Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

24444101_m.jpg

 

Они возвращаются

 

Черный Следопыт
 
 
  Они возвращаются. И люди и годы. Мы думаем, что они ушли навсегда, а они возвращаются. Еще более тупые и беспощадные.
  Просто однажды вдруг узнаешь в каком-нибудь депутате или просто в мрази какой-нибудь прыщавого придурка из параллельного класса и придет на ум…

   Это война. Вечная война со злом. И – расслабьтесь – мы в ней не обязательно  добро. Мы – это просто мы. Мы не берем пленных. Мы просто идем вперед. Вечно выходим из окружения.

                *   *   *

   Стрелять надо было по колесам, но новое оружие – скорострельный тяжелый ППШ – вырвался из рук лейтенанта и очередь влупила в лобовое стекло. Машина вильнула и с тяжелым ударом уткнулась в кювет. Когда открыли дверь пассажира, оттуда вывалился офицер. Белобрысая голова  в крови – пули угодили прямо в лицо.
 
Лейтенанта слегка трясло – он еще и не видел убитых, а тут сам… Он машинально потянул ручку задней двери. Там сидела женщина. Цела. Даже не в крови.

- Выходи…те – лейтенант забыл про все. Про войну, про то, что они уже на десять километров вломились за линию фронта, про то, что и для его головы достаточно одной пули, про то, что финка не понимает по-русски – Выходи…те.

   Женщина не двигалась.Тогда лейтенант протянул руку и попытался слегка потащить ее за рукав офицерского кителя. Внезапно она как будто поддалась, подвинулась на сиденье и вдруг, схватив лейтенанта за руку, впилась ему зубами в запястье. Лейтенант взвыл от боли, выпустил из руки автомат и стал отбиваться, хватать женщину за волосы. Скулил лейтенант уже не по-щенячьи. По-волчьи скулил и слезы ручьем текли по его двухдневной юношеской щетинке. А финка вцепилась насмерть.

  Капитан повесил себе через плечо полевую сумку, снятую им с офицера, устало потянулся к сапогу. Одной рукой он, оттолкнув цепляющуюся руку лейтенанта, взял финку за волосы, а правой – прицелившись, деловито и не торопясь, - по самую рукоятку всадил женщине в горло траншейный нож.

   - Перевяжись, – он бросил лейтенанту перевязочный пакет.

   Лейтенанта трясло, он бессвязно лопотал что-то, показывая на труп женщины.

 - А ты, что – хотел, чтобы она тебе руку откусила?

  Капитан вытащил портсигар и, перед тем как закурить, столкнул труп на землю и сплюнул.

- Сука щюцкоровская …

 Там, за их спиной, на юге немецкие пикировщики добивали пограничников из первой дивизии НКВД, горел оставленный Шлиссельбург, рушились под бомбами дома Ленинграда. Там еще были живы жена и дочь капитана.

                *   *   *

   Война не кончается никогда. Потому, что они возвращаются. И нам нужно либо уходить, либо драться. И не брать никаких пленных. Кормить нечем…
 - Дедушка Павел, а почему ты все время один живешь? У тебя что ли детей нету?

 - Нету…

 - А почему?

 - Их убили… на войне убили.

 - А ты сколько немцев убил?

 -…нисколько… нисколько не убил. Никого нельзя убивать, Стасик. И немцев тоже… Иди к маме,
   сынок, – вон она тебя зовет…

               
                *   *   *

  Эх, дед, дед… Одинокий ты волчара. Зря ты с немцами поскромничал. Или ты подумал, что там были не только немцы?  Думал, - скажешь сколько ты их прикончил, так мы сразу немцев убивать пойдем? Война, дед, не кончается никогда. Просто иногда затихает. Патроны кончаются, перегруппироваться надо, обед опять же… Вот и твоя война так и не закончилась. 
С праздником тебя. Погода-то какая! Май…
  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

46e90f7489.jpg

 

Ведьмы

 

 

Андрей Пухов

 

 

1

 


"Кто различными и бесчисленными средствами пользуется милостью через святых ангелов..."  Молот Ведьм 1487 г.


                       Когда я был значительно младше, мы с дедушкой часто прогуливались по парку. Он по обыкновению брал своей большой шершавой ладонью мою руку, и мы неторопливо шли вдоль липовой аллеи. В тот день погода по-осеннему капризничала, словно женщина, меняя своё настроение от слёз напускной обиды до еле тёплой солнечной улыбки. Навстречу к нам плелась ветхая старушонка, с огромным баулом на спине, который, казалось, она вот-вот выронит из-за видимой непомерной тяжести.

 

Она неторопливо шлёпала по лужам своими огромными сапогами. Старушка была высохшая, с дохлыми трясущимися ручонками. Она прошла мимо нас, даже не подняв взгляда. Помню, дедушка тогда недоверчиво посмотрел ей в след и задумчиво произнёс:
- Упаси Господи, с такой вот встретиться где-нибудь в ночном переулке...


                      Я не помню своих родителей. Они погибли при странных обстоятельствах, когда я был совсем малышом. Я не знаю, как именно это произошло. Дед никогда не рассказывал мне об этом. Но я помню ласковые руки своей мамы. И знаменитую фразу отца: "Секс и деньги, сынок - это ещё далеко не всё чего у нас нет..." Пожалуй, это и есть немногие воспоминания о моих родителях.

 

Меня растил и воспитывал лишь дед Андрей. Провожал меня до школы, ругался, когда я не поступил в институт и бегал за мной с ремнём, когда я приходил пъяный с работы. Дед был очень справедливым. Я знал его всю свою жизнь, но он всегда казался мне таинственным и загадочным персонажем. Я был уверен, что он видит и знает очень многое. И очень многое скрывает от меня.


          Дед Андрей откладывал со своей пенсии деньги в течение семи долгих лет, для того, чтобы меня не взяли в армию. На мой восемнадцатый день рождения он подарил мне военный билет со словами:
-Ты мне здесь гораздо нужнее, Володя. Я без тебя тут за два года сопьюсь от скуки.


Я ему поверил. И очень обрадовался, что мне не придётся бросать его на столь длительное время. Позже, я устроился на работу монтажником телекоммуникаций. Платили мало, наверное, именно потому, что этой работе можно было бы обучить даже парализованного, однорукого и умственно отсталого человека.

 

Целыми днями я бегал по подъезду, просматривая провода в щитках, лазил по крышам, проверяя антенны, и ковырялся в задних панелях телевизоров. Наш городок был настолько маленьким, что его можно было пройди неторопливым шагом всего за двадцать минут. Некоторые люди за это время не успевают даже..... хотя нет...


          Однажды я пришёл по указанному адресу проверить сигнал антенны. Поднялся на второй этаж, позвонил в звонок. Дверь открыла молодая девушка, с крашенными волосами медного оттенка и с уставшим взглядом. Она была одета в выцветший халат, а в руках держала ярко-красное мусорное ведро. Девушка долго и пристально смотрела мне в глаза и молчала. Взгляд её был печальным, как у дворовой собаки.  Затем она протянула ведро и возмущённо произнесла:
- Где ты ходишь так долго! Держи, ведро вынеси! - и захлопнула дверь.

 

Я несколько секунд стоял на пороге, а затем стал спускаться вниз... Вышел на улицу, дошёл до помойного контейнера зелёного цвета, высыпал ведро и направился обратно к подъезду. Только лишь вновь позвонив ей в дверь, я ощутил удивление...

 

Дверь открылась. Девушка вышла на порог и протянула мне маленький листок бумаги, на котором коряво было что-то написано. Я поднял взгляд, и наши глаза снова встретились. Я хотел, что-то сказать, но неожиданно все мысли покинули мою голову. Она медленно протянула мне листок, и моя рука послушно взяла его. А затем она сказала:
- Сходи за продуктами, только быстрее - ребёнка надо кормить.


            Когда я вернулся с пакетом из магазина, девушка впустила меня в квартиру. Она подвела меня к кроватке, в которой уютно спал смугленький ребёнок. Заглянула в пакет с продуктами и стала ворчать, что я что-то не то купил. Затем отвела в другую комнату, толкнула на кровать и сняла с себя халат.

 

Груди её тянулись к полу, словно две огромные капли воды, которые вот-вот должны упасть. Они свисали в разные стороны, будто поссорились. Ноги её были бледные и непропорционально короткие. Девушка неторопливо расстегнула мне ширинку и неуклюже залезла сверху. Мы смотрели друг другу в глаза. Она приблизилась к моему лицу и коснулась своими губами моего лба...

 

Когда я очнулся, была уже ночь. Я слегка приоткрыл глаза и увидел, что она стоит передо мной. В руке у неё были две небольших горящих свечки. Движением руки она чертила свечками круг над моей головой, а затем макала маленький веничек в ведро с чем-то и окропляла меня...

 

Я вновь потерял сознание, а, очнувшись, опять увидел её грустный собачий взгляд. Она сидела на мне сверху. Тело её ритмично приподнималось вверх, а затем опускалось вниз... Я не чувствовал своей нижней половины... Будто бы не было ни ног, ни... А девушка продолжала скакать и причитать:
- Всем вам только этого и надо, козлы... Пить и за каждой юбкой бегать... Когда ты вещи свои перевезёшь, наконец уже? Или ждёшь, пока ребёнок в школу пойдёт?


         Затем девушка резко слезла с меня. Села рядом и стала плакать...
- Я же стараюсь, чтобы у нас всё было хорошо, а ты как обычно всё портишь! И совсем на меня внимания перестал обращать-а-ать!- сказала она сквозь слёзы...


Я бросился к двери, на ходу одевая штаны. Девушка кинулась за мной, вцепилась мне в куртку, пытаясь развернуть к себе... Убегая по лестнице, я слышал, как она истерично кричала и осыпала меня оскорблениями.


Я прибежал к своему дому, забежал в подъезд и остановился, давая себе возможность отдышаться. Затем, не торопясь, стал подниматься по лестнице.

 

Мы с дедушкой жили в самом высоком доме в городе. В нём было девять этажей. У нас в подъезде даже свой сумасшедший был. Он жил на седьмом, но почти никогда не бывал дома. Я ещё маленьким помню, как на этого пожилого мужчину постоянно кричала жена. Её противный визжащий голос был слышен по всему подъезду. Она часто выгоняла его из дома, и мужичку приходилось спать на лестничной площадке.

 

У него был кот, но его сбила машина года полтора назад. С тех пор этот мужик, одетый в одну и ту же майку, заправленную в растянутые спортивные штаны, ходил вверх-вниз по лестнице и звал его:
- Мурзик? Мурзик? - абсолютно одинаковым грустным и безразличным тоном.


Мужичок этот был похож на стареющего зомби. Он абсолютно не реагировал на крики и оплеухи. Он звонил в дверь и если ему открывали, он просачивался внутрь квартиры и ходил по ней, причитая одно и то же: "Мурзик, мурзик?"

 

Однажды мы пили чай с дедушкой в комнате. Неожиданно открылась дверь балкона, и оттуда вышел этот мужичок. Он прошёл мимо нас, причитая: "мурзик, мурзик!"

 

Было время, когда мужичка даже сажали в машину и отвозили в другой конец города. Запускали в другой дом, но его вновь кто-то привозил обратно. И по ночам, когда шум улицы стихает и в доме все ложатся спать - в подъезде можно слышать голос этого блуждающего старого мужичка: "мурзик? Мурзик?"


       Я забежал в квартиру. Дед окинул меня грозным взглядом:
- Ну и где ты был?  - на что я рассказал ему всю историю, произошедшую со мной.

 

Дед осмотрел меня. На моей одежде и на лице были засохшие капли красного цвета. Он растёр пальцем одну из капель на моей щеке и поднёс к своему морщинистому носу - несколько раз глубоко принюхавшись, он произнёс: "Месячные! Яйцами по подбородку!"
                                                                                              2

- "Мурзика", конечно, ты знаешь? - начал дедушка, закуривая сигарету. - Думаешь, у него крыша просто так поехала?  Думаешь, он не понимает, что его кота полтора года уж как нет? Он просто очень одинок - это раз. А во-вторых - жена его ведьма и жирная дочка его такая же. Они его и угробили. Я его помню до свадьбы. Да и жениться он на ней не хотел... Ну да ладно... Чувствую я, опять начинается... - дедушка снял трубку телефона и набрал номер. Я сидел молча, уставившись на него непонимающим взглядом.


- Сергеич? Поднимись ко мне. Кажется, началось опять... - голос деда стал жёстким. Он повернулся ко мне и стал рассказывать:
- Городок у нас маленький. И живут в нём в основном бабки. И почти все они ведьмы. Многие женщины в молодости считают мужиков козлами, а в старости они считают козлами - всех без исключения.. И даже друг друга недолюбливают порой. Таких ведьм ещё с молодости видно. А к старости они только крепнут.


- Получается, что все женщины, девушки и бабушки - злые ведьмы? - недоверчиво спросил я.


- Не все. Но большинство. Подавляющее большинство. Дьявол обратился именно к Еве, потому что она женщина. Он знал, что Адама трудно ввергнуть в грех. Спустя века прошли годы инквизиции. А ведь те, кто сжигал тогда на кострах ведьм - частично были правы. Что же ты думаешь - тысячи сожжённых и всё ложь церкви? Всё ошибка и клевета? Не-е-ет! Иногда они угадывали... А сейчас никто их не сжигает и даже не бьёт. Сейчас у них равные с нами права...


- Значит, эта девушка была ведьма... - утвердительно произнёс я, почувствовав, как холодею от испуга.


- Она самая. А за такими ведьмами - всегда стоят ещё более мощные ведьмы-бабки!


        Раздался звонок в дверь. Пришёл Сергеич. Старый священник местной церкви, куда почти никто не ходил.


- Дед, вот скажи, Сергеич ведь всю жизнь женат. Разве его жена ведьма? - спросил я.


- Она не ведьма. Но могла бы ей стать, если бы Сергеич попустил это... А он регулярно проводит с ней воспитательные сеансы экзорцизма. Демонов из неё изгоняет. А дай ей волю, так Дьявол ей быстро мозг зачернит, да подруги помогут ему, - торжественно произнёс дед.


- Да... - вздохнул Сергеич - У бабы моментом в голове черти заводятся... Только успевай оттуда их выбивать... Иной раз по пять раз на дню черти одолевали её раньше... То кричать вздумает, то плакать, то просто недовольна... А я сразу сеансик проведу - и попускает прямо на глазах... Смотришь - угомонилась. Крутиться возле плиты - помалкивает. А если и заговорит, то по-доброму так, с ласкою... Но и тут всегда начеку надо быть. Дьявол самый большой хитрец. Ну и для профилактики...


Вдруг раздался звонок в дверь, оборвавший рассказ Сергеича. Дед и Сергеич поднялись с места.
- Что бы ни случилось, ни в коем случае не смотри долго в глаза им и не разглядывай пристально их. Никогда! Запомнил? Пройдёт время, научишься сдерживать их чары. Мы тебя научим, а пока ты ещё слишком молод и слаб, - сказал мне дед.


Мы втроём подошли к двери. Сергеич открыл. На пороге стояли две бабки и девушка, у которой я был этой ночью.


- Что ж ты Андрей, старый козёл, счастью моей девочки мешаешь-то? - взмолилась одна из бабок. - Что ж ты ей жизнь-то ломаешь? У неё же ребёнок от твоего негодяя! - бабка потянулась ко мне, но дед перегородил ей дорогу.


- Я тебя, старая гмыза, сейчас отучу лгать на моего парня! У твоей Лидки ребёнок зачался, когда она в Душанбе к родителям ездила! А мой внук здесь ни при чём! И не хрена на него колдовать, пока я вас в лес не отвёл, да и не бросил там! А ты же знаешь, что деревья и кусты иногда о-о-очень одинокими бывают! - угрожающе процедил дед.


- Если сам не отдашь своего подонка, так мы его силой выкрадем! - прошипела другая бабка.


- А ну пошли вон, ведьмы, пока не получили по пи..де сапогом! - крикнул дед, делая шаг вперёд.

 

Бабки попятились, оттесняя собой девушку. Я вертел головой, смещая взгляд то на их ноги, то на спину деда, то на Сергеича, который, скрестив руки на животе, довольно улыбался.


- Ну всё, старые ебанаты, война вас не добила, так мы добъём! - сказала одна из бабок - Держитесь теперь, козлы...


- Давай, давай - шевели копытами на выход, старая сука! Пока водкой в лицо не плеснул! - спокойно сказал Сергеич.


Незваные гости удалились, сильно хлопнув дверью.

 

Дед Андрей нагнулся и подобрал что-то.
- Кусочек свечки, за упокой, должно быть, - он усмехнулся.


- В святую воду с кровью, - поддержал Сергеич.


- Сегодня на охоту пойдёшь с нами! - обратился ко мне дедушка.


- Мурзик, мурзик? - послышалось с нижних этажей.


            Мы сели за стол. Дед достал из шкафа две бутылки водки.
- Нас осталось немного. Я, Сергеич и ещё парочка бомжей, обитающих в лесу... - начал дедушка, разливая водку по рюмкам. - Остальные год за годом поддавались их чарам, превращаясь в безвольную пищу. Их изводили хитростью, намеренно сбивали с толку... Для них теперь это чужая война. Они больше не воины в этой вечной битве. Они теперь пленные.


- Как же мы с ними бороться будем? - спросил я


- А мы с ними бороться не будем. Это было бессмысленно две тысячи лет назад, бессмысленно и сейчас. Мы просто покажем им свою силу, и они на время от нас отстанут. Так делали мудрейшие предки наши - так велено поступать и нам, - с уверенностью сказал Сергеич.


- А почему нельзя их убить? - спросил я.


- Потому что, убивая, ты лишаешь жизни - а жизнь эту создавал не ты. Черти вылетят и найдут новое тело. Бессмысленно и грешно убивать, а вот помучить, проучить - это полезно, - самодовольно заулыбался Сергеич.


- Они не любят пьяных, потому что боятся их? - спросил я, наливая себе и Сергеичу водки.


- Не совсем. Просто трезвым лучше с ними не связываться. Яйцами по подбородку, - ответил дед, опрокидывая в себя стакан.
      
                                                                                                          3


Через полчаса, мы, пошатываясь, вывалились на ночную улицу. 

  
- Вон одна идёт!  - полушёпотом прошипел дед, показывая пальцем на престарелую женщину лет шестидесяти, одетую в серое пальто. В руке женщина несла тряпичную сумку, должно быть с продуктами. 


Мы медленно стали окружать её. Я шёл прямо за ней, убыстряя шаг.


- А ну стоять, ведьма! - преградив ей дорогу, крикнул дед.


Тело женщины напрягалось пружиной, она резким движением отпрыгнула в сторону и, оскалившись, медленно стала поднимать руки.


- Помогите, пенсионерку грабят! - противным голосом завизжала она.

 

Я бросился на неё сзади и вцепился ей в волосы. Рассвирепевшая ведьма наотмашь ударила меня сумкой по лицу, отчего я отлетел в сторону, упав на мокрый асфальт. Сергеич медленно стал приближаться к ней, достав из внутреннего кармана пальто бутылку водки.


Женщина испуганно зарычала и попятилась назад. Дед бросился к ней, но, неожиданно, она достала из сумки пакет муки и хлопнула его об асфальт. Поднялся столб белой мучной пыли, в котором не было видно ничего.

 

Спустя несколько секунд мука осела на землю. Женщина бесследно исчезла.


- Спугнули, суку! - расстроено заверещал Сергеич.


И только он это произнёс, как с прорезающим свистом ему в голову что-то попало. Сергеич взвыл, хватаясь руками за лицо. Мы подбежали к нему. Схватили под руки и стали утаскивать во двор.


- Прячься за дерево! - крикнул мне дед.


Мы спрятались, подглядывая из укрытия за происходящим. В темноте показался силуэт женщины. Она неторопливо вертела головой, всматриваясь по сторонам. В руках у неё была увесистая свекла, грамм на триста.


- Я зайду сзади. Отвлеките её - прошептал дед и шустро исчез в кустах. Через мгновение силуэт деда возник в десяти метрах от женщины.


- Эй, ведьма! - крикнул я испуганным голосом.


Женщина чутко уловила, откуда доносился крик, и рефлекторно кинула в нашу сторону свеклу, которая глухим шлепком попала в дерево. Свекла, с мощнейшим треском разлетелась на куски.

 

Женщина пригнулась и, оскалив зубы, медленно стала двигаться на нас. Сзади её резко настиг дед, оглушив двумя руками по ушам. Ведьма взвизгнула и повалилась на землю, держась руками за голову. Дед быстрым движением достал из пальто три смятых гвоздики и плитку шоколада. Затем бросился на женщину, руками вдавливая ей в грудь цветы и шоколадку.

 

Женщина рычала и брыкалась. Дед, охрипшим голосом стал причитать: - Ты отлично выглядишь! Ты красивая! Ты многим нравишься! По твоей улыбке с ума сходят...


Женщина сопротивлялась всё слабее. А уже через несколько секунд она сидела на асфальте и, мило улыбаясь, самобытно грызла шоколадку, разглядывая гвоздики. Я и Сергеич выползли из укрытия. Волосы и часть лица Сергеича были перепачканы попавшей в него свеклой.


- Ну я с ней сейчас сеансик-то проведу. Щас я из этой ведьмы всех чертей повытаскиваю, - со злобой сказал Сергеич, поднимая женщину с земли.

 

Мы молча отправились в сторону леса. Я взглянул на деда - он выглядел уставшим, но шевелил ногами достаточно торопливо. Женщина послушно следовала вместе с нами, не произнося ни слова. Когда она закончила есть шоколадку, дед протянул ей следующую.


- Надо торопиться, - волнительно произнёс Дед. - Минут через семь она придёт в себя. Да как бы с другими не встретиться по дороге...


Я с испугом посмотрел на деда. Через несколько минут мы пришли к маленькой избушке. Покосившийся домик выглядел заброшенным и неприветливым. Мы зашли внутрь. Сергеич пошарил рукой по стене и включил свет.

 

Мутная тусклая лампочка осветила неухоженный и стыдливый интерьер. Ведьму посадили на цепь возле кровати, заключив её руки в ржавые железные кандалы. Я в недоумении посмотрел на деда.


- А что ты хотел? Жестоко - понимаю, но это для нашей же безопасности. Скоро сам поймёшь, - объяснял дед, доставая из пыльного комода бутылку водки.


Мы сели за стол. Выпили по две рюмки. Женщина завозилась в углу. Она стала ворчать:
- Живёте тут, хоть бы прибрались. Пыли-то сколько, небось как построили - так и не убирались не разу, - голос её становился всё громче и громче... - Как свиньи какие-то! Да разве вы мужики? Только жрать и водку пить - больше вам ничего не надо... Всю жизнь мне испортили, козлы! С такими как вы - любая ведьмой станет! - спустя мгновение она разразилась истерикой.

 

Лицо её перекосила жуткая гримаса ненависти. Голос ей то визжал, то скатывался на хриплый лай, в котором невозможно было разобрать ни слова. Я замер от гипнотического испуга. Женщина рыдала, оскалив зубы и рвалась к нам. Кованые цепи, посаженные на болты и вкрученные в бетонный фундамент - со скрежетом скрипели от её натисков. Она сняла с себя сапоги, и стала бросать в нас... Глаза её были закатаны, а тело билось в эпилептических припадках ярости. Я не мог произнести ни слова. Хотелось выпрыгнуть в окно и бежать отсюда подальше.


- Пора начинать экзорцизм, - дед посмотрел на Сергеича. Тот медленно стал раздеваться. Затем достал из угла баян. Дед нервно закурил и налил себе и мне ещё водки. Раздались первые аккорды и голый Сергеич громогласным хриплым баритоном стал орать:


-- Эх батя-я-я, ну что ты батя-я-я...
Со свое-е-ей генетикой хуёво-о-ой...
Подарил мне-е-е а-а па-а наследству-у-у
Хуй десятисантиметровы-ы-ый!! О-опа-а!


            Дед вскочил с места и принялся смешно отплясывать, громко топая ногами и подпевая Сергеичу. Затем зачерпнул из ведра ковш воды и выплеснул на беснующуюся в истерике ведьму. Он подтащил большое зеркало, поставив напротив неё и вновь пустился в пляс.
- Убери его! Убери! - кричала ведьма, зажмуривая глаза и вертя головой.


Сергеич продолжал петь похабные куплеты. Неожиданно дверь распахнулась. На пороге стоял здоровенный заросший мужик лет пятидесяти. Он был огромный и свирепый. Борода его доходила почти до пояса. Он был одет в грязное тряпьё, и от мужичка сильно попахивало потом, который тщетно пытался скрыть запах цветочного одеколона.


- Содом! Яйцами по подбородку! - обрадовано крикнул дед, узнав его.


- Андрюха, валить отсюда надо! Мой звонил. Сюда весь шабаш направляется. Все самые сильные. Изведут нас тут! - задыхающийся от волнения голос Содома был удивительно женственным, и его жеманная мимика никак не клеилась к его ужасающей внешности.


- Если все вместе тут останемся и примем бой - то сможем победить, - задумчиво произнёс дед. - Да прекрати ты орать! - оборвал он хрипучий вой Сергеича.

 

Тот отложил баян.


- Сколько у нас водки? - волнительно спросил Сергеич.


- Пол-ящика не будет. Я давно сюда не завозил... Звони своему мужу Урнингу, пусть любым способом доставит сюда ящик водки. Только скорее, - обращаясь к Содому, прохрипел дед.


- Урнинг может не успеть! Когда в последний раз была бойня, ему шрапнелью ногу оторвало.

Содом занервничал.


- Да помним мы... У нас заложница. Время будем тянуть до последнего. Они не будут проводить штурм, пока она здесь. Сколько Урнинг сказал у нас времени? - нервно спросил дед, доставая из шкафа мегафон и несколько бутылок водки.


- Минут двадцать. Алё? Милый? - Содом нежно зачирикал в зелёненькую трубку мобильного телефона. - Дорогой, бери водки, сколько сможешь унести, и бегом сюда... По деревьям иди. Мы прикроем. Целую...


- Ну, сейчас повеселимся! Может в последний раз... - дед дал мне в руки мегафон и томик Есенина. - Когда пойдёт наступление - как можно громче читай эти стихи в мегафон. Это ослабит их силу. Сергеич, доставай портреты!

Пошли оборонительный рубеж строить.

 

Мы все взяли по огромному портрету, на которых были изображены известнейшие и великие люди. Вышли на улицу и принялись вкапывать портреты в землю. Чайковский, Достоевский, Эйнштейн... и ещё десятки других известных лиц - застывших в ожидании бойни, вглядываясь во мглу тёмного леса...


- Сергеич, доставай магнитофон! Вставляй туда Киркорова и Баскова. Врубай их одновременно на всю громкость. В доме ведьмы будут бессильны... - дед суетливо метался по двору, раздавая указания, и жадно жевал бороду.

 

Затем он набрал в охапку разного женского тряпья и стал развешивать эти юбки и кофточки на ветви деревьев. Я, словно агроном-сеятель, раскидывал по поляне косметику: тени, крема и помады разлетались из картонной коробки по сторонам. Мы распихивали по карманам бижутерию: цепочки, колечки, серьги, бусы... Затем дед достал несколько ружей с оптическим прицелом, а Сергеич спустил с чердака две большие бочки фруктового драже в шоколадной глазури.


- Старайся целиться им в рот! Он у них всегда открыт - поэтому слишком сложно не будет, - волнительно хрипел дед, показывая мне, как обращаться с ружьём.


Где-то во тьме леса послышался звон бутылок, стремительно приближающийся к нам.


- Урнинг! Успел, мой тигрёнок! - умилённо и с облегчением прошептал Содом.


Показался Урнинг. Он прытко скакал на одной ноге в нашу сторону, держа под мышками два ящика патронов.
- Все в дом! Они приближаются! - почти срывая голос, кричал Урнинг.


Каждый из нас открыл по бутылке водки.
- Пейте, сколько сможете! Чем больше зальёте внутрь - тем легче будет... - голос деда оборвал глухой хлопок где-то во дворе...

 

Мы выглянули в окно. Одна за одной в сторону дома летели банки с помидорами, которые, падая на землю - с грохотом взрывались, раскидывая повсюду осколки.
- Началось! К бою! - Сергеич взвёл ружьё.


                                                                           4


 

Я видел, как одна бабка бежала в нашу сторону, размахивая в руках трёхлитровой банкой консервированных помидоров. Она истерично кричала, кривляя лицо жуткими аскезами, но, увидев шерстяную юбку, прикреплённую к рядом стоящему дереву, она изменила траекторию бега. Почти добежав до юбки, она неожиданно наклонилась вниз, чтобы подобрать с земли тушь - из неловких рук выскочила банка с помидорами и бабка подорвалась.

 

Я стал стрелять по банкам. Ведьмы, словно индейцы, визжа, приближались к нам. Все они были худыми и вытянутыми. Многие из них бросались на кофты с юбками, борясь за каждую тряпку между собой, пока не разрывали её в клочья. Вдруг вдалеке, сквозь тьму я увидел, как две худосочные бабки-пехота выкатывали на поляну одну огромную ведьму. Они стали разворачивать её задом к дому и спускать с неё юбку.


- Ложи-ись! Картечь!!!!! - только успел крикнуть Содом, как из оголённого зада огромной ведьмы со свистом вылетела шрапнель гречки. В доме стали осыпаться окна, а сам сруб трещал и скрипел от каждого попадания.


- Стихи-и! Стихи! - закричал мне дед. Я стал кричать в мегафон что-то из Есенина... От испуга я сбивался и читал абсолютно без интонации.

 

Одна бабка-ведьма встретилась глазами с портретом Фиделя Кастро. Она бросилась на него, когтями разрывая его на куски. Она кричала в истерике. Я несколько раз точно выстрельнул ей в рот фруктовым драже. Бабка повалилась на землю и заулыбалась. Беззубый рот её принялся неторопливо рассасывать конфетки.

 

Раздался ещё один выстрел гречкой из задницы ведьмы-гаубицы. Гречка изрешетила бабку, смакующую фруктовое драже. Шрапнель гречневой крупы задела плечо Урнинга. Я видел, как его отбросило в сторону. А из разодранного плеча стала просачиваться кровь...

 

Урнинга отбросило прямо на ведьму-заложницу, которая всё это время жутко визжала и извивалась от ярости. Она вцепилась когтями в лицо своей случайной жертвы - стала выдирать его волосы и царапать лицо. Я вытащил из кармана горсть бижутерии и кинул прямо в неё. Она с восторженным криком радости стала собирать разлетевшиеся побрякушки.

 

Содом оттащил Урнинга в сторону. Пошла вторая волна атаки... Несколько бабок дрались между собой за найденную косметику и за шмотки, развешенные по деревьям.


              Бабушка-шахид, тянувшая за собой тележку незаметно подкралась к тыльной стороне дома. Раздался мощный взрыв, осыпавший кусками угол домика. Массивные брёвна с грохотом засыпали ведьму-заложницу. От взрывной волны у Содома разворотило низ живота. Он ревел от нестерпимой боли и почти терял сознание, сдавливая рану рукой, чтобы приостановить обильное кровотечение.


- Яйцами по подбородку!!! - в сердцах ругался дед Андрей. - Кидай пустые бутылки в окно! Сейчас мы их стравим друг с другом!


Бабки стали набрасываться на пустые бутылки, летящие из окон дома. Они били друг друга сумками по лицу и таскали друг друга за волосы. Те ведьмы, которым удавалось отвоевать пустую тару - бережно клали её в сумку.

 

Неожиданно во двор вырвался одноногий подраненный Урнинг. В руках он держал коробку с кремами, лосьонами и краской для волос. Мгновение спустя глухой хлопок оглушил нас. Урнингу оторвало вторую ногу. Она разлетелась на части, а вместе с ней разлетелись бесчисленные капли кремов и лосьонов. Ведьмы жадно ловили косметические брызги перемешанные с кровью, втирая их в свою кожу и в волосы...


- Урнинг!!!! Не-е-ет! - Содом сжал кулаки, тряся косматой головой. Собрав последние силы, он выполз во двор. Он пытался втащить изуродованное тело Урнинга обратно в дом, плача и причитая:
- Зачем, глупый? Зачем? - прижимал его голову к своей груди...

 

Метательные сурикены, сделанные из крышек консервных банок, со свистом, одна за одной, втыкались в его тело. Ведьмы нещадно метали в него это смертоносное оружие - оставляя рваные раны. Его бездыханное тело так и замерло в объятиях мёртвого Урнинга.


          Пошла третья волна атаки. Низкорослые пухленькие бабки-камикадзе быстро семенили к домику. Казалось, они появлялись из ниоткуда. В руках они несли вёдра с керосином, а косынки на их головах полыхали пламенем. Их задача состояла в том, чтобы как можно ближе попытаться подойти к дому и подпалить его, сунув свою горящую голову в ведро с керосином.


          Совсем малюсенькие свирепые бабки-карлики, ростом не более метра с небольшим, целой стаей ворвались в дом и утащили Сергеича. Тот ожесточённо пытался отбиваться и кричал матом, но их было слишком много. И они тоже кричали матом. Одна из малюсеньких бабок бросилась на меня, ловко вскочив на мою шею, словно кошка и стала осыпать меня градом ударов. Я услышал голос деда:
- Ёбни ей! Бей эту ведьму! - но я был в растерянности.

 

Дедушка поспешил мне на помощь. Со словами: "Такой же слабак, как и твой отец!" он ринулся на ведьму. Уклоняясь от ноги деда, ведьма сделала сальто назад, но дед, продолжая атакующую связку, разбил ей о голову магнитофон, кричащий голосами Баскова и Киркорова.


- Возьми ружьё и лезь на чердак! Я пошёл выручать Сергеича. Если я не вернусь через пять минут - жди ещё! - лицо и одежда деда были в крови. Он казался значительно младше своих лет, и в нём чувствовалась какая-то необыкновенная сила. Дед залпом выпил полбутылки, снял с себя всю одежду и бросился во двор.

 

Во дворе поднялся визг, словно насильник пробрался в женскую баню:
- Вы посмотрите на этого бесстыдника! Ишь, чего удумал, у меня у зятя поршкайен и он меня в поликлинику возит!  А этот смотри что делает!


                                                                                                          5

Я сидел на чердаке и старался не шевелиться. В доме пахло едким дымом. Вдруг я услышал скрип досок. Кто-то неторопливо расхаживал по дому. От испуга - я зажмурил глаза и сильно прижал к себе ружьё. Звук шагов становился всё отчётливее. Скрип досок уже доносился с лестницы на чердак, где я, потрясываясь от страха, укрылся в засаде в самом тёмном углу.

 

Из проёма в полу медленно выросла голова в косынке. Противное морщинистое лицо внимательно оглядело полутёмный чердак. Затем к лицу приблизилась рука с очками...


- Проклятая глаукома... Я знаю, что ты здесь, сынок... Не бойся... Помоги бабушке спуститься вниз... - ворчала бабулька, медленно поднимаясь по лестнице всё выше. Я старался не дышать.


- Выходи, негодяй! Иначе мы спалим дом, и ты сгоришь в нём заживо! - слова ведьмы подействовали на меня, однако сдаваться я не собирался...

