали.

 

Цвели голубые и белые лотосы пышно,

И лебеди по водоему скользили неслышно,

 

Кричали казарки, и щебет камышниц датьюха

Звучал над озерною гладью приятно для слуха.

 

Журчали ключи и поили деревья мимозы

Водой животворной, как амрита, чистой, как слезы.

 

Ряды олеандров предстали очам Ханумана,

И купы цветущие райского древа - сантана.

 

Поросшая зеленью, схожая с каменной тучей,

Открылась громада горы обезьяне могучей.

Блистающий пик обступали утесы и кручи.

 

В утробе горы обнаружились ходы и своды.

Прохладные гроты ее были чудом природы.

 

Река с крутизны, уподобясь рассерженной деве,

Летела, как будто покинув любовника в гневе.

 

Толпою деревья вершины к теченью склоняли,

Как будто красотку друзья к примиренью склоняли.

 

Река повернула, движенье замедлила кротко,

Как будто сдалась на друзей уговоры красотка.

 

С жемчужным узорчатым дном и водою холодной

Затейливый пруд увидал Хануман благородный.

 

Ступени спускались туда самоцветные, с блеском,

Прохладною влагой пруда омываемы с плеском.

 

И росписью был водоем изукрашен чудесный:

Дворцами, как будто их выстроил зодчий небесный,

 

Стадами красивых животных, резвящихся в пущах,

Садами, где высились купы деревьев цветущих.

 

Вокруг водоема скамейки златые попарно

Стояли в тени, под густыми деревьями «парна».

 

Широким зонтом златолистые ветви ашоки,

Роскошно блистая, раскинулись на солнцепеке.

 

Вокруг зеленели поляны, потоки плескали.

Цветущие заросли взор обезьяны ласкали.

 

Деревья одни - пестротой изумляли павлиньей:

Окраской своей золотой, и зеленой, и синей.

 

Дивился пришелец деревьям другим, златолистым,

Чей ствол горделивый отсвечивал золотом чистым.

 

Как тьмы колокольчиков нежных деревья звучали,

Когда ветерки золотыми ветвями качали.

 

[ХАНУМАН НАХОДИТ СИТУ] (Часть 15)

Вожак обезьяний, скрываясь в листве глянцевитой,

Священную рощу оглядывал в поисках Ситы.

 

Любуясь обширным пространством с высокого древа,

Он думал - не здесь ли находится пленная дева?

 

А роща, подобная Индры небесному саду,

Божественно благоухая, дарила прохладу.

 

Свисали с деревьев, красуясь, лиан плетеницы.

Животные в чаще резвились и певчие птицы.

 

Чертоги и храмы ласкали и тешили зренье,

А слух услаждало приятное кокиля пенье.

 

На водных просторах цветы в изобилии были,

Там золото лотосов, белые лилии были.

 

Соседством своим водоемов красоты умножа,

Таились поблизости гроты и дивные ложа.

 

Как солнца восход, полыхали багряные кущи,

Но не было древа прекрасней ашоки цветущей.

 

Горящая роща и жаркие рдяные кисти

От птиц огнекрылых казались еще пламенистей.

 

И ветви ашок, утоляющих мира печали,

Обильно цветами усеяны, блеск излучали.

 

Оранжевое попугаево дерево яро

Пылало, бок о бок роскошно цвела карникара.

 

Советник Сугривы-царя, наделенный отвагой,

Увидел сиянье над желтой цветущей пуннагой.

 

Деревья ашоки, раскидисты, крепки корнями,

Стояли, блистая, как золото, брызжа огнями.

 

И сотни деревьев увенчаны были цветами,

Чей пурпур впадал в темно-синий оттенок местами.

 

Священная роща казалась вторым небосводом,

А дивных цветов изобилье - светил хороводом.

 

И, рощей любуясь, воскликнул храбрец: «Не четыре,

Но пять океанов безбрежных имеется в мире!

