Дзержинский

В своих воспоминаниях «Среди красных вождей» Г.А. Соломон умолчал о самом «подлом письме» своего старого друга. Открыл этот документ (точнее, его пересказ в ответном письме Г.А. Соломона) Владимир Генис и опубликовал в своем труде «Неверные слуги режима», книга 1. Вот как это выглядит в его изложении:
Поселившись на небольшой ферме в местечке Профонсар под Брюсселем, Соломон мирно занимался «куроводством», но в начале 1925 г. неожиданно получил собственноручное письмо Красина с очередным предложением вернуться на службу в качестве ни более, ни менее как ... руководителя советских резидентур ИНО ОГПУ и Разведывательного управления в Западной Европе. Это настолько возмутило и оскорбило Соломона, что на копии ответного послания Красину, от 25 января, он пометил карандашом:

«Я уничтожаю твое письмо, чтобы оно никому не попало даже после моей смерти».

По свидетельству жены Соломона, он никогда не говорил ей о «позорном предложении» и «только глухо как-то сказал, что прекратил переписку с Красиным». Но, хотя полный текст злополучного послания остается неизвестным, копия ответа Соломона Красину сохранилась:
Дорогой мой старый, но, по-видимому, заблуд<ив>шийся друг... Что с тобой?.. Читаю и перечитываю твое последнее письмо... протираю двадцать раз очки, не верю глазам... Еще раз спрашиваю, что с тобой? Кто тот злой дух, который диктовал тебе это письмо?.. Скажу прямо, это подлое письмо... Опомниться не могу!.. Точно почва заколебалась подо мной!..

Как ты, Леонид, мой друг юности, мой товарищ, мой брат, пишешь мне это!.. Поистине страшные времена наступили, если ТЫ – нет! это невозможно?.. глазам не верю... – ТЫ предлагаешь мне взять на себя это ПОДЛОЕ место, этот «выдающийся пост», как ты его называешь...

Я же скажу, не обинуясь, «этот трон заграничного Вельзевула»... Да, черт с ним, с этим высоким постом, черт с ним и с почетом среди советских сановников...
Нет, это не укладывается в моем сознании, это выходит за пределы его... Это какая-то достоевщина!.. И ты посмел, да, милый мой, посмел – другого слова не нахожу – предложить мне стать заграничным «Феликсом»... Ничего не понимаю! Или ты или я, но кто-то из нас с ума сошел. Ты пишешь: «ты сделаешь мне личную услугу, великую услугу, ты спасешь меня, если согласишься...» «Мои шансы, – говоришь ты дальше, – очень упали, на меня вешают всех собак... и единственное спасение в том, если ты примешь это назначение и станешь во главе» (о, как ты мог это выговорить!) «чекистских организаций за рубежом...»

Нет, это сумасшествие!.. Ты говоришь о том, что и Дз<ержинский> и все его близкие «с восторгом отнеслись к <твоему> предложению попробовать предложить этот пост» (хорошенький, черт возьми, постик, нечего сказать)... мне, Соломону...

Прерываю это письмо. Уже два часа ночи. Наш Профонсар мирно спит... А я сижу и в тысячный раз переворачиваю твое письмо... Твоя рука, твой почерк... Но НЕ твоя душа в нем... Оставляю на завтра... М<ария> П<авловна> давно спит... Я зашел к ней проститься, взглянул в ее невинные глаза и почувствовал себя так, точно уже одним чтением твоего письма совершил что-то высоко безнравственное, точно приобщился к этому шабашу ведьм!.. До завтра... прочту опять завтра!..
Утро, 9 час. Почти не спал от ужаса, навеянного твоим письмом. Встал в 4 ч., возился с курами и пр. Теперь освободился и принялся за письмо. У меня просто руки опустились, свет померк... Ах, что же делать, если и ты, даже ты, поддался все обволакивающем собой мраку!.. Куда идти?! Вспоминаются наши беседы много лет назад в Стокгольме, когда мы обсуждали вопрос, идти ли нам в сов<етскую> службу. И вот ты докатился до того, что зовешь меня на «видный» пост в, горрибиле дикту [(страшно сказать)], Чеку.

Ты пишешь между прочим: «наши сферы усиленно приглашают тебя (Ф. Дз<ержинский> в том числе и особенно он) взять на себя этот ответств<енный> пост, веря, что ты внесешь в него и все то, что отличает тебя, т.е. глубокую честность, столь необходимый в этом деле высокий гуманизм и справедливость...»

Недурное приглашение в ...ПАЛАЧИ, ибо я, не обинуясь, говорю, что весь этот ЧК – самые настоящие палачи... Менж<инский> – просто душевно больной фанатик... Ты далее соблазняешь меня (ах, как тебе не стыдно!): «Ты получишь высокое назначение – пока еще название не придумано – генерального консула на всю Европу и др. страны... тебе будут подчинены все консулы... и, кроме того, ты будешь шефом всех учреждений ЧК, разведупра... словом, всей сетью замаскированных...» Фу, противно и повторять...

Что я могу еще сказать... Ведь уши твои закрыты, мои слова не дойдут до твоего сознания... Мы так глубоко, в корень разошлись... Не понять тебе меня... Но помни, ни в какие палаческого характера функции я не войду. Я не возьму на себя человеконенавистнические функции по «уловлению» за границей «несогласно» мыслящих.