 

Я неторопливо встал и пошёл прямо на старую ведьму, доставая из кармана горсть бижутерии... Бабка, увидев меня мерзко улыбнулась. Её голова еле заметно потрясывалась из стороны в сторону, как бы неуверенно, алгоритмично демонстрируя этим жестом слово "нет".

 

Я приближался к ведьме, держа в одной руке бусы, а в другой ружьё. Затем медленно наклонился и положил ружьё на пол. После чего неторопливо стал поднимать руки вверх. Старуха одобрительно закивала. И теперь её голова стала потрясываться вертикально, как бы говоря "да".

 

Я осторожно подкрадывался к ней, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. Ведьма, кряхтя,  шаркала мне на встречу. Я отдал ей бусы...Старуха улыбнулась, и голова её затряслась сильнее "да-да-дада-да-да".

 

В момент, когда она медленно стала одевать бусы себе на шею, перекрыв руками слабые глаза - я, неожиданно, бросился ей за спину и руками стянул косынку на глаза. Очки её упали на пол, разлетевшись на части. Я запрыгнул к неё на спину, сильно обхватив руками её шею, а ногами стал отталкиваться от пола, подтягивая её к чердачному окну.

- Я выберусь отсюда на тебе, старая ведьма, - шипел я, толкая её прямо в окно.


Мы вылетели из окна, проломив оконную раму. Я кричал: "Летим в лес!".

 

А она кричала, что я - придурок, и что она не умеет летать. Меньше секунды мы летели до земли. Я упал прямо на неё и услышал неприятный звук хруста костей. Затем вскочил и побежал. Однако чья-то свекла догнала мой затылок, и я упал, потеряв сознание.


                    Тем временем Сергеича повесили на дереве. Его труп привязали к бесчисленным разноцветным воздушным шарикам. И его тело медленно унесло в небо. Дед так и не успел к нему на помощь. Он лишь успел попрощаться с ним взглядом, когда увидел в тёмном небе летящий неподвижный силуэт, привязанный к шарикам. И, переполненный грустью, поспешил обратно к дому... Но меня там не обнаружил. Даже не приходя в сознание, я слышал, как дед громогласным хриплым голосом матерился на весь лес.


                    Я очнулся в полутёмной комнате. Я был полностью раздет, а мои руки и ноги были плотно связаны скотчем. Рядом со мной, на кровати, сидела всё та же девушка, с грустным собачим взглядом. Девушка тоже была абсолютно голая. Она аккуратно гладила ножницами мою щёку.


- Меня Лида зовут. Скажи, что я твоя принцесса и богиня! Скажи, что любишь меня, - произнесла она с безразличием.

 

Я попытался привстать, нервно одёргивая голову от неприятного прикосновения ножниц.


- Страпонесса и вагиня! - передразнивая её, жалобно закривлял я свой голос.


- Между мужским и женским началом всегда пролегала тонкая линия фронта. Ты шагнул на эту линию... Теперь ты пленный, - девушка выстригла клок моих волос и удалилась. Через минуту она вновь пришла, держа в руках маленькую самодельную кисточку...


Она стала гладить свою грудь и ласкать кисточкой у себя между ног... Дыхание её участилось и стало более томным. Лида взяла пульт с кресла. Запел Басков. Движения её рук стали более хаотичными и быстрыми.

 

Неожиданно она на мгновение замерла, со стоном выдыхая кислород из лёгких, а затем она несколько раз содрогнулась, каждый раз вдыхая воздух в такт с подёргиванием тела и в такт с музыкой... Она глубоко засунула кисточку из моих волос к себе в промежность. Несколько раз неторопливо  провернула её там. Затем подошла ко мне и стала щекотно гладить мой член влажной кистью. Наши глаза встретились...


- Ты хочешь меня? - нежным уставшим голосом спросила она.


- Хочу, но презираю. Где мой дед? Где Сергеич? - вновь пытаясь приподняться, спросил я.


- Сергеича казнили. Но он умер феерической смертью... А вот деда твоего пока не нашли... Пока что... Ты глупый мальчик, который совсем ничего не знает... - умилённо и снисходительно произнесла Лида и я почувствовал, что она намного старше меня... - Твой дед сумасшедший. Он шизофреник. Хочешь знать о нём правду? Это из-за него твои родители погибли. Моя бабушка рассказывала мне..

 

Мои глаза округлились от удивления:
- Хватит врать, ведьма! Мой дед всю жизнь с такими как ты и твоя бабка боролся! Поэтому ты и клевещешь на него! - мой голос дрожал от возмущения.


- Да об этом весь город знает, кроме тебя! Твой дед всегда считал твою мать ведьмой. И не хотел, чтобы его сын - твой отец - женился на ней. Он даже на свадьбу не пришёл. Он очень сильно твою мать ненавидел и в конце концов изжил её со свету. А отец твой её безумно любил и после гибели жены покончил жизнь самоубийством. Твоего деда даже судить хотели... - причитала она.


- Хватит врать! Этого не может быть! Заткнись, ведьма! - я почти кричал.


- Дурак ты, Володя... Я тебе говорю, что он психически больной неудачник. И друзья его такие же. И у тебя, если бы были друзья - они тоже были бы хуёвыми!


- Я тебя задушу ведьма! Убью! - я катался по кровати, безуспешно пытаясь порвать на руках скотч. А Лида лишь смеялась...


- Ты радоваться должен, глупенький... У тебя теперь я есть... Сынишка наш... Завтра на работу пойдёшь, вечером купишь мне цветы - а я тебе ужин приготовлю и минет сделаю... Скажи спасибо, что мы тебя от этого старого изверга спасли, а то бы и сам такой вырос! - и она вновь засмеялась.

 

Я взглянул ей в глаза и ощутил страх. Я не мог понять говорит ли она правду или врёт...


- Как хорошо, что ты вернулся! Скоро зима... Мне ходить не в чем... Может быть, шубу мне купим? Я всегда мечтала о шубе, - беззаботно и мечтательно сказала она. В соседней комнате капризно замяукала кошка.


- Конечно купим, милая... Ты самая красивая у меня... Ты моя драгоценность! Уверен, что другие мужики мне завидуют... Жаль, что у меня сейчас нет цветов и шоколадки, любимая, - ласково произнёс я.

 

Она улыбнулась и своими холодными губами стала целовать мой живот, медленно спускаясь всё ниже...


            Я оглядел комнату и увидел в зеркале серое отражение своего деда. Он показывал мне различные жесты. Его дрожащие от злости губы беззвучно повторяли одну и ту же фразу: "Убей её! Не будь таким, как твой отец!"  Казалось, что он вот-вот выпрыгнет из зеркала.

 

Позади отражения деда неторопливо промелькнул чей-то силуэт, и я отчётливо услышал знакомый зов: "Мурзик? Мурзик..."

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24455181_m.jpg

 

Шумахер из Лотошино


 

Дмитрий Дарин



 

Невеста, Наташа, была родом из Лотошино – небольшого городка почти на границе Московской и Тверской области, где-то тридцать километров за Волоколамск. В среду они с Юрой подали заявление в ЗАГС и решили отметить помолвку на ближайших выходных на даче родителей невесты, в том самом Лотошине.


 

Кроме шашлыков и прочих удовольствий, следовало показать жениха родителям невесты. С ними поехал еще один москвич, неопределенного рода занятий, но Юрин хороший знакомый, оказавшийся в пятницу под рукой. Москвича звали Станиславом, но с Юрой они друг к другу больше обращались по отчеству: Юра называл приятеля Саныч, сам же откликался на Петровича. Наташа была высокой шатенкой, выше Юры и Стаса, особенно на каблуках, и, может быть, поэтому снисходительно называла обоих уменьшительно-ласкательно: Юрик и Стасик.


 

Выезжать в летнюю пятницу из Москвы по любому шоссе – дело неблагодарное. Через три часа продвижения со скоростью немцев под Сталинградом были переслушаны все музыкальные диски, рассказаны все приличные и неприличные анекдоты и выкурены все сигареты без остатка.


 

Юрина «девятка» напоминала затонированную пепельницу, смеяться больше не хотелось, хотелось, пожалуй, выпить, но из солидарности с водителем Стас и Наташа на этом не настаивали. Включили радио, перескакакивая со станции на станцию. На «Шансоне» затянули грустную песню, что называется, «за жисть». Стас вздохнул.


 

– Оставь, Петрович. Душевно.


 

Наташа, однако, не была настроена грустить.


 

– Охота вам слушать этот блатняк. Давайте найдем что-нибудь пооптимистичней.


 

Юра прислушивался к пожеланиям будущей супруги и потянулся было к магнитоле, но Стас остановил:


 

– Дайте хоть дослушать, жизненная вещь.


 

– Вот как моя мама поет, вот это жизненно. Так, бывало, голос задерет, до самых косточек пробирает, – с гордостью сказала Наташа.


 

– А сама-то поёшь? – через некоторое время спросил Стас.


 

– Пою, когда компания хорошая. Народные, правда, только.


 

– Народные самые жизненные и есть, – сказал Юра, – вот увидишь, как простые люди отдыхают.


 

Стас подождал все-таки, когда окончится песня, потом только ответил:


 

– Можно подумать, что я народа не знаю.


 

– Ты, Стасик, москвич…


 

– Я питерский вообще-то, – перебил Станислав.


 

– Все равно столичный, – продолжала Наташа, – с детства к городу привык, а там – маленький городок, считай, деревня. Воздух другой, люди другие…Каждый как на ладони, все все друг про друга знают. Жизнь, в общем, другая, ну и песни другие.


 

– Да я уж по России поездил, слава Богу, и городков и сел повидал, и как люди там живут, знаю. В Москве вообще жизни нет – одышка какая-то. Люди не живут, крутятся, вертятся, выжимают все, что можно и нельзя, из себя и других. Деньги, деньги и еще раз деньги, каким способом – никому не интересно.


 

– А мне нравится, – не совсем последовательно возразила Наташа, – жизнь бьет ключом, движуха. А в Лотошине скука смертная – мужики только пьют да по бабам гуляют.


 

– А бабы там будто не пьют и еб…ся, – подключился Юра.


 

– Юрик, не пошли. Конечно, пьют и трахаются, но иначе как-то.


 

Мужчины одновременно рассмеялись.


 

– Иначе – это как? – спросил Юра.


 

– Да, как это? Особенно второе, – уточнил Станислав.


 

– И нечего ржать, – сама же смеясь, сказала Наташа, – там по-другому все, без злобы как-то. Вот там про гулящую женщину знают, к примеру, что она гулящая, но больше жалеют, чем осуждают. А в Москве никто никого толком не знает и, главное, не хочет знать. Кто гуляет, с кем гуляет, абсолютно никого не интересует – равнодушная свобода.


 

– Ты это к чему? – насторожился Юра.


 

– Я вообще, – успокоительно добавила Наташа.


 

– Недаром говорят, русская баба не дает, а жалеет, – продолжил тему Станислав, – какое-то, но чувство. А в Москве, как в Америке, – чистый секс. Как гимнастика – для поддержания тонуса. Вместо милого – бойфренд, вместо трапезы – ланч, вместо здравиц – «хэппи берсдэй ту ю». Измельчали, одним словом.


 

– А что, лучше, как наш мужик – напьется на этой самой трапезе так, что лыка не вяжет, глаза мутные, рубаха расстегнута до пупа, хмель в кулаках заиграет, и пошел все крушить, что не по нраву, – возразила Наташа, – денег домой не приносит, все пропивает с такой же пьянью да еще своим православием гордится – мол, мы не америкосы какие-нибудь, у нас вера своя, душа. А жена его больше его получает, дом держит да над детьми трясется. Как от такого не гулять-то? И без всякой Америки измельчали, сами собой. Уж лучше бойфренд с кредитками, чем милый – от сивухи стылый.


 

Немного помолчали. Юра сделал какой-то вираж и выехал на полосу посвободнее. Движение вперед всех приободрило. По радио пошла веселая песня, и разговор повернул на другое. Через два с небольшим часа вся компания сидела уже на маленькой кухоньке Наташиных родителей, Любови Николаевны и Александра Семеновича, и пила долгожданную беленькую под рассыпчатую картошечку и огурчики домашнего засола.


 

Ночевали на даче – до нее от дома Наташиных родителей идти было минут десять. Станислав, пока шли, все вздыхал да смотрел на звезды.


 

– Чего загрустил, Саныч? – спросил Юра, держа одной рукой невесту за талию.


 

– Да так… Вы вот молодожены, а у меня… – Станислав махнул рукой.


 

Друзья знали, что Станиславова жена не только его бросила, но и попыталась отнять детей и все имущество.


 

– Бабу тебе нужно, только ласковую, – подсказал верное средство Юра.


 

– А где взять-то такую? Тем более здесь и среди ночи? – ещё раз вздохнул Станислав.


 

– Ну ночью, не ночью, а завтра посмотрим, – загадочно сказала Наташа.


 

– Что, есть такая? – оживился Станислав. – А сегодня нельзя?


 

– Да полчетвертого уже, какая баба? – Юра пожал плечами.


 

– А мы её разбудим. Серенадой. Где ее балкон?


 

Все засмеялись.


 

– До завтра потерпи, есть одна – ласковая, незамужняя, то, что нужно, – приподняла завесу Наташа.


 

– Красивая? – подозрительно спросил Станислав.


 

Юра так вкусно причмокнул губами, что Наташа дернула своего жениха за рукав.


 

– Звезда, а не женщина.


 

– Нет, правда, симпатяшка. Подруга с детства, – подтвердила Наташа, – я ей про тебя уже рассказывала.

 

– А она что? – Станислав явно приободрился.


 

– А это ты завтра увидишь, что. Тут все от тебя зависит. – Наташа хитро посмотрела на Станислава.


 

– Это завтра, а сегодня… – Станислав опять вздохнул. – А зовут-то как?


 

– Любаня, – нараспев сказала Наташа.


 

– Любаня, – так же нараспев повторил Станислав, – красивое имя.


 

Дача оказалась совсем небольшим срубом о двух комнатах, с маленькой кухней и большой собакой в конуре за крыльцом. Удобства были во дворе – в темноте ходить туда было небезопасно, особенно человеку городскому. Станислав решил перенести умывальные и другие процедуры на утро и постарался побыстрее заснуть в предвкушении завтрашнего дня. Молодожены за дощатой стенкой сделали все возможное, чтобы сон Станиславу не шел, но утомление от долгой езды и водка пересилили, и эта ночь стала прошлым.


 

Деревенское утро в России отличается от городского не только свежим воздухом и живыми будильниками на заборах. В нем, даже если и не очень солнечно, все-таки разлито что-то парное, теплое, вкусное. А если светит солнце, то оно и не просто светит, а, словно приветливая хозяйка, улыбается каждому пробудившемуся, как желанному гостю на этой земле, желая ему счастливого дня.

 

Станислав открыл глаза и потянулся в постели – от вчерашней усталости не осталось и следа. Наташа уже хлопотала на небольшой кухне, Юра рубил дрова на мангал – из-за окна доносилось звонкое хряпанье топора. Станислав быстро оделся, свернул постель по-военному и вышел на крыльцо.

 

Июньское солнце приглашало рассесться на завалинке, запыхать сигареткой и ни о чем не думать. Но впереди был праздник, а любой праздник нуждается в подготовке. На правах гостя Станислав мог бы и избежать работы, но другу семьи слоняться без дела было бы неловко.

 

Станислав спустился в сад, поздоровался с Юрой, послал воздушный поцелуй Наташе, высунувшейся из окна кухни, и пошел совершать утренние процедуры в угол сада. Через минут двадцать окончательно бодрый и в прекрасном настроении Станислав присоединился к друзьям – ему был поручено резать и мариновать шашлык.


 

Первой из гостей, вернее, из друзей на дачу пришла Любаня. Наташа о чем-то пошепталась на крыльце с подругой, только потом окликнула Станислава, завозившегося с мясом.


 

– Стасик, можешь начинать петь свои серенады.


 

Станислав оглянулся. Перед ним стояла невысокого роста девушка, но очень стройно и пропорционально сложенная, с зеленовато-голубыми глазами, с настороженным любопытством взирающими на него из-под светло-русой челки. Станислав не смог удержаться и окинул взглядом красивую фигуру, зачехленную в джинсы и желтую обтягивающую футболку. Девушка еле заметно усмехнулась. Станислав понял, что первые слова должны быть нестандартными и решат все.


 

– А Любаня водку пьёт? – спросил он Наташу, не отводя взгляда от Любани.


 

Обе девушки рассмеялись – контакт был налажен.


 

– Пьёт, пьёт, но в меру, – успокоила Наташа.


 

– Я тоже свою меру знаю, но не знаю только, как ее выпить, – пошел юморить Станислав.


 

Через несколько минут они с Любаней болтали, как старые знакомые, без всякой неловкости и искусственных пауз. Любаню «кинули» на чистку картошки. Станислав, справившийся в скором времени с шашлыком, уселся за стол напротив девушки, склонившейся с ножом над ведром с картошкой, и разлил водку по рюмкам. Рюмок было три – по числу кухонных работников, Наташа здесь же готовила бутерброды и закуску.


 

– Ну, за красоту. – Станислав протянул девушкам рюмки.


 

– Что, вот так вот, с утра? – несильно удивилась Любаня. – Я же с ножом работаю.


 

– В качестве поощрения. Ты уже десять картофелин начистила, можно выпить первый шкалик.


 

– Ты что, будешь ей за каждый десяток по рюмке подносить? – спросила Наташа, беря свою из Станиславовых рук.


 

– Будет плохо чистить – тогда только через два десятка, – безаппеляцонно объявил Станислав.


 

– А сколько картошки-то надо? – Любаня посмотрела на Наташу.


 

– По шкале Стасика – рюмок пять-шесть.


 

– Да… какая я буду к вечеру? – покачала головой Любаня, но рюмку взяла, то ли случайно, то ли нет, коснувшись Станиславого мизинца.


 

– Красивая, – заверил Станислав, приободрившись после этого касания.


 

– Ну, тогда делать нечего – придется пить, раз мужчина настаивает. – Любаня спокойно, не морщась, отпила полрюмки.


 

Станислав протянул девушкам тарелку с закусками. В кухню зашёл Юра.


 

– Почему это без меня пьют? Я все дрова наколол, щепу настругал, мне не нальют, что ли?


 

– Ты хозяин, – ласково сказала Наташа, – сам гостям наливать должен.


 

– Не вопрос. – Юра потянулся к бутылке.


 

– Я еще не начистила на вторую, – заметила Любаня.


 

Станислав только махнул рукой.


 

– Мы это в протокол заносить не будем. За любовь пить глупо, а вот за Любаню – в самый раз.


 

Выпили согласно, Юра погладил себя по животу.


 

– Зря говорят – первая колом, вторая соколом. Хорошо пошла.


 

– Да на старые-то дрожжи все хорошо идет. – Наташа вернулась к закускам.


 

Юра со Станиславом пошли на крыльцо.


 

– Какой воздух, а? Не то что в Москве, – сказал Юра, закурив и выпустив сизый дымок в этот самый воздух.


 

Станислав по утрам предпочитал обходиться без сигарет – берег дыхалку, но после утренних шкаликов на курево тянуло. Мужчины глубокомысленно затягивались, женщины занимались снедью, сторожевой пес по кличке Бас озирался из своей клетки по сторонам, шумно втягивая носом воздух, – в общем, все было спокойно, правильно, как и должно было быть. Станислав чувствовал себя в полном равновесии с собой и природой, и, что было особенно приятно, с Любаней.


 

Через пару часов подошли Наташины родители. Любовь Николаевна прошла на кухню, как боцман на палубу своего корабля, – командирским голосом все действия девушек были приведены в систему, блюда на стол стали подаваться быстрее и в ведомом только настоящим хозяйкам порядке. Мужчины зажгли мангал – огонек весело заплясал по дровишкам, закучерявился дымок, растворяясь невысоко над головами. Юра достал сигареты. Станислав зацепил щепкой уголёк.


 

– Зажигалка же есть. – Юра полез в карман.


 

– От угля – теплее. – Станислав прикурил себе и Александру Семеновичу.


 

Пока мужчины задумчиво смотрели на огонь, смешивая табачный дым с дровяным, стали подтягиваться гости, в основном, лотошинские дамы. Стол заполнялся быстро – блюда передавали из рук в руки прямо через распахнутое кухонное окно. Скоро и на столе и за столом стало тесновато, хотя мужья женщин еще не подошли.


 

Из дома появились Наташа с Любаней, Любовь Николаевна через окно дала команду садиться за стол. Начали рассаживаться. Мест особо не разбирали, но Станислав спросил у Наташи, куда ему садиться. Наташа показала на место рядом с Юрой. Станислав сразу садиться не стал, посмотрел на Наташу со значением. Та секунду не понимала, но догадалась и показала Любане на стул по соседству со Станиславом.


 

Первый тост был, естественно, за молодых. Выпив, начали знакомиться поближе. По левую руку от Станислава сидели старинные подруги Любови Николаевны, но главное, что по правую руку сидела Любаня. Девушка и вправду оказалась заботливой, предлагала положить своему новому знакомому даже дальние закуски. Станислав не отказывался, ухаживания Любани были ему очень приятны. Выпили за родителей невесты, потом слово взяла Любовь Николаевна.


 

– Так вот, зятёк, теперь уже могу тебя так называть, Юрочка, с полным правом…


 

– Да не поженились ещё, – весело заметили из-за стола.


 

– Теперь небось никуда не денется, – заверила будущая Юрина теща.


 

По ее голосу было ясно, что шутки – шутками, а деваться действительно некуда.


 

– Так вот, Юра. Береги свою невесту, можно сказать, уже жену. Она – единственное, что у нас есть дорогого, и теперь это дорогое – у тебя. Она тебя любит, мы, родители ейные, тебя тоже очень любим, так вот и живите в любви и мире, как говорится, до гроба и будьте счастливы. Тогда и мы будем счастливы.


 

С этими словами Любовь Николаевна по-молодецки махнула стаканчик, гости с удовольствием последовали ее примеру. Кто-то крикнул «горько». Несмотря на протесты невесты, что, мол, это не свадьба, а только помолвка, Юра под одобрительные выкрики гостей поцеловал невесту взасос секунд на десять. Все захлопали, и громче всех хлопали Станислав с Любаней.


 

Постепенно стали появляться мужики, кто один – чья жена уже сидела за столом, кто со своей половиной, а кто со всей семьей. Кто был незнаком – знакомились быстро, в основном, с Юрой и Станиславом. Новые гости приносили что-нибудь к столу, один худощавый малый с веселыми глазами, назвавшийся Андрейка, поставил две бутыли с чем-то красным и желтым. Вокруг стола запрыгали приведенные дети, застолье начало разбиваться на отдельные разговоры. Станислав улучил минуту и налил себе с Любаней.


 

– Любань, предлагаю без брудершафта перейти на «ты», по-соседски, так сказать, за то и выпить.


 

– Без «брудершафта» неинтересно. Но сейчас целоваться неловко – это дело «молодых», – с чертинкой в глазах негромко сказала Любаня.


 

– «Брудершафт» будем считать условным – процедуру перенесем на вечер, когда будет ловко.


 

– Ну если условным, то ладно.


 

Станислав с Любаней чокнулись больше глазами, чем рюмками. Станислав улыбнулся – наступало состояние полного равновесия, он Любане явно нравился, эта ночь могла бы стать короткой не только из-за лета.


 

– Эй, жених, хватит там с молодой шептаться, нашепчешься еще. Давай речь двигай, – громко сказал женский голос с другого конца стола. Станислав с неохотой оторвался от Любани – крупная женщина с короткими рыжими волосами, жена Андрейки, выглядевшая в полтора раза тяжелее и старше своего мужа, смотрела прямо на Станислава.


 

– Давай, давай, послушаем, как ты невесту любишь, – настойчиво, даже сурово потребовала Андрейкина жена и ударила ладонью по столу.


 

– Ты чего, Лид, это не жених. Жених-то рядом сидит, – наперебой стали поправлять женщины.


 

– Так кто жених-то?


 

– Так вот – Юра. Наташа – невеста.


 

– А это тогда кто?


 

– Друг евонный, Стасик, а это Любаня, ты же её знаешь.


 

– Так ты женихом будешь? – обратилась Лида к озадаченному Юре.


 

– Я буду.


 

– Так пошто молчишь?


 

– Я не молчу. – Юра пожал плечами и стал подниматься с рюмкой в руках.


 

– Про любовь, – напомнила Лида.


 

– Так я про это. В общем, мы с Наташей давно друг друга знаем. Знаем и любим, да, Наташ?


 

Невеста, смотрящая на Юру внимательными глазами, кивнула. Гости, ожидающие продолжения, почему-то кивнули тоже.


 

– И я, – продолжал Юра, – уж точно, сделаю все, что в моих силах, чтобы вашей дочери жилось и хорошо, и небедно, и, в общем, счастливо. За мной, в общем, как за каменной стеной, и пусть слушается мужа, тогда все будет хорошо и даже ещё лучше.


 

– Пусть слушается, правильно… да убоится жена мужа своего, – одобрительно загудели мужики, поднимая рюмки.


 

Андрейка, скосив глаза на жену, тоже буркнул:


 

– Правильно, Юр.


 

– Что-то водка горчит, – крикнул кто-то.


 

– Го-о-рько! – зычно скомандовала Лида.


 

Юра еще не успел сесть, Наташа встала и обвила руками плечи жениха. Объяснять про разницу помолвки со свадьбой было уже бесполезно, особенно Лиде.


 

Однако пришло время ставить шашлыки. Мужчины вышли из-за стола. Александр Семенович подавал шампуры, Юра клал их над углями, остальные, обступив их вкруг, закурили.


 

– Я вот свой трактор так сделал, такой тюнинг замыстарил, что хоть на свадьбу подавай, – ни к кому особенно не обращаясь, сказал Андрейка.


 

– В смысле? – спросил кто-то из мужиков.


 

– В таком смысле, что поставил новые сальники, сменил клапана, отрегулировал, что надо, такую мощь сделал, что гоняй, как на мотоцикле.


 

– Это как? У меня такой же трактор, я тоже клапана заменил, но не гонять же, – засомневался другой мужчина, постарше.


 

– А у меня – гонять можно, – развел руками Андрейка, как бы показывая всю непонятливость аудитории.


 

– Гонять – это с какой скоростью? – спросил Юра, положивший уже шампуры на стенки мангала и закуривая от сигареты тестя.


 

– Да хоть с какой. До ста километров в час, – не колеблясь, ответил Андрейка, делая ударение на первом «о».


 

– Сколько, сколько? – изумились мужики.


 

– Как глухие, честное слово. До ста, говорю.


 

– Прямо-таки сто? – переспросил Станислав.


 

– Да и больше выжму, если кураж найдет. – Андрейка был невозмутим, только в глазах прыгали весёленькие огоньки.


 

Пожилой механизатор тоже развел руками, но с другим значением – сами, мол, видите, заливает.


 

– А убористый твой трактор-то? – тоже с веселинкой поинтересовался Станислав.


 

– В каком смысле – убористый? – насторожился Андрейка.


 

– Ну, например, «Порш» набирает сто километров в час за три с чем-то секунды, а «Ламборджини» – вообще меньше чем за три, – пояснил Станислав.


 

Мужики посмотрели на Андрейку.


 

– Не… е… За три, понятное дело, не наберёт, – покачал головой Андрейка.


 

– А за сколько наберёт? – спросил Юра.


 

– Ну…


 

– Особливо, если с куражом? – добавил пожилой.


 

Все заулыбались. Андрейка, ничуть не смущаясь, всерьёз прикидывал.


 

– За минуту, пожалуй, смогёт.


 

Мужики чуть не повалились на траву от хохота. Андрейка улыбался во весь рот, но стоял на своём:


 

– Зря ржёте, как мерины, честное слово. Завтра хоть могём попробовать – за минуту разгонюсь. Ты, Юр, на своей «девятке», может, и не догонишь сразу-то.


 

Мужиков от смеха перегнуло так, что даже женщины примолкли за столом и глядели на них с подозрением – не о бабах ли говорят.


 

– Давайте сделаем «Формулу-11» – главный трек в Лотошине для тракторов, – сквозь смех предложил Станислав.


 

– Андрейка Шумахером будет, – добавил Юра, вытирая слезы рукавом.


 

Пожилой тракторист взял себя в руки и, изо всех сил стараясь говорить серьёзно, спросил:


 

– Это по асфальту сотню выжмешь или по грунту?


 

– По шоссе, конечно. Сцепление лучше, да и колдобин нету. – Андрейка говорил и весело и как бы не в шутку. – Но, чтобы ровно, конечно, в смысле – не в гору.


 

Юра поворачивал шашлыки трясущимися от смеха руками, Станислав держался за живот, остальные просто рыдали.


 

– Ну я гарантирую, блин, – уверял Андрейка, – под гору, может, и больше выйдет.


 

Пожилой тракторист замахал руками, мол, все, верим, только ничего не говори больше, от смеха больно.


 

– А сам-то пробовал гонять, Шумахер? – собравшись с силами, спросил Станислав. – Скорость как замерял?


 

– По… ве… вет… ру, – чуть ли не икая, выдавил из себя Юра.


 

– Зачем по ветру? Ветер и так навстречу дуть может, кстати, понижая скорость. По секундомеру и столбам. Так и вышло – один километр за полминуты.


 

– Ка-а-ким столбам? – Пожилой тракторист уже давился смехом. – Телеграфным?


 

– Ну блин, Фомы неверующие, честное слово. По верстовым, знамо дело. Шёл, как крейсер.


 

Станислав не выдержал, отошел к столу, налил из Андрейкиной бутылки чего-то красного и залпом выпил. Любаня вопросительно посмотрела на Станислава.


 

– Не, просто класс. Я так уже годами не расслаблялся, – сказал, отдуваясь, Станислав. – Веселый парень ваш Андрейка. Как ты тут, не скучала?


 

– Да уже начала немного. – Любаня чуть игриво улыбнулась.


 

Подошли, досмеиваясь, мужики, держа в руках шампуры – шашлык был готов. Андрейка сел за стол, Лида грозно посмотрела на него, но наливать не воспрепятствовала. Выпили за родителей, потом снова за «совет да любовь», потом за деток, резвящихся вокруг стола, потом Станислав предложил поднять рюмки за Родину, и это прозвучало не пафосно и не фальшиво, а в самый раз.

 

Родина – это люди, а вокруг сидели такие простые и такие разные, но настоящие люди, что было ясно – Россия здесь. Может, даже наверняка не только здесь, а много где ещё, но не в Москве, не на Рублевке, а именно здесь, на тесном участке при небольшом домике, где теснота не замечалась из-за какой-то другой, главной широты – той, что внутри.

 

Выпили серьезно, с осознанием. Запелись песни. Начала Любовь Николаевна – Наташа была права, голос был у нее высокий, сильный, чистый. Бабы звонко подхватили, мужчины вступали не сразу, по одному.


 

Хазбулат у-у-да-лой, бе-дна са-а-кля тво-о-я, —


 

стройно и протяжно неслось над душами. Отпели, без перерыва пошло «Вот кто-то с горочки спустился», потом пошли песни всё больше про женскую долю: «Виновата ли я», «Рябина кудрявая», «Ивушки».

 

Мужчины стали понемногу собираться у не потухшего еще мангала. Андрейка, пока Лида не видела, прихватил желтую бутылку – там, как и в красной, была местная бормотуха, забористая донельзя.


 

– Хороший шашлычок вышел, – сказал, закуривая, пожилой тракторист.


 

– Это, Семен, Станислав замачивал, – отдал должное автору Александр Викторович.


 

– Молодец. Городской, а понимает. – Семен кивнул Станиславу.


 

Станиславу было приятно признание лотошинских мужиков.


 

– Мастерство не пропьёшь.


 

– Это точно, – вступил Андрейка, – а вот, к примеру, ты пробовал пьяных лягушек?


 

Мужики насторожились – смеяться после сытного мяса было бы нелегко.


 

– Как во Франции, что ли? – переспросил Станислав.


 

– И почему пьяных? – удивился Юра.


 

– А ты сам пробовал? – начал с главного Семен.


 

– Я-то нет, а вот на Украине был случай – при Махно, – специально напаивали лягушек.


 

– Зачем? – спросили все чуть ли не хором.


 

– А журавлей так приманивали. Нестор-то Иваныч много золота пограбил, а когда красные его прижали, почитай, окружили, золото как-то спасать надо было. А золото в лесу схоронено, а вокруг красные – ну вот и придумал Махно золото через журавлей эвакуировать.


 

Мужчины переглянулись.


 

– Как это – через журавлей? – за всех спросил Станислав.


 

– Какие вы недогадливые, честное слово. Ну журавли же в лесу, на болоте гнездуются, так? И лягушками из этого болота питаются. Так вот махновцы ловили лягушек, бросали их в жбан с водкой, а потом отпускали. Они спиртовались и внутри и снаружи, ну а журавель такую лягушку слопает и закосеет. Потом, пока он, журавель то есть, пьяным валяется, к его лапе привязывали мешочек с золотом, ну так всю стаю подвязали, а потом они с махновским золотом на юг подались, а красные с носом остались. Только потом доедали лягушек, каких журавли не поймали, говорили, что вкусно так – оху…ть.


 

Грохот смеха заглушил песни за столом. На ногах остался стоять только сам Андрейка – остальные повалились на траву. Андрейка налил себе бормотухи и довольно выпил, оглядывая веселыми глазами корчившихся мужиков.


 

– Подожди, подожди, – первым пришел в себя Семен, – а как же… – Семен опять затрясся. – А как же… Махно свое золото-то найти думал, если журавли тогой… улетели..?


 

Андрейка посмотрел на него, как на маленького.


 

– Ну знал он примерно, куда они на осень улетают. Местный колдун там или, как его, ведун подсказал, что в Африку.


 

Встававший было на ноги Семён рухнул снова. Остальные даже и не пытались встать, начинались колики.


 

– А… Аф-фри-ка боль-ша-я же, – прохрипел Юра, – где ж там сво-своих-то журавлей… отыс-с-кать?


 

Андрейка налил себе еще.


 

– А для этого специальные карты делают. Где кто гнездится, куда кто летает на отдых, зимовку то есть. Искать, конечно, надо потрудиться, но все ж лучше, чем красным отдавать, честное слово.


 

– Представляю картину, – сказал Станислав, все-таки поднимаясь и отряхивая траву со штанов, – лежат на лугу бухие вдрезину журавли, кто-то гармонь достал, журавлихи стриптиз на столах струячат, а главный у журавлей – так это Махно говорит, ты, говорит, атаман, и я атаман, гулять будем на твое бандитское золото. Дай бутылку, Андрей, запить все это надо.


 

Станислав выпил с Андрейкой, остальные, отсмеявшись, поднялись и присоединились со своими рюмахами.


 

– Уф, – вытирая слезы, сказал Семен, – давно я такого от тебя не слышал. Круче трактора будет.


 

При упоминании скоростного трактора все опять схватились было за животы, но Любовь Николаевна на пару с Лидой потребовали мужчин за стол.


 

– Чего вы там ржали, как жеребцы в табуне? – поинтересовалась Любаня у обессиленно упавшего на стул Станислава.


 

– Так не расскажешь, – помотал головой Станислав, – ухандокал нас Андрейка своими историями.