 

Зеленая ширь - океан, а цветов мириады -

Его жемчугов и кораллов бесценные клады!»

 

Сродни Гималаям - своей красотой и величьем,

Полна голосами животных и щебетом птичьим,

 

Затмив Гандха-Мадану, благоуханную гору,

Обильем деревьев, цветущих во всякую пору,

 

Священная роща сулила восторг и отраду.

Там белого храма увидел храбрец колоннаду.

 

И тысячестолпный, незримый до этого часа,

В очах заблистал белоснежной горою Кайласа.

 

Пресветлый алтарь изливал золотое сиянье,

И храм пребывал с высотою небесной в слиянье.

 

Но горестный вид красоты, облаченной в отрепья,

Открылся среди несказанного великолепья.

 

Краса луноликая, в платье изорванном, грязном,

Владыкою вверена стражницам зверообразным,

 

Обличьем печальным светила едва различимо,

Как пламя, повитое плотной завесою дыма.

 

Румянец поблек на щеках от невзгод и лишений,

А желтое платье, лишенное всех украшений,

 

Лоснилось, как пруд одичалый, без лотосов дивных,

И царственный стан исхудал от рыданий надрывных.

 

Сиянье, подобное Рохини слабому свету,

Когда золотую преследует злобная Кету,

 

Красавицы взор излучал сквозь бежавшие слезы,

И демониц мерзких ее устрашали угрозы.

 

Она трепетала в предвиденье гибели скорой, -

Как лань молодая, собачьей гонимая сворой.

 

Начало берущие у обольстительной шеи,

На бедрах покоились косы, как черные змеи.

 

Была эта дева подобна земному простору,

Что синью лесов опоясан в дождливую пору.

 

Узрел Хануман большеглазую, схожую с ланью,

Прекрасное тело увидел, прикрытое рванью.

 

Сподвижник великого Рамы судил не по платью:

Он Ситу узнал в луноликой с божественной статью,

 

В красавице, счастья достойной, но горем убитой.

И вслух размышлял Хануман, очарованный Ситой:

 

«Осанки такой не знавали ни боги, ни люди.

Лицо, как луна в полнолунье, округлые груди!

 

Она, как богиня, что блеск излучает всевластный,

Чьи губы, как дерева бимба плоды, ярко-красны.

 

Черты и приметы ее сопоставил мой разум:

Я с обликом женщины этой знаком по рассказам!»

 

А Сита меж тем - тонкостанная Рамы супруга,

Желанная всем, как прекрасного Камы подруга, -

 

Усевшись на землю, казалась отшельницей юной,

Ей скорби завеса туманила лик златолунный.

 

И образ ее, омраченный безмерным страданьем,

С апокрифом сходствовал, с недостоверным преданьем.

 

Была эта дева, как мысль об ушедшем богатстве,

Как путь к совершенству сквозь тысячи бед и препятствий,

 

Как дымное пламя и в прах превращенное злато,

Как робкой надежды крушенье и веры утрата,

 

Как смутная тень клеветой опороченной славы.

И царская дочь опасалась чудовищ оравы.

 

Как лань, боязливые взоры она в беспокойстве

Кидала, оперы ища, и вздыхала в расстройстве.

 

Не вдруг рассудил Хануман, что любуется Ситой,

Похожей на месяц печальный, за тучами скрытый.

 

Но, без драгоценностей, в платье, забрызганном грязью,

Ее распознал, как реченье с утраченной связью:

 

«Два-три из описанных Рамой искусных изделий -

И только! - остались блистать у царевны на теле.

 

Усыпанные жемчугами я вижу браслеты,

Швадамштру и серьги, что в уши по-прежнему вдеты.

 

Они потемнели, испорчены долгим ношеньем,

Но я их узрел, не в пример остальным украшеньям:

 

Со звоном и блеском с небес ожерелья, запястья

Посыпались в пору постигшего Ситу злосчастья.