Недурна и вторая комбинация, предлагаемая тобой: нет, милый мой, это не ДЛЯ меня – я не перееду в Париж и никуда к черту и не буду симулировать врага сов<етского> правительства и в то же время стоять во главе «уловления»...

Одним словом, я НЕ СОГЛАСЕН...

Но знаешь ли, в заключение этого письма (ты пишешь, чтобы из любви и «жалости» к тебе я не посылал бы его по обыкн<овенному>, а <послал> по какому-то конспиративному адресу через Данию?!) не могу удержаться, чтобы не сказать, перефразируя известное выражение, – «Умри Денис, подлее не напишешь!»
Но, правда, я скорее бы рад был узнать о твоем САМОУБИЙСТВЕ (ты пишешь, что так запутался, что тебе, если я не приму предложение, что должно-де смягчить отношение к тебе... и пр.), честном самоубийстве, чем знать, что ты так подло и низко упал... Да, Леонид, скажу, дорогой Леонид, иди на все, вплоть до самоуб<ийства>, но не на эту ужасную подлость.

Кончаю это письмо и еще раз говорю: лучше возьми револьвер и покончи с собой!.. Это совет и, если хочешь, просьба и мольба старого друга. И я с радостью узнаю о том, что ты покончил с собой и с торжеством скажу, что ты предпочел умереть, но не сдал позиции старой гвардии, как мы с тобой ее понимали... Прощай...

Леонид Красин – «истинный патриот своей Родины»???

«На одном из очередных допросов [начальник следственной части УНКВД по Ивановской области] Рязанцев, который все более и более откровенничал со мною, начал рассказывать о своих успехах на следовательском поприще в Красноярске, затем стал разглагольствовать о том, что сейчас, мол, в органах НКВД царит здоровый дух, что Берии удалось выкорчевать всех ежовских и ягодовских работников, а под конец заявил мне, что Ежов тоже оказался врагом народа.

— Ведь вы, гражданин Рязанцев, работали при Ежове, и Блинов, кажется, тоже выдвиженец Ежова? Как же так получается: сегодня вы нас бьете, а завтра вас, может быть, будут судить за то, что вы нас били?

Рязанцев явно не понял смысла сказанного мною.

— А знаете, что нам известно, Михаил Павлович? — цинично усмехнувшись, заявил Рязанцев. — Ведь вы со стояли в ПОВ [Польская организация Войскова], а агентами ПОВ были Уншлихт и Медведь. А кроме того, мы располагаем данными, что к организации ПОВ приложил свою руку и ваш Дзержинский. Вот почему он расстреливал честных следователей, которые били врагов.

Кровь бросилась мне в голову.

— О ком вы говорите, Рязанцев? Ведь Ленин и Сталин называли Феликса Эдмундовича рыцарем революции. Это же святая святых партии, в которой вы состоите.

— А как вы думаете? — укоризненно покачал головой Рязанцев. — Случайно ли получилось, что Дзержинского, когда он находился в Варшавской цитадели, не казнили? И наконец, Ленин и Сталин были им обмануты. По крайней мере, сейчас мы располагаем такими материалами…

В это время в кабинет вошел [начальник Управления НКВД по Ивановской области] Блинов.

— Товарищ капитан, — обратился Рязанцев к Блинову,— мы с Михаилом Павловичем ведем теоретическую беседу. Мы с ним дошли уже до ПОВ. И, представьте себе, он не верит, что Дзержинский, Уншлихт, Медведь и другие были агентами польской разведки.

— Да, Михаил Павлович, еще год тому назад и я бы не поверил, — с важностью предельно осведомленного начальника заявил Блинов. — Но сейчас мы уже в этом убедились. Я лично слыхал об этом из уст Берии, и да будет вам известно, что вся родня Дзержинского арестована и все они уже дали показания.

В этот момент я был близок к обмороку».

Родню Дзержинского никто не арестовывал. Вдова Софья Сигизмундовна продолжала быть видным членом партии и спокойно дожила до брежневских времен, сын Ян состоял в аппарате ЦК и скончался от инфаркта в 1960 году.

Однако в одном Румянцев и Блинов были правы: летом 1937 года Сталин открыто обвинил (https://cyclowiki.org/wiki/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%BD_%D0%BE_%D0%A2%D1%80%D0%BE%D1%86%D0%BA%D0%BE%D0%BC) давно почившего Дзержинского в троцкизме и попытке «весь ГПУ поднять на защиту Троцкого» (правда, обвинения были несколько смягчены похвалой, что поляк вовремя сориентировался в «борьбе башен» и выбрал нужную). Доживи Феликс Эдмундович до Большого террора, он бы мог легко отправиться на расстрельный полигон в рамках «Польской операции» НКВД, как многие другие «старые товарищи» Сталина. А в кабинетах российских спецслужб сейчас висели бы портреты совсем другого человека.

***
В 1939 году чекиста Израиля Шрейдера приговорили к 10 годам лагерей. В 1942-м добился разрешения отправиться на фронт рядовым. Прошел всю войну в составе 115-й стрелковой дивизии РККА. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги», восстановлен в партии. Запрет на службу в органах был снят уже после смерти Сталина. Скончался в 1978 году в Москве.