 

– Этот может, известный балагур, – подтвердила Любаня.


 

Потихоньку наступали сумерки – облака подсвечивались ушедшим уже к другим людям солнцем и были похожи на огромные румяные караваи. Становилось зябко. Станислав одел свою куртку на Любины плечи. Любаня ласково улыбнулась.


 

– Хорошо поёшь, Любань. Я твой голос отдельно различал, – наклонившись к девушке, почти на ушко сказал Станислав.


 

– Да как ты слышал-то? Из-за вашего гогота мы и себя-то не слышали.


 

– А я сердцем слушал.


 

– Да? – опять улыбнулась Любаня. – Спасибо.


 

– Это тебе спасибо, – улыбнулся в ответ Станислав и осторожно обнял девушку правой рукой за плечи.


 

Любаня придвинулась поближе, теплее стало обоим. За столом поредело – некоторые гости, в основном, женщины, ушли, остальные собирали со стола. Лида тоже ушла, забрав детей, но почему-то оставив Андрейку. Наташа вынесла самовар – горячий чай был сейчас очень кстати.

 

Семён подошел к каждому, попрощался за руку и тоже ушёл домой вместе с женой. Не то чтобы опустело, просто компания стала теснее. Юра рассказывал тестю про какие-то свои деловые проблемы.


 

– Я ему говорю, мол, договоримся, мы же власть уважаем, то да сё…


 

– А он что? – степенно спрашивал Александр Викторович.


 

– А что он? Он – мент, а они одним мирром мазаны – урвать что-нибудь и ни х…я не сделать.


 

– Это точно. Меня раз оштрафовали на рыбалке – нельзя было в этом месте ловить. Пять метров правее – уже можно, а здесь, видите ли, нельзя. Я ему говорю – прикормлено здесь у меня, понимаешь? С позавчерашнего дня ещё. Ну я и так, и этак, договоримся, мол, по-православному, а этот лейтенант желторотый мне – протокол под нос. Говорит, здесь начальник наш рыбалит, а простому народу, значит, не положено. Вот и пойми – мент денег не взял, вроде честный, а начальник его – получается вор.


 

– Да где вы честных ментов-то видали? – вмешался Станислав. – Я раз по одному делу немеряно денег отдал, так они второе открыли, по другим эпизодам. Снова раздевать начали. Я – к прокурору, тот тоже без гонорара работать не хочет. И вроде формально всё правильно – то дело закрыли, о котором договаривались, а кто мог про второе-то предусмотреть?


 

– Не скажи, – вмешался в разговор немного позабытый Андрейка, – есть еще честные менты.


 

– Ты же бизнесом не занимаешься, какие у тебя с ментами дела могут быть? – засомневался Юра.


 

– У меня-то с ними никаких дел нет, а вот один приятель мне рассказал – ему его знакомый мент рассказывал такой случай.


 

У Андрейки залучились глаза, Станислав попросил было пощады:


 

– Может, не надо, Андрюш?


 

– Чего не надо-то? Реальная история. Тут молодежь одна осталась, – сказал Андрейка, имея в виду девушек, – можно рассказать, там с девками случай был, честное слово.


 

– Давай, давай, расскажи, – загорелись Любаня с Наташей, не обращая внимания на протестующие жесты мужчин, подперли руками щёки и приготовилсь слушать.


 

– Как было дело-то. Пришла информация, ну стукнул кто-то, что в одном месте, причём таком солидном особняке под Москвой, специальный притон открыли. Такой, где баб плетками охаживают и всё такое и все это на видео снимают, потом на Запад за большие деньги продают на кассетах.


 

– Садо-мазо, – подсказал Станислав.


 

– Ну типа того. Ну вот, сидят они в засаде, все в бронежилетах, в касках – ОМОН, в общем. А главный у них начальник – как раз друг моего приятеля. Ну он ему и говорит – сидим, значит, час, второй, сопрели уже, а приказа всё нет. То ли не все еще записали, то ли главный по этому притону не приехал, ну, в конце концов поступила команда. Они врываются – с автоматами, в касках, в масках, жуть, в общем наводят. Там съёмка полным ходом – кого-то плетью стегают, какую-то девку мухобойкой по соскам лупят, та визжит от удовольствия, остальные по-простому еб…ся…


 

Девушки смеялись громче обессиленных предыдущими историями мужчин.


 

– Нет, представляешь – мухобойкой по соскам, – толкала Наташа локтем Любаню.


 

Любаня закрыла руками лицо и смеялась в ладони.


 

– Ну омоновцы всех мужиков – на пол, прикладами по затылку, ботинками – под ребра, чтоб и не думали рыпаться, одного лицом о перила, ну, в общем, порядок навели. Девок всех лицом к стене поставили, командир говорит – показывайте, какие следы у кого от насилия. Девки, а их там штук пятнадцать было – все модельные, как на подбор, – трусики сразу сняли и попки с красными полосами выставили, так у омоновцев просто дыхание сперло – стоят и глазеют, даже маски поснимали. А одна – та, которую мухобойкой охаживали, – самая красивая была, да еще и с косичками. Так командир её в подсобку отвел – раздевать уже не надо было, они и так все голые остались – и говорит: «Я взял её было за косички, чтобы уже на колени опустить, она и не против была, задышала уже, опустить и… – Андрейка вытянул руки, показывая, как держат за косички, и сделал характерное движение на себя. – И… отпустил». Профессионализм, говорит, не позволил девку поиметь.


 

Юра поперхнулся чаем, тесть смущенно хихикал, смотря в стол, Станислав вообще отвернулся, чтобы не смотреть на торжествующего Андрейку.


 

– Отпустил… за косички… и отпустил, – звонко заливались смехом девушки.


 

– Вот так и отпустил? – повернулся Станислав с мокрыми от слез глазами.


 

– Ей-Богу. – Андрейка перекрестился. – Я бы, правда, не смог.


 

Смеялись ещё долго, утирая глаза и всё время представляя себе картину с бравым командиром ОМОНА, страшным усилием воли разжимавшего мускулистые руки и отпускавшего девичьи косички.


 

Между тем совсем стемнело, Андрейка, спохватившись, выпил ещё рюмочку на посошок и оставил измученную компанию. Скоро попрощались и родители, компания осталась вчетвером. Любаня было тоже начала прощаться, но Станислав напомнил об отложенной процедуре «брудершафта». Любаня внимательно посмотрела ему в глаза и подарила долгий поцелуй – такой, после которого не прощаются. Молодежь засела на кухне, Юра включил магнитолу, и стали допивать остатки бормотухи – водка уже давно кончилась. Потом танцевали медляк, потом снова вспоминали Андрейкины рассказы, называя его уже не иначе, как Шумахером, потом молодожены наконец закрылись в своей комнате.


 

Любаня вопросительно посмотрела на Станислава.


 

– Нам ли быть в печали? – медянисто сказал Станислав, подхватил девушку на руки и понёс на свою постель.


 

Утром, несмотря на бормотуху, похмелья ни у кого не было, но за завтраком у Наташиных родителей бутылочку все-таки уговорили, не пил только Юра – ему было везти компанию обратно в Москву. Любаня со Станиславом прощались долго, но не надолго – было сговорено о встрече в Москве на ближайшие выходные.

Так и вышло – Любаня приехала в эту же пятницу – в косичках.


 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24455826_m.jpg

 

Все бомжи попадают в рай

 

 

Андрей Пухов

 

 

 

Люди живут и умирают - В рамках фразы: "Так получилось"

 

 

Дядя Гена полз по подземному переходу. Осторожно шевеля конечностями и лишь иногда поднимая тяжёлую голову, словно черепаха-разведчик - чтобы оглядеться. Шёл второй километр его пути, начавшийся с проходной завода, где его уронили друзья и не смогли поднять на ноги. И пока двое пьяных коллег пошли вызывать скорую помощь к вахтёру - дядя Гена уполз в неизвестном направлении.


         Гена полз домой, оставив где-то позади шапку, сорок семь лет жизни, высшее техническое образование, первый юношеский разряд по шахматам, левый ботинок и прочие дивные события его скромной жизни, протекающей быстро, ровно и незаметно для него... Тем кто не верит в то, что ботинки могут являться событием - настоятельно предлагаю попробовать прожить на месячную зарплату эквивалентную стоимости этой разновидности обуви.


          Пятый час утра первого января. Ехать поздно, идти невозможно, денег жалко - тем более нету.  Геннадий горизонтально передвигался вперёд - необременительно и расслабленно согревая себя мыслью, что настали новогодние каникулы. Он чувствовал магическую атмосферу праздника и радовался этому. Но боялся уснуть и замёрзнуть.


          Подземный переход был обычным - уродливым, пропитавшимся мочой, слабоосвещённым и грязным. Чёрная холодная жидкая масса, приправленная окурками и прочим мусором  неуютно и дерзко пыталась сделать Геннадия частью себя. Однако дядя Гена не жаловался. Жаловаться было некому, а себе настроение портить не хотелось. Надо было ползти, потому что другого варианта теперь уже не было. Геннадий оптимистично помнил, что этот переход - половина пути от завода к дому.

 

Вдруг Геннадий заметил, что впереди кто-то ползёт ему навстречу. От неожиданности и испуга Геннадий прижался к стене, как бы уступая дорогу...


- Новенький? Закурить не будет? - сиплый голос мужичка, одетого в грязный белый халат и неторопливо ползущего прямо на Гену показался ему знакомым. Геннадий достал из заднего кармана брюк смятую пачку сигарет и протянул незнакомцу.


- Зажигалка внутри, - произнёс Геннадий.


- Через час дворники придут... Чисто всё должно быть... Я тут сам, а ты наверх давай. Вон туда, направо и вверх. Смотри не перепутай. Большие кучи не делай - у бабушек-ангелочков лопаты ломаются... Ну чё лежишь? Ползи давай - работай! - от седого бородатого мужичка несло знакомым перегаром и стухнувшей, исковерканной жизнью.


   Геннадий выполз из перехода и несколько раз безуспешно попытался встать на ноги. Нижние конечности его не слушали с той же знакомой неуправляемой  дерзостью, с которой он в юношестве не слушался маму. Однако состояние немного улучшилось. Теперь Геннадий отчётливо начинал чувствовать в себе силы, чтобы на этот раз достать таки член из штанов, для того чтобы помочиться... Собственно по другому вопросу он его уже давно не доставал. Лишь иногда в туалете пристально и подозрительно всматривался в него, с улыбкой недоверия и иронии.

 

Геннадий медленно и неуклюже полз дальше, словно старый умирающий крокодил.


- Гена? - неожиданно раздался знакомый голос. - Гена? Я так и думал, Геннадий! Я так и знал! Дома тебя нет - на заводе в чистилище сказали, что ты ушёл домой - значит, ты где-то в пути. С Новым годом, Геннадий! - в улыбчивом и бледном лице прилично одетого мужичка дядя Гена признал своего сокурсника, с которым они не виделись уже много лет.


- Юра? Хуле ты мне тут? Помоги встать! - разнервничался Геннадий, с трудом силясь открыть глаза.


- Охоссспадяяя... Как ты ещё не спился-то?... - вытирая Гену снегом ворчал Юра.


- Перестань мне тут... Хуже, чем моя мать... царство ей... королевство... - мучительно произнёс Гена.


- Хорошо, что я тебя нашёл... У нас проектик тут адский... Государственное финансирование - меня главным назначили, так я сразу о тебе и вспомнил... - волнительно причитал Юра, стараясь приподнять Гену с земли. - Ты всё равно всю жизнь пьёшь, а так хоть деньги платить будут... Ты сейчас кем работаешь на заводе этом? - навязчиво и торопливо жужжал Юрий.


- Осветитель мобильной аварийной бригады. Семеро нас. На весь участок, - не поднимая головы, вяло и безжизненно произнёс Гена.


- А чем занимаешься конкретно? В чём работа заключается? - продолжая диалог, сухо спросил Юрий.


- В ладоши хлопаю... Видишь какие ручища? К ним механически динамо-машина подсоединяется, а от неё к каске провода идут. Каска на голове, на каске лампа полкиловатт. В ладоши хлопаю - динамо-машина крутиться - лампа горит, - выдавал Геннадий заранее заученные фразы.


- Целый день так хлопаешь? - Юрий закинул руку беспомощного Геннадия к себе на шею и попробовал сделать несколько осторожных шагов.


- Неа, когда авария или когда дополнительное освещение требуется... - с лёгким оттенком похуизма процедил дядя Гена.


- И часто у вас аварии или дополнительное освещение... - начал было Юрий


- Постоянно, - утверждающе перебил его Геннадий. - Мой дом там! - показывая пальцем влево рычал Геннадий.


- У тебя теперь новый будет. Дом-офис. Там и жить будешь и работать, - жизнерадостно проговорил Юрий.


- Не хочу работать! У меня Новый год! Все люди отдыхают, с хуя ли мне работать? Я двадцать лет на производстве ,- завыл Геннадий.


- Да уймись ты, долбоёб! Сейчас придём - проспишься, а потом я тебе всё расскажу, и решишь сам, - задыхаясь, успокаивал его Юрий.


- А опохмелишь? - заинтересованно спросил Геннадий, выдавливая из себя подобие хитрой улыбки.
- По-царски! И в сауну отведу - заманчиво и умилённо произнёс Юрий.


- А бл@ди будут? - робко спросил Гена, поднимая глаза на своего возможного мецената...


- Только в счёт будущей зарплаты. На проституток финансирование не выделяется. Впрочем, как и на сауну. Но сауна - корпоративный подарок. К празднику - мягко объяснил Юрий.

                                                                     
                                                                                                         2

Геннадий проснулся в уютной и просторной комнате, с непривычным удивлением нащупав на себе мягкую махровую пижаму насыщенно-чёрного оттенка. Комната была аккуратно уставлена практичной современной мебелью. На стене висела огромная жидко-кристаллическая панель - беззвучно демонстрирующая показы мод фэшн-тв, на полке противоположной стены, ровно под кондиционером стояла стереосистема - тихонько источающая ноты из балета "Щелкунчик" Чайковского, на потолке вместе с хай-тэк люстрой висел ионизатор воздуха, на полу был тёплый ламинат, на столе стоял ноутбук, а трусах Геннадия стоял член - настойчиво требовавший либо секса либо посещения туалета.

 

Геннадий одел тёплые тапочки и ещё раз с удивлением огляделся. Голова кружилась и ныла от мучительной тягучей боли. Через мгновение в комнату вошёл Юрий, держа на подносе две запотевшие бутылки пива.


- Спаситель! С праздником! - хватая одну бутылку, обнадежено произнёс Гена. - Где тут у тебя туалет?


- Пойдём, я тебя провожу. Заодно покажу всё помещение. Теперь ты будешь в нём жить и работать, - торжественно объявил Юрий. - А мы за тобой наблюдать и оплачивать твой нелёгкий экстремальный труд.


   Геннадий послушно пошёл за Юрием, торопливо отпивая холодное пиво из бутылки. Затем Юрий отвёл Геннадия в просторный зал, где сидели какие-то приличные люди, одетые все в чёрные костюмы, обложенные бумагами, мобильными телефонами и ноутбуками.


- Знакомить я вас друг с другом не стану, так как о тебе они всё знают, а тебе про них узнать будет абсолютно не интересно. Государство финансирует проект, направленный на глубокое изучение воздействия алкоголя и табака на организм современного человека. Как ты понимаешь, всё это связано с экономикой, ну и отчасти с политикой. В этом проекте будет задействован ряд учёных, под моим руководством, а центром этого проекта будешь ты. Если совсем коротко рассказать о твоей новой работе и жизни, то это будет звучать так - ты живёшь своей обычной жизнью - пьёшь и куришь, а мы тебе за это платим. И чем больше ты пьёшь и куришь - тем больше денег зарабатываешь. Сейчас я тебе выдам прайс, где будет указано что и сколько... Держи. Сигареты по доллару, пиво - десять долларов, ну в общем сам разберёшься - там всё написано. Да, кстати, чем дешевле марка алкогольной продукции, тем выше оплачивается её употребление. С этого дня, мой милый друг, твоя сверхзадача - уничтожать всё бухло и сигареты... Единственным обязательным условием, будет являться тот факт, что ты не имеешь права выходить за пределы учреждения. Здесь, кстати, отличный парк, где ты сможешь гулять, когда тебе захочется. По всем интересующим тебя вопросам - можешь смело обращаться лично ко мне. А сейчас - маленькая формальность. Твой паспорт уже у нас, поэтому просто распишись на этих бумагах, везде, где галочка... А вот эта девушка возьмёт у тебя кровь на анализы.

 

Не успел Гена расписаться, как миловидная девушка, крепко взяла его за кисть и ткнула иголкой в палец. На договор упало несколько капель, прежде чем она успела поднести маленькую колбочку к проткнутому пальцу Гены. Затем девушка виновато подняла глаза на улыбающегося Юрия.


- Ничего страшного, моя милая, - сказал он, бережно собирая листы со стола.


- А что я один пить буду, что ли? - испуганно спросил Геннадий.


- Да. Увы, статистика показывает, что одиночество сильнее располагает к алкоголизму... - смиренно произнёс Юрий. - Можешь прямо сейчас приступить к своей трудовой деятельности. На втором этаже отличный ресторан. Алкоголь и табак - бесплатно, еда платно. Внизу небольшое развлекательное местечко, с бильярдом, сауной и баром... На твоей карте сотрудника есть подробная схема. Добро пожаловать в наш исследовательский центр и ещё раз с праздником - вновь торжественно произнёс Юрий.


        От неожиданной радости и четырёхдневной немытости у Геннадия зачесалась борода. Он торопливо отправился в ресторан, почёсывая заросшую шею и на ходу рассматривая схему территории.

 

Одиночество - это не так уж и плохо, тем более, что за долгие годы пребывания в нём - несомненно привыкаешь и даже находишь в этом состоянии много плюсов. К тому же Геннадий понимал, что он далеко не единственное живое существо в этом учреждении. Всегда можно будет заявиться к Юрию с каким-нибудь вопросом. И совсем необязательно чтобы Юрий пил. Счастье - штука сугубо личная. И, несмотря на то, что человек - существо социальное, Геннадий чувствовал себя одним из тех существ, которому уже давно никуда не впился ни социальный статус, ни социальное положение. Единственное, что его с годами беспокоило всё больше - это социальное обеспечение.


        Геннадий прибыл в ресторан. Его мучили жажда и голод. Терзали, впиваясь своими острыми маленькими зубками в мозг, дрейфующий в свежевыпитом пиве.


- Две кружки тёмного, пачку сигарет, бутылку водки и меню, шеф! - крикнул Гена официанту и принялся рассматривать прайс. Каждая сигарета - приносила по доллару чистого дохода, бутылка пива - десять, бутылка водки - сто долларов. Счастье, брызгами водопада моментально наполнило Геннадия, словно маленькую стеклянную баночку для анализов.

 

Он сидел в шикарном ресторане, с романтическим тёплым приглушённым светом и утончёнными звуками голоса Дианы Кролл. На мягком кожаном диване тёмно-бежевого оттенка, за круглым столом из красного дерева, покрытым бледно-коричневой скатертью... И даже свечки горели. А меню было огромным как энциклопедия для умственно отсталых школьников.


   Через мгновение в дверях ресторана показался Юрий. Он, улыбаясь, не торопливо подсел за столик к Геннадию.
- Ну как ты? Я смотрю, уже обживаешься? - разглядывая Гену, сказал Юрий.


- Как здесь с бабами, Юр? - пережёвывая говяжий стэйк, спросил Гена.


- Ты побрейся для начала, да помойся, Ген. А то на тебя смотреть неловко и нюхать неприятно... Прям на бомжа похож, - по-отцовски произнёс Юра.


- Юр! Ты хуже, чем моя мать! Как пристанешь! Я ценный сотрудник - мне простительно. Дай хоть поесть сперва... - разволновался Геннадий.


- У нас тут бассейн, сауна есть... Девочек можно вызвать, но это за бабки, сам понимаешь, - полушёпотом сказал Юра.


- А когда мне ближайшие бабки выплатят? - спросил Геннадий, запивая пивом водку и приступая к салату...


- Через неделю. Но денег наличных у тебя на руках не будет - тут они к тебе ни к чему. Будет счёт, на который будут зачисляться денежные средства и с которого они будут списываться. Ну, я пошёл, дел полно. Отдыхай-работай. Ты теперь наше любимое подопытное животное, - трогательно произнёс Юрий и направился к выходу.


- Да мне всё равно. Давно понял, что домашние собаки счастливее, чем их хозяева, - произнёс Геннадий, - ты им вкусную еду, внимание, ласку, ветеринара - а они лишь свою любовь. Потому что у них ни хрена больше нету... Я вас люблю! - поднимая рюмку, с безразличностью произнёс Геннадий и, неожиданно, на мгновение провалился в воспоминания.

 

Он вспомнил, как ещё совсем подростком однажды увидел, как взрослые ребятами за гаражами закидывали камнями собаку. Бедное животное скулило от боли, прижимаясь к гаражу. Гена навсегда запомнил глаза этого пса. Ребята свирепо кричали и изо всех сил кидали булыжники в окровавленное, забившееся в угол животное, которому некуда было деваться. Собака визжала от боли и содрогалась, каждый раз, когда в неё мощным ударом попадал камень. А взбесившиеся ребята кричали: Сдохни! Сдохни!

 

Юный Гена несколько секунд стоял в гипнотическом оцепенении и смотрел в безысходные глаза собаки. Животное уже перестало метаться из стороны в сторону, будто бы смирившись с неизбежной, мучительной и болезненной смертью и лишь визжало, когда очередной камень попадал в неё.

 

Охваченный ужасом Гена стал кричать. Он бросился защищать пса. Ребята, увидев подбегающего к полумертвому животному мальчика - на мгновение перестали кидать камни. Они стали кричать Гене, чтобы он не подходил к собаке. Гена плакал. Он обнял окровавленную собаку, дыхание которой было редким и прерывистым. И прижал к себе - но та неожиданно, собрав все оставшиеся силы, вцепилась Гене в плечо...


Даже после перенесённых двадцати уколов от бешенства, четырёх швов и долгого болезненного заживления - Геннадий ни в чём не винил животное. Ему по-прежнему было жаль её тогда и жаль сейчас.


- Юра? - крикнул вдогонку Гена, - вы хоть на завод позвоните, этим неудачникам, расскажите им ситуацию...


- Не волнуйся, мы обо всём позаботимся. Родственников у тебя нет, а на завод мы сообщим, - уходя, произнёс Юрий.


«Даже не знаю, - думал Геннадий, - что здесь быстрее можно сделать... Сколотить состояние или угробить здоровье. Непривычно так. Странно всё это как-то. Научно-исследовательский институт, который пытается определить степень алчности методом порока. А на хрен здесь деньги? На еду и баб, разве что. Похороны уж они сами оплатят, если вдруг я окажусь трудоголиком... Всего десять минут в этом раю, даже ничего здесь не посмотрел, а уже на свободу хочется - да что ж я за мудак такой? - выпивая подумал Гена. - А что я себе голову вообще забиваю? Я в своём собственном раю! Можно не торопиться. Просто жить, как в пансионате, как в доме отдыха, как на курорте, а дальше видно будет» - решил он.


- Эй, хозяин?! - крикнул Гена официанту. - Сделай чуть громче музыку и ещё пива принеси. С креветками! И блинчики с икрой!


                                                                                                          3

В следующие несколько часов Геннадий вальяжно расхаживал по территории учреждения, которая оказалась немысленно огромной и неестественно пустующей. Редкие сотрудники, одетые в спецодежду чёрного цвета, мило улыбались ему, разглядывая с ног до головы. А он приветливо кланялся им.

 

Заросшее, грязное животное бродило по территории, держа в руках бутылку восемнадцатилетнего Чивас Ригл и дымило сигарами Генри Винтерман. Пару раз, не сориентировавшись по схеме, и, не обнаружив туалета - Геннадий самоотверженно, но осторожно помочился в парке и в лифте. Лишь полчаса спустя он заметил, что по всей территории как снаружи, так  и внутри - висят камеры наблюдения, безразлично подглядывающие за происходящим, словно оператор, смотрящий в видоискатель камеры, снимающей статичный план пустой комнаты.

 

Геннадий чувствовал себя голливудской звездой, которой было позволено всё. Он даже несколько раз хватал за грудь редко проходящих мимо сотрудниц - на что те сдержанно просили прекратить и угрожали вызвать охрану. Геннадий не боялся охраны, но и не был подонком - поэтому, достигнув пика возбуждения, вкупе с нарастающим желанием помыться - он направился в сауну.


       Абсент - стоил триста. И чтобы не влезать в долги к государству, Геннадий решил взять именно абсент, когда попросил сотрудницу сауны вызвать ему двух проституток. Затем, разглядывая её липким взглядом, он потребовал ещё пару сигар и удалился в парную.


        Спустя неделю, когда Геннадию должны были дать выписку по счёту - на его денежном балансе было семь долларов. Всё заработанное он тратил на деликатесную еду и проституток, всем своим видом показывая, как и на что надо жить.

 

Утро его начиналось в ресторане, за бокалом-другим-третим лёгкого пива, а также за лобстером с лимонным соусом. Затем он прогуливался по парку с новой девочкой, затем шёл с ней в бассейн, затем спал на своей просторной и мягкой кровати, прижимаясь к ней и вожделенно, сквозь сон, разглаживал её упругую грудь, наощупь изучая её тело.

 

После чего был обед, затем бильярд или карты, семь кружек пива и новая девочка, с которой он традиционно отправлялся в сауну, где его ожидала бутылочка абсента и несколько грейпфрутов. Затем сон и чтение умных книг, коих в местной библиотеке было больше, чем ухажёров у дочери военкома.

 

Геннадий был единственным человеком в учреждении, который тратил почти всё до цента, при этом совершенно не думая об экономии и не мечтая о каких-либо покупках. К тому же, он был единственным, кто мог позволить себе присутствовать невменяемо пьяным на работе. 

 

По его заказу на всей территории звучала его любимая музыка, а гардероб его пополнился ещё несколькими махровыми халатами и тапочками, правда все они были монотонного чёрного оттенка. С лица его не сползала улыбка умиротворённого созидательного счастья, даже когда он утром обнаруживал, что обмочился в постель.

 

Геннадий даже пару раз подрался по пьянке с охранником, разъезжающем по территории на квардацикле. И подрался он с ним именно для того, чтобы покататься с проституткой на маленьком четырёхколёсном монстре. Чтобы его успокоить - охране пришлось усыпить его транквилизатором, как животное в заповеднике. После этого Геннадий в знак протеста, несколько раз появлялся абсолютно голым в ресторане, а также нагадил в конференц-зале.


         Со временем сотрудники Учреждения стали прятать от Геннадия ручки, карандаши и фломастеры, ибо он заимел себе хобби - писать жуткие непристойности на стенах и криво рисовать шокирующие карикатуры...

 

Однажды Юрий, застав Геннадия голым за исполнением очередного порнографического шедевра на стене не выдержал:
- Гена, ты не пациент в психбольнице. Ты наш коллега, помогающий важным исследованиям! - взмолился Юрий, дрожа от негодования.


- Мне сорок семь лет, из которых я по-настоящему живу лишь три месяца! Будешь изображать мою мамку - я те покажу, что такое инцест! - грубо и вульгарно ответил Геннадий, который к тому моменту плотно встал обеими ногами на дорогу грехопадения и деградации.


-У тебя от бухла стала крыша отъезжать! Ты уже мальчиков стал заказывать, вместо девочек! - наигранно возмущался Юрий!


- Неужели у вас в штате нету кровельщика, чтобы вернуть на место мою крышу? И не мальчиков, а мальчика! Я сына хочу. Наследника. Мы с ним с шахматы играем. Я ему проституток заказываю, пиво учу пить. Рисовать, в карты играть... Мы с ним восемь книг прочитали уже, между прочим! Пацану двенадцать лет...  - оправдывался Геннадий.


- У нас в штате есть психолог. Я тебе назначаю посещение к ней - раз в неделю. За каждый пропуск - буду штрафовать. Извини. Ты совсем уже не соображаешь ничего. Я твоей жизни завидую, твоим возможностям - а ты, как обычно... Как все другие. Мало вам рая - вам сюда ещё и ад подавай... - с обидой произнёс Юрий.


- Психолога? Давай! Хоть с кем-нибудь по душам поговорю в этом морге. Здесь одни трупы, Юра. И ты главный мертвец, - кричал уже в спину уходящему Юрию шатающийся Геннадий. - Да! Я человек! Только человек может увидеть трагедию в раю. В себе увидеть! Я вас всех ненавижу, привидения! - взбешённо кричал в истерике рассвирепевший Геннадий.


          Лучше жить на необитаемом острове, чем сталкиваться с людьми, полностью безразличными к тебе. Холодными, безжизненными и формальными, которые даже в морду дать не могут за оскорбление или за оплеуху.  На острове никто не будет смотреть на тебя как на сумасшедшего, втайне завидуя тебе, но при этом испытывая отвращение.


Геннадий с нетерпением ждал завтрашнего дня в надежде обрести хотя бы иллюзию приятеля в лице специалиста по психологии, заслуженно одарённого государственным дипломом. В обязанность которого, должно было входить неподдельное желание и участие в судьбе и жизни Геннадия. Хотя по большому счёту Геннадия абсолютно устраивала его новая жизнь. Просто хотелось общения с новыми людьми.

                                                                                                          4

Геннадий зашёл в небольшой кабинет. За столом сидела Кристина - штатный психолог. Молодая приятная рыжеволосая женщина с пухлыми губами и спокойным рассудительным взглядом. Кристина была одета в аккуратный изящный костюм чёрного цвета.

 

Она оглядела Гену, и что-то записав в журнале - с улыбкой предложила ему присесть. Затем бросила несколько фраз о цели его присутствия в этом кабинете, также сообщив, что все разговоры в этом кабинете исключительно конфиденциальны и что здесь нет камер наблюдения. После чего попросила рассказать, как он себя чувствует, какие сны ему снятся, и какие фантазии посещают.


- Скажите, а ваша грудь правда существует или это плод моего воображения? - робко начал Гена, пытаясь придать взгляду оттенок сумасшествия.


- Вседозволенность, как и свобода - вещи относительные, но в совокупности с бездельем - всё это может породить чудовище. Быть может вам заняться творчеством? Расскажите, как протекала ваша прошлая жизнь? - категорично ответила Кристина.


- Это вы, наверное, берегли девственность до двадцати шести лет, так и не дождавшись принца. А я в шестнадцать уже мог бы стать отцом. Это вы, скорее всего, воспитывались под звуки пианино и книги французских романтиков девятнадцатого века, а я рос оглушённый криками матери, защищавшей меня от пьяного отца, размахивающего ремнём... Творчество? А разве то, что я пишу и рисую на стенах - это не творчество?


- Это скорее его суррогат. Фрейдовская сублимация с примесью приступов неврастении на почве чрезмерного употребления алкоголя и личных психических проблем.


- А вы, стало быть, к Фрейду никакого отношения не имеете, как специалист отвергаете наличие психологических проблем в самой себе и алкоголь категорически не употребляете?


- Мы с вами встретились, чтобы говорить о вас... - формально процедила Кристина.


- Это всё равно, что спать с фригидной женщиной или смотреть, как боксёр тяжеловес избивает своего пьяного папашу-инвалида... - предположил Гена.


Геннадий непродолжительно почесался и достал из кармана коробочку с сигариллами, а также флакон виски.


- Вы, возможно, находитесь совершенно не там, где полагаете, - загадочно процедила Кристина.


- Главное, что я ощущаю, дорогая... Предлагаю выпить за знакомство!


- Я на работе не пью, - смутилась Кристина.


- А я пью. Это моя работа, - обречённо произнёс Гена, протягивая флакон Кристине. - Пейте. Здесь камер нет - вы сами сказали. А если вы откажитесь со мной выпить - я к вам начну приставать. Разве вам хочется, чтобы какой-то грязный бородатый бомж к вам приставал? - полушёпотом произнёс Гена, закуривая...


- Я смогу за себя постоять, если вдруг что...  К тому же у меня под столом находиться кнопка вызова охраны, - спокойно сказала Кристина, принимая из рук Геннадия виски.


- А я вот сейчас за себя постоять не смогу, поэтому если вы решитесь вызвать охрану - то вам придется защищать меня от них, - со вздохом сказал Геннадий.


        Через десять минут Геннадий достал из второго кармана халата ещё один флакон виски и шоколадку. А через полчаса Кристина, рыдая, рассказывала Геннадию, что от неё ушёл муж к подруге...

 

Через час Геннадий, абсолютно голый, вывел из кабинета пьяную Кристину, на которой было лишь нижнее бельё. Через час десять они были в сауне. Через два часа Геннадий читал Чехова, а Кристина беспокойно храпела у него на кровати. Раздался негромкий стук в дверь. Гена увидел на пороге улыбающегося Юрия.


- Что ты смеёшься, придурок? - ласково спросил Гена.


- Пожалуй, терапевтический эффект достигнут... - скатываясь на хохот произнёс Юрий.  - Только вот психолога придется теперь уволить за профессиональную непригодность, - вдруг стал серьезным Юрий.


- Я те уволю... Она мой друг теперь, - с романтической грустью произнёс Гена.


- А мне что прикажешь делать? Смотреть, как ты с сотрудницей развлекаешься, пока на это шоу не приедут из министерства посмотреть? А потом всё министерство будет развлекаться со мной? Мы здесь, между прочим, работаем, Гена! - с укором произнёс Юрий.


- А, по-моему, вы все здесь хуйнёй занимаетесь... - со спокойствием перебил его Геннадий.


- Это уже, знаешь ли, не твоего ума дела! Под хуйню такие бабки выписывать никто не станет, - вспылил Юрий.


- Юр! Не увольняй её. Она тут ни при чём, а то я тебе ногу отгрызу, - стал клянчить Геннадий.


- А ты в любом случае больше к ней не попадёшь, друг мой, - повышая голос, сказал Юрий.


- Тс-с-с! Кристинку разбудишь, - шёпотом произнёс Гена. - Слушай, ты отправь кого-нибудь из своих в ювелирный - пусть золотой браслетик купит и цветов ещё... в счёт моей зарплаты...


- Идиот!! Какой браслетик, блять? Какие цветы? - громко зашипел Юра - Если в министерстве узнают, что ты тут творишь - мы с тобой вместе на твой завод хлопать в ладоши пойдём! А она книгами у метро торговать будет! Думаешь, не найдётся желающих наши места занять? - прошипел Юрий, закрывая за собой дверь.


       Неожиданно Геннадий испытал беспокойство. Ему очень не хотелось обратно на завод, тем более, вместе с Юрой, который будет каждую минуту шипеть: "Доигрался, придурок!" И очень не хотелось, чтобы Кристина торговала книгами у метро. Он представил, что сейчас Кристина проснётся, обнимет его и скажет, что хочет быть вместе с ним. Что он необычный и милый.

 

Геннадий думал о том, что с завтрашнего дня будет выпивать по шесть бутылок вина, что приносило бы триста долларов чистого дохода, десять кружек пива и выкуривать две пачки сигарет - таким образом, в день выходило бы четыреста сорок долларов минус еда.