 

С отливом златым покрывало, что было на деве,

Нашли обезьяны лесные висящим на древе,

 

А платье, хоть великолепьем и славилось прежде,

Но стало отрепьем, подобно обычной одежде.

 

Премудрого Рамы жену узнаю в златокожей,

Отменной красой со своим повелителем схожей.

 

Четыре мученья он терпит - на то есть причина.

Ведь к женщине должен питать состраданье мужчина,

 

К беспомощной - жалость, а если утратил супругу,

Тобою печаль овладеет, подобно недугу.

 

Коль скоро с желанной расстался - любовью ты мучим.

Вот муки четыре, что Рамой владеют могучим!»

 

[ХАНУМАН ВИДИТ СИТУ В ОКРУЖЕНИИ РАКШАСИ] (Часть 17)

Луна в небесах воссияла, как лотос «кумуда»,

Как лебедь, скользящий по синему зеркалу пруда.

 

Взошла светозарная и, Хануману в услугу,

Блистаньем холодных лучей озарила округу.

 

Царевна под бременем горя казалась несомой

Волнами ладьей, оседавшей под кладью весомой.

 

Сын Марута стражниц, уродливых телом и рожей,

При лунном сиянье увидел вблизи златокожей.

 

С ушами отвислыми были свирепые хари,

И вовсе безухими были нелепые твари.

 

С единственным оком и с носом на темени были.

Чудовищны женщины этого племени были!

 

А шеи - как змеи, хоть сами громадины были.

У многих, однако, не шеи, а впадины были,

 

И головы вдавлены в плечи. Природы причуды, -

Страшилища были брыласты и сплошь вислогруды.

 

Иные плешивыми были, на прочих стояла

Косматая шерсть, хоть валяй из нее одеяла!

 

Царевну Видехи, с лицом, как луна в полнолунье,

Кольцом окружали ублюдки, уроды, горбуньи,

 

Тьма-тьмущая ракшаси рыжих, чернявых, сварливых,

Отвратных, запальчивых, злобных, бранчливых, драчливых.

 

Им копья, бодцы, колотушки служили оружьем.

Сын ветра дивился ногам буйволиным, верблюжьим,

 

Ушам обезьяньим, коровьим, слоновьим, ослиным

И мордам кабаньим, оленьим, шакальим, тигриным,

 

Ноздрям необъятных размеров, кривым, несуразным,

Носам, точно хобот, мясистым и трубообразным,

 

И вовсе безносым уродам, еще головастей,

Губастей казавшимся из-за разинутых пастей.

 

Сподвижник царевича Рамы, великого духом,

Дивился грудям исполинским, свисающим брюхам.

 

Ругательниц глотки воловьи, верблюжьи, кобыльи

На всех срамословье обрушивали в изобилье.

 

Сжимали свирепые ракшаси молоты, копья.

Их космы свалялись, как дымчатой пакли охлопья.

 

По самые уши забрызганы мясом и кровью,

И чревоугодью привержены и сквернословью,

 

Терзали они плотоядно звериные туши

И жадно хмельным заливали звериные души.

 

И дыбом поставило все волоски обезьяньи

Ужасное пиршество это при лунном сиянье!

 

Страшилища расположились в окрестностях древа,

Под сенью которого плакала Джанаки дева.

 

Палимая горем, страдая телесно, душевно,

Красой несравненной своей не блистала царевна.

 

В тоске по супругу, подобна звезде, исчерпавшей

Святую заслугу и с неба на землю упавшей,

 

Бледна, драгоценных своих лишена украшений,

Лишь верностью мужу украшена в пору лишений

 

С кудрями густыми, покрытыми пылью обильной,

От близких отторгнута Раваны властью всесильной, -

 

Слониха, от стада отбитая львом; в небосводе

Осеннем - луна, когда время дождей на исходе.

 

Волшебная лютня, таящая дивные звуки,

Чьей страстной струны не касаются трепетно руки, -

Царевны краса оскудела с любимым в разлуке.