 

Геннадий готов был попробовать завязать с крепкими алкогольными напитками и с проститутками, ради экономии и здоровья, чтобы начать зарабатывать деньги и пополнять совместный с Кристиной семейный бюджет. А затем подумал, что уже слишком стар для любви, да и Кристина вряд ли захочет быть с ним. К тому же Геннадий никак не мог найти дополнительную мотивацию, чтобы начать ограничивать себя в женщинах и крепких напитках. Глупо было бы соблюдать посты в раю.

                                                                    5

Геннадий больше не видел Кристину. Первые несколько дней он довольно часто думал о ней и даже несколько раз фантазировал. Знакомство с Кристиной, с её улыбкой, с её запахом - на секунды открыло пыльные страницы памяти Геннадия. Далёкие, глубоко запрятанные фотографии прошлого.

 

Он, с жжением в груди, с глухой болью вспоминал свою единственную любовь жизни, от которой он когда-то отказался сам добровольно. Это было уже в сознательном возрасте, когда Гена влюбился в эту девушку. Её звали Мария. Она была из приличной обеспеченной семьи - манерная, благоухающая и трогающая своей наивной доброй улыбкой даже самые циничные сердца. Она отвечала ему взаимностью, но, чем больше Гена был с ней, чем чаще они встречались - тем он больше чувствовал бремя ужасающих его мук.

 

Он осознавал, что недостоин её и с ним - жизнь этого трогательного, чистого существа - превратилась бы в ад. Геннадий искалечил бы ей всё существование. Он отлично знал себя и понимал, что не сможет дать ей то, что она заслуживает. Его образ жизни, его поступки и мысли - были в другой стороне от её счастья.

 

В роду Геннадия были и алкоголики и наркоманы, и больные раком и даже даун... Но, она не знала об этом. Она знала лишь о том, что его семья очень очень бедная. И что он очень много пьёт. Она любила его грустные глаза, еле заметную улыбку, а он  сходил с ума от её губ и талии.

 

Однажды, он в очередной раз пришёл к ней пъяный. Мария никогда не упрекала его в подобные моменты - только плакала. Стояла, отвернувшись от него, смотрела в окно и тихонько всхлипывала... В тот миг, сердце Геннадия сдавила глухая пульсирующая боль. Он окончательно решил, что не имеет права ломать её жизнь своим присутствием. Спускаясь вниз по лестнице, он безудержно рыдал, осознавая, что будет любить её до конца жизни.

 

Больше они с ней никогда не виделись. Позже он слышал, что Мария вышла замуж за милиционера и родила ему двоих детей. Она была педантично создана природой для любви и тихого семейного счастья, а Гена - он до сих пор так и не мог понять, зачем был создан.

 

Долгие годы Гена жил с этим мучительным горем, презирая себя за слабовольность. Со временем он всё больше жалел себя, свою слабохарактерность, но никогда не жалел о своём поступке. Мысль выброситься из окна он отгонял прочь. Из-за бессмысленности, суеверного страха, из-за трусости и из-за матери. Это было четверть века назад. Многочисленные годы, которые неуловимым дымом унеслись вверх и моментально рассеялись.


              А сейчас он заставлял себя не думать о Кристине.


              Геннадия всё чаще стали посещать гнетущие приступы Гамлетовской скуки. Он донимал Юрия и персонал учреждения - пытаясь завязать с ними беседу. Ночами часто можно было услышать гул быстрых шагов и крики в коридорах здания - это Гена убегал от охранников.

 

Помимо скверных и невообразимо пошлых рисунков на стенах, благодаря которым подняли зарплату уборщицам - Геннадий взял моду петь неприличные песни. Его хриплый баритон частенько фальшивил на высоких нотах в самых разнообразных местах, однако был весьма громким и экспрессивным - отчасти именно поэтому его и находили: в шахте лифта, в бойлерной, в вентиляционной трубе, в кабине служебного микроавтобуса...

 

Ночами иногда можно было слышать обрывистые крики охранников: "Спускайся оттуда, придурок!" Они уговаривали Геннадия спустится с крыши, где он громко и до хрипоты мяукал свои песни, держась одной рукой за параболическую антенну, а другой за бутылку с абсентом:


               - Бомжи-ы-ы... все похожи на рожи-ы-ы!
                   - Не пе-е-ей моё пи-иво, сыно-о-ок!
                        Я бу-уду вновь хлопа-а-ать в ладоши!
                            Чтоб све-е-ет произво-о-одству помо-о-ог!
- громогласно и протяжно выл Геннадий, отображая на лице невозмутимую мимику тенора.


- Спускайся оттуда, дегенерат! - нервничали охранники.


- Хуй вам, супостаты! - отвечал им невменяемый Геннадий.


Поэзия его была незамысловата, однако, являла собой плод его глубочайших переживаний, выраженных в вокальной импровизации.


Геннадий где-то выкрал маленького плюшевого зайчика и, с того дня всегда носил его с собой в кармане халата. И непременно показывал каждому сотруднику, который попадался ему на пути. Он всегда вытаскивал его медленно и не полностью, как бы интригуя, и при этом не забывал делать хитрое выражение лица.

 

Некоторые сотрудники, которые уже неоднократно видели это действие местного сумасшедшего - всё равно по-прежнему не могли сдерживать милой искренней улыбки. И Гена смущённо улыбался в ответ.

 

Так прошло ещё несколько месяцев. Скопившуюся небольшую сумму денег Геннадий попросил Юрия перевести на счёт какого-нибудь благотворительного фонда, но только непременно связанного с детьми. Позже он сильно жалел об этом, когда ему не хватило денег на счёте чтобы вызвать в сауну проститутку.


           Геннадий постоянно доводил до истерики и зверства одного из охранников. Это был парень лет тридцати, который сильно страдал от ожирения. Его звали Вадик, и весил он значительно за сто килограмм, при росте метр с цилиндром. Вот и в тот день Гена, бегал по этажам от Вадика, напевая свой очередной сонет:


                     Все бомжы-ы-ы попада-а-ают в ра-а-й
                     Лишь свине-е-ей в ра-ай не беру-у-ут
                     Потому-у-у что бомжы-ы-ы все стро-ойные-е
                     Ну а сви-и-ньи мно-ого-о жру-у-ут...


           В тот день Вадим не выдержал и, применив сонный транквилизатор, оттащил Геннадия в подвальный туалет, заперев там. Вопреки воспитательным злонамерениям униженного толстяка - Геннадий не издал ни звука до конца смены Вадика. Толстяк периодически спускался в подвал и ехидно спрашивал Гену о его самочувствии, а также интересовался, не хочет ли он попросить прощения.

 

Трое суток Геннадий сидел взаперти и был вынужден пить воду из сливного бочка унитаза, так как умывальника в этом туалете не было. И есть туалетную бумагу, чтобы приглушить мучительное чувство голода.

 

Пришёл день, когда дежурить должен был Вадик. Он шёл на работу своей пингвиньей походкой, потея от волнения. Ожидая, что его сейчас уволят за произвол, который он позволил себе из мести. В здании царила паника - каждому сотруднику было дано задание искать пропавшего Гену.

 

Расстроенный Юрий с каменным лицом нервно бродил по коридорам, раздумывая над тем, что Геннадий, должно быть, склеил ласты где-нибудь и что надо бы срочно искать следующего подопытного. Вадик спустился в подвал. За дверью туалета был слышен еле ощутимый шорох. Кто-то рвал туалетную бумагу...


- Ты ещё там не подох, разложенец? - осторожно торжествуя, спросил Вадик.


- А ты ещё не похудел, дядя-зефир? Дай закурить, жирная свинья, - послышался слабый и хриплый голос Гены.


Вадим открыл ключом дверь и медленно удалился. По дороге в кабинет к Юрию, Вадим терзал себя мыслями почему Геннадий не кричал всё это время, не звал на помощь, не пытался выломать дверь и, самое главное, как он выжил трое суток без пищи... Вместо извинений его попытка проучить Геннадия привела к тому, что Вадим ощущал себя полным садистом и неудачником. Вместо привычной ненависти к этому психу, Вадик теперь осознанно чувствовал искреннее уважение.

 

Он пришёл к Юрию и рассказал ему, где и по какой причине отсутствовал всё это время Гена. Затем добровольно написал заявление об уходе. Спустя какое-то время Геннадий слышал, как один из охранников рассказывал другому про то, что видел Вадика в спортивном зале у себя в районе.

                                                                                  6

Тем утром Геннадий очнулся в своих апартаментах. За окном грустно и монотонно шёл дождь, отбивающий свои абстрактные барабанные мелодии по стеклу. Ещё не протрезвевший, Гена продолжительно боролся с непослушным телом, пока не уговорил его наконец-то дотянуться до бутылки креплёного вина, кокетливо стоявшей на тумбочке.

 

Сделав несколько глотков, он продолжительно стал чесаться - нервно шаря пальцами под халатом. Затем закурил и, оглядывая просторную комнату, наткнулся глазами на Юрия, молчаливо стоявшего возле двери. Геннадий еле заметно улыбнулся и медленно вытащил плюшевую игрушку из кармана халата, демонстрируя её Юрию.
- Это тебе... - улыбаясь сказал Юрий, протягивая Гене белый конверт.


Геннадий проводил глазами уходящего Юрия и неторопливо открыл конвертик. Внутри оказалась разноцветная открытка. На её обложке был изображён плюшевый медведь с воздушным шариком, а чуть ниже стояла подпись, выполненная сиреневым маркером: "Спасибо" - и несколько сердечек.

 

Это была благодарственная открытка из детского дома для сирот, куда Юрий перечислил по просьбе Гены незначительную сумму денег. Гена перевернул открытку. Обратная сторона запестрила множеством благодарных детских надписей. Несколько трогательных кривоватых рисунков, в стиле тех, что Гена оставлял на стенах - только другого содержания и десяток "Спасибо вам" - разноцветными карандашами, ручками и фломастерами.

 

Геннадий сжал губы. Глаза его покрылись влажной пеленой и, одна крупная слеза упала на открытку. "Теперь они смогут купить немного игрушек и книжек, эти сукины дети..." - вытирая слёзы, подумал Гена.

 

Он сделал ещё несколько глотков вина и улыбнулся. Затем вскочил на кровать и, размахивая открыткой начал прыгать. Вверх-вниз... вверх-вниз. Он радостно повизгивал, прыгая всё выше и выше, пока не стукнулся головой об потолок... В следующее мгновение он потерял равновесие на взлёте и вылетел в окно. Фрагменты пластиковой оконной рамы и куски разбитого стекла приземлились на него сверху.

 

Упав с третьего этажа, Геннадий сломал обе ноги и рассёк лицо. Открытые переломы моментально стали кровоточить. Мутным взглядом он увидел в метре от себя открытку, которую  выронил из руки, когда летел вниз. Открытка мокла под дождём. Геннадий собрал все силы и подполз к ней, осторожно взяв рукой, а затем сунул её в карман халата и, выругавшись, потерял сознание.


          Спустя незначительное время Геннадий пришёл в себя. Оглядевшись вокруг, он медленно пополз. Словно старый умирающий крокодил. Сквозь плотную пелену поливающего дождя он увидел силуэт служебного японского микроавтобуса. Гена полз к нему, с каждым метром всё более отчётливо различая голос водителя.

 

Водитель напевал песню Гены: "Все бомжи похожи на рожи..." Геннадий уже почти подполз к боковой двери микроавтобуса, где ковырялся водитель, но неожиданно поднявшийся ветер прилепил на лицо Геннадию пролетавшую мимо рекламную газету... Одной рукой Гена пытался оторвать её от лица, а вторую тянул к водителю.

 

Гена уже почти дотянулся до ноги водителя, но тот захлопнул боковую дверь, защемив часть халата Гены, и залез в кабину, врубив на полную громкость музыку в стиле Кантри. Мотор был заведён и поэтому транспорт тронулся сразу.

 

Геннадий, почти плача, выражал своё негодование в двух-трёх скомканных экспрессивных фразах... Охраннику в сторожке, поднимавшему шлагбаум, чтобы выпустить микроавтобус, показалось, что он слышал, будто бы кто-то хрипло прокричал: "С-с-сукападла-а-а!!"


            Геннадия везли достаточно быстро. Кругом была задымлённая промзона, позади которой в серой дымке виднелись высотки спального района. Рукав халата намертво был зажат механизмом двери и Гена подумал, что надо из него как-то вылезать... Рассечённое лицо и сломанные ноги мучительно выли от дикой пульсирующей боли. Тело случайного пассажира болтало из стороны в сторону, периодически прикладывая об машину. Гена вспомнил, что в халате был плюшевый зайчик и открытка... "Открытка важнее" - подумал Гена, почти теряя сознание от боли.

 

Машина сбавила ход. Гена резко засунул свободную руку в один из карманов, наткнувшись на плюшевого зайчика. Затем водитель резко надавил на педаль газа. От силы инерции Геннадия практически вытряхнуло из халата. Ещё несколько мгновений его запястье было в плену кармана, а затем халат отпустил его, на память оставив зажатую в руке плюшевую игрушку.

 

Гена уже в расфокусе видел, как микроавтобус скрылся за поворотом, размахивая перепачканным халатом, словно флагом, а затем потерял сознание.

 

Дождь усилился. Геннадий пришёл в себя и во весь голос хрипло завыл от нарастающей боли. Он полз к краю дороги, уже почерневший от липкой грязи. Гена услышал приближающийся гул машины и, собрав силы, слегка приподнялся, вытянув руку, как бы голосуя...

 

Проезжавшая машина зацепила ладонь Геннадия, сильно отбросив его обмякшее тело сторону. Гена лишь успел почувствовать резкий хруст в области плеча, перед тем как скатился в придорожный овраг и ударился головой о стену гаража. Послышался визг тормозов. Водитель вышел из машины, сел на корточки и принялся осматривать днище своего транспортного средства. Затем водитель что-то пробурчал про сраные дороги, сел обратно в машину и уехал.


           Смеркалось. Геннадий пришёл в себя. Сил ползти в горку, чтобы опять попасть на дорогу у него не оказалось, и он пополз вдоль гаражей. Вдруг послышался лай собак. Геннадий поднял голову и увидел, как несколько псов бегут прямо на него. Самый большой кабель, бежавший впереди других собак, с ходу накинулся на Геннадия и вцепился своими острыми зубами ему в плечо. Гена взвыл, изо всех сил сжимая в кулаке плюшевого зайчика...
                       .................................................................

          Рано утром сторож гаражного комплекса обнаружил изуродованный труп голого человека. Приехала милиция, скорая, медэксперты и телекорреспонденты. Обезображенный труп неизвестного, голого, грязного, бородатого человека, похожего на бомжа - положили в чёрный полиэтиленовый чехол и увезли. Сержант оформил протокол, вписав предположительную причину смерти.

 

Сторож Владимир Викторович сказал несколько фраз в камеру, а затем все разъехались. Уходя с места происшествия, Владимир Викторович обнаружил грязного плюшевого зайчика, лежащего в куче собачьего дерьма. Он поднял его - отнёс в сторожку, постирал с порошком, а на следующее утро осторожно вошёл в комнату к спящей внучке и, трогательно улыбаясь, положил зайчика рядом с ней на кровать.
                     .............................
          Геннадий открыл глаза, обнаружив себя в подземном переходе. Навстречу к нему неторопливо полз уже знакомый седой и бородатый человек в перепачканном белом халате, который уставшим голосом процедил:
- Долго ещё тут валяться будешь, долбоёб? Ползи давай, Гена. Тебе наверх... Давай-давай! Вон туда, направо и вверх. Не перепутай только опять...

 

 

  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

6540cf6f.png

 

Когда лучше не просыпаться

 

 

Шизоff

 

 

Анатолий Петрович проснулся не в духе. Такое, надо признаться, случалось довольно часто в последнее время. Нездоровая тенденция укоренялась, и к сожалению на это были причины.

-- Ты хоть помнишь, когда в последний раз поцеловал меня с утра, а не загундел, как старый дед ?! -- возмутилась жена Зинаида, выведенная из себя очередной порцией утреннего пессимизма.

Он честно попытался вспомнить, и не смог. Анатолий Петрович сохранил лицо, но в душе весьма расстроился, осознав столь явные нарушения памяти. Да и не только память. Всё в последнее время сросталось как-то не очень. Пошёл к стоматологу, а тот, паразит, вырвал сразу три зуба. Мало того, так ещё и сделал намёк на предмет протезов: «И чем скорее, тем лучше. Вам, отец, уже следует поберечься»

 

Он сухо пообещал, но в душе проклял наглого бастарда. «Отец»! Иди ты лесом, сынуля…

 

Но не только зубы. Колени, опять же, хрустят. Встанешь ночью совершить некую нехитрую манипуляцию, и хрустишь, как мешок с сухарями. Самому в темноте страшно. Нехитрые манипуляции эти тоже… Бывает, что всё идёт через задницу. Нехорошо. А тут, наоборот, не идёт. Странно, но тоже ничего хорошего. Особенно, если несколько дней кряду…

Но хуже всего было другое. Некоторое время назад Анатолий Петрович с удивлением обнаружил, что в его жизнь вползли мысли. Не секрет, что всё новое, каким бы безвредным и естественным оно не казалось, вызывает смутную тревогу. Поначалу это было подобно волосам, прорастающим внутрь черепа, а затем незваная поросль конкретизировалась и ожила пышным букетом ёрзающих, неприятно щекочущих, блошек. Особенно это было неприятно перед сном. Наелся, попукал, -- и спи спокойно. А тут вдруг зашевелилось, задвигалось, заёрзало в черепушке… Какой тут сон? Час, другой, третий… Вертишься, места себе не находишь.

Зинаида проснётся, так ещё хуже: «Валерьяночки выпей, таблеточку съешь, молочка с мёдом тёпленького…». Один раз и вовсе не поняла что к чему, и потянулась руками куда не следует. Была дурной, дурной и осталась.

У неё то явно никаких посторонних мыслей не возникает. Спит как сурок, посвистывает. В голове, днём и ночью, только одна мысль: о деньгах, которых постоянно не хватает. «Куда тебе столько?! С голоду, вроде, не пухнем?» -- озлился раз не на шутку. Целый день мозг сверлила. Пашет и пашет по голове, как заведённая. «Чтоб жить как люди, Толик». Какие-то ей всё люди мерещатся, которые живут по человечески. Сказочные персонажи, ети их в корень! Он получает неплохо, она ещё больше гребёт в своём салоне. Да ещё и на дому стрижёт, халтурит.

 

Дочка тоже куда-то пристроилась, промоутером, что ли. Толку, правда, от этого ни шиша, но всё ж не сидит на попе ровно, шевелится. Один Пашка, балбес, не при делах. Учиться бросил, работать не идёт, торчит перед компьютером целыми сутками, и чего делает, -- непонятно. Зинкина гордость. «Павлику нужен ноубук! Павлику нужна кожаная куртка! Павлику нужно денег, чтоб с девушкой в кафе!». Этот дурачок, верно, забыл уже как они и выглядят-то, девушки. Он вместо кафе купит в магазине коврик новый под мышь, с ней и будет забавляться. Дурака в армию через год заметут, да и слава Богу. Там поймёт, чем бабы от мышей отличаются. Хотя тревожно как-то. Уродец, бесспорно, но свой. Зинка с ума свернётся, если с ним что.

Как там Зинаида, это ещё рано судить, а вот он уже доходит. Ни с того, ни с сего считать начал: Пашке семнадцать, недотёпе… Маринке девятнадцать. У супруги на носу юбилей, сороковник. А ему через год -- шестой десяток светит. Совсем чутка, и кем он будет? Старым пердуном и протезистом. То, что доктор прописал.

Жизнь, бляха-муха, просвистела и ку-ку! Много он за эти пятьдесят лет видел? Социализм, с косноязычной Брежневской ряхой, перестройку, а теперь эту вшивую демократию лицезреет, гори она синим пламенем! Очень интересная прошла жизнь. «Мы живём в судьбоносное, переломное время.» В дерьме мы живём в любое время. Зато знаем, кто в этом виноват. Чубайс. Раньше это успокаивало, но вот последнее время появились сомнения и на этот счёт….

-- Ты вставать собираешься, Петрович?-- Голос у жены сонный и слабый. Почитай два десятка лет она этим слабым голосом шлифует выпуклые стороны его натуры. Теперь он гладкий, как колено. Хрустит, но послушно гнётся в нужном направлении.


-- Встаю, встаю..


-- Найдёшь там в холодильнике… -- и заснула.

Ей ещё пару часов можно наслаждаться.

Смотришь на себя в зеркало, и протест в душе поднимается. Как бы и ничего ещё страшного, но и радости ни на грош. Нет, ясно, что не… Как его, сволочь, любимца Зинкиного? Что не Бандерас. Но ведь и не Вуди Аллен. Крепкий ещё мужик, но вот глаза нехорошие. Как у больного сенбернара. Щетина седая, из ушей волосы лезут. На висках тоже лезут. Лезут где не надо.

Чайник поставил, а больше ничего греть не хочется. В холодильнике заморское буйство. Йогурты, зелень тропическая. Мама с дочкой за фигурой следят. Их объединяет ненависть к холестерину. Питаются проросшими злаками, кушают мюсли. Мюсли! Дерьмо какое, стошнить может от одного названия. Он не повёлся на провокацию, отстоял право на щи и котлеты. Ему отдельный, плебейский стол. Пашка -- тот вообще неизвестно чем питается. Как инопланетянин, ей-богу. Уже по самую задницу в монитор залез, одни ножки кривенькие свешиваются из киберпространства.

Анатолий Петрович располовинил пару холодных котлет, жирно намазал горчицей щербатые круглые блямбы. Вот тоже, блин! Хлеба чёрного в доме нет! «Краюшки». Очень полезно, только на хлеб ни хрена не похоже. Вроде пемзы на вкус и цвет. Передовая финская технология. Все нас учат: Америка – демократии; Европа – капитализму. Мутные чухонцы учат хлеб печь, дожились!

Вот тебе на! Зинаида собственной персоной. Мюсли мюслями, а халат не сходится. На ногах вены с палец натоптаны в непосильной борьбе с бедностью. Лицо без штукатурки как непропечённый лаваш. «Когда ты меня последний раз целовал с утра…» Поглядела бы сначала на себя с утра в зеркало, чудо!

-- Т-ы-ыы… т-а-а..ак… себе же-е-елудок… испортишь, То-о-олик…
Зевок. Слово. Зевок.
-- Съел бы… а-а-ах… йогурт… йа-а-а…

Если бы не двойной подбородок, в котором вязнет нижняя челюсть, то Зина могла бы таким ртом яблоки с дерева кушать, прямо с ветки.

-- Чего молчишь-то?! Не с той ноги встал?! – отзевалась, и решила обидеться.


-- Дай поесть спокойно, да? Чего захрюкала? Иди подрыхни ещё…


-- Кто тебе не даёт-то! Ешь… -- на лице возмущение, но чего ещё сказать – не надумала. Головёнка спросонья не варит.


-- Ты мне лучше скажи, где твоя дочь нынче колобродила? А, маманя? – ход конём. Озадачить её, пока не прочухалась.


-- Где… У подруги! Она звонила в одиннадцать, они в клуб уходили…а потом к Алисе.


-- К подруге.. ну да, конечно! Хотел бы я посмотреть на эту подругу с большими яйцами. Тьфу!


-- Ты чего, совсем уже?! Думай, чего городишь-то! Она…


-- Думаю, думаю, -- не сомневайся. Сама бы прикинула хрен к носу: ей уже двадцать почти, гладкая, как поросёнок. Какие там подруги, а? Тебе сколько было, когда ты её сродила? Забыла уже, откуда ноги растут?


-- Ну ладно тебе, Толь.. завёлся! Сейчас они умнее, чем мы были…


-- Да уж! Тут ума нужно немерено, это факт.


-- Она и твоя дочь, не только моя. Что я, одна её родила, без тебя, да?!! Ты не при чём?!


-- Ты же думать была должна, не я.


-- Конечно не ты! Тебе ничего, всё по барабану! Ты у нас хозяин, добытчик, а я рабыня Изаура, да?! Пусть все вокруг думают, вертятся, а я только настроение всем буду портить! Ишь как удобно пристроился…


-- Ладно, Зинуля, спасибо за приятную компанию. Пошёл я трудиться. Аувфидерзейн, мать-героиня! Не лопни тут от чувств-с..


-- Хам! Сволочь ты последняя, гад!

Из дома он вышел с твёрдой уверенностью, что жена у него дура, дочь – похотливая дура, а сын полный идиот. Совсем что-то стало погано на душе. Из-за чего он проснулся-то такой подорванный? Что за муть? Сон ему снился, какой-то интересный сон… Забыл о чём, напрочь забыл! Стоя на остановке, он нервно курил третью сигарету, а проклятый сон всё не вспоминался. Что-то такое брезжилось, подкатывало уже совсем близко, но…

….но тут мимо мелькнула, ревя всеми восемью горшками, какая-то чёрная тонированная дрянь, обдав с ног до головы помойной жижей… и он вспомнил.

Вспомнил всё.

Снилось, как зашёл в игровые автоматы. Заведение было знакомо. Мужики с работы поигрывали, сам не рисковал. Зато с интересом поглядывал, потягивая пивко, как другие ловят за хвост фортуну. На его глазах невзрачный мужичонка срубил за десять минут семьдесят штук. Угостил на радостях всё общество. Было остро завидно, и немного обидно.

А во сне он зашёл, не просто так, а решительно. И подошла к нему приятная девушка, из тех, кто обслуживает зал, помогает, стимулирует… «Сегодня играете, Анатолий Петрович?» «Вы меня знаете ?» -- приятно удивился он. «Конечно, -- не мене приятно улыбнулась она в ответ, – мы всё про вас знаем. И сегодня ваш день. Сегодня вы можете выиграть это».

 

Холёная ручка указала на бегущую строку: 1 000 000. «Это что такое?» -- сглотнул он, догадываясь, но боясь поверить. «Джекпот, один миллион долларов. Вы играете впервые в жизни, и сегодня, волею судеб, обязательно выиграете. Смело ставьте любую сумму в любом автомате, и – voila!»

 

Цепенея, он сунул стольник в пасть ближайшего «сфинкса». Барабан закрутился…

 

«Не волнуйтесь, -- прошептала девушка совершенно разлагающим голосом, -- вы уже выиграли. Вы ещё не стары, этих денег вам хватит на то, чтобы начать новую, интересную, полноценную жизнь. К вашим услугам весь мир, и даже я. Только не просыпайтесь, останьтесь со мной…, со мной…»

 

Последнее, что он увидел -- это приближающееся лицо с зазывно влажными, яркими губами и огромными глазами, в которых бежала вожделенная строка: 1 000 000…1 000 000..1000 0… Автомат торжественно зазвенел, провозглашая момент истины, и он...

….проснулся от звона будильника.


Редкие прохожие с интересом поглядывали на грязного, с ног до головы мокрого гражданина, грозящего кулаком в равнодушное серое небо, и выкрикивающего страшные проклятия.

Досталось и Господу Богу, и демократии, и Чубайсу. В общем – обычное дело в нашей стране.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

be87d16e5bad9ecb8a885dd0a8a1691f.jpg

 

Восток. Дело тонкое....

 

 

Samit

 

 

 

......обвиняется и повинен в ужасных, непрощаемых преступлениях против Бога и короны...

Бр. Стругацкие.

«Трудно быть Богом»

 


....я стоял на площади базарной, жарким днем летним, когда закинешь голову вверх, и от сини небесной, что в глаза льется - дыхание перехватывает, и аж в затылке ломить начинает, а солнце палит беспощадно так, яростно, на землю сплюнь – за секунду исчезнет, испариться. Вот и закидывал я голову настолько, насколько веревка позволяла.

 

Полдень. Призывный голос муэдзина, сзывающий правоверных на молитву, и подвигающий купцов закрывать лавки на время молитвы, а погонщиков ослов – привязывать серых длинноухих к стройным чинарам. Только эмировы стражники остаются на улице, так как за правоверными даже во время намаза глаз да глаз нужен.

 

А меня в мечеть не пустят, даже если от столба отвяжут, там на меня давно прихожане косились, а молла на прошлой хутбе грозил муками адовыми, да так зашелся, что аж слюной с минбара заплевался. Что ж ты, cyка, делаешь, люди ж потом там сажда делают, бескультурный ты скот.

 

Да, идею подбросил правоверным, фетву издал, чтоб в пятницу после джамаат намазы, отдельно сечки намазы совершали. И я еще после этого отступник? Ну не остался я на нововведение это, мне ж осла кормить надо было, а он стражников позвал. Вы объясните, поучите, только зачем же сапогами поддых?

 

Теперь стою тут... Привязанный.. Это меня еще умыли немного, чтоб мордой окровавленной да пальцами переломанными жен гаремных на базар идущих не пугал, а то неровен час, младенца скинут.

 

В ногах я у смотрителя тюрьмы валялся, когда ребра трещали, кричал, плакал, просил чтоб не били, но смотритель был многоопытен, и знал, что язык человеческий чтоб тело от боли избавить на многое способен, не бывает там героев, ой не бывает, сказки это все, от первого до последнего слова.

 

И подошел ко мне дервишь за подаянием, и был послан подальше, так как до зарплаты оставалась целая неделя которой у меня уже не было, а в кармане у меня шелестело всего тридцать пять долларов, считай – целое состояние по здешним меркам.

 

Четыре купюры, три по десять, одна пятерка, хочешь живи – хочешь умирай, и дело ясное, с дервишем ими делиться мне совсем не хотелось, жаба душила, да и как тут поделишься, если руки за спиной связаны, а обыскать меня забыли, ничего сделать толком не в состоянии, даже обобрать по-человечески, так что кази толстопузому этих денег не видать. Пока, во всяком случае.

 

А вот с дервишем я б поделился всё-таки. Или да ну его вообще, бродягу. Восток - дело грязное, Восток пузо толстое, Восток талия тонкая, глаза черные, как пропасти глубокие, как сковорода адская горячие...

 

Восток – души черные, руки по локоть окровавленные, герои в зинданах гниющие, законы лукавые, судьи неправедные, хозяева жадные, визири вороватые, цари блядствующие, лавочники сонные, зады к порке привычные, глаза до всего жадные, спины к поклонам склонные, языки болтливые и пальцы, до горла добирающиеся, всего у нас с лихвою, и подлости, и трусости, и коварства и смелости, и благовония мускуса и вони канав с нечистотами.

 

Сидишь утром под чинарой и ветер слушаешь, а завтра, не приведи Аллах, повесят тебя на ней же, в назидание прочим бродягам, чтоб не смел в гаремы чужие глазом eбливым заглядывать, властям дерзить, да мысли бунтарские, народ смущающие, вслух на базаре высказывать. А перед этим – плетей всыпят.. Обязательно всыпят, как же без этого.

 

И долго так будешь в подвешенном состоянии раскачиваться под ветром, и будут скрипеть блоки несмазанные, и тело долго разлагаться не станет, а иссушится, и повиснешь ты, как вобла на веревочке, на потеху мальчишкам босоногим да беспризорным...

 

Ветер, тучи пыли поднимающий, крики дервишей, клац зубовный, минареты серые, чернь молчаливая, бунта не ведующая, со всем согласная, ко всему привычная и всегда покорная, как невольница из стран, где заходит солнце, после того, как перетянешь ее плетью поперек лица белого...

 

Ладно, дервиш, пора мне... Идут сюда.. А ты вали отсюда от греха подальше, а то, не приведи Аллах, привяжутся, что да кто, откуда и зачем, и за кого голосовать будешь... Ты помолись за меня, а как стемнеет, обратно приходи, да деньги те из кармана вынь, чтоб им не достались. Но аккуратно, тихо, чашкой не греми, чтоб стражники ничего не заметили.

 

Да, просьба у меня. Как наступит весна и с гор снега сойдут, ты выйди из ворот городских, из южных, не перепутай только, перейди перевал, и скажи тем, кто живет под чинарами, что эмир наш белолицым с потрохами продался, и визиря своего на трон протаскивает.... Не забудешь? Под чинарами.

 

И пусть бегут они отсюда, пытанные, ломанные да обманутые.. Или.. Но «или» - это они вряд ли.. Страшен бунт руссов, без смысла и без пощады, и страшно наше молчание, в котором смысла и жалости еще меньше.. Все... Прощай...

 

Нет, на кол не посадят, и головы не срубят, все-таки облагородились немного, да и перед посланниками иноземными неудобно... Повесят – и всего делов.. У нас теперь цивилизация.. И на том спасибо, поклонился б я до земли, да жаль спина перебита, и веревки мешают, но вы, я думаю, и без того на меня обиды больше не держите.. Да смилостивится над вами Аллах так же, как и вы надо мною и всеми нами...

 

Дервиш, ты все понял? По глазам читай, по глазам, я знаю, ты поймешь, ты на дорогах много чего видел, многому научился, выручай, отец, не к кому мне больше обратиться... Не могу я словами, язык мне отрезали, чтоб не сболтнул чего перед процедурой вознесения «в край счастливый, где нет ни печали, ни воздыхания, а одни только гурии».. С большими сиськами, да в очках, в иноземном, но милом мне изобретении.

 

А пока я кровь из языка сам выпью. Захлебнусь, но они ее не увидят... Не покажу.. Или нет... слаб, увидят они, увидят, показать придется... Ничего, я ж не герой, а простой погонщик ослов.. Ослятник. Таким уж родился.. Судьба.. Иди, старик, да не забудь.. Обещаешь?

Старик-дервиш ловким движением базарного вора вынул из кармана приговоренного деньги, спрятал их в лохмотья, отошел от него, посмотрел осмысленно, и пересекая базарную площадь направился к западным городским воротам. Просьбу выполнять, наверное.... Уважить напоследок... А то нехорошо, знаете ли, некрасиво...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24621927_m.jpg

Ангел Ди, или Я люблю Смерть

 

John Do
 
 
Он плыл, весело взбивая ногами воду, и брызги летели, смешиваясь с солнцем. Ему нравилось быть ловким и смелым, смотрите все — такой маленький, а не боится глубины, не замечает окриков вышагивающего с важным видом вдоль берега спасателя Толика. Он смог преодолеть боязнь, он уплывает всё дальше.
 
Он… мокрые пальцы соскользнули с мокрого резинового бока, и матрасик, покачиваясь, поплыл дальше, а  Димка, не успев в последний раз глотнуть воздуха, беззвучно канул вниз, в искрящуюся прохладу. И в раскрывшийся в крике рот хлынула вода, а размытое солнце глянуло на него кошачьим глазом. Он не успел сообразить, что нужно попробовать рвануться к этому желтому сигналу, он слишком растерялся.

Толик заметил одинокий голубой матрасик лишь через пару минут.

Димка широко раскрыл глаза, потом зажмурился и осторожно открыл один. Правый. Девчонка не исчезла. Обычная девчонка в желтом сарафанчике, с выгоревшими прямыми волосами и странным венком на голове морщила нос, покачиваясь на качелях – длинной доске, подвешенной на веревках к ветке старой яблони. Приглядевшись, Димка понял, что венок этот — просто длинная плеть голубого вьюнка, обернутая несколько раз вокруг головы девчонки.
 