 

Прекрасная Сита, - без вешнего цвета лиана, -

В отрепья одета, явилась очам Ханумана.

 

Сложенная царственно, с телом, забрызганным грязью,

С возлюбленным Рамой не связана сладостной связью.

 

Глаза ее были тревоги полны и томленья.

Она озиралась, как стельная самка оленья.

 

И Павана сын любовался красою невинной,

Как лилией белой, что грязной забрызгана тиной.

Хануман провел ночь, укрывшись в древесных ветвях. На рассвете он услышал голоса брахманов, читающих Веды, и придворных певцов, славословящих десятиглавого повелителя ракшасов. Пробужденный сладкогласным пением, Равана вспомнил царевну Видехи. Не в силах обуздать своих желаний, он тут же отправился в ашоковую рощу, где пребывала Сита.

 

ОБРАЩЕНИЕ РАВАНЫ К СИТЕ] (Часть 20)

_18.jpg

Равана, соблазняющий Ситу. Фрагмент индийской миниатюры XVIII в. Пенджабская школа.

 

С медовою речью к отшельнице этой злосчастной

Приблизился вкрадчиво Равана великовластный.

 

«Зачем, круглобедрая, ты прикрываешь пугливо

Упругие груди, живот, миловидный на диво?

 

Люблю тебя, робкая, чье безупречно сложенье

И неги полны горделивые телодвиженья.

 

Не бойся меня, дорогая! Таков наш обычай,

Что жены людские становятся нашей добычей!

 

О дева Митхилы! Тебя не коснусь я, доколе,

Желанная, мне не предашься по собственной воле!

 

Любимая, полно! Богиня, чего тут страшиться?

Гляди веселей! От унынья сумей отрешиться!

 

Ты ходишь в отрепьях, отшельница, землю нагую

Избрала ты ложем, прическою - косу тугую.

 

Алоэ, сандал и камней драгоценных мерцанье

Нужней тебе, Сита, чем эти посты, созерцанье...

 

Тебя ожидает обилие разнообразных

Венков, ароматов, одежд и уборов алмазных.

 

Напитки, роскошные ложа, златые сиденья

Получишь заслуженно для своего услажденья.

Отдайся мне, дева-жемчужина, без принужденья!

 

Укрась, безупречно сложенная, нежные члены!

Со мной сочетайся! К чему этот облик смиренный?

 

Твоя обольстительна юность, но быстрые годы

Умчатся и вспять не вернутся, как быстрые воды.

 

Твоей красоты бесподобной творец, Вишвакрита,

Должно быть, забросил резец, изваяв тебя, Сита!

 

Богиня, при виде твоей соблазнительной стати

Хранить равнодушье не смог бы и сам Праджапати.

 

Так сладостно тело твое, что любая частица

Нечаянный взор привлекает всецело, царица!

 

Округлыми бедрами, дивного лика свеченьем

Меня восхищая, расстанься с ума помраченьем.

 

Над множеством женщин прекрасных - лишь дай мне

согласье! -

Я главной супругой поставлю тебя в одночасье.

 

О дева, сокровища мира, добытые силой,

И целое царство в придачу отдам тебе, милой!

 

Чужие края покорить я замыслил и, с честью,

Митхилы царю подарить, как желанному тестю.

 

И боги и демоны мне уступают в отваге.

В боях разрывал я не раз их надменные стяги.

 

Коль скоро желанье ты встретишь ответным желаньем,

Твой стан я украшу камней многоцветным блистаньем,

 

Любуясь, как светится твой золотой драгоценный

Убор в сочетанье с твоей наготой несравненной.

Воспользуйся, дева, моей добротой неизменной.

 

О робкая, не отвергай наслаждений, веселья...

Для родичей дам тебе уйму богатых земель я.

 

Красавица, что, если в чаще царевич Кошалы

Бесславно погиб и его растерзали шакалы?

 

Богиня, ты видишь на деле могущество Рамы:

Наряд из берёсты на теле - имущество Рамы!