Кудрявые усики вьюнка забавно покачивались в такт движений качелей, а зеленые хитрые глаза девчонки смеялись, хотя улыбку она старалась сдерживать. Димка понял, что выглядит глупо, и насупился.

Откуда взялась эта девчонка, и качели, и яблоня? Да и место было странным, вроде бы уголок сада, старого и запущенного, куда не любят заглядывать хозяева, потому что тогда им нужно будет решиться и вырубить старое дерево, почти не дающее плодов, и срезать старые качели, потемневшие от дождя и снега. Такие места помнят чье-то детство и терпеливо ждут, что новые ребятишки поймут их тайну и полюбят.

Девчонка остановила ногой качели и спрыгнула с них.
— Привет! — сказала она, рассматривая Димку. Голова склонилась к плечу, закачались голубые цветы и спиральки усиков. Она улыбнулась, и стало видно, что зубы у неё ровные и крупные, как у зайца.

— Привет, — ответил Димка и тут только осознал, что стоит в траве босиком, а из одежды на нем только красные плавки с вышитым на них белым корабликом. Черт, как неудобно! Он не знал, как оказался в этом саду, ведь только что плыл по озеру, и никаких девчонок на качелях там и близко не было…

— Меня зовут Ангел Ди, — сообщила ему увенчанная цветами юная особа, и Димке показалось, что сейчас она ухватит пальцами подол сарафана и сделает реверанс.

Он переступил с ноги на ногу и пробормотал в ответ:
— А меня — Димка.

— Я знаю! — засмеялась она. — Жаль, что ты тут не надолго, мне будет скучно без тебя.  Пошли скорей!

С этими словами, девчонка, которую звали странным именем Ангел Ди, схватила Димку за руку и потащила к качелям. Её ладошка была теплой и сухой, и его холодным пальцам было приятно это чувствовать. Они разом вскарабкались с двух сторон на доску, скрипнула ветка, зеленые заросли рванулись навстречу, и Димка присел, упираясь ногами и посылая качели в полет.
 
Цветы и светлые волосы взметнулись, и он почувствовал, что взмывает кверху, туда, где должно быть солнце и облака.

— Очнулся! Очнулся! — тряс его за плечи спасатель Толик, заставляя кашлять и выплевывать мерзкую теплую воду. Димке казалось, что он весь наполнен этой водой, она лилась изо рта, носа и из ушей, тоже, кажется, лилась.

— Ёпэрэсэтэ! — рычал Толик. — Из-за тебя, дерьмовца, меня могли и под суд отдать! Из-за такой мелкой лягушки без мозгов! Тебя куда понесло, курица, если плавать не умеешь?!

Димка вдруг ощутил разом все своё худенькое тело, скрученное рвотным спазмом, перевернулся на бок, подтягивая коленки к груди, и попытался отпихнуть хватающие его со всех сторон руки. Мелькнуло бледное веснущатое лицо Гошки, круглые испуганные глаза вожатой Светланы. В уши ворвался нестерпимый шум, и захотелось убежать и спрятаться от всей этой суеты, от криков и паники. Его подхватили на руки и понесли. Навстречу, переваливаясь, бежала лагерная врачиха с фанерным чемоданчиком в руках.

— Я точно её видел, — шептал Димка. — Её звали смешно: Ангел Ди, и она была в венке и на качелях. Смеялась. А потом мы стали качаться на этих качелях, и я вдруг очнулся на берегу. Что это было, Гошка?

— Это ты бредил, дурень, — авторитетно заявил Гошка и испуганно оглянулся, боясь, что их услышат. Но все вокруг спали, все мальчишки их пионерского отряда. — Когда тебя Толик вытащил, ты был совсем синий, настоящий мертвяк. Он тебе искусственное дыхание делал, а я боялся, что капут тебе настал… Потому что живые такими не бывают.

— Думаешь, это был бред? — усомнился Димка. — Я думал, что бред — это когда ерунда всякая мерещится. А тут — девчонка и качели. И она жалела, что я ненадолго.

— А разве увидеть девчонку в веночке, когда утонул и похож на дохлую рыбу, это не бред? — Гошка сел на зазвеневшей железными пружинами кровати и завернулся в простыню. — Самый настоящий бред! Это тебе кто угодно скажет.

Димка потер шею, которая болела после того, как вчера ему в сердцах врезал все ещё злящийся на утопленника-неудачника спасатель Толик. Рука у Толика была тяжелая, и дать по шее Димке он имел полное право, так что тот был не в претензии.

— А что, Гошка, если это была Смерть? — драматическим шепотом спросил Димка и поежился.

— Смерть??? — вытаращил в темноте глаза приятель и тоже почесал шею, хотя ни от кого по ней давно не получал. — Смерть — это скелет с косой, а никакая не девчонка! И потом, знаешь что?…

— Что?… — эхом отозвался Димка.

— Не могут Смерть звать Ангел Ди…
 
*****

..Он проснулся среди ночи, так и не поняв, что его разбудило. Ветер трепал занавеску раскрытого окна и тихо посвистывал где-то под кроватью. Дима осторожно снял со своей груди легкую руку Наташи и повернулся на бок. Закрыл глаза, но сон не шел.
 
Тикали часы, вкрадчиво отсчитывая оставшееся до утра время. Завтра рано вставать. Или уже сегодня? Утром им ехать на кафедру, сдавать курсовые, охотится за неуловимым Габриладзе…

Снова этот едва различимый шорох. Словно кто-то читает на кухне газету, осторожно листая страницы, чтобы не разбудить спящих. Неужели вернулся отец? Но ведь он звонил почти в полночь и сказал, что пробудет на даче до вечера воскресенья. Именно поэтому Наташка и осталась, и теперь тихо дышит на соседней подушке.
 
Дима прикоснулся губами к прохладному виску, почувствовав неуловимо-родной запах Наташкиных волос, и осторожно встал.

В коридоре было темно. То есть абсолютно темно, словно никто не шуршал на кухне газетой, словно никого больше в квартире не было, только они с Наташкой.  Неуловимое движение обозначилось за спиной, удар и резкая боль в затылке вспыхнули в сознании фейерверком искр и сменились глухой беззвучной темнотой.
 
*****

Почему-то он был уверен, что Ангел Ди ждет его. Ждет все эти годы, сидя на поскрипывающих качелях, изредка срывая с головы увядший венок и отправляясь бродить по саду в поисках новых цветов. А потом снова ждет.

Единственное, чего Дима как-то не предполагал, это то, что она так изменится. И когда он оказался опять практически голый, в одних трусах, перед девушкой в длинном платье, он почувствовал себя ещё большим дураком, чем в первый раз. Он готов был провалиться сквозь землю, залезть куда-нибудь в кусты и уже оттуда разговаривать с ней. Лишь бы спрятаться от этих лукавых глаз, сверкающих темными изумрудами.

— Привет! — засмеялась она и спрыгнула с качелей точно так же, как тогда.

— Привет! — пробормотал он.

На это  раз на ней был не венок, а крошечная шапочка из васильков.  Обычных луговых васильков. Похоже, она любила «беспородные» цветы.

Сад не изменился, та же запущенность и безветренная влажность, шорох листьев и запах мяты, притаившейся в кустах отцветшей сирени. На этот раз Дима заметил нечто странное — если вглядеться в доступную глазу глубину зарослей, там угадывалась какая-то странная серая размытость, похожая на осенний туман. Откуда-то он знал, что это не туман. Это — граница. Граница чего? Может быть, того мира, того места, где ждала его Ангел Ди?

Глупо, как это глупо… Он был уверен, что рано или поздно вернется сюда, и оказался совершенно не готов. Вопросы, которые хотел задать, вылетели из головы и звенели в вышине глупыми колокольчиками. Она была слишком красива. Но при этом не казалась чужой и недоступной, он знал каждую черточку её лица, помнил изгиб тонких бровей, линию скул, неуверенный жест, которым она заправляла за ухо капризную прядь волос. Тонкие пальцы легли на его предплечье, и Дима испугался, что сейчас она скажет, что ему пора. И они снова взлетят на старых качелях к кроне старой яблони. Хотя бояться, кажется, нужно было того, что она этого не скажет.

— Не волнуйся, ты снова вернешься туда, — Ангел Ди неопределенно взмахнула рукой. Потом вздохнула: — Но немного позже.

— Ты точно это знаешь? — переспросил он, не зная, куда девать руки.

— Конечно, я услышу, когда тебя позовут. Но пока ты — мой.

Она сказала это так просто, что он ни на мгновение не усомнился. Он действительно был её. А она — его. Вся — от крепких ступней, обутых в смешные кожаные туфельки с ремешками до трогательной шапочки, сплетенной из синих полевых цветов. И её губы, пахнущие вишней, и пульсирующая голубая жилка у ключицы,  и глаза с мерцающими в зеленой глубине антрацитовыми искрами…
 
Он уже не помнил, что именно хотел спросить у неё, и зачем ему это было нужно. Её губы, глаза и плечи, по которым блуждала тень листвы, оказались рядом, живые и теплые. Секунды отсчитывались ударами их сердец и становились все короче и болезненней. Ангел Ди, ждущая только его одного в укромном саду…

Прижимая её к себе, он смял нежные васильки и они канули куда-то в траву, сами они тоже канули в траву, растворяясь в ней и друг в друге. Её пальцы впились в его спину и расслаблено вспорхнули невесомыми бабочками, опрокинулся и накрыл их голубовато-золотистый купол, и изогнутые в улыбке губы шепнули: «Ди…» Договорить она не успела, резко вздрогнула и вырвалась из-под него, из его рук, объятий, горящих от поцелуев губ.

— Пора! Тебе пора, скорее! — она почти кричала, таща его за руку к качелям, а он упирался, и все пытался поцеловать покрытую легким пушком шею. Невозможно, не сейчас…

— Но почему?!

— Если не успеть, то не вернешься. Пойми, не сейчас!

— Я не хочу! — отчаянно закричал он. — Я люблю тебя!

Но качели уже набирали ход, неумолимо унося его к вершине старой яблони, и он захлебнулся запахом влажной листвы, в котором почти затерялся терпкий аромат волос Ди. Из последних сил, сопротивляясь, пытался вздохнуть, прервать полет, но вместо этого вынырнул посреди тусклой белизны.
 
*****

— Я… — блеклое розоватое пятно постепенно обрело глаза и знакомые черты маминого лица. — Где?...

— Сыночек, — быстрый взволнованный шепот, — ты только молчи, нельзя тебе разговаривать. Господи, очнулся, наконец!

Что-то шелестело рядом, вне поля его зрения, звякало металлом. Комар укусил предплечье, и стало легче... и безразличнее.

— Ты в больнице, всё теперь будет хорошо. Слава богу, Наташа успела вызвать «скорую», слава богу…

— Я люблю… — веки опустились, избавляя его от почти бесцветного мира. И только в затылке ватным набатом отзывалось тупое «бум… бум…», да ещё где-то вдалеке:
— Вот и хорошо, Наташа очень славная девушка. Спи, милый, спи.

 
*****

— Гошка, я похож на психа? — Дима дотронулся до колкого, зарастающего волосами затылка. Под пальцами бугрился уже почти безболезненный шрам. Только иногда там пульсировали неприятные гулкие удары.

— Вроде, нет, — ухмыльнулся приятель, выливая в кружку остатки пива. — Хотя обычно после таких ударов нормальными не остаются, — хохотнул он. — Да ладно, шучу! Если бы я считал тебя психом, то пиво с тобой бы не пил. Ну, что на этот раз?

— Да всё то же. Она.

— Ангел, как там её? — Гоша замер, не донеся кружку до рта.

— Ди. Ангел Ди. — Дима помолчал. — Она стала взрослой. И очень красивой.

— Обалдеть… Слушай, тебе надо к каким-нибудь специалистам по таким штукам, — приятель пошевелил в воздухе пальцами свободной руки. — Есть даже книжка — «Жизнь после смерти» называется, её кто-то не из наших написал. Американец, наверное. Только у него там тоннель и какой-то свет, а у тебя  — чувиха!

— Ни к кому мне не надо, — Дима опять погладил голову. Это становилось дурной привычкой. — Теперь я точно знаю, что она — есть. А остальное неважно. Она ждет меня.

Гоша пожал плечами и отхлебнул пиво, сдувая пену.
 
*****

— Дмитрий Петрович, машина ждет, — Ниночка собрала в стопку бумаги, отодвинутые на край стола. — И не забудьте позвонить жене, она просила.

Он молча кивнул и принялся шарить по столу в поисках колпачка от авторучки. Секретарша нашла и колпачок, и папку, которую нужно было взять с собой на совещание. А пока он звонил Наташе, принесла чашку кофе. Такого, какой он любил — крепкого и сладкого.

— Здравствуйте, Дмитрий Петрович! — Водитель Саша убавил громкость радиоприемника, и черная директорская «Волга» нырнула под арку, вырываясь из тесного дворика на простор улицы.

Дмитрию Петровичу нравилась поздняя весна, девушки, бегущие куда-то в коротких юбочках, отражающееся в витринах магазинов солнце. И цветущие на бульварах яблони. Особенно яблони. Коротко, почти незаметно кольнуло сердце. Опять! Он поморщился. Надо бы заглянуть в поликлинику к Митрофанову…

Оливково-зеленый борт грузовика внезапно заслонил пеструю картинку весенней улицы, и до удара Дмитрий Петрович успел только понять, что удар непременно будет.
 
*****

На этот раз он мог быть спокоен насчет своей одежды: и костюм, и полуботинки, и белоснежная, заботливо выглаженная женой рубашка, и галстук — презент из Италии. Но всё это вдруг показалось полной ерундой.

Сад был наполнен осенним светом, хотя листва ещё только начинала желтеть, а в траве валялись некрупные твердые яблоки. И запах был осенним — томительно-сладким, с привкусом увядания.

Ангел Ди коротко взглянула, но не вскочила навстречу. У Дмитрия сжалось сердце — она именно такая, какой он помнил её все эти годы: глаза, излучающие зеленый свет, тонкие кисти рук, уроненные на колени, волосы с вплетенными в них цветами, на этот раз он не знал их названия — оранжевые мелкие звездочки среди светлых прядей. Она уже не была той юной девушкой, с которой их так безумно быстро разлучили тогда. Она стала ещё прекраснее. И грустнее.

А он? В следующем году ему должно стукнуть пятьдесят. И седина с висков уже ползет выше, и под глазами мешки. Потому что слишком много работает. И вообще… Потрепанный немолодой мужик, вот кто он.

Ангел Ди словно вслушивалась в его мысли. И уголки губ изогнулись в знакомой улыбке. Легкий взмах руки позвал его, и Дмитрий забыл всё, что отделяло их от прошлой встречи. Пиджак ещё летел куда-то в кусты, а он уже прижался лицом к её коленям, и всё перестало существовать, кроме её рук, улыбки и вишневого запаха губ.

Они почти не разговаривали, потому что слова мешали, были не нужны и вообще — о чем говорить, если она ждала, и он, наконец, вернулся.

Только иногда она замирала, и в глазах метались испуг и сожаление. Дмитрий не спрашивал, что происходит там, за невидимой ему гранью. Уставший от неистового счастья, он лежал в подсохшей траве, смотрел на вздрагивающие ветки, расстающиеся с очередным плодом, на паутинки, цепляющиеся за прутики кустов. Если он должен остаться тут навсегда…

— Нет, — вдруг сказала Ангел Ди, наклоняясь и упираясь локтями в его грудь. Горячая ладонь пробежала по его щеке. — Я пока не знаю. Что-то непонятное!

— Это неважно, — он улыбнулся и крепко прижал её к себе. — Это совершенно неважно.

Тут не было ночи,  не было чувства голода и жажды, а время отмерялось лишь стуком падающих яблок.

И когда она сказала, что ему пора, он был настолько изумлен, что почти ничего не успел сказать ей на прощанье. Он даже не спросил у неё, правда ли она — Смерть. Он всё время забывал спросить, может ли Смерть носить имя Ангел Ди.
 
*****

На этот раз он просто устал от того, как его заставляли жить, от бесконечных болезненных процедур, от череды лиц, заверявших, что он нужен им тут. Дмитрий Петрович согласился и терпел. Хорошо было уже то, что и водитель Саша остался жив, приходил, стуча костылями, в его отдельную палату и рассказывал бесконечные анекдоты.

Потом появлялся Антон, сын, они с Сашей шушукались и шли пить пиво. И дочь приносила ему оранжевые апельсины и розовую черешню, а потом почти всю съедала сама — он не любил черешню. Наташа покрасила волосы, потому что слишком много прибавилось в них седины.
Он уже знал, что пробыл в коме восемь дней.

А за окном бушевало лето, и в больничном саду дети в полосатых пижамках играли в прятки в кустах отцветшей сирени.

Когда его выписали из больницы, он хотел позвонить Гошке, Георгию. Но потом передумал. А сам приятель позвонить не догадался.

— Дим, сходи за батоном, хлеба почти не осталось, — окликнула жена, зная, что он собрался на свою утреннюю прогулку.

Дмитрий Петрович сунул в карман яркий пакет с надписью «Mamba» — вот ведь дураки, назвали фруктовые ириски таким ядовито-змеиным именем — и вышел из квартиры. Лестница или лифт? Он нажал рубчатую кнопку — с каждым годом преодолевать четыре этажа становилось всё труднее, колено плохо гнулось после аварии.

Во дворе гомонила детвора, на скамейке восседали три старухи, чинно поздоровались, проводили внимательными взглядами. Он дошел до угла, свернул к булочной. Стайка школьниц рассматривала журналы в витрине киоска, высокий брюнет пытался закурить и одновременно удержать на поводке рыжего лохматого щенка, молодая женщина катила коляску, держа за руку мальчика лет трех. Кудрявый малыш в джинсовом комбинезончике.

Дмитрий Петрович не заметил, когда мать выпустила руку ребенка, и тот побежал вперед, к идущему навстречу улыбающемуся мужчине. Но белую иномарку, выскочившую из-за дома, разглядел почему-то до мельчайших подробностей. Мир потерял звук, и только замечательно красивая машина наплывала, как будто не касаясь колесами асфальта, на крошечную синюю фигурку. И было невозможно успеть, потому что битумно-вязкий воздух не давал двигаться, дышать, а потом и видеть. Последнее, что он услышал:
— Старику плохо, смотрите, упал! Лёшка, мелкий безобразник, видишь, как дедушку напугал…

Последнее, что он увидел, был все тот же сад, и с качелей ему улыбалась его Смерть, или его Ангел…
А потом всё стало прозрачно-зеленым.

Женщина в длинном белом платье наклонилась над лежащим в траве седым стариком и медленно провела ладонью, закрывая его глаза. На минуту замерла, вглядываясь в обострившиеся черты знакомого лица. Прошептала:
— Жди, — и быстро пошла к чуть заметно покачивающимся старым качелям. Окинула прощальным взглядом покрытую цветами яблоню, желтые одуванчики, только начавшие открывать сонные ресницы. Веревка была влажной от росы, а раскачивать качели одной оказалось не так просто. Но ей пора…

Она ещё успела оглянуться, но почти ничего не увидела — белое пятно, мелькнувшее среди ветвей. Кто-то окликнул её шепотом: «Милая!». А, может быть, не её, а ту, к которой она спешила?
Но это было уже неважно.

Маленькая черноволосая девочка растерянно огляделась. Только что была какая-то комната, мамин крик и мелькание белых халатов, и вдруг она оказалась в незнакомом саду. А на качелях — мальчишка. Диана боялась мальчишек, они больно дерутся и дразнят лягушкой за её зеленые глаза.

Но этот, кажется, не собирался драться и дразниться. Он улыбался, и был совсем не страшный.
Она робко улыбнулась в ответ.

Мальчик в белой рубашке и шортах спрыгнул с серой от времени доски.

— Привет! — сказал он. — Меня зовут Ангел Ди.
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24627266_m.jpg

 

Запах мяса

 

 

Алиби

 

 

      - Отец Викентий?..


Долговязый мужчина в дверном проеме пару секунд смотрел на гостью поверх очков.
- Проходите.


      В маленькую прихожую вошла женщина и сразу остолбенела, натолкнувшись взглядом на керамический овал. На стене, прямо против входной двери, висел совершенно кладбищенский портретик, даже с дырочками для шурупов по бокам.


- Это Хампердинк.. - Длинный дрогнул пегими перьями усов, улыбаясь. – Слыхали?


Гостья всё еще «тормозила» от легкого приступа суеверного ужаса. Наконец, она чуть качнула головой: «Нет, не слыхала».


Хозяин улыбнулся шире:
- Да Вы не бойтесь. Это так – дурость… Певец был такой, английский. Но он, действительно, умер. Да Вы проходите.


       Они еще сколько-то потолкались в тесной прихожей: «не разувайтесь», «нет-нет, как можно!», «я Вас прошу!..» - и вошли в комнату, заполненную какими-то колонками, книгами, телевизорами, компьютерным хламом. В этих интеллектуально-технических руинах робко тулились два предмета мебели: ничтожных размеров диванчик и офисный, крутящийся стул.

 

Викентий заметил недоуменное замешательство женщины:
- Да, да…  Не жирно. Все потратил на женское тело, раковые шейки и Абрау-Дюрсо.


Ее взгляд осветился короткой, но яркой, зарницей восхищения.


Викентий ухмыльнулся.
- О, нет, я не такой талантливый… И вообще, мало кто умеет красиво говорить от своего имени. Вы не верьте, когда Вам вот так витиевато жуют уши. Проверяйте…


- Как проверять? – она опять смешалась.


- Да хоть по яндексу… -  рассеянно пробормотал он, оглядываясь. – Садитесь, что ли, уж куда-нибудь..


- А где икона? – спросила она.


- В-вот.. – он, в свою очередь, удивился, как давеча она, – перед Хампердинком, - и, пошарив взглядом и пошевелив в воздухе растерянными пальцами, показал на маленькую икону Богородицы на книжном стеллаже, среди каких-то фотографий, сувенирных зажигалок и оловянных солдатиков.


Она перекрестилась. Нижняя челюсть Викентия поползла вниз, рот и усы двинулись в том же направлении, брови приподнялись углом, - словом, лицо слепилось в гримасу откровенного насмешливого любопытства.


- Ой, у Вас весь Ремарк!


- Любите Ремарка?


-  Да. Он так легко читается.


- У меня есть две книги, которые еще легче читаются: телефонная и кулинарная…

Пока женщина осматривалась, он оглядел ее всю от макушки - до пыльных босых пальцев на ногах, в странной обуви под названием «вьетнамки»:  маленькая голова с очень короткой стрижкой, длинная, вытянутая вперед шея, покатые плечи, низкий, тяжелый зад и короткие плотные ноги. «Женщина-диплодок» - заключил он про себя.


- Мне Юля сказала, что Вы можете мне помочь.


- Серьезно?! – Он весело удивился. - Ну, рассказывайте…

        Она, наконец, села на юркий стульчик, который тут же ожил под ней; сиденье скрипнуло, опустилось на два пальца и заюлило туда-сюда. Она испуганно покосилась на свои суматошно заелозившие полубосые ноги – не треснул ли хлипкий ремешок на «вьетнамке»; облегченно, как-то по-домашнему, длинно вздохнула, раскрыв рот, и начала говорить. Про фатальное невезение с мужчинами, заговоры-наговоры, козни завистниц…


Он ошарашенно уставился на нее, явно не понимая - что делает эта женщина в его неуютном доме,  и почему именно ему она рассказывает всю эту бабскую чушь. Она же, не замечая его обескураженного вида (потому что сидела с опущенным взглядом), продолжала долдонить.


Он, кажется, уже что-то уяснил для себя и собрался было оборвать ее тусклый, сварливый монолог, когда таинственный, невесть откуда взявшийся, тревожный манок заставил  его внутренне вздрогуть.


       Он продолжал слушать ее. Но как же все это было неважно!…
       Что-то  иное отчаянно беспокоило его.


Ах, вот оно! – Он уловил слабый запах пачулей, который на короткое время вспорхнул, смутив его, и погас.


Он попытался поймать тающее облако аромата и стал ходить по комнате туда и сюда, шевеля воздух, чтобы запах слетал с женщины, как пыльца с колеблемого ветром цветка. «А вот если бы!.. – без продолжения думал он. – А что если бы? – тут же спрашивал себя. – Что случилось-то? Может, что-то нужно вспомнить? Нет, не вспомнить…  Это бы вспомнилось.. Именно «если бы»! А что может быть с этим запахом «если бы»? Господи, ну конечно, то самое.. То самое, чтоб!..»

 …чтобы этот запах перемешался с запахом ее свежего пота, когда будут тяжело вздрагивать ее могучие бедра и две большие, бледные, распластавшиеся  рыбины-груди… и когда после она посеменит в ванную, нагнув вперед шею и мягко, но плотно топоча своими короткими ногами, с ним  в простынях останется этот запах пачулей, оживленный их потом и выделениями…

        Она замолчала и подняла на него глаза.


Почувствовав напряженное ожидание в ее молчании, он заговорил, не переставая двигаться по комнате мимо нее. Он все ходил и ходил, то снимая, то надевая очки. Она следила за ним, поворачивая голову на длинной шее, от чего каждый раз появлялась новая тонкая струя аромата. От этой гонки за запахом терялась его сосредоточенность, говорил он невнятно и путано.


- Вам недостает безмятежности… понимаете… – он остановился и сделал паузу, во время которой приложил два пальца – указательный и средний – к губам.  – Понимаете, очень важно взрастить в себе… - он замешкался.. - Взрастить и воспитать в себе безмятежность.– И со счастливой улыбкой посмотрел на нее. Она, кажется, не понимала…


– Чтоб «сила – без вины, любовь – без сомнений». Помните? – И взгляд его был открытым и синим.
 
        Он стоял перед ней сутулый, неопрятный, с лицом, словно наспех, грубо слепленным из какого-то дикого анатомического «конструктора», или – из подвядших плодов и кореньев - один из оживших портретов Арчимбольдо. «Ужасный тип!» - решила она.


Но голос! А ведь можно и не смотреть на него. Закрыть глаза и слушать, слушать… Как он просит ее о чем-то, как шепчет что-то в ее голую ключицу, как вскрикивает от страсти… Ее ляжки покрылись пупырышками, и приторная волна ткнулась в промежность. Да что ж это она?! Зачем пришла – помнит ли?,..

        И все-таки он ей показался психом. Т.е., совершенно законченным психом со справкой. Она напряженно выпрямилась на стуле, готовая сбежать в любую минуту, и для этого не хватало только  одного ничтожного повода…
- Видите ли, отец Викентий…


Он замахал рукой в жесте притворного отчаяния:
- Ой, пожалуйста… это Юлька придумала «Викентия». Меня Виктор зовут. Понимаете, она просто решила меня обязательно пристроить к какой-нибудь добропорядочной… эээ… даме. Вот, похоже, Вы – первая кандидатка. Не знаю, что она Вам наговорила…


- Так  Вы не батюшка?


Он заржал. И тотчас же оборвав смех, наклонился к ней, приблизив свое «плодовое» лицо, и очень спокойно произнес:
- Я Людоед. – В голосе не было иронии. А на женщину смотрели мертвые плошки очков, ослепленные внезапным бликом от случайного луча.


- Ну и сучка! Вот же тварь!


Он опешил.
- Кто?


К пачулям примешался получасовой давности табачный запах.


- Да Юля твоя! Делать что ли нечего?! С ней, как с человеком, а она.. ****ь сетевая.


- Слышь ты, сиротинушка. –  Неожиданно с протяжной развязностью произнес Виктор-Викентий.  Он засунул руки в карманы и, расставив ноги, ссутулившись, раскачивался перед ней в жиганской позе. - Диплодок ты наш убогий. – Он все-таки это сказал!


          Он хотел еще сказать, что ей до Юльки, как до Китая раком, что Юлька, притом, что… сколько на нее свалилось!… что и то, и сё… тяжелый развод с мужем-деспотом, две внематочные… и что она, Юлька, все же веселая и добрая  к людям и к собакам с кошками… что вот и ей, сварливой и злобной диплодокше, Юлька совершенно искренне хотела помочь. Но не оскорбительно напрямую, а с улыбкой, с веселым стебом… 


Он собрался ей все это сказать в этой же позе, качаясь с пятки на носок, но  уже хлюпнуло подскочившее вверх сиденье стула, освобождаясь от горячего большого зада. Женщина поднялась и потянула за ручку висевшую на спинке стула сумку. Она никак не могла ее отцепить, тянула и тянула. Он протянул руку, чтоб помочь с ремешком. Она отпрянула.


- Не трону, не трону! Успокойтесь. – Улыбаясь и расставив руки, раскрытыми ладонями к ней, как сдающийся в плен солдат, произнес он уже сочувственно и собрался сердобольно обнять ее за плечи. Она предугадала этот жест и резко метнулась к выходу, освободив, наконец, сумку и бросив ему на ходу:
- Мудак ты, а не людоед. Бывают же уроды.


- Ам! – он качнулся к ней. Она опять дернулась, едва не выскочив из своих вьетнамок, и рванула входную дверь…


-Ну, де-е-е-евушкаааа, ну перестаньте.. Как Вас зовут, кстати?


Она уже была на площадке и шлепала по кнопке вызова.


Викентий стоял в дверном проеме и, окончательно разуверившись в возможности ее вернуть, пока лязгал и шипел открывающимися дверями подошедший лифт, нараспев, с глумливым подвывом, декламировал:
-  О, бледная молекула Бобруйска! Как млечен путь парсека твоего!..


- Сгною гниду. – зло прошипела она, войдя в кабину. И в щель между уже задвигающимися створками услышала:
- …подайте заявление уполномоченному по копытам.

         В  лифте на стенке какой-то местный Пикассо несколькими штрихами синего маркера изобразил раздвинутые ноги,  пупок под скобкой, обозначающей живот, а между ногами – миндальным очертанием – вагину. Рядом крупно, чтоб понятно было особо недогадливым и англоговорящим: «if you want too be o'key fac you women every day».

 

Она достала из сумки контурный карандаш и подрисовывала  розовое сочное пятно - клитор.


На улице ее прошиб пот, хотя пережаренный за день воздух к вечеру начал остывать, превращаясь в голубоватую линзу, внутри которой всё отчетливо свежо и чисто.


        В метро «вьетнамки» все же сделали свое подлое дело, порвавшись на пустом эскалаторе, вниз по которому  она бежала. Еще не было и середины, когда лопнул ремешок, и она ласточкой полетела вперед и вниз, лицом на жесткие гребешки ступеней.

 

Ее тряпичная сумка из лоскутков, сшитых в  виде британского флага, вспорхнула высоко вверх и, пореяв короткое время над эскалатором, шмякнулась впереди нее, ближе к подножью. Она инстинктивно потянулась за ней «по пластунски», дернулась оцарапанным локтем и пукнула. Звук получился громкий и тонкий, словно дух внутри нее перепугался до смерти и отчаянно спасался, покидая свое пристанище через первое удобное отверстие.


Она доползла до сумки, сгребла ее у груди и села на движущуюся ступеньку. Так и доехала. Один раз трусливо оглянулась – где-то, в безбрежной высоте над ней торчала мужская фигура. А встречный эскалатор был полон, и молчаливые умеренно-любопытные лица без сочувствия провожали взглядами ее, с сумкой, вояж…

        Он еще некоторое время думал о ней, прикусывая ус в смущении от непреодоленного приступа собственной распущенности. Но боль внутри прервала веселые мысли о диплодоке и пачулях. В желудке будто валялся неплотно смятый комок бумаги. И там он постепенно разворачивался, касаясь внутренностей своими краями и царапая их.


..Викентий поморщился, пошел на кухню. С минуту завороженно смотрел, как за стеклом большой банки буйствовал квас, как среди беснующихся пузырей поднимались и опускались куски разбухшего, посветлевшего хлеба. «Комок» внутри снова противно зашевелился.


Тихонько постанывая сквозь плотно сжатые, перекошенные губы,  вытащил из холодильника сразу запотевшую кастрюльку, поставил ее на конфорку и стал нетерпеливо помешивать в ней, зачерпывая половником кусок мяса, наклонялся к нему и нюхал.


- Юлька ей плохая! – ворчал он, не переставая нюхать из кастрюльки…- Слышь, Ширличка!


Из-за холодильника выполз старый мопс. Он бесстрастно глядел на хозяина вороньими глазами, пока тот ставил перед его мордой кастрюльку.


- Ну, скажи, разве наша Юлечка плохая? Наша Юлечка… славная…


Собака захлюпала и зачавкала, время от времени поднимая  взгляд на Викентия, при этом тяжелые складки над глазами Ширлички тоже поднимались, и было непонятно – нравится ей Юлечка или нет.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24627489_m.jpg

 

Дачный маршрут

 

 

Алиби


На остановке, на узкой, в одну доску скамейке сидело несколько старушек. Их дребезжащее перешептыванье прерывалось редким, обреченным «фьюить» какой-то птицы, спрятавшейся в ветках корявой березы, вросшей в пространство «остановочного» навеса.


-… кладу пять ложек сахару и одну – соли.. -  Гора теста в фиолетовом сарафане, наклонила простое доброе лицо к соседке в митенках из ветхих серых кружев. Там, где у той на руке должен был быть указательный палец, зиял провал, и трубочка митенок печально поникла.


- Пять ложек сахару?! – интеллигентный тоненький голос «митенок» звучал недоверчиво и почти испуганно.


- Ты, мабуть, перепутала? Обратно, пять соли и одна сахару. – Вмешалась рябенькая курносая старушка, с по-деревенски воткнутым в зачесанные назад седые волосы полукруглым гребешком.


- Пять сахару и одну соли! – Величественно утверждающе кивнула «фиолетовая».


- Именно, пять сахару и одну соли! – жестко, с интонацией директора школы, подтвердила сухая смуглая старушка в бейсболке, с монограммой из «N» и «Y» над козырьком. – Я пробовала. Очень прилично.

К навесу со старушками подошла девушка, в белых мятых шортах и свободно болтающемся на маленькой груди коротком топе. Она появилась из-за череды пирамидальных тополей, похожих на строй мальчиков-акселератов, с зализанными ветром затылками, длинных и сутулых.


- Я смогу отсюда доехать до «красных» дач?


- Конечно, деточка. Мы все в ту сторону. С нами и поедешь… - Участливо подскочила «бейсболка»…

Старушки мгновенно прекратили про «сахар и соль» и с живым любопытством уставились на девушку.

- Чш-ш..! – непонятно шикнула на них «бейсболка». И снова потянулось: «пять сахару? Одна соли?»…

Подкатил автобус.


Старушки со смешной суетливостью заторопились внутрь, держа перед собой: кто корзинку, кто поцарапанное пластиковое ведро. Девушка, пропустив их, вошла следом.


- Нет местов, нет местов! – закричала пухлая кондукторша, и в непонятном испуге дрожала сдоба ее лица, в три холма, с розовой, липкой, подтёкшей глазурью губок.

В проем двери, запыхавшись, вползла еще одна старушка, в розовых бермудах  и с огромными шарами желтых бус на волнующейся коже раздутой шеи. На светлых пушистых ее усах громоздились и сверкали крупные капли пота.


- Успела… успела… - астматически присвистывала она, усаживаясь.
Кроме вошедших, внутри  уже было несколько пассажиров – опять все старушки и один большой старик.

Дверь чавкнула и захлопнулась.

- Ираида, ты что такое говоришь «нет местов!». А вот это? – «Бейсболка» укоризненно закачала головой «ай-я-яй».

Было душно и смрадно.
К запахам валерьянки, стариковской кислятины и общей какой-то затхлости прибавлялся еще один. Тонкая струя его была неопределенно тревожной и тягостной.

- А вот сюда, сюда девочку посадите. Перед Софьей Палной. Софья Пална, посмотрите на девочку!

Прямо перед девушкой сидела старуха с непомерно большой головой, похожая на здоровенную несуразную куклу. Над немигающими черными-пречерными глазами – черные густые брови, на черных волосах – кружевная шляпка с фалдистыми полями. Шляпка очень напоминала чепец. Сама старуха при этом вполне могла сойти за графиню из «Пиковой дамы». Кукла графини из «Пиковой дамы», сотворенная каким-то вдохновенным злодеем для жуткого спектакля.

- …опять коза какая-то молодая на инвалидное место уселась! Чего уставилась, титьки развесила?...- Внезапно оказавшийся рядом огромный старик шевелил рыхлым носом. На его уши, похожие на два больших бледных, восковых, подтаявших цветка,  падали пепельные перья волос с полуголого черепа.

Шары глаз «Пиковой дамы» тяжело повернулись в орбитах и вперились недвижно в старика.

- Чего орешь? – зашикала старушка в бейсболке. – Софья Пална, это Прохоров с пятого участка. Он вечно шумит. Дурак потому что. И склеротик.

- Ах, тут Софья Пална! – смутился Прохоров. – Прошу пардону, светлейшая. А можно, я рядом постою?

Графиня качнула своей огромной головой и громко рыгнула закрытым ртом.

И тут «бейсболка» ущипнула девушку за руку повыше локтя.


- Ой! – вскрикнула та, порываясь встать.


- «Ой» - иди домой! – захихикала старушка в розовых бермудах и ущипнула за другую руку.


- Вы что, обалдели?... – крик девчонки погас под сухой четырехпалой ладонью в кружевных митенках.


Сзади на плечи девушки раздутыми, как две пятнистые жабы, руками навалился «фиолетовый сарафан», вдавливая ее в сиденье и приговаривая:
- Совсем от рук отбились эти сучки, совсем совесть потеряли…

Изо всех концов автобуса к девушке резво подбегали старушки и, ущипнув ее, кто за руку, кто за ногу, торопились назад, на свое место. И снова вскакивали, и снова щипали…


- По очереди, по очереди! – деловито распоряжалась «бейсболка». Но около пленницы уже собралась беспорядочная кучка старух. Проваленные в череп или выпученные в «базедке» глаза блестели, полуоткрытые ветхие рты радостно шамкали и причмокивали.

 

Они топтались неловко, тихонько ворча и пихая друг друга локтями. Прохоров поверх голов, сминая седые пучки и вязаные шляпки, добрался рукой до свободного выреза легкой кофточки и, запустив в него огромную шершавую ладонь, сильно, с поворотом, ущипнул девчонку за грудь.

 

Девушка взвилась от боли. Рука в митенке слетела с ее рта, и салон автобуса огласился пронзительным воем:
- Аааааа! Остановите!... Остановитесь!....

- А Прохоров бесстыжий! – выпью прокричала «гребенка» и закачалась в рваном пронзительном смехе.

- Цо то иест балаган? – раздалось из водительской кабины.


 Старики замерли, испуганно захлопнув впадины ртов. Прохоров не сильно ударил девушку кулаком по темени. Она затихла и обмякла на сиденье.


- Лешек, мы больше не будем, мы тихонько… - Тоненько заблеяла «бейсболка» и жмурилась, и подмигивала «пиковой даме».


«Графиня» со звуком негромкого шлепка опустила и подняла тяжелые землистые веки и басом сказала: «Бе-е-е-е-е-е-еее..»


Старушки организованно рассыпались, и чинно расселись по своим местам.


Прохоров, крякнув, подхватил вялое тело в синяках и кровавых ссадинах, перекинул его через плечо и, широко расставляя ноги, как матрос на палубе, понес его к водительской кабине.


В наступившем безмолвном порядке опять раздалось судорожное и бестолковое: «А Прохоров бессты-ы-ыжий…»


Автобус резко качнулся в сторону, и остановился. Старушки, дернувшись, разом, как одна, приняли позы послушных школьниц. Из кабины донеслось досадливое «пся крев»,  глухое бормотание Прохорова, и после - звонкое чмоканье.
 

В дверь постучали. Снаружи стоял некрасивый молодой человек, с большим, как у Буратино, ртом и утиным носом.
- Не подбросите до Кострыкино?


- Нет местов, нет местов! – заполошно замахала за мутным стеклом кондукторша.
И дверь тут же открылась.


- Поедем, поедем. – Улыбалась смуглая старушка в бейсболке. – Идите, садитесь вот сюда… напротив Софьи Палны. – И кому-то строго – Ираида, дождешься – уволим!

В автобусе витал обычный запах старости. «А то какой же?!» - подумалось парню. «Вон они, ветераны и пенсионеры – все тут». На него смотрели  милые бодрые румяные стариковские лица. К понятному запаху примешивалось еще что-то…

 

Он сел на указанное место, смущенно поблагодарив, взглянул перед собой на старуху с огромной головой и понял, что несёт мертвечиной.

- Знаете, я лучше сойду, мне тут недалеко… - Он приподнялся. Две огромные ладони вцепились ему в плечи и вдавили в сиденье.
- Сидеть!


- Лешек, поехали! – «бейсболка» деловито кивнула козырьком.


Парень замычал под пыльным кружевом митенок.


Автобус неспешным катафалком двинулся дальше.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24646218_m.jpg

 

Из двух зол

 

 

Mavlon

 

 

Антонина раньше работала на трассе. По ночам. У кафе «Шайба». И несмотря на свой довольно юный возраст, была уже видавшим виды организмом.

 

Её рот использовали вместо пепельницы и писсуара, она мыла языком колеса «Ленд-Крузера», и даже играла в угадайку - кто из семерых самураев находится сейчас у неё во влагалище или это опять перезрелый огурец. Ну и ещё много тому подобного креативного говна повидала.

 

В угадайку играла правда только по субботникам. Это когда на точку наезжало курировавшее «Шайбу» районное хулиганье. И не важно как Антонина оказалась на трассе. Все где-нибудь, когда-нибудь оказываются. Бывает даже неожиданно для себя. Кто в жопе, а кто-то и на том свете. А иудеи так вообще однажды оказались в Ханаане, но им повезло.

 

Гораздо важнее что с психикой у Антонины было все в порядке. До состояния полного её отсутствия. Но, вот то ли она вспомнила о том, что окончила два года назад медучилище, то ли мама достала со своим - «возьмись за ум, бл..дь такая», а может просто тумблер какой-то в голове щелкнул, но она решила завязать с работой в сфере оказания услуг и устроилась медсестрой в районную больницу. Да и медсестричка Тонечка звучит весьма мило. Как "минздрав предупреждает", или "серна быстроногая по полю ромашек". Не то что Тонька-Пулемёт.


И в первый же рабочий день её поставили ассистировать гинекологу на искусственных родах у какой-то залётной дурочки.

 

Плод вышел живым и сразу подал о себе знать. Громко так. Поленьице недоструганное, с глазками. «Ну что смотришь? – выдохнул на Тоню врач – лей ему воду в рот, а то сейчас этого пискуна все отделение услышит. Ты глухая что ли? Заливай ему глотку говорю».

 

А Тоня только похлопала глазами, похлопала, повернулась и вышла. Из отделения, из больницы, из медицины. Так и пошла по первому снежку. Печальный, зимний зайчик. В «Шайбу», наверное, опять ускакала, душа загадочная. Прямо в шапочке и халатике медицинском.


Старшая сестра-хозяйка теперь расстроится. Посетует на недостачу имущества и накапает себе корвалольчика. Или набулькает чего покрепче. Твари люди, твари, под статью подводят....

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24653325_m.jpg

 

Распылитель пухольского

 

 

John Do

 

 

Сон, приснившийся под утро, был мутным и страшным. В нём Игнат просыпался, ворочаясь на чём-то жестком и влажном, никак не мог разлепить век, пытался кого-то звать, но в ответ слышал только тающее в камнях эхо.

 

«Откуда камни?» — думал он, и уже боялся открыть глаза, чтобы не увидеть страшное. Похлопал рядом с собой ладонью и почувствовал под нею отвратительно мокрое и липкое — кровь! В ужасе он вскочил, бросился вперед, натыкаясь на стены. Сзади гнался кто-то, громко дышал в затылок, то настигал, то отставал.

 

Игнат чувствовал, как колотящееся сердце разрывает грудь, и знал, что его ожидает впереди — яма, провал, куда он будет долго падать, бессмысленно крича и ожидая последнего удара. Но вместо этого за очередным поворотом его ждал взгляд. Он так и не понял, чей — проснулся в поту и ещё долго лежал, вытирая краем простыни сползающие по вискам капли. Потом встал и впотьмах нашел на столе жестяную кружку с водой. Выпил залпом, во рту остался металлический привкус, но сразу же полегчало. Это был сон, всего лишь ночной кошмар.


Больше он не ложился, зажег керосиновую лампу и читал какую-то книжонку, найденную среди вещей ТЕХ. Книжка была про убийство, но не страшное — буржуйское убийство какого-то богатого паразита. Про сыщиков Игнат читать любил, жаль, что такие книжки редко ему попадались, все больше стишки про любовь-морковь.


Утро наступило тусклое, в воздухе висела липкая морось, оседающая влагой на одежде и холодящая лицо. Путь до «барака», как он называл место своей службы, Игнат преодолел в два приёма: вначале спустился по Большой Дмитровке, миновал тихое, замершее здание театра с тачанкой на крыше, потом зашёл в служебную столовую, поел пшенной каши, запил морковным чаем.

 

Выйдя, обнаружил, что морось превратилась в холодный редкий дождик. Ругнулся про себя, остановил извозчика. «Ваньки» в последнее время стали осторожны, завидев фигуры в кожаных куртках и фуражках, придерживали лошадей, пропускали. Но этот вывернул из-за угла и тут же попался. Помрачнел, зная, что от «комиссара» платы не дождешься, но смирился и молча стегнул вожжами гнедого, лоснящегося чистыми боками меринка. Игнату отчего-то стало стыдно. Вот уже и их начали считать какими-то лихоимцами, а не защитниками трудового пролетариата. Эх…


Доехав до места, он похлопал возницу по плечу, и когда тот обернулся, сунул в руки завернутую в кусок газеты четвертинку хлебной буханки — паек, выданный в столовой. Ещё успел заметить изумление на бородатой физиономии.


Барак стоял тихо, особняком, в тупиковом переулке, затерявшимся между Кремлем и Покровским бульваром. Два соседних дома покинуты жильцами, и никто в них не селится, вот что удивительно. Игнату нравилось, что тут совершенно не чувствуется Москва, словно попадаешь в уголок какого-нибудь захолустного городишки, а столицей и не пахнет.

 

Во дворе под навесом сидели красноармейцы, шлепали засаленными картами, гоготали. Завидев Игната, притихли, карты спрятали, посуровели.


— Богоробов здесь? — коротко спросил Игнат на ходу.


— Не появлялся, — ответил конопатый Свиридов, командир охраны.


Игнат удивился. Его начальник Богоробов обычно приходил раньше его, потому что жил неподалеку, у пышнотелой булочницы Натальи. И стол, и дом, и пуховая постель — не то, что Игнат в своём Камергерском. Ну да ладно, и без Богоробова известно, что делать.


Войдя в длинный мрачный коридор, освещаемый единственным окошком да едва тлеющей лампочкой на голом проводе, Игнат повел носом. Пахло привычно — ружейной смазкой, химическими чернилами, плесенью. И страхом.


В который раз стало обидно, что другие сейчас седлают коней, проверяют пулемёты, готовятся к битве за революционное дело, а он тут — в затхлости, среди бумажек. И пусть уверен, что правое дело вершит, все равно — противно.


Машбарышня Зина подняла от «Ундервуда» бледное личико, отвела глаза.

Ишь, буржуйское отродье, давно бы быть тебе в подвале, да больше никто с этим проклятущим аппаратом обращаться не умеет. Ладно, живи пока, ненавидь, бойся…

 

Игнат подошел, нарочно стал близко, чувствуя, как задрожала барышня, не зная, куда девать взгляд. Быстро просмотрел напечатанные списки, хмыкнул, сунул один листок в карман штанов. Заметил, как дернулись тонкие пальцы над клавиатурой, ещё раз хмыкнул и вышел.


В небольшой комнатушке, которую Игнат важно называл кабинетом, было влажно — надуло из открытой форточки. Он скинул куртку, посидел за старым конторским столом, пощёлкал выключателем настольной лампы. Потом полез в стол Богоробова и из верхнего ящика достал запасной ключ с фанерной биркой, на которой фиолетовыми чернилами была выведена косая буква «Р».


В последний момент что-то насторожило Игната, показалось странным. Но революционный долг прежде всего. Вот вернется и посмотрит, что тут так и не так. Пора.


В подвале всё было, как всегда: равнодушные каменные стены, толстые, уже изъеденные кое-где древоточцем двери. Поворачивая от лестницы, Игнат прислушался. Сегодня должно быть восемь, это немного. Раньше приходилось тяжко, иногда к утру свозили до полусотни. Сейчас уже не вспомнить, сколько их было, они и не считали. Разве что если списки взять, да заставить машбарышню на счетах пощелкать. Но зачем? Да и списки те давно подшиты в толстые папки и уложены в сейф, для сохранности.

 

Игнату нравилось думать, что когда-нибудь их дети и внуки скажут им спасибо за то, что они делают сейчас. Морщатся, но делают. Во имя светлого будущего.


Дремавший  на табуретке у стены красноармеец Харитоненко вскочил, едва не уронив трёхлинейку, отрапортовал:
— Всё спокойно, товарищ Пирогов!


— Ну, давай, минут через пять, по одному, как всегда, — ответил Игнат и, поправив ремни и кобуру, отворил дальнюю дверь.


Блеснули металлические щитки, два полукруглых, вертикальных и один — сверху, куполом, словно шапочка. А под ним — черная площадка. Распылитель.


Игнат хорошо помнил тот ясный сентябрьский день, когда председатель районной ЧК Кривцов привел к ним худосочного лохматого парня.


— Пухольский, — представился тот, поправляя сползающие набок очки. — Сигизмунд Янович Пухольский, бывший студент, а ныне — изобретатель.


— Ну, вы тут, товарищ, всё сами объясните, — буркнул ему Кривцов. И добавил для Богоробова: — Потом доложишь, что да как. И это… учти, патронов у нас мало осталось.


Игнат усмехнулся, вспомнив эту фразу. У них не только патронов было мало, у них тогда буквально руки гудели от работы: стреляли, возили, копали, опять возили, опять копали. И ведь возчиков не мобилизуешь  — неизвестно чего от них ждать, так что самим всё делать приходилось.

 

Поначалу гоняли пешим ходом на пустырь за кладбищем, к специально откопанному рву, и там уже… Пока однажды не сбежали двое — мужик и баба, кинулись из колонны в сторону и словно пропали в ночи, несмотря на стрельбу и поиски. Из ВЦИК тогда проверяльщик был, ругался, грозился. После этого стали самых сильных мужчин оставлять на принудработы, на несколько дней — для рытья. В общем, крутились. Кто, если не они?


Зато сейчас — красота, не обманул изобретатель.


Скрипнула дверь. Пять установленных минут прошло, и Харитоненко привел первого. Игнат обернулся и встретился взглядом с пожилым мужчиной в бархатном, довольно истертом пиджаке.


— Фамилия?


— Иртенев Борис Карлович, — не отводя глаз, медленно проговорил вошедший. Харитоненко кивнул и вышел, громыхнув запором.


Игнат вытащил список, развернул, сверился — есть такой. Проживает… проживал неподалеку, на Мясницкой.


— Проходи! — указал на черную площадку.


— Что это? — удивился Итренев, рассматривая непонятный агрегат.


— Допрос снимать с тебя буду, — почти ласково произнес Игнат. — Это такая машина, которая заставляет правду говорить. Вот и расскажешь мне, куда ты спрятал награбленные у трудового народа капиталы.


— Да я… Я профессор математики. Какие капиталы, откуда?


— Проходи, проходи, не бойся, больно не будет!


Игнат почти дословно повторял то, что велел им говорить Сигизмунд Пухольский. Дескать, ваша задача лишь уничтожать контрреволюционный элемент. Вот и не нужно орать и пугать приговорами, пусть элемент сам не понимает, что его сейчас уничтожат. Поэтому и говорите, что…

 

Богоробов то, что нужно сказать, даже карандашиком на листочке записал, а потом ходил и заучивал, шевеля губами и дергая бровью. Смешно, конечно, что такое приходилось повторять и буржуйским деткам, ну какие капиталы они успели награбить и спрятать? Хотя, кто их знает — буржуи есть буржуи, хоть и малолетние — может, и успели. И про машину, которая заставляет правду говорить, смешно придумано. Все, кто слышит, буквально рот раскрывают. Так с открытым ртом и встают в распылитель. А там — чпок!


— И что дальше? — в голосе Иртенева звучало нетерпение. Игнат спохватился, что так и сидит за столом, положив руку на черную коробочку с красной пипочкой на крышке. А буржуй топчется в распылителе и ждет, что будет дальше. А ничего не будет — для тебя. Игнат нажал на пипочку, и не стало Бориса как-там-его-по-батюшке. Был — и нету.


Игнат не удержался, и подошел к аппарату. Никаких следов буржуя, ни пылинки на черном пупырчатом круге. Как и обещал очкастый изобретатель Пухольский, приговоренный распался на эти… на молекулы.

 

Игнат очень смутно представлял себе, что такое молекулы, хотя слушал бывшего студента старательно. Но в то, что весь мир состоит из таких крошечных штучек, что глазом не различишь, так и не смог поверить. И Богоробов, кажется, не поверил, все пытался что-то рассмотреть на собственных ладонях, подносил к глазам, ногтем ковырял. Но факт вот он — разлетелся контрреволюционный элемент на эти самые молекулы, стал воздухом, а значит — ничем. А кто был ничем, тот стал всем.
— Харитоненко, давай следующего!

Спустя час всё было кончено. Игнат пригладил волосы, посидел, уперев локти в колени, ещё некоторое время. Хоть и легкое это дело — на пипочку нажимать, однако устал отчего-то.  Всё же восемь душ на тот свет отправил.

 

Потом обошел вокруг распылителя, провел рукой по блестящему щитку. Гладкий. Гладкий и холодный. Захотелось сдвинуть аппарат и посмотреть, что под ним. Хотя видел, как устанавливали, ничего там нет, только каменный пол. Но куда-то же все деваются. Молекулы… А Пухольский больше не появлялся, может, другие машины мастерит, может, и самого давно в распыл пустили. Раз студентом был, значит, не из наших, рабочее-крестьянских, а тоже — из буржуев.


Вообще-то, Игнату в последнее время редко приходилось ликвидацией заниматься, разве что когда Богоробова с утра в районную ЧК на доклад вызывали. Да и что тут вдвоем делать? На пипочку нажимать и одного человека хватит, тем более, что Богоробову нравилось это делать, а Игнату… Не то, что не нравилось, дело-то чистое и нетрудное, только потом нет-нет, да и вспомнятся чьи-нибудь глаза. Не их ли взгляд он почувствовал сегодня во сне и в ужас пришел?


Тут Игнат спохватился, что Богоробов так и не объявился. Интересно, куда это он подевался? Заболел? Ногу сломал? Ну, так прибежала бы Наталья, сообщила. Не такой человек комендант пункта номер пять, как в отчетах именовался их барак, чтобы не сообщить, почему на службу не вышел. Пора с этим разобраться.


В кабинете было все так же неуютно, даже свет включенной и забытой лампы казался каким-то чахоточным, нездоровым. Игнат постоял, морща лоб, обошел стол и понял, что его насторожило утром — из-за ободранной ножки выглядывал угол металлического предмета. Портсигар.

 

Серебряная изящная вещица, с которой Богоробов никогда не расставался. Говорил, что получил в награду от товарища Буденного, но Игнат не верил. Богоробов никогда ничего толком не рассказывал о своей военной жизни, скорее всего, он со своей хромой ногой таскался где-нибудь в обозе. А портсигар… В конце концов, и сам Игнат не без греха, то книжку утащит из конфискованного у контрреволюционеров имущества, то жестянку с лакричными леденцами. Уж больно он их любил. А на что революции леденцы, какой с них прок?


Портсигар красивый, с рельефным изображением скачущего на коне охотника, трубящего в рог. Рядом — борзые, по краям — дубовые листочки с желудями. Игнат щелкнул замочком и внимательно осмотрел три папироски «Лакме», вложенные в специальные гнездышки. Сам он не курил, но знал, что такие папиросы на Сухаревке продаются из-под полы, поштучно. Странно, что Богоробов забыл портсигар. Он всегда, отправляясь домой, останавливался на крыльце и картинно закуривал на зависть Свиридову, вынужденному смолить вонючую махру. А вчера?


Игнат вышел во двор.
— Где товарищ Свиридов? — спросил у коренастого усача в выгоревшей гимнастерке.


— Та дэсь був, — неторопливо ответил тот и почесал шею.


— Так найди срочно. Скажи, Пирогов ищет.


— Зараз! — козырнул усатый.


Свиридов прибежал, вытирая губы и источая запах чеснока. Вчерашний вечер он помнил хорошо, помнил как Богоробов, подходил к нему, чтобы дать перед уходом последние указания. Потом начальник достал портсигар и с шиком закурил, пуская кольцами ароматный дым. Свиридов, вспоминая, повел носом, вздохнул. Уточнил, что ночь прошла спокойно, контру привезли под утро, всех разом, на подводе. А до этого Свиридов хоть и спал, но уверен, что товарищ Богоробов не приходил. Так что не было его, не было, и точка.


Игнат пожал плечами. Откуда же портсигар появился в кабинете? И где сам Богоробов? Выхода нет, придется идти к Наталье.


Дом булочницы был опрятен и ухожен. В первом этаже — булочная, или, как говорят москвичи: «булошная», во втором — квартирка из трех комнат. Игнат и раньше сюда захаживал вместе с Богоробовым, на именины хозяйки, к примеру. Вспомнился штоф синего стекла с брусничной настойкой, жареный гусь и пирожки с ливером. Игнат облизнулся.


Наталья сидела в лавке, хотя торговать особо было нечем — тощие каравайчики из плохой муки и те к концу подходили. Две тетки, завидев Игната, шарахнулись от прилавка, а Наталья, сдобная вдовушка, удивленно подняла бровь.


— Революционный привет! — буркнул Игнат, косясь на присыпанные мучицей коричневые хлебные бока. — Товарищ Богоробов дома?


— Нету, — Наталья подперла щеку кулачком, — чуть свет ушел, спешил. А что, на службе его разве нет?


Игнат покосился на теток, те боком-боком, да на улицу.
— В том-то и дело, Наташ, что нет. А если Кривцов с проверкой явится, что я ему скажу?


Наталья поджала губы и задумалась. Думала долго.
— Ума не приложу. Ну не к Нюрке же он спозаранок побежал!


— К какой Нюрке? — насторожился Игнат.


— Бабенка тут неподалеку живет. Нюрка Маслова. Давно на Павлушу глазками косит, да только муж у ей, здоровенный такой бугай, каменщиком работает. Я уж и так ей собиралась волосья повыдирать…


— Говори, где Нюрка живет, да побыстрее, — перебил её Игнат, представив, что мог сделать с тщедушным Богоробовым Нюркин муж-каменщик.


— Да тут, в двух кварталах, — Наталья торопливо махнула рукой, показывая направление. — Дом приметный, около церкви. Зеленый. Масловы на третьем этаже проживают, вход с улицы.


— Ладно, схожу туда. А ты скажи, товарищ Богоробов с вечера курил?


— А как же,  не то два раза, не то три… После ужина.


— И портсигар при нём был? — Игнат вытащил из кармана серебряную коробочку.


Наталья, глянув на портсигар, побледнела, зажала рот ладонью. Потом кивнула.


— В общем, ты молчи обо всем, — приказал ей Игнат. — Я попозже зайду, расскажу, что узнал. Или сам он вернется.


Нехорошие предчувствия одолевали его всю дорогу до зеленого дома у церкви. Игнат не мог представить себе никаких причин для такого легкомысленного поведения Богоробова, кроме самых нехороших. Ведь тот служил рьяно, наслаждался властью над людьми, и кроме этой власти, да ещё баб, не было у него других страстей. Так что его исчезновение, а особенно находка портсигара, взволновали Игната. Он был заместителем комеданта, и если что — отвечать ему. А в Москве, несмотря на жесткие порядки объявленного в начале осени красного террора, все же было неспокойно.


Одноглавую церквушку Игнат хорошо знал, каждый день ходил мимо на службу да обратно. Так что дом, где жили Масловы, располагался тоже неподалеку от барака, ближе к бульвару. На стук в дверь квартиры ответа пришлось ждать долго. Игнат грянул кулаком ещё пару раз.


— Кто там? Иду, иду! — пропищал женский голосок.


Открыла ему томная брюнетка в шелковом длинном халате. «Стерва» — сразу решил Игнат.

 

Рассмотрев его кожаную куртку и портупею, женщина слегка побледнела. Пуганый народ нынче пошёл.


— Гражданка Маслова? — грозно свёл брови Игнат.


— Я… А что? — прошептала дамочка.


— Где Богоробов? — рявкнул он, наступая и тесня Маслову вглубь квартиры. Там царило душное тепло и пахло жареной рыбой и кошками.


— К-какой Б-богоробов?! Знать не знаю…


— Не ври! — Игнат сделал вид, что нашаривает кобуру, и тут же испугался, что женщина упадет в обморок, так она затряслась. — Павел Андреевич Богоробов, жилец булочницы Натальи. Не ты ли под него клинья подбивала?


— Не подбивала я! — взвизгнула Нюрка. — Он сам меня обхаживал! А у меня муж, и вообще, я женщина честная, и вашего Богоробова не привечала!


— Муж, говоришь? И где сейчас твой муж?


— На работе Василий, — неожиданно успокоилась Маслова. — Только я и правда не знаю, с чего это вы прибежали у меня своего Богоробова искать. Я его утром видела, на службу он шел.


— Ну-ка, говори!


Из поспешного рассказа Нюрки Игнат узнал, что сегодня она поднялась чуть свет, чтобы накормить мужа перед работой. И пока разогревала на кухне вчерашние котлеты, заметила в окно, как Богоробов деловито шел в направлении их барака. Она хорошо рассмотрела, хоть и дождь моросил — шедший прихрамывал, да и кожаная куртка издали приметная.


— А куда зашел, видела?


— Так туда же и зашел, где служит, в… — Маслова смешалась, боясь повторить, как в народе называли их барак. Душегубкой его называли. — Калитку, вроде, ключом открыл, и вошел.


Игнат задумался. Точно, был у Богоробова ключ от обитой железом воротины. Значит, наврал Свиридов, принял доставленных буржуев, а сам снова спать завалился и проспал приход Богоробова. И подчиненные у него такие же растяпы.


—  Так, говоришь, во сколько это было?


— Рано совсем. Васеньке к семи нужно было, значит, не позже полседьмого, а то и четверть… Я  ж специально на ходики не глядела.


Игнат в задумчивости почесал затылок. Значит, если Нюрка ничего не придумала, Богоробов заявился сегодня на службу спозаранок. Но зачем? Обычно он приходил около половины девятого, а тут — на два часа раньше. Поэтому охрана его и просмотрела. Особенно, если он калитку сам открыл, а не стал дергать ручку звонка, которым обычно сигналил о своем появлении. Проморгали, сволочи! А если бы это был не Богоробов, а коварный враг?! Нет, сегодня же нужно показать этой страже кузькину мать!


— А зачем вы этого… Богоробова ищете? — вывел Игната из задумчивости робкий вопрос.


— А затем, — отрезал он. — Не твоего ума дело! Но если наврала ты мне, гражданка Маслова, то я вернусь и этими самыми руками…


— Нет, ей-богу,  правду сказала! И даже странно мне такое…


Игнат, не дослушав, отстранил женщину, протопал прямо в грязных сапогах на кухню, отдернув вышитую занавеску, выглянул в окошко. Точно — видно и переулок, и ворота. Да и двор немного просматривается. Ишь, шпионка! Он развернулся и направился к выходу, на ходу ругнув рыжего котяру, шарахнувшегося с мявом из-под ног.


Мостовые подсыхали после дождя. Солнце из-за туч так и не показалось, но было заметно, что полдень уже миновал. Середина октября, но промозглого холода все ещё не было, и зимой пока не пахло. Просеменила старушка в черном платке.

 

«Эх, писем от матери давно не было, неизвестно, как она там» — подумал Игнат и размечтался о поездке хоть на пару деньков в маленький городишко в Рязанской губернии. Там на улицах пасутся козы, по весне ребятня разводит у речки огромный костер и до ночи рассказывает вокруг него страшные истории. Всё кануло в прошлом… Как в четырнадцатом году забрили его в солдаты, так и покатилась скитальческая жизнь: вначале германский фронт, потом Красная армия да бои с белополяками. А уж после ранения оставили тут, в каменном чреве столицы, как испытанного бойца, преданного идеям пролетарской революции. Комнату вот дали, непривычно большую, пахнущую чужой жизнью. А своей у Игната ведь до сей поры, считай, и не было. Из своего вспоминается разве что покосившийся домик в два окна, где ждет его мать. Если ждет, если жива ещё…


Он спохватился, что уже дошел до барака и стоит перед воротами, подумал, не дернуть ли изогнутую проволоку, к которой был приделан звонок — медный колокольчик. Передумал и достал ключ.

 

Замок открылся почти бесшумно. Стараясь ступать потише, Игнат прокрался к дому, поднялся на крыльцо. Никто не заметил его прихода, красноармейцы куда-то подевались, наверное, опять в караулке в карты режутся. Вояки, ядрёна кочерыжка! Ладно, с ними он разберется потом.


Игнат тихо прошел по коридору. Было слышно лишь вялое щелканье печатной машинки, это Зина, изображая служебное рвение, все наводила порядок в их с Богоробовым безграмотной писанине.

 

Он отомкнул замок на двери кабинета, и остолбенел — за своим столом, скособочившись на стуле и уставившись стеклянным взглядом в потолок, сидел его начальник товарищ Богоробов. Из аккуратной круглой дырочки в виске медленно вытекала кажущаяся в тусклом свете черной струйка крови.


— Господи, пресвятый Иисусе… Господи пресвятый… — Игнат застыл в дверях, не осознавая, что шепотом взывает к тому, кого давным-давно отринул и забыл. — Да что же это? Да как же?


Где–то раздались звуки шагов, и он мгновенно шмыгнул в кабинет, притворив за собой дверь. Не дай бог увидят, не приведи господи… Никто не должен ничего знать, никто… пока. Пока он сам не поймет, что произошло, что тут случилось.


Игнат шумно выдохнул и заставил себя подойти к Богоробову. Проверять, жив он или нет, смысла не было — Игнат на своем веку успел всяких ран повидать и знал, что после такого выстрела в живых не остаются. Он едва не наступил на маузер, валявшийся на полу под свешивающейся рукой мертвеца. 

 

Если бы Игнату ещё вчера сказали, что Павел Богоробов может пустить себе пулю в висок, он бы долго хохотал над идиотской шуткой. Не мог, никак не мог товарищ комендант добровольно расстаться с этим миром, где он из никого стал почти всем, где у него было светлое будущее и хорошо устроенное под боком у сдобной вдовушки Натальи настоящее.


Но факт вот он, налицо: закрытый изнутри кабинет, труп с дырой в голове, выпавшее из мертвых пальцев оружие. Стоп, а почему Игнат так уверен, что дверь была заперта именно изнутри?


Усевшись за свой стол и опустив голову, чтобы не видеть застывшее лицо Богоробова, Игнат сосредоточился и представил возможные варианты произошедшего. Пока без объяснений, просто ход событий.

 

Первый — Богоробов запирает дверь, садится на стул, достает из кобуры маузер, приставляет его к виску… выстрел.

 

Второй — кто-то разговаривает с Богоробовым, рассматривает его маузер и внезапно стреляет в него. Нет, не так, начальник пункта номер пять никогда бы никому не доверил своё оружие.

 

Значит, кто-то неожиданно достает свой револьвер, стреляет в голову Богоробова, потом достает из его кобуры маузер, бросает на пол. И уходит, заперев за собой дверь.


Игнат осторожно поднял маузер и понюхал ствол. Запах пороха явно чувствовался, стреляли недавно. Хотя это мало что значит: Богоробов пострелять любил, палил при любой возможности — практиковался.


Узнать, какой из вариантов верный, довольно просто — нужно найти ключ. Их было всего два: один у Игната, второй — у Богоробова. Больше никто в кабинет входить не смел.


Обыскивать мертвеца было неприятно. Тело было ещё теплым, и казалось, что Игнат собрался обворовать спящего коменданта. В кармане галифе обнаружилась тяжелая связка из полудюжины ключей: от ворот, от подвала, от оружейной… А вот и от кабинета — длинный, с затейливой бородкой. Игнат сравнил со своим, точно — он. Получается, что Богоробов всё-таки сам…


Из форточки потянуло сквозняком. А ведь утром он её закрыл… Окно! Игнат подошел и толкнул раму. Разбухшая от влаги, она подалась с трудом. Черт побери, окно-то не заперто! Он машинально захлопнул створку, повернул защелку и уселся на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу. Теперь ключ не имел значения, Богоробова кто-то мог убить и после этого выбраться в окно. Конечно, убийца рисковал быть замеченным, но красноармейцев в это время во дворе не было, Игнат сам в этом убедился. Конечно, окно могло оставаться открытым и со вчерашнего дня, утром он его не проверял, просто закрыл форточку.


Интересно, сколько времени прошло с момента выстрела? Когда Игнат заглянул в кабинет, кровь ещё текла… Скорее всего, несколько минут, не больше.


Звука выстрела он не слышал. А если кто-то и слышал, то внимания наверняка не обратил, мало ли вокруг шума и стука, да и стреляют иногда. Тот же Богоробов из окна по надоедливо орущим воронам.


Но что теперь делать? Одно дело, если комендант не явился утром на службу и пропал, просто пропал, исчез. И совсем другое — убийство или самоубийство. Это может закончиться очень плохо… Время сейчас суровое, особо разбираться не станут. Утрата революционной бдительности, скрытый враг в рядах, измена. И никакие сыщики не станут распутывать произошедшее, да и где они, эти сыщики? Господи…

 

Игнат криво усмехнулся, опять поймав себя на поминании несуществующего бога. Нет его, а все равно в мысли лезет, сказка поповская. Наверное, оттого, что он не знает, как ему быть дальше. И спросить не у кого.


Но ведь нужно что-то предпринять, не будет же мертвый Богоробов сидеть тут до бесконечности. Игнату вдруг захотелось с силой стукнуться головой обо что-нибудь твердое и холодное, чтобы мысли встали на место. Но он только с силой потряс головой и приказал себе прекратить панику.