 

Отшельник, на голой земле, под смоковницей спящий, -

Твой Рама, а я градодержец великоблестящий!

 

О Сита, останешься ты светозарной луною,

Что скрыта от Рамы ночных облаков пеленою.

 

Летят они, словно косяк журавлей быстрокрылых,

И больше никто, госпожа, обогнать их не в силах.

 

У Индры Хиранья-Кашипу не отнял супруги

Назад, несмотря на старанья его и потуги.

 

О Рама, явись хоть с оружьем, одетый в доспехи,

Вовеки не будешь ты мужем царевны Видехи.

 

Игривая дева, улыбка твоя светозарна.

Уносишь ты сердце мое, словно змея - Супарна.

 

На хрупкое тело взгляну, что блестит сквозь прорехи,

Уборов златых лишено, уроженка Видехи, -

И в женах прекрасных найти не дано мне утехи!

 

Так будь же царицей, властительницей образцовых

Красавиц, что здесь обитают в покоях дворцовых.

 

И станут, как девы небесные, Лакшми служанки,

Тебе угождать превосходные женщины Ланки.

 

Камней драгоценных и злата получишь сверх меры:

Богата казна у меня, как у брата Куберы!

 

Айодхьи царевич со мной не сравнится, богиня!

Свой блеск он утратил, повержена Рамы гордыня.

 

Отправимся, робкая, в пышно цветущие рощи,

Где слышится гул океана, исполненный мощи,

 

Где пчелы жужжат, опьяняясь густым ароматом,

И тело укрась для меня жемчугами и златом!»

Убитая горем, Сита отвечала слабым голосом: «Обрати сердце свое к собственный женам! Не соблазняй меня сокровищами. Я принадлежу Раме! Ты можешь избежать громовой стрелы Индры, но гнев потомка Рагху настигнет тебя неотвратимо. Разве устоишь ты, низкий пес, перед Рамой и Лакшманой, двумя тиграми из рода Икшваку?»

Разъяренный упорством Ситы и ее смелыми речами, Равана угрожает царевне Митхилы смертью и удаляется в сопровождении своих жен.

Злобные ракшаси, осыпая Ситу бранью, стараются заставить ее уступить Раване.

Отчаявшаяся, измученная Сита приближается к дереву ашоки, чтобы расстаться с жизнью, повесившись на своих волосах. Но скрывавшийся дотоле среди ветвей Хануман приветливо окликает дочь Джанаки.

Сита, испуганная грозным обликом посланца Рамы, едва не лишилась чувств. Только увидя предъявленный ей Хануманом именной перстень Рамы, дева Видехи овладела собой и доверилась ему.

Хануман поведал ей о несметной рати обезьян и медведей, готовой по знаку Рамы двинуться в поход против Раваны.

«Садись ко мне на спину, - предложил сын Ветра. - Я перелечу океан и доставлю тебя к Раме и Лакшмане!» Но царевна Митхилы отказалась, боясь потерять сознание и упасть с высоты в бушующие волны.

Она вынула из складок одежды драгоценный камень, который прежде украшал ее чело, и попросила передать его Раме. «Пусть сыновья Дашаратхи поскорее прибудут ко мне на помощь со своим обезьяньим войском!» - сказала она Хануману.

Сын Ветра ласково простился с Ситой. Но прежде чем покинуть Ланку, могучий предводитель обезьян пожелал покарать злобных ракшасов и ослабить мощь десятиголового Раваны.

В мгновение ока Хануман разрушил священную рощу. Казалось, над ней пронесся опустошительный смерч. Очутившись на улицах Ланки, сын Ветра отважно бился с ее свирепыми обитателями. Многие дворцы превратил он в груды развалин. Ракшасы тщетно пытались расправиться со стремительным сильноруким противником. Им удалось лишь поджечь кончик обезьяньего хвоста.