Итак, если решат, что это самоубийство, то Богоробова объявят предателем, оставившим пост в самое тяжелое время. А в такое время нужно стиснуть зубы и служить святому делу революции, а не стреляться, словно истеричный гимназист.


Если же сочтут убийством, то… домысливать весь кошмар, который начнется вслед за этим, Игнату совершенно не хотелось. Тут одним разносом от Кривцова и разбирательством в районной ЧК не обойдется, тут уже приговора тройки не миновать, будь ты трижды невиновен.


А ведь если бы тело Богоробова не нашли… Игнат окончательно запутался в собственных мыслях. Если бы было время на то, чтобы узнать правду, он бы постарался, он бы все силы приложил. Но времени не будет, потому что мертвый комендант — вот он. И нужно или сообщать руководству, или… или сделать так, чтобы трупа не стало.


Игнат соскочил с подоконника, вышел и запер за собой дверь на ключ.


Если он уничтожит мертвое тело, то получит пусть небольшой, но шанс. А способ уничтожить есть…


«Цок-цок-цок», мерно издаваемое «Ундервудом», оборвалось, когда он вошел в закуток машбырышни.


— Зина, немедленно собери всех, кто сейчас тут. Охранников, конвой, всех!


— Где собрать, у вас в кабинете? — она привычно вздрогнула и поднялась, тощенькая, блеклая, словно речная стрекоза.


— Нет! — Игнат спохватился, что голос его прозвучал слишком громко. — Прямо тут, и побыстрее. Харитоненко в подвале, не забудь.


—  Хорошо, — она не посмела пожать плечами, вышла.


Собрались довольно скоро, всё же армейская выправка ещё сохранялась. Когда последним вошёл Свиридов и зорко оглядел едва разместившихся в крохотном помещении красноармейцев, Игнат спросил:
— Все?


— Так точно, все! Десять человек.


— Товарищ Богоробов так и не появлялся? — Игнат постарался, чтобы вопрос прозвучал почти равнодушно.


— Никак нет! — конопатый демонстрировал подозрительное чинопочитание и полное неведение.

 

Остальные же кто молча пожал плечами, кто отрицательно помотал головой. Итак, Богоробова никто сегодня не видел. Что, вообще-то странно, если учитывать, что он появлялся не только рано утром, но и днем. Но это и хорошо, план может сработать.


— Ну ладно. — Игнат помолчал. — А скажи-ка мне, товарищ Свиридов, политагитацию и чтение газеты «Правда» ты регулярно проводишь?


— Как положено, два раза в неделю, товарищ Пирогов, — конопатый смотрел преданно и пытался сообразить, к чему Игнат клонит.


— Так почему же у тебя бойцы про то, что вошь — разносчик тифа, не знают? А если знают, то почему ты к тем, кто на посту стоит и от этих самых вшей чешется, мер не принимаешь? — Игнат хмуро посмотрел на усача, которого днем посылал на розыски Свиридова. Тот втянул голову в плечи и отвел глаза.


Командир охраны побагровел и не нашелся, что сказать.


— В общем, — продолжал Игнат, — весь наличный состав сегодня же отвести в баню на помывку и выведение вшей. Немедленно! А до вашего возвращения я тут подежурю. 


— Так вроде с прошлой бани недели не прошло, товарищ Пирогов… — удивился Харитоненко.


— Отставить разговоры и исполнять приказ! — оборвал его Игнат. — Мы  бойцы революции, и не должны плодить зловредных насекомых! Вшивый красноармеец-чекист — это позор! Свиридов, лично отвечаешь за то, чтобы все сегодня же прошли санитарную обработку. И машбарышня тоже. Талоны на помывку имеются?


— Так точно, имеются!


— Отправляйтесь!


Вот так с ними и надо. Полчаса до бани, полчаса из бани. Не меньше двух часов он пробудет в бараке один. Этого вполне хватит.


Когда затихли последние шаги и грохнули ворота, он подождал для верности несколько минут и вернулся в кабинет. Повертел ещё  раз в руках маузер, сунул его в кобуру коменданта. Застегнул.


— Извини, товарищ Богоробов, но иначе нельзя, — зачем-то бормотал он, выволакивая  в коридор тело начальника. Тащить было тяжело, мертвые всегда кажутся тяжелее живых. К тому же Игнат привык носить трупы с кем-нибудь вдвоем — один за ноги, второй за руки. А тут помочь некому.
На лестнице пришлось взвалить мертвеца на плечо. Ничего, вниз — не вверх. Вот и спустились. Он аккуратно, стараясь не запачкаться в крови, опустил ношу на пол и открыл дверь.


В распылитель мертвого Богоробова пришлось усаживать, подбирая то ногу, то руку. А Игнату нужно было, чтобы он уместился весь. Пухольский, специально предупреждал, чтобы ничего не торчало за пределы черного круга.


Наконец получилось.


Мертвец теперь сидел, прислоненный к металлическому щитку. Голова опущена на согнутые колени, словно устал человек и уснул. Выходная пулевая рана на затылке почти не заметна, хотя она больше, чем на виске. Но густые темные волосы слиплись от крови и засохли, так что если не присматриваться…


— Ещё раз прости, товарищ Богоробов, — снова забормотал Игнат. — Но тебе уже все равно, а нам дальше жить. И не дело, если узнают, что ты проявил такую несознательность и слабодушие. Я, конечно, не знаю, не в курсе, что и как было, но если ты и не сам, то все равно — проявил легкомыслие, позволив убить себя.  — Тут Игнат окончательно смешался. — В общем, прощай, боевой друг Паша, Павел Андреевич! Покойся с миром.


С этими словами он шагнул к столу, тиснул пальцем красную пипочку и на мгновение закрыл глаза.


Потом открыл и уставился на опустевший распылитель. Никаких следов мертвеца!


Игнат перевел дух и вытер со лба испарину. Может быть, он поступил как трус, даже наверняка так и есть. Теперь, когда никто не может увидеть Богоробова с простреленным виском и стеклянными глазами, он мог себе в этом признаться. Он ведь испугался, очень испугался, маленький винтик революции Игнат Пирогов. Почти бессознательный винтик, который в любой момент могут выкинуть из огромной железной машины и заменить другим. Никому не интересны ни мысли, ни чувства крохотной детальки, она должна быть полезной и не вызывать сомнений, больше ничего.

 

Почему-то вспомнился ночной кошмар, и стало зябко. Да ещё где-то тут носятся в воздухе молекулы, невидимые частички, бывшие когда-то Павлом Богоробовым, хромоногим комендантом пункта номер пять… От этой мысли Игнат невольно задержал дыхание. Стало совсем муторно.


Так, хватит маяться дурью и проявлять слабость, нужно действовать!


Внимательно вглядываясь в пол, Игнат прошел путем, которым недавно тащил труп. В одном месте обнаружил капли крови и сбегал за тряпкой, вытер. Дошел до  кабинета, где тоже пришлось оттирать с пола и металлического шкафа бурые пятна и потеки. Вот он, сон в руку, чтоб его…


Прихватив испачканную кровью тряпицу, Игнат вышел во двор, прополоскал её у водоразборной колонки. Посомневавшись, спрятал от греха подальше под груду полусгнивших досок, громоздившуюся за домом. Потом бесцельно слонялся, то присаживаясь на какой-нибудь чурбачок, то проверяя запоры на воротах, то выдирая засохшую лебеду у крыльца. Время тянулось, словно резиновое, и постоянно казалось, что откуда-то за ним наблюдают чужие настороженные глаза.


Красноармейцы вернулись из бани уже в глубоких сумерках. Свиридов доложил, что машбарышня тоже помылась и отправилась домой. Как будто это кого-то интересовало! К тому времени Игнат настолько истомился, что хотел только одного: поесть и завалиться спать. Можно и не есть, просто уткнуться носом в подушку, закрыть глаза и мысленно отрезать минувший день от будущего.


Но кроме его желаний была ещё и необходимость — Игнат ясно понимал, что этой ночью он не должен оставлять барак без присмотра. Нехорошее подозрение, которое вызвал у него Свиридов, странные появления-исчезновения Богоробова и его смерть, всё сплелось в слишком опасный клубок. И даже если все обстоит не так плохо, как ему кажется, все равно уйти — значило потерять контроль над событиями.

 

Он решил остаться и подежурить, тем более что раньше они с Богоробовым делали это довольно часто, это уже потом, когда появился распылитель, перестали.
Но сегодня предстояло ещё навестить Наталью — обещал.


Наталья, скорбно поджав губы, выслушала сообщение о том, что Богоробов исчез, и Нюрка Маслова к этому непричастна. Недоверчиво покачала головой. Но ужином Игната накормила и даже рюмочку имбирной предложила. От рюмочки он отказался, с водки он всегда засыпал совершенно беспробудно, что сегодня было бы некстати.

 

Тогда хозяйка выпила сама и приготовилась плакать. Слез Игнат вытерпеть не мог, и сбежал, едва дожевав расстегай с рыбой.


Темнота, запах отбросов и кошачье мяуканье провожали его до самого барака. Свиридов удивился возвращению Игната, но спрашивать ничего не стал, впустил. Продавленный диван в конце коридора, где уже приходилось проводить ночи, вернее часть ночи до того, как позовут к воротам встречать привезенных буржуев, горбился и вздыхал. Игнат принес из каптерки подушку и одеяло, бросил на него и уставился на жестяной колпак, прикрывающий лампу. Погасить свет не решился.


Снял ремни с кобурой, подумав, вытащил наган и сунул под подушку. Лёг. Почему-то казалось, что если он притворится спящим, то невидимый враг вылезет из своего логова, обнаружит себя и можно будет сразиться с ним в открытую. От спинки дивана пахло чужим потом, в глазах плыли серые тени, и ощущение сиротства и собственной незначительности было почти осязаемым. Игнат натянул колючее одеяло на лицо и затаился.


По коридору прогрохотали кованые сапоги, это Харитоненко покинул свой подвал, отправился подремать. И как он может столько времени проводить в подземелье? А ведь вроде и нравится ему… Гулко бухнула дверь. Больше никто не ходил — в помещения, где спали конвойные и красноармейцы, со двора вела отдельная дверь.

 

И почему до сих пор их зовут конвойными, если их работа — всего лишь довести контрреволюционный элемент, привезенный ребятами из районки, со двора в подвал? Хотя и это — тоже конвоирование. Особенно тяжко бывает с нервными дамочками, которые так и норовят в обморок упасть.

 

Игнат вспомнил одну такую, жену бывшего банкира, вот уж пришлось помучиться, никак вниз спускаться не желала, выла, царапалась. Игнат перевернулся на другой бок и постарался забыть о нервной банкирше, потому что уже если начнешь всё вспоминать, то непременно какая-нибудь гадость приснится.


Свет лампы, даже такой тусклой, мешал, лез под веки. Барак питался электричеством не от городских электросетей, которые оживали всего на несколько часов в день, да и то, казалось, по чистой случайности, а от «динамы», установленной в одном из закутков подвала.

 

Как работает «динама», Игнат представлял смутно, за ней присматривал один из красноармейцев, обученный хитрым электрическим делам и еженедельно напоминавший Богоробову, что пора добывать у начальства мазут для прожорливого агрегата. Так что без света «пункт номер пять» не оставался никогда.


Если бы не этот свет, сколько бы теней вылезло бы из углов, чтобы протянуть свои призрачные серые руки к горлу Игната, сколько шуршащих слов лезло бы в уши, напоминая о тех, кто навсегда сгинул тут. Они бы его не пощадили, дышали бы в затылок, обжигая ледяным смертельным холодом. И не стали бы слушать его оправданий, жалких слов о том, что революция в опасности и так нужно… так нужно, так приказали, так должно быть.


Но пока горит лампа под жестяным колпаком, он защищен, он недосягаем, и завтра нужно непременно проверить, достаточен ли запас мазута, и вообще, нужно проверить всё, ведь теперь ему тут отвечать. Пока. Пока что? Пока не изменится ситуация, пока не придет новый комендант и не снимет с Игната эти заботы.

 

Снова мелькнула тень, раздался скрип половиц. Сквозь ресницы он увидел темную фигуру, знакомой хромающей походкой приблизившуюся к двери кабинета. Фигура подергала дверь, пошарила по карманам, пожала плечами и, повернув назад, исчезла из виду. Игнат  несколько минут ошалело глядел вслед, затем вскочил и бросился к двери, за которой скрылся призрак, запутался в одеяле и едва не упал. И тут раздался негромкий хлопок.


Когда он вбежал в оставленную открытой дверь, Богоробов сидел за столом машбарышни и, склонив голову на бок, казалось, рассматривал сверкающий черными боками  «Ундервуд». Из простреленного виска медленно капала ему на плечо кровь. Игнат тихо взвыл и впился зубами в собственную ладонь.


Всё остальное превратилось в череду быстрых, почти молниеносных действий. Он выдернул кусок синего сукна, подложенный под пишущую машинку, обмотал им голову коменданта, чтобы не напачкать кровью, поднял и сунул ему в кобуру злополучный маузер. Потом взвалил мертвеца на плечо и почти бегом потащил в подвал. Как он не свалился с лестницы, когда несся с такой ношей вниз, непонятно.


На этот раз он нажал на красную кнопку распылителя молча. Всё уже было сказано, и если Богоробову захотелось вернуться, чтобы снова напугать Игната, значит, он этих слов не совсем достоин. А ведь были почти друзьями…


Распылитель опустел, как всегда — мгновенно и беззвучно.


Пошатываясь и шепча ругательства, Игнат прикрыл дверь и вернулся на диван. Долго сидел, обхватив голову руками и пытаясь понять, что же произошло. Но мыслей, которые не казались бы чудовищными и нелепыми, просто не находилось. Господи, за что ему всё это? За что? И ведь понятно было бы, если бы вернулись убиенные, которым есть за что мстить. Но Богоробов… Какого черта?!


Внезапно в голову пришло простое понимание: он сейчас спит! Спит и видит сон. И вовсе не сидит на диване, а лежит и, утратив бдительность, участвует в очередном кошмаре. Не было никакого возвращения Богоробова, не могло быть! Игнат тряхнул головой и ущипнул себя за руку. Больно! Или боль тоже может сниться? Пока он размышлял над этим, из-за угла подвальной лестницы появился комендант.


Шел он медленно и устало. Бледное лицо, сжатые губы, в руках — синяя тряпка, словно знамя поверженной армии. Игнат, оцепенев, смотрел на приближающегося Богоробова и точно знал — это сон. И то, что волосы на затылке начинают шевелиться — тоже сон.


Когда комендант, приволакиваю ногу, подошел и молча уселся рядом, Игнат почувствовал, как просели под ним пружины дивана. Хотелось вскочить и бежать, неважно куда, только подальше, чтобы не было рядом того, что было когда-то чекистом Богоробовым, комендантом пункта номер пять.


— Ты дурак, Пирогов, — тусклым голосом произнес призрак. — Ты зачем меня дважды туда отправлял?


— Куда? — машинально переспросил Игнат, думая совершенно о другом.


— А туда! — внезапно взревел сидящий рядом и, ухватив Игната за гимнастерку на груди, развернул его к себе и затряс. — Туда, где все они теперь! Туда, где нам с тобой места нет, и не будет никогда! Я умереть хочу, слышишь, ты, паскуда! Потому что никому там не нужны ни мы, ни наша с тобой революция, и то, чему мы жизни отдаем, для них там — пшик!!! Понял?!


— Не понял, — растерялся Игнат, и только тут сообразил, что разговаривает с привидением, словно с живым человеком. Да и разве может призрачная нежить так вытряхивать душу, орать и пахнуть ваксой и потом? — Там, это где? В раю? — всё же решил он уточнить.


— В раю, мать твою так! — Богоробов так же внезапно отпустил его и энергично закивал. — Это ты правильно сказал, Пирогов — в раю. И в этот рай всю эту контрреволюционную сволочь я отправлял своими руками! Вот этими! — Он сунул Игнату под нос довольно грязные ладони с облезающей на месте старых мозолей кожей. — Понял теперь?!


Игнат с тоской посмотрел на руки Богоробова, перевел взгляд на его правый висок. Никаких следов выстрелов, никаких ран. Щипать себя он больше не стал — даже если ему все это снится, даже если ничего этого на самом деле нет, всё равно нужно хотя бы попробовать разобраться.

 

Говорят, что иногда мертвые приходят во сне и сообщают, кто их убил. Игнат поморщился и попросил:
— Богоробов, ты можешь рассказать, что произошло, а потом уже требовать, чтобы я тебя понял?
Комендант глянул сумрачно и вздохнул. Потом пожал плечами и принялся свистеть. Свистел фальшиво и неприятно, но Игнат его не трогал, было видно, что начальник размышляет.


— Эх, Пирогов, — наконец произнес он, — лучше бы тебе этого не знать. Свою большевистскую жизнь я, считай, сам по дурости загубил, а тебе бы ещё пожить. Хоть так. Ты ж молодой ещё.


— Да  и ты, вроде, не старый, — возразил Игнат. — Ну, сколько тебе? Тридцать пять? Сорок?


— Сорок два, — комендант отвернулся. — Я ж за эти годы ничего светлого и не видел, кроме революции, я ж за её идеалы готов был и жилы рвать, и кровь проливать. Нужно было убивать — убивал, сказали бы: сам умри — умер бы, только чтобы… Да что теперь говорить! Всё зря оказалось, всё не так, а значит, жить мне теперь незачем, Пирогов. Ты пойми!


Богоробов опять тоскливо замолчал и уставился в дощатый облупленный пол. Игнат озадаченно соображал, как относиться к откровениям явившегося ему мертвого коменданта. Выходит, кроме власти и баб, был в жизни Богоробова высокий и суровый смысл, которому он и служил, как мог.

 

В этом Игнат его понимал очень хорошо. Хотя сам не был уверен, что, потеряв этот смысл, с такой же отчаянной решительностью приставил бы дуло к виску. Вот так вот, живешь, трудишься бок о бок с человеком, а понять его пытаешься только когда помрет.


— Ты чего молчишь? — буркнул наконец комендант. Где-то за забором забрехала собака, слышно было, как со двора прикрикнул на неё часовой. Время было самое глухое, около полуночи.


— Думаю я, — пожал плечами Игнат. — Ты прости меня, товарищ Богоробов, но с покойниками мне разговаривать раньше не приходилось, вот и теряюсь.


— А ты думаешь, я — покойник? — нехорошо ухмыльнулся начальник. — Ошибаешься, Пирогов. Я уже дважды помер, и оба раза твоими стараниями воскрес, аки птица Феникс. Неужто ещё не дошло до тебя? Ну, не веришь, так пощупай, похож я на мертвеца или нет.


Игнат нерешительно  прикоснулся к предплечью Богоробова. Сквозь грубую ткань гимнастерки чувствовалось тепло живого тела, бугрились мышцы. Но тогда как же, ведь он сам дважды волок в подвал остывающий труп? Или второй раз был сон, и сейчас  сон? Игнат снова пожал плечами.


— Не веришь? Тогда слушай.


Комендант вздохнул, потянулся, хрустнув суставами, и уронил руки на колени, ссутулившись, словно старик.


Из его рассказа выходило следующее. Уже некоторое время Богоробов положил глаз на тощую и бледную машбарышню. Поднадоели ему пышные и жаркие формы булочницы, вот и потянуло на худобу, разнообразия захотелось. Но Зина оказалась твердым орешком — как ни обхаживал её комендант, машбарышня избегала его с буржуйской увертливостью. Особо распускать руки и действовать напролом днем мешало присутствие Игната, частые приезды Кривцова и хождение туда-сюда красноармейцев из охраны — Богоробову не хотелось, чтобы слухи о его намерениях дошли до ревнивой Натальи. Вот он и сообразил, что самое удобное для соблазнения машбарышни время — раннее утро. Как ни странно, Зина особо не удивилась и не возражала, когда накануне начальник велел ей прийти на службу пораньше якобы для печатания каких-то важных бумаг.


Когда Богоробов пришел, она уже сидела за своим «Ундервудом» и проверяла на свет копировальную бумагу. Потоптавшись за её спиной, комендант сбегал в кабинет, где в укромном уголке шкафа лежали припасенный для таких целей шелковый платочек и флакон духов. Увидев презенты и поняв намерения коменданта, Зина очень правдоподобно застеснялась и сама предложила ему получше укрыться от чужих глаз. А единственным местом для этого мог служить подвал, а в подвале — помещение, где стоял распылитель, остальные два занимали арестованный контрреволюционный элемент и воняющая мазутом «динама». Утративший от радости бдительность, начальник немедленно согласился.


— А как же вы смогли мимо Хритоненко пройти? — удивился Игнат.


— Так со двора в подвал ещё один вход есть, — пояснил Богоробов. — Который всегда заперт. Но ключ-то у меня имелся. Так что никто нас не видел.


Точно, были со двора ступени к подвальной двери, Игнат и забыл о ней. Когда распылитель привезли, втаскивали через неё. К чему-то этот вход был нужен прежним хозяевам барака, видимо, дрова и уголь через него носили.


Спустившись вниз и увидев распылитель, Зина принялась расспрашивать Богоробова о его назначении. Жаждущий любовных утех, тот отвечал скороговоркой, одной рукой уже обнимая девушку за талию. Зиночка же пожимала плечиками и изображала полное непонимание. И тогда для наглядности комендант решил  показать, как именно глупые буржуи встают на черный кружок. И показал!


Только когда комендант обернулся и увидел, как тоненький пальчик с быстротой молнии лег на красную пипочку, только тут Богоробов спохватился, перед кем перья распускал. Зина ведь была одной из них, тех, кого тоже надо было! И кого-то там  у неё совсем недавно в расход пустили! Кого и где, комендант вспомнить уже не успел, дернулся было, но тут потемнело, зашуршало, и разом исчезли и Зина, и подвал. На мгновение мелькнули серебряные искры, и  сменились теплым солнечным светом.


Игнат слушал озадаченно. Подобного легкомыслия от Богоробова он никак не ожидал. Чтобы из-за какой-то тощей поганки… И почему-то он уже не сомневался что Зина не просто так уговорила Богоробова спуститься в подвал, и прикинулась непонимающей тоже не просто так. Всё ради того, чтобы заставить коменданта встать в распылитель. Вот она буржуйская сущность. Подлая коварная тварь!


— В общем, подвал исчез. И Зинка исчезла. И знаешь, кого я увидел вместо неё? — после паузы медленно произнес Богоробов.


— Кого? — рассеянно переспросил Игнат, отвлекшийся на размышления о гнусной ловушке, организованной товарищу Богоробову контрреволюционной машбарышней.


— Да Пухольского же! Того самого, черт его раздери! Я вдруг вместо подвала оказался на какой-то поляне с цветочками. Вроде парка, между деревьев люди гуляют, ребятишки бегают.


Но людей Богоробов разглядел позже, потому что прямо перед собой увидел сидящего на травке бывшего студента Сигизмунда Яновича Пухольского. Одет тот был странно — в перламутрово-серый костюм с круглой синей картинкой на груди. Увидев Богоробова, появившегося прямо перед ним, Пухольский переменился в лице и вроде даже чем-то подавился. Комендант тоже растерялся, но скорее оттого, что не мог понять, где это он оказался, вместо того, чтобы разлететься на мелкие частицы и стать пустым местом.

 

Потом в голову ему пришла самая подходящая мысль, и он тихо, почти шепотом спросил Пухольского:
— Слышь, товарищ, это ад или рай?


Бывший студент прокашлялся и неопределенно пожал плечами.


— Тут чистилище?! — дошло до коменданта.


— Можно сказать и так, — вздохнул Пухольский и помахал кому-то. Двое, спешивших к нему парней в таких же серых, как у него, одеждах остановились и принялись наблюдать.


— Срочно переключите принимающую станцию на десятку! — подумав, крикнул им Пухольский, и исчезли за деревьями.


— Так. А ты, стало быть, святой Петр? — Богоробов сообразил, что терять ему уже абсолютно нечего, и осмелел.


— Что-то вроде, — ничуть не смутился Пухольский. — Но вообще-то, я не понимаю, как ты тут оказался. По нашим данным ты должен дожить до семидесяти четырех лет и скончаться в собственной постели от пневмонии в одна тысяча девятьсот пятидесятом году. Так что произошло?


Пухольский озадаченно почесал в затылке и встал. Богоробов молчал, разинув рот.
— В каком… году?! — наконец выдавил он, с усилием сводя челюсти.


— В одна тысяча девятьсот пятидесятом, — повторил Пухольский и снова спросил: — Ну, так что произошло там у вас, что тебя в распыл отправили?


И Богоробову пришлось рассказать всё: и про свои поползновения в отношении машбарышни, и про Зинину коварную подлость. Пухольский слушал, не перебивая, а когда тот замолчал, достал из кармана синюю коробочку, моментально развернувшуюся у него в руках в довольно большую планшетку, типа штабной. Что уж он делал с этой планшеткой, Богоробов не видел, да и не смотрел особо, потому что внимание его привлекла парочка, продефилировавшая неподалеку. Девушка была ему незнакома, а вот молодой статный брюнет…


В памяти всплыла ночь, когда они только наладили распылитель, и отправляли  в него привезенных, не дожидаясь утра. А фамилия брюнета была… нет, не вспомнить. Но левый эсер — точно!


А это могло означать… Что это могло означать, Богоробов сформулировать не мог. Вернее, мог, но уж больно страшно звучали слова «контрреволюционный заговор».


— Эй, студент! — негромко окликнул комендант Пухольского. Тот отмахнулся, продолжая тыкать пальцем в планшетку и что-то рассматривать на ней. — Раз уж я тебе всё, как на духу, то может, и ты мне объяснишь, что происходит? Откуда ты знаешь, когда я должен помереть, зачем ты нам свою аппаратину вместо верных трехлинеек подсунул, зачем бывшим студентом прикидывался?


— Ну, вообще-то, я бы лучше молча тебя обратно отправил, — задумчиво пробормотал Пухольский и поморщился. — Только ведь ты сдуру обратно в распылитель полезешь. Или к начальству с докладом побежишь. Так ведь?


Богоробов подумал и кивнул.


— Вот видишь. А это значит, что сектор пять-восемнадцать прикрыть придется. И возиться потом с корректировкой, утечку информации ликвидировать. Ужас! А нам нужно, чтобы до пятнадцатого мая следующего года все на твоем пункте оставалось, как есть. Две с половиной тысячи человек нужно  ещё переправить.


— Так я и думал, — с удовлетворением произнес комендант. — Шпион  ты! Контра недобитая! Смастерил машинку, и рад-радехонек, что чекистов обманул и буржуев от революционного возмездия уберег.


— Не одних буржуев, — пожал плечами Пухольский. — Вон ребята с третьей станции прямо сейчас принимают людей, расстрелянных деникинцами.


— Но тогда зачем?


— Не зачем, а почему, — отрезал Пухольский. — Думаешь, светлое будущее, за которое вы так рьяно боролись, становилось светлее оттого, что сотни тысяч, миллионы людей в муках погибали? Вы истребляли друг друга во имя каких-то идеалов, а нам расхлёбывать пришлось. Каждое убийство, каждая казнь, каждая сгубленная кем-то жизнь — черное пятно на ментальном поле планеты. Изувечили, его, как могли. Хотя, что ты понимаешь в ментальном поле… Короче, загнали вы нас в тупик.


— Кого это — вас? — злобно поинтересовался Богоробов, оглядываясь.


— Потомков! — вслед за ним разозлился Пухольский. — Тех, кто вслед за вами приходил в мир, больной прошлой ненавистью и страданиями! А ведь ещё после вашего красного террора сколько было…


— Чего было?


— Узнаешь. Позже. Изменить прошлое нельзя. Вернее, можно, но доказано — это ещё больше навредит будущему. Но если нельзя избежать массовых убийств в прошлом, то тех, кто погибал, спасти можно.


— Всех? — Богоробов вспомнил порубленных белоказаками мальчишек из отряда Никольцева, расстрелянных рабочих в Самаре, и задумался.


— Именно, что всех. Без классовых и идеологических различий, без разделения на жертв и палачей, всех. Так что наследство нам от вас досталось… Вы мечтали, что мы будем жить, как у Христа за пазухой, на Марсе яблони разводить и по выходным на машине времени путешествовать ко двору короля Артура. А нам пришлось  практически все планетарные ресурсы употребить на спасение людей. Те же машины времени, — он махнул рукой в сторону торчашего посреди поляны распылителя. — Видел бы ты, какими наши миссионеры возвращаются из Бабьего Яра или Пирл-Харбора… Но если мы можем это делать, то будем спасать.


Пухольский замолчал, мрачно уставившись на кустик одуванчиков у своих ног. Вдалеке звенел детский смех.


Богоробов тоже молчал. Потом глухо спросил:
— Какой тут у вас нынче год?


И услышал: — Две тысячи четыреста шестьдесят третий.


— И коммунизма на Земле нет?


— Нет, и никогда не было. Ни на Земле, ни тут.


— А это — не Земля? — Богоробов поднял глаза к небу, в синеве которого плыли забавные барашки облаков и летала то ли большая птица, то ли аэроплан.


— Это — Альтер-Земля, — коротко ответил Пухольский. — Альтер-Земля с альтер-историей.


— Понятно, — ответил Богоробов, хотя мало что понял. Но впервые в жизни он вдруг ощутил, что у него есть сердце. Оно вдруг заныло, словно сдавленное чужими холодными пальцами, и стало медленно падать вниз. К горлу подступила тошнота. Пухольский посмотрел на него встревожено, но ничего не сказал. Помолчали.


— И что мне теперь делать? — наконец спросил Богоробов.


— Да то же, что и раньше. Вернешься в своё время, и всё пойдет по-прежнему.


— А если всё-таки Кривцову доложу?


— А кто тебе поверит? Решат, что после контузии галлюцинациями страдаешь, — Пухольский криво улыбнулся. — Был у нас случай… Впрочем, неважно.


Раздалось тихое треньканье, наподобие телефонного звонка. Пухольский глянул на планшетку, что-то нажал на ней.


— Мне пора? — комендант старался, чтобы его голос звучал спокойно, и не смотрел по сторонам.


— Да, пора уже. Переход уже свободен.


Богоробов, сутулясь и хромая больше обычного, пошел к распылителю, чувствуя, как внутри вместо сердца гулко бухает пустота.


— И не дури там, — в голосе Пухольского не чувствовалось уверенности. — Тебе жить положено, товарищ Богоробов!


Но когда комендант встал на черный кружок и закрыл глаза, то понял, что жить ему оказалось абсолютно незачем.  Захотелось разлететься на эти самые молекулы, исчезнуть, только чтобы не знать того, что узнал.


Подвал встретил его гулкой тишиной. На столе белел лист с исчерканным карандашом списком, значит, уже отправили сегодня очередную партию контры… Богоробов равнодушно пожал плечами и прямо из подвала вышел во двор, дверь была только притворена. Посидел в кустах, тупо рассматривая осыпающиеся жухлые листья. Не хотелось, чтобы его нашли тут, как бездомную собаку. Поэтому прошел в кабинет и достал верный маузер.


— Больно было? — зачем-то спросил Игнат.


— Ударило сильно. — Богоробов подумал. — А боли почти не было. Но я сразу же опять там оказался. Не понял, как, но живой. Там, кроме Пухольского в этот раз ещё двое было. Они мне долго объясняли, что машина сделана так, чтобы при переходе живых из мертвых восстанавливать. В течение трех дней это можно. И опять про эти молекулы, про какую-то память ихнюю… Суетились, ругались. Я сказал, чтобы отстали, и — обратно. А тут снова ты, Пирогов. Умереть спокойно не дашь!


В третий раз у распылителя Богоробова встретила уже почти толпа, человек шесть, все злые и усталые. Был поздний вечер, и разговаривать с ним долго не стали. Пухольский обозвал неврастеником и отобрал маузер. Комендант не знал, кто такой неврастеник, но обиделся.

 

Навалилась жуткая усталость, и хотелось одного: чтобы его оставили в покое, и дали, если не умереть, то хотя бы поспать. Да ещё он где-то потерял папиросы, а курить хотелось просто зверски.


— На, — Игнат достал из кармана портсигар. — Ты его  в кабинете обронил.


— Ну и что мне теперь делать? — спустя несколько минут спросил Богоробов. Игнат ладонью разогнал клубы табачного дыма и пожал плечами.


— Шел бы ты домой, товарищ комендант. Наталья твоя изревелась вся, да и ты на ногах еле стоишь. Стреляться тебе все равно стало не из чего, свой наган я тебе для этих целей не дам. Так что ступай, поспи. Утро вечера…


— Ладно, пойду я, пожалуй… — Богоробов резко встал и, не глядя на Игната, зашагал по коридору.
Тот проводил его взглядом, откинулся на спинку дивана и пробормотал:
— Всё это был лишь сон, приснившийся нам обоим. И ты, товарищ Богоробов, ошибаешься, если думаешь, что завтра я расскажу тебе свою половину. Мне сны вообще не снятся. Никогда.


Игнату показалось, что одна из теней в углу обрела острые черты лица Сигизмунда Яновича Пухольского и ехидно улыбнулась ему. Но вместо того, чтобы вглядываться в переменчивые игры света и темноты, Игнат поднял с пола испачканную кровью синюю тряпку и понес её во двор, прятать под гнилые доски.


Наступало самое глухое ночное время.
До стука в ворота ещё можно было поспать.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

24703705_m.jpg

 

Последняя склянка

 

 

Виктор Снежен

 

             
     Урожай в том годе, скажу я вам, случился отменный. Особенно, что касаемо, огурцов.
Впрочем, тёщу мою, Веру Ильиничну, человека исключительной хозяйственности, такой поворот дела не испугал. Подсобрав по родне, да по соседям пустые банки, она решительно принялась за заготовку, всякий раз приговаривая: “Много не мало, зимой всё подберётся”.


     Я и супруга моя Настя были, понятно, мобилизованы на эту барщину: Настя бегала по огороду, собирая треклятые огурцы, укроп и смородинный лист, а я, обустроившись на кухне, закручивал банки и сносил их в погребок под терраской. Поначалу я было принялся считать каждую свою ходку, но на пятом десятке сбился и плюнул на это дело.


     Вскоре все полки в погребке были заставлены плотным стеклянным строем. Делать нечего, пришлось размещать банки и на полу, предварительно застелив его куском мешковины. К концу битвы с урожаем даже наступать в погребке было уже решительно некуда.


     Помнится, был я как раз в погребке и ломал голову, куда бы определить последнюю склянку, когда сверху, через открытый люк послышались шум и приглушенные крики.

 

Раздался дробный топот и что-то с грохотом и скрежетом рухнуло. Я поспешил наружу, так и держа в руках распроклятую огуречную банку.


     Надо сказать, что помимо огорода, в хозяйстве нашем числилась и кое-какая живность: десяток кур с петухом да трехгодый кабанчик. Он то, паразит, и был причиной переполоха. 


С измальства за два черных круга вокруг глаз прозвали мы его Пиночетом. И, как в воду глядели. Нрав у него открылся дурной, можно сказать милитаристский: то Настьку на ногу хватит, то несушку затопчет. Беда с ним, одно слово. Я уж сколько раз собирался его под нож спровадить, да тёща горой стояла. Поди ж ты, полюбился он ей. И то сказать, родственные души.