 

[ХАНУМАН СЖИГАЕТ ЛАНКУ] (Часть 54)

Как быть? Упоенный удачей вожак обезьяний

Обдумывал суть и порядок дальнейших деяний:

 

«Я ракшасов тьму истребил, я оставил корчевья

От рощи священной, где храм окружали деревья.

 

Злодеи своих удальцов убирают останки.

Отныне займусь неприступной твердынею Ланки!

 

Мне демоны хвост подожгли! Я теперь сопричастен

Огню, что богам доставлять приношения властен.

 

Я дам ему пищи!» По крышам запрыгал Могучий

С хвостом пламеносным, как облако с молнией жгучей.

 

На кровлю дворца, что построил Прахаста - Рукастый,

Вскочил, и огнем охватило палаты Прахасты.

 

Дворец Махапаршвы - Бокастого вспыхнул чуть позже,

Дворец Ваджрадамштры - Алмазноклыкастого - тоже.

 

Жилище Увитого-Дивной-Гирляндой, Сумали

И Яблони-Цветом-Увенчанного, Джамбумали

 

Горящим хвостом запалил Хануман и владельцев

Роскошных палат без труда превратил в погорельцев.

 

У Сараны - Водной-Струи, у Блестящего - Шуки

Хвостом огненосным хоромы зажег Сильнорукий.

 

В роскошном дворце благоденствовал Индры-Боритель.

Вожак обезьяний спалил Индраджита обитель.

 

Пожару обрек Светозарного дом, Рашмикету,

И Сурьяшатру не забыл он, Враждебного-Свету.

 

Вовсю полыхали хоромы, где жил Светозарный,

Когда Корноухого вспыхнул дворец, Храсвакарны.

 

С палатами, где Ромаши обретался, Косматый,

Сгорел Опьяненного-Битвой дворец, Йудхонматты,

 

И дом Видьюджихвы, как молния, быстрого в слове,

И дом Хастимукхи, имевшего облик слоновий.

 

Нарантаки дом занялся, Душегуба, злодея.

Горело жилье Дхваджагривы - Предолгая Шея.

 

Жилища Каралы, Вишалы, дворец Кумбхакарны,

Чьи Уши-с-Кувшин, охватил этот пламень коварный.

 

Огонь сокрушил Красноглазого дом, Шонитакши,

Как чудо глубин, Пучеглазого дом, Макаракши,

 

Вибхишаны - Грозного кров обратил в пепелище

И Брахмашатру, ненавистника Брахмы, жилище.

 

Дома и дворцы, где хранились бесценные клады,

Великоблестящий огню предавал без пощады.

 

Удачлив и грозен, как тигр, обезьян предводитель

Туда устремился, где ракшасов жил повелитель.

 

И вспыхнул чертог властелина сокровищ несметных,

Прекрасный, как Меру, в сиянье камней самоцветных.

 

Как в день преставления света, зловещею тучей

Глядел Хануман и разбрызгивал пламень летучий.

 

Росла исполинского пламени скорость и сила.

Порывистым ветром свирепый огонь разносило.

 

Дома, осиянные блеском златым и кристальным,

Пожар охватил, полыхая костром погребальным.

 

Сверкали обильем камней драгоценных чертоги,

Подобно небесным дворцам, где живут полубоги,

 

И рушились наземь, как падает с неба обитель,

Коль скоро заслугу свою исчерпал небожитель.

 

С неистовым топотом демоны все, без различья,

Метались, утратив богатство и духа величье,

 

Крича: «Это Агни пришел в обезьяньем обличье!»

И женщин бездетных и грудью младенцев кормящих

 

Ужасная сила гнала из покоев горящих.

И простоволосые девы, сверкая телами,

 

Бросались в проемы, как молний мгновенное пламя.

Расплавленное серебро и другие металлы

 

Текли, унося жемчуга, изумруды, кораллы.

Соломой и деревом разве насытится пламя?

 

Несыт был храбрец Хануман боевыми делами,

И землю насытить не мог он убитых телами.

 

Был Раваны город сожжен обезьяной премудрой,

Как демон Трипура сожжен был карающим Рудрой.

 

И достигал небес огонь пожарный.

И демонов телами, светозарный,

Питался этот пламень безугарный,

Как маслом жертвенным - огонь алтарный.

 

Как сотни солнц, пылавший град столичный

Услышал гром и грохот необычный,

Как будто Брахма создал мир двоичный

Из скорлупы расколотой яичной.

 

Багряными вихрами пламень властный

Напоминал цветы киншуки красной.

Как лотосы голубизны атласной

Клубами плавал в небе дым ужасный.

 

- «Под видом обезьяны злоприродной,

Кто к нам сошел - Анила благородный,

Варуна - божество стихии водной,

Бог смерти - Яма, Арка светородный?

 

Великий Индра, грома повелитель,

Четвероликий Брахма, прародитель,

Иль Агни - наш свирепый погубитель,

Семиязыкий пламени властитель?»

 

- «То - Вишну, с беспредельностью слиянный,

Немыслимым величьем осиянный,

Прикрывшийся обличьем обезьяны,

Чтоб уничтожить род наш окаянный!»

 

На гребне кровли, меж горящих башен,

Уселся Хануман, как лев, бесстрашен.

Его пылавший хвост был не погашен -

И словно огненным венком украшен.

 

Столица сгорела дотла, и вожак обезьяний

Охваченный пламенем хвост погасил в океане.

Упершись ногами в исполинскую гору Аришта, Хануман издал ужасающий рев, потрясший Ланку, и, оттолкнувшись, взлетел в небо. Не выдержав силы толчка, гора со своими утесами, лесами, водопадами погрузилась в земные недра.

Проделав обратный путь над океаном, Хануман опускается на вершину Махендры, где обезьяны и медведи ждут его возвращения.

Не мешкая, отправляется сподвижник Рамы в Кишкиндху. Он подробно рассказывает Раме о поисках Ситы и встрече с ней в ашоковой роще. Хануман вручает царевичу драгоценный камень, переданный ему дочерью Джанаки, нетерпеливо ожидающей своего освободителя.

Цейлон. Апсары Сигирийи

i?id=9e4b0694ee040d4369a8fb7906569cec-53

 

1200px-Sigiriya_ladies_01.jpg

 

bao-tang-thuat-da-nang-trien-lam-my-thua

 

Чем-то подобным славен Ангкор-Ват в Камбодже

ApsaraTrio.jpg

Edited by zkv
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель Евгения61 извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
34
139447.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель Муся извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
37
157720.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель Отикубо извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
38
159456.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель Ивановна извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
39
160396.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель liubov извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
40
161865.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель ЦВЕТОЧНИЦА извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
40
161865.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель травница извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
41
163896.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

жестянный голос от ворот Усадьбы) Ёжемуазель Осинка извольте пройти к калитке у садочку для прохождения 
оцветочивания.
42
167283.jpg

Purple Splash (Oh Wow!, Wekspitrib)
Tom Carruth США, 2009
Клаймберы (Large-Flowered Climber)


Описание:
Эта замечательная роза напоминает другую знаменитую плетистую розу от Weeks - "Fourth of July", только в фиолетовых тонах. Цветы появляются в больших конических кистях по 10-15 цветков, имеют сладкий аромат с нотками яблока. Винно-пурпурные с сияющими белыми штрихами цветы эффектно выделяются на фоне глянцевой яблочно-зеленой листвы. Роза обильно цветет уже в год посадки, способно быстро создать "цветущую стену". В прохладную погоду окраска становится более яркой и контрастной. Практически не имеет шипов, очень раскидистая, хорошо отзывается на горизонтальное пригибание плетей. Роза отличается устойчивостью к болезням, характеризуется как непрерывноцветущая.


Дама, зашедшая в Усадьбу Матушки Урсы, рискует подвергнуться внезапному оцветочиванию.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
<