      ...Когда я спустился с терраски, Пиночет резво носился по огороду, круша грядки и гоняя перепуганных кур. Теплица повалилась на бок и кругом валялись битые стекла.

 

Бог весть, как вырвался этом дьявол на свободу: толи, ограду подрыл, толи кто-то запамятовал как следует его запереть. Тёща с женой пустились в погоню, махая в воздухе кулаками, причитая и матерно грозясь. За забором показались соседи, оживленно обсуждая происшествие.


      Пиночет тем временем пронесся по краю огорода с грохотом опрокинув пустую бочку и вдруг, увидев меня, остановился. Ничего хорошего это не сулило. Воинственно взвизгнув, Пиночет бросился в мою сторону. Можно было схорониться в терраске, за дверью, но отступать, да еще на глазах у соседей, я не стал. Я решил умереть стоя. Когда Пиночет был уже совсем рядом, я, с проворностью пикадора, отскочил в сторону..

 

Пятнистая туша с размаху грохнулась о завалинку, издав отчаянный визг. Пиночет замотал головой и, злорадно хрюкнув, снова уставился на меня. Но тут ко мне подоспела подмога: тёща с Настей, вооруженные граблями и вилами.

 

Пиночет заметался вдоль завалинки, бросился к терраске и, дробно стуча копытами по ступеням, заскочил в дверь. Оказавшись на терраске, он тут же рухнул в открытый люк.. Раздался пронзительный визг и грохот падающей с высоты туши.


      Теща с женой бросились мимо меня в дом, побросав возле крыльца ненужное вооружение. Холодея от ужаса, я поднялся за ними, все ещё сжимая в руках огуречную банку. Тёща громко причитала, ползая вокруг люка на коленях:
      - Что ж ты зробил, Петруша? Ирод ты окаянный!


      Вера Ильинична не признавала прозвища, каким мы с Настей потчевали её любимца и упрямо звала борова Петрушей. 


      Я заглянул вниз и сердце мое остановилось: падая, Пиночет-Петруша сокрушил все полки с огуречными банками и теперь метался в узком пространстве, топча копытами то, что стояло на полу.


      - Что ж ты, люк то не прикрыл, тетеря? – качая головой посетовала Настя. – Как мы эту гадину теперь достанем оттудова?


     Я вздохнул и поставил опостылевшую банку на стол. Со стороны входа послышался скрип ступеней и в терраску, припадая на хромую ногу, вошёл сосед Матвеич.


     - Степан Матвеич, - всхлипнула Настя, - подскажи, чего делать то?


     Матвеич проковылял к люку, деловито осмотрел место катастрофы и заявил, доставая папироску:
     - Живьем не вытащим. Надо либо резать, либо жаканом бить.


     - Не дам! – вскинулась тёща, вскочив с пола и загораживая собою люк. – Ишь чего удумали, живодеры!


     Пиночет, слыша её голос, неистово визжал, прыгая на приставную лестницу. Слышался хруст раздавленного стекла.


     Тёща снова упала на колени и опустив голову в люк затараторила:
     - Не бойся, Петруша, не бойся, маленький! Никто тебя не зарежет.


     - А сколь в нем веса то? – осведомился Матвеич, раскуривая папироску.


     - Пудов пятнадцать, - прикинул я,


     - Пятнадцать, - повторил Матвеич и задумчиво поскреб пятерней небритую щеку, - без лебедки не обойтись.


     - У Валька Егорова есть, - сообразил я. – Спрошу до завтра, небось не откажет.


     Матвеич деловито закурил и, морщась от густого, как дёготь, табачного дыма, осведомился:
     - Самогонка то в доме есть?


     - Ишь чего, - снова вскинулась тёща, - сначала животную поднимите, а уж опосля и налью.


     - Да не нам самогонку то, - усмехнулся Матвеич, - как раз для твоей животной. Навроде, снотворного. Так то, мы его, дьявола не возьмём. Усыпить надо.


     Тёща недоверчиво глянула на соседа и отправилась в чулан за самогонкой. Вернулась она в обнимку с громадной бутылью.
     - Только, не уморите его, ироды, - всхлипнула она, протягивая бутыль. - Петруша то к этому делу непривычный.


     Матвеич принял бутыль и, прищурив глаз, рассмотрел белёсую жидкость.
     - Литры, должно быть, хватит, - сообщил он. – Давай ка, мать, и насчёт закуски похлопочи.


     Настя с тёщей метнулись в кухню и загремели там по кастрюлям. Вскоре возле сапог Матвеича стояло ведёрко с похлёбкой для Пиночета. Матвеич откупорил самогон, нюхнул через горлышко и одобрительно крякнул. Отметив на глазок нужную дозу, Матвеич выплеснул самогон в ведро. По террасе раздался ядрёный запах сивухи.


     Ручку ведра я накрепко привязал к полотенцу и заглянул в люк. Пиночет, задрав морду воинственно уставился на меня и поводил огромным как блин розовым пятаком.


     - Учуял, подлюка, - удовлетворённо шепнул Матвеич, - только б, ведро не опрокинул.


     Я опустил ведро в люк, метя в сторону от Пиночета.


     - Кушай, Петруша, - запричитала тёща, - Кушай, маленький.


     Услышав её призыв, Пиночет истошно завизжал и заметался по погребу, саданув боком по краю ведра. Часть похлёбки выплеснулась на пол, но я успел рвануть полотенце вверх. Неуёмную тёщу Настя отвела в дом.

 

Дождавшись, когда, боров угомонится, я изловчился и плюхнул ведро прямо перед его мордой. Пиночет недоверчиво обнюхал похлёбку, но природная жадность взяла своё и он, опустив морду, громко зачавкал, тряся большими пятнистыми ушами.


     - С полчаса и, окуклится, - заявил Матвеич, пристраиваясь на колченогую табуретку.


     Я не стал дожидаться, пока Пиночет прикончит похлёбку и рванул к Вальку за лебёдкой. Когда я вернулся, волоча лебёдку и моток с пеньковым канатом, Матвеич раскуривал вторую папироску, а из погреба доносился протяжный утробный визг.


     - Песни поёт, - пояснил Матвеич, - по фасону, прямо, Кобзон.


     Пока мы вдвоём с Матвеичем прилаживали лебёдку к потолочной балке, Пиночет и вовсе угомонился. Из люка раздавался теперь лишь храп и треск раздавленного тушей стекла.


     - Пора, - заявил Матвеич, продевая конец каната через блок.


     Перекрестившись, я полез вниз.


     Пиночет лежал на полу прямо в луже рассола и нервно сучил копытами, провалившись в пьяный тягучий сон. Я нашёл свободное от его туши место и осторожно наступил сапогом. Под каблуком хрустнула склянка.

 

Морда Пиночета лежала на нижней ступеньке лестницы и это сильно облегчило мою задачу. Пропихивая канат под переднюю ляжку, я трижды обмотал неподвижную тушу и только тогда скрепил путы крепким морским узлом. Смахнув с рукавов осколки стекла и огуречные шкурки, я поспешил наверх.


      Пока я пеленал Пиночета, подоспел и Валёк, справедливо решив, что такую тушу нам вдвоём с Матвеичем не одолеть. Привёл он на подмогу и сына, долговязого смышлёного парубка. Уже вчетвером, ухватив за конец каната, мы под громкие команды Матвеича принялись за дело. Настя металась по терраске, убирая с дороги табуретки, вёдра и прочий хлам.

 

Поначалу всё шло по плану и мы, кряхтя и пятясь, вытянули Пиночета из погреба. Вот, показалась из люка поросячья морда, а потом и длинная пятнистая туша. Ещё немного, и эта каналья была бы, наконец, на свободе.


      В эту самую минуту из кухни выкралась тёща и не сдержалась, заголосила. Пиночет, услыхав сквозь сон её голос, отчаянно забился в своих путах и задёргал копытами.

 

Обдирая руки и наперебой матеря тёщу, мы вчетвером, упираясь ногами в пол кое-как удержали борова. Положение спасла Настя. Она схватила Пиночета за куцый хвост и оттянула от люка. Тут уж, и мы не сдюжили: отпустили канат.


      Пятнадцать пудов окаянного борова грохнулись об пол. В доме зазвенела посуда, посыпалась рухлядь со шкафов. Пиночет не проснулся, лишь хрипло взвизгнул и брыкнул копытами. Тяжело дыша, я поспешил затворить крышку люка.


      - Думал не одолеем, - просипел Матвеич, - дюже лют, окаянный. Я, вон на руках всю кожу побил. - Он показал на грубой ладони широкий алый рубец.


      - Вам бы, Степан Матвеич, руку то обработать надо, - захлопотала Настя. – Не то, грязь попадёт, микробы.


      - Микробу мы, Настюха, зараз сборем, - заверил Матвеич, - тащи-ка, бутыль с сивухой.


      - Да чего же тут то, - засуетилась Настя, - давайте в дом, а я пока тряпицу найду почище.


      - Можно и в дом, - согласился Матвеич.


      Он чинно оскрёб сапоги об вязанный коврик и шагнул через порог. Валёк с сыном, и я зашли следом.


      Пока Настя искала тряпицу для перевязки, тёща проворно наметала на стол нехитрую закуску и поставила три стакана, наскоро протерев их рушницей.


      - Не дело, - покачал головой Матвеич, - работников не досчитала, мать. Давай ка ещё посуду. Четверо нас.


      - Этого рано к самогонке то приучаете, - проворчала тёща, кивая на валькова сына, однако принесла и четвёртый стакан.


      Матвеич по праву старшего взял со стола ополовиненную бутыль и молча разлил сизую жидкость по стаканам: взрослым по половине, малому на донце. Однако выпить не торопились, ожидая слова.


      - Вот собрались мы тута, потому, как соседи, - произнёс Матвеич. – Случись у кого какая напасть, и все мы придём разом и выручим. А почему? Потому как, мы не просто соседи, а друзья и товарищи. Так выпьем, братцы, за дружбу меж нами и во всём мире!


      Мы с хрустом чокнулись и опорожнили стаканы.


      - Ядрёна, - похвалил Матвеич, вертя головой и шаря по столу в поисках ломтя хлеба.


      В сенях послышалась возня и поросячий визг.


      - Глянь, - подмигнул повеселевший Валёк, - тоже в товарищи набивается. Должно, сивуху почуял.


      В кухню, неся в руках зелёнку и марлю, вернулась Настя. Пока она хлопотала над пятернёй Матвеича, мы разлили ещё по одной и дружно выпили за свободу народа Кубы.

 

До полуночи мы вникли во все международные проблемы, но, когда самогона оставалось на последний разлив, тёща отобрала бутыль, ссылаясь на то, что Петрушу утром нечем будет опохмелить.


      Когда соседи наконец разошлись, мы решили дежурить возле Пиночета по очереди. Не Бог весть, чего может он натворить, когда проснётся. Первой, сославшись на бессонницу, осталась на часах тёща. Мы с Настей не стали спорить и отправились спать.


      Уже под утро нас разбудил отчаянный визг Пиночета. Нашарив во тьме одёжу, я бросился в терраску. Боров, спотыкаясь и падая, пытался подняться с пола. Рядом с ним суетилась тёща, подсовывая под рыло Пиночета миску с водой.


      - Попей, Петруша, - уговаривала она, но её любимец только мотал головой и истерично взвизгивал.


      Наконец, ему удалось подняться. Пиночет посмотрел на меня мутными от похмелья глазами и с отвращением хрюкнул. В терраску вбежала сонная Настя, на ходу застёгивая юбку. Вдвоём с тёщей они кое-как выпроводили борова на улицу и, где уговорами, где хворостиной, загнали в хлев.

       ..Последнюю огуречную банку мы открыли на Рождество. Огурчики вышли хрусткие, один к одному. На стол не стыдно было подать. Что не говори, а права оказалась тёща Вера Ильинична: много запаса не бывает. Всякое ведь, может приключиться…

Share this post


Link to post
Share on other sites

9d837c758.jpeg

 

В ожидании патча

 

 

Антон Викторович Вильгоцкий

 

 

Меня зовут Ильрангил. И я, мать его за ногу, Темный эльф. Боевой маг шестьдесят третьего уровня, бард и немного лекарь. Состою на службе у великого лорда демонов Гайландера. Я – второй по значимости персонаж в рядах Темных сил Верхнеземья.
Думаете, я в восторге от всего этого?
Да черта с два!


Дело в том, что еще совсем недавно я звался и выглядел совершенно иначе. Нет, я вовсе не считаю, что быть Темным эльфом – грешно и зазорно. Да и имечко Ильрангил – вполне так ничего себе. О волшебных способностях я даже не говорю – кто ж не мечтал о подобном? Один нюанс – все это хорошо, когда ты таким родился и самостоятельно приобрел все навыки.


А вот если проснулся однажды и обнаружил, что превратился в эльфа, живущего в стране, которая находится очень далеко от твоего дома, и не имеешь ни малейшего представления о том, как вернуть былое положение дел – вот это, по-моему, не очень хорошо.


Особенно, учитывая тот факт, что до того, как обзавестись парочкой острых ушей и способностью убивать белку единственным выстрелом в глаз, я был высокооплачиваемым программистом и проживал в роскошных апартаментах, располагавшихся в центре славного русского города, издревле именуемого Москвой…

Сначала я подумал, что это сон. Знаете, бывает ведь так – человеку снится, будто он живет чьей-то чужой жизнью. При этом все происходящее кажется абсолютно реальным. Вплоть до тех пор, пока не проснёшься. Можно целую жизнь прожить во сне, а потом вновь очутиться в своей постели, с утренним похмельем или, напротив, бодрым и полным сил.


Вот и я подумал, что сплю. Да, как правило, человек не осознает этого и все происходящее за чистую монету принимает. Но это потому, что во снах обычно знакомые лица и места являются. В моем случае не так было. Сразу стало ясно, что это – другая реальность. Совершенно другая реальность.
Ну как еще было ее назвать?
Только сном.

И сон этот начался с того, что я проснулся…
На жестком топчане в деревянной лачуге. Огляделся – чистое Средневековье вокруг. Таз для мытья, свечи, мечи, кинжалы, лук со стрелами на стене висит… Вместо зеркала – серебряное блюдо, надраенное до блеска.

 

Поглядел я это блюдо и увидел, что моя физиономия изменилась до неузнаваемости: кожа приобрела фиолетовый оттенок, а уши вытянулись и заострились… Не моя, в общем, «фотокарточка» смотрела на меня из размазанного по стене пятна лунного света…


Все это очень знакомым казалось. Как будто я раньше видел эту комнату, но под другим углом. Да и лицо, которое обрел – тоже.


Впрочем, и так иногда бывает. Снится тебе сон, и чувствуешь, что он тебе и раньше снился, только стерся из памяти. Или является продолжением одного из предыдущих. В общем, я тогда думал именно так – я сплю, осознавая, что все происходящее существует только во сне. Говорят, есть целые методики, позволяющие человеку научиться контролировать свои сновидения. Я улыбнулся даже – вон как, мне никаких специальных книжек не потребовалось, все само пришло.

А вот когда я вышел из хибары, стало уже не до смеха…


- Вы, должно быть, Ильрангил? – спросил приземистый бородатый мужичок, стоявший напротив двери, будто поджидая, когда я выйду.


- Да нет, - говорю, - меня зовут… - но он, не дослушав, заговорил снова:
- Мы ждали вас. Дела в деревне нынче идут совсем худо. Орки совершают набеги едва ли не каждый день. А с нас уже и взять нечего. Спасибо вам, что пришли. Вся надежда только на вас.


Я чуть в грязь не сел. Вмиг стало ясно, откуда мне все вокруг знакомо. Это ж «Легенды Верхнеземья», ролевая игра, которую наша фирма «Тортила Games» не далее как неделю назад презентовала на пафосной выставке «Москва виртуальная»! Я, между прочим, был ведущим программистом проекта. Так это что ж я, во сне внутри игры оказался? Или…


Ущипнул себя за предплечье – больно. Но не проснулся – черт! Воздух втянул ноздрями – дерьмом воняет. Вон, свиньи невдалеке пасутся. «Несостыковочка, - думаю, - орочьи набеги через день, а тут откормленные лоснящиеся хрюшки». Но это – художника нашего «косяк», мне наказали влепить стадо свиней на лужайку перед халупой – я и влепил.


Это я чтоб страх от себя отогнать, начал думать обо всякой ерунде. Подумаешь, свиньи какие-то! Я ведь жизнь свою потерял! Сложно, конечно, было так вот, сразу в это поверить.
Но выбирать, увы, не приходилось…

Орки, так орки. Надо же делать хоть что-нибудь, иначе с ума можно сойти от скуки.
Направляясь в лесной орочий лагерь, я размышлял о том, как могло стать возможным случившееся со мной. Я, черт возьми, попал в компьютерную игру! Причем – в игру, над созданием которой сам недавно трудился. Это, кстати, давало мне немалое преимущество перед прочими обитателями Верхнеземья. Я не просто досконально знал здесь каждый уголок. Я был и остаюсь творцом этого мира. Почти что Богом.


Но сил моих, к сожалению, недостаточно, чтобы выбраться отсюда и вновь оказаться в уютной квартире в Выхино.


Справиться с обитавшими в лесу зеленокожими монстрами для меня было проще пареной репы. Я ведь заранее знал, как будет атаковать и в какой угол кинется прятаться каждый из них. Кому, как не мне, это знать, ведь это ж я программировал их действия!


Ваш покорный слуга зачистил лесную стоянку, пользуясь одним лишь кинжалом. И потопал назад в деревню за наградой. Подумалось еще – а откуда она возьмется, если покойные орки все подчистую выгребли (да и куда они награбленное дели, опять-таки, непонятно)? Но это, впрочем, не моя забота была, когда мы игру делали, а сценариста.


Выполнив все квесты той деревушки, я, так сказать, перешел на следующий уровень. Он располагался довольно далеко, в столице Верхнеземья. Тащиться туда мне, к счастью, не пришлось. Все ж-таки, это – малость упрощенный виртуальный мир. Уснув однажды в ставшем уже родным и привычным деревенском домишке, я открыл глаза уже в другом месте. И оно тоже выглядело очень знакомым…

Действие второго уровня у нас начинается в королевском замке, где главный герой (бремя быть которым так неожиданно легло на мои плечи), прославив свое имя подвигами на окраине, получил местечко при дворе. То, что переход состоялся фактически без моего участия, натолкнуло меня на весьма интересную мысль. В любую такую игрушку встроена опция, позволяющая сохранить персонажа со всем его добром и начать уровень заново, имея при себе гораздо больше золота и побрякушек, чем изначально. Это вряд ли помогло бы выбраться из виртуального мира, но сделало бы мое пребывание здесь гораздо более приятным…


Я попытался нащупать нужную функцию, и – о счастье! – попытка увенчалась успехом. Как оказалось, для этого нужно было всего лишь крепко зажмуриться и сконцентрироваться на желаемом, после чего перед глазами само собой всплывало нужное меню. Отлично. Это по-настоящему обрадовало меня – хоть развлекусь на славу, как привык в любимых клубах Москвы.


Я уже знал, кто встретит меня, когда я выйду из комнаты в коридор. Канцлер Дорменсталь. Первейший придворный интриган и льстец. Я кое-что знаю про тебя, старый черт. Но трогать канцлера пока не стоило, ведь он являлся основным источником квестов на этом уровне.

Выполнив несколько заданий, я сохранился и начал уровень заново. Так и есть – золото, которое я получил в награду за свои героические свершения, и найденные в тайниках побрякушки были при мне! Что ж, отлично! Провернув этот финт несколько десятков раз, я сделался богаче самого короля.


Спектр развлечений, которые может предложить средневековый город, не столь уж широк. Пьянство, обжорство, разврат, уличный цирк и публичные казни. Местным, конечно, хватает и этого, но мне, явившемуся прямиком из Москвы XXI века, было не просто скучно – смертельно скучно. Из всех доступных забав для меня, по сути остались только изысканные яства, выпивка и секс. Зато в огромных количествах, которых я раньше и представить себе не мог.


Забив кинжал на государственные заботы, Тёмный эльф Ильрангил отправился в затяжной рейд по увеселительным заведениям столицы Верхнеземья.


Чуть позже, отведав всего, на что были способны местные кулинары, выпив не один бочонок вина и пресытившись прелестями городских красавиц, я впервые задумался о произошедшем со мной, так сказать, в глобальном масштабе. Как такое вообще могло случиться? Где находится мир, в котором я оказался? Возник он одновременно с появлением игры или существовал и раньше, а мы, авторы «Легенд Верхнеземья», были простыми посредниками, что, сами того не осознавая, ретранслировали историю этого мира на Землю? Появляется ли новый мир всякий раз, как в продажу поступает очередная игра? Я один такой «путешественник»? Если я в игре, то в какой из версий? В той, что установлена на моем рабочем компьютере в офисе или в персональной домашней?


И самое главное, черт возьми! Как мне отсюда вырваться и вернуться к домашнему бару, холодильнику, набитому суши, и постерам Ирины Апексимовой?

Поразмыслив, я пришел к выводу – чтобы вернуться домой, мне нужно пройти игру до конца, закрыв главную сюжетную линию. То бишь, уничтожить «великого лорда демонов», носившего имя Гайландер. И было до него, как до Москвы… тьфу, черт, сам себе соли на рану насыпал!

 

В общем, хлеща огненную настойку в кабаке, окруженный вульгарными девицами и матерыми головорезами, я вряд ли приблизил бы заветный миг освобождения из собственноручно созданной цифровой темницы. Настало время выбираться из глубин хмельного угара на солнечный свет. Выйдя из очередного хлебосольного трактира, я вдруг услышал кое-что, не предусмотренное сценарием.


То, от чего все активно открещиваются, но сами этим не менее активно пользуются.
То, что в прежней жизни могло резануть мой слух, но сейчас показалось родным и близким, почти священным.
Отборнейший русский мат…

Я сразу смекнул, в чем дело. Не знаю, сколько прошло времени в реальном мире, но в том, что оно – время – не стояло на месте, я ни на миг не усомнился. Должно быть, наши выпустили новую версию игры, включавшую многопользовательский режим. Значит, это все-таки сугубо электронный мир, и нахожусь я в недрах центрального сервера, что базируется в нашем московском офисе.


- Привет, ребята, - дружелюбно сказал я, подойдя к парочке мускулистых варваров, болтавших о чем-то, стоя у фонтана на площади. – Вы из России?


Ничего не ответив, парни жадно уставились на мой тугой кошелек, потом переглянулись и, не сговариваясь, выхватили мечи. Через мгновение свет померк перед моими глазами. «Из России, можно было и не спрашивать», - успел подумать я.

То была моя первая смерть в виртуальном мире Верхнеземья.
Я пришел в себя в королевском замке, в отведенной мне комнате. Жаль, хотелось бы оказаться в московской квартире. Случившееся убедило меня в необходимости как можно скорее пройти игру до конца.


Теперь я имел дело не только с бездушными электронными монстрами (чье поведение, к тому же, мною самим и было предопределено), но и с игроками, в той же степени, что и я сам (а то и в большей) обладавшими смекалкой, логикой и быстротой реакции.


Ребята, что грохнули меня у фонтана, были отъявленными разбойниками-мародерами – это подлое ремесло процветает в многопользовательских ролевых играх со времен Diablo.


Что ж, голубки, не на того напали. Мне незачем печься о своей репутации в геймерском сообществе – я к нему не принадлежу. И, памятуя об этом, я принялся валить всех подряд, вычищая их кошельки и накапливая очки опыта. Попутно выполнил остававшиеся открытыми задания, после чего сдал королю со всеми потрохами заговорщика-канцлера.

 

Дорменсталь держался очень достойно даже когда взошел на эшафот. Он выглядел лишь озадаченным, а не сломленным – так и не смог взять в толк, откуда мне стали известны мельчайшие подробности его козней. А я отправился на следующий уровень, искать пещеру, где обитал коварный демон.


Да, чуть не забыл. В процессе истребления игроков из внешнего мира я выяснил, как сам очутился здесь. Выходило, что в этом я же и виноват – допустил какую-то ошибку в кодировке, и она сделала невозможным полноценное прохождение «Легенд». За это геймеры прокляли меня, пожелав мне такой же жизни, какая им игра досталась.

 

Они не сговаривались и не проворачивали никаких специальных ритуалов. Многие даже имени моего не знали и изрыгали проклятия в адрес «того, кто делал эту игру». Но одинаковых «пожеланий» в течение недели скопилось столько, что некие высшие силы сочли своим долгом исполнить их! О каком именно «косяке» идет речь, я узнавать не стал. Пока, вроде, проблем не возникало. Да чушь это, не мог я ошибиться! Ох уж эти геймеры – им бы только придираться…

И вот он передо мной – владыка местной Преисподней, демон Гайландер. Как и положено по сценарию, перед боем у нас состоялся короткий диалог, в котором рогатик предложил мне перейти на его сторону. Я гордо отказался. Партбилет «Единой России» у меня есть (дома, правда, лежать остался), а больше мне ничего и не надо.
И схватка началась…


«Мда… А мне казалось, я накопил достаточно сил», - так думал я, очнувшись у входа в пещеру (хорошо хоть, хватило ума сохраниться именно здесь). Странно. Бой был очень напряженным, и я по всем признакам должен был одержать победу. Я же видел это на бета-тестинге! В тот момент, когда до полной погибели ему остается каких-нибудь несколько ударов, Гайландер меняет свой цвет с темно-зеленого на красный. Но после того как это произошло, наш поединок продолжался еще часа три, не меньше. И завершился не в мою пользу. В чем же тут дело?
Попробую-ка еще раз.

Не хочется в это верить, но выбора у меня, похоже, нет.
Я вспомнил. Это она и есть – допущенная мною оплошность. Да, теперь я ясно вижу себя с дымящейся чашкой кофе – в последний вечер, перед самой перед сдачей проекта. Смерть Гайландера была включена в программу, но код активации этого события… Вот его-то я прописать забыл! Демон бессмертен. Мне не убить Гайландера, хоть бы я колол его мечом и обстреливал заклятиями тысячелетия напролет!


Осталась только одна надежда. Думаю, руководство «Тортилы» не останется глухим к мольбам геймеров, и кто-нибудь из наших напишет патч, устраняющий мою недоработку (кому вообще пришло в голову запустить мультиплеер, не сделав такого патча?). Тогда я смогу убить демона и зажить, наконец, нормальной человеческой жизнью.


Но сколько времени мне еще предстоит тянуть лямку Темного эльфа, я не знаю. А делать хоть что-то надо. Иначе с ума можно сойти от скуки.
- Да, великий Гайландер. Я согласен перейти на сторону Тьмы…

Меня зовут Ильрангил. И я, мать его за ногу, Темный эльф. Боевой маг шестьдесят третьего уровня, бард и немного лекарь. Состою на службе у великого лорда демонов Гайландера. Я – второй по значимости персонаж в рядах Темных сил Верхнеземья. Стоя у входа в пещеру Гайландера, я убиваю всех, кто осмелится к ней приблизиться.
Думаете, я в восторге от всего этого?
Да черта с два!

Поезд уносит меня все дальше от ночной Москвы. Я продолжаю думать о странном финне из кафе на Маяковке. Он – первый и пока единственный человек, которому я, напившись, рассказал о своих приключениях. И он поверил – я видел это в его глазах.


Да, мне удалось в конечном итоге выбраться из казавшегося бесконечным виртуального кошмара. Все случилось, как я и предполагал – наши в конце концов сварганили заплатку, и Гайландер стал смертным. Узнав об этом от очередного «героя», явившегося на бой с демоном, я заколол мальчишку и сам отправился в пещеру к патрону. Это был жаркий бой… как, впрочем, и десятки предыдущих. Прикончив демона, я мгновенно проснулся в своей постели. Московской, а не одной из тех, что служили мне ложем на просторах Верхнеземья.


Знаю, что вы сейчас скажете. Дескать, все это было сном, о котором мне давным-давно следовало забыть. Я поначалу и сам подумал так же. И пребывал в счастливом заблуждении вплоть до тех пор, когда обнаружил в аквариуме протухших рыбок, а после, на кухне – подыхающего от голода кота.

 

Чуть позже я узнал от коллег, что целых три недели – а впрочем, радоваться нужно, что их было всего три – не появлялся на работе, не отвечал на звонки и не светился в онлайне. Мне хватило ума объяснить свое отсутствие затянувшимся запоем по случаю триумфального успеха нашей игры. Такое российские начальники, пускай и со скрипом, но прощают. Превращение в Темного эльфа – ни за что.


С работы я, правда, скоро уволился сам. Сложно было снова привыкнуть к серому и скучному миру без орков, драконов и волшебства. Многое было сложно. Не представляться Ильрангилом – к счастью, меня зовут Илья, и окружающие просто думали, что я слегка заикаюсь. Не хвататься за несуществующий меч в моменты, когда что-нибудь выводило меня из себя. Не озираться в поисках выгребной ямы, когда приспичит по нужде… Думаю, лучше всего меня поймут те, кто хорошо знаком с творчеством Джонатана Свифта.


Три года я пытался вновь адаптироваться к существованию в родном для меня мире. Потом – плюнул на все и бросил эти попытки. Продал московскую квартиру и переехал жить в станицу Вешенскую Ростовской области. Поближе к Природе, поближе к тому, что каждый день напоминало бы мне о Верхнеземье. Ведь на Земле – я в конце концов это понял – не осталось ничего, что могло бы меня увлечь…


Живя в волшебной стране, я считал эту жизнь невыносимой мукой и думал только о том, как мне вернуться обратно. А вот теперь… Теперь я страстно желаю снова попасть туда. И даже знаю, что для этого нужно. Но знаю также и то, что заветная дверь закрыта для меня навсегда. Ибо при виде системного блока компьютера меня начинает трясти, как наркомана во время ломки.
Ибо я есть дитя Природы.

Share this post


Link to post
Share on other sites

87793da.jpg

 

Душевноздоровые

 

 

Александр Хмурый

 

 

Берцы гулко отбивали удары по остаткам асфальта. В утреннем тумане звук не распространялся далеко, но всё же я не хотел попасться кому-нибудь на глаза... Патруля я не боялся, от него легко убежать, да и вообще страха было мало... Просто никого не хотелось видеть. Ни мирняка, ни нашей братии. Иногда я переходил на бег, чаще шёл быстрым шагом. Не доходя метров пятьдесят до КПП, перемахнул забор части, пригнувшись, пробежал отрытое место, затем стремительный спринт – и вот я уже на прямой дорожке, ведущей в штаб.


 Несколько машин, шишига, пара УАЗов, КамАЗ тентованный... Офицеры стоят спокойно, курят и болтают... На звук моих шагов из-под тента вылезли несколько бойчишек. Равнодушно скользнули по мне...

 

Я притормозил у заднего борта, демонстративно достал пачку сигарет, не торопясь, закурил... Один из бойцов спокойно просмотрел это действо, не шелохнулся... Значит, не наши бойцы, при сигаретах... Офицеры тоже были не все ВВешники.

Я напряженно вздохнул, выбросил окурок и взбежал по ступенькам.


Обычное задание. Поиск и уничтожение. Так поначалу показалось. Сомнения появились чуть позже, а затем, когда меня одного задержали для уточнения деталей, они, сомнения, усилились многократно.

 

Майор, с больными почками и, соответственно, огромными отёками под глазами, развернул передо мной карту, нарисовал несколько линий и квадратов и, отложив карандаш, заговорил. Он говорил спокойно, часто прерываясь, делая паузы... Видимо, для того, чтобы я внимательнее и полнее уяснил. В процессе объяснения карандаш снова оказался у него в руке, он некоторое время покрутил его в пальцах, затем просто по памяти написал мне все необходимые данные для связи. Просто на карте...


Ну что же, задание как задание. Не первое и не последнее. Обычный выход... Всё просто, поиск и... А вот дальше начинается новенькое. Поиск и эвакуация. Тоже вписывается в существующий сценарий.

 

Вот только те, кого нужно найти, и соответственно, эвакуировать, совершенно не ждут, что их будут искать. Мало того, они сделают всё возможное для того, чтобы их никто не нашёл. И уж, конечно, они совсем не захотят эвакуироваться. Просто потому, что не захотят... Просто потому, что не знают этого слова. И потому, что никогда нигде не были, кроме дома, в котором жили до войны и во время войны... До тех пор, пока их дом не разбомбили... Просто, да... Просто потому, что они...

А чего там гадать, вот сейчас разверну бумажку и прочту.

 

Я снова широко шагал по асфальтированной дорожке. Но теперь я направлялся к казарме, в которой жили бойцы. Для того, чтобы поставить перед ними очередную задачу, определить время выхода и прочие детали. Да и озвучить условия и особенности этой самой задачи... А для начала нужно выучить совершенно незнакомое словосочетание. Чёрт, да где эта бумажка... А вот, нашёл.

 

Так... Поиск и эвакуация контингента Грозненского дома... Блин, длинно получается. А короче будет грубовато. Хотя своим ребятам можно и попроще сказать. Вот так, например:
- Парни, нам нужно найти психов, разбежавшихся из Грозненской дурки. Заостряю внимание, психи вряд ли будут дружелюбны к вооружённым людям... Затем эвакуировать их... Тех, кто захочет. А тех, кто не соизволит уехать или улететь....


Так, а вот про это моим военным пока лучше ничего не знать. Да, пока лучше не знать… Блин, лучше бы и мне про это не знать, и желательно никогда...


Утренние сумерки пока скрывали наше передвижение. С одной стороны, хорошо, а с другой... Вообще всё это плохо. Скоро поднимется солнце и на снегу будет видно не только нас, но и наши следы. И вполне возможно, что не только мы будем искать идиотов по следам, но и нас кто-то захочет поискать. И совсем не с целью эвакуации. Хотя, как сказать, всё в этом мире относительно... И эвакуация тоже.

 

Радиостанция коротко хрюкнула два раза, затем ещё один. Я скомандовал группе остановиться, по цепочке приказ передали назад. Короткий взмах Севе-прапору. И мы с ним пошли к авангарду.


- Тащ старший лейтенант... Вот тут следы... В общем, шли четверо, один рослый, крепкий мужик, второй.... Высокий, но слабый, или больной, шаги уставшие... Третий явно женщина. А четвёртого я пока не просчитал.


- Ага...


- Они вышли вон оттуда... Видимо, из Грозного шли, придерживаясь дороги на Артемьево, а перед ним свернули. Боятся...


- Ага... Продолжаем движение. Внимательнее.


Группа двинулась дальше. 


- Слышь, Сева... Ты в тылу пошагай, лады?


- Хорошо...


- И с собой возьми, кого поглазастее.


- Ага...


К полудню мы не смогли нагнать первопричину этих самых следов. Но по заверениям Славы, сибиряка и охотника, - когда он только успел до срочки полтайги обойти? - люди прошли совсем недавно.

 

Я выставил охранение, группа перекусила... Двинулись дальше. И буквально через полчаса мы нашли этих людей. Сначала первую половину. Женщину, которая оказалась, скорее всего, сотрудницей дурки. И мужчину... Который очевидно был либо родственником женщины, либо приятелем. В конечном итоге он не бросил её, даже когда она умерла. И пытался нести, но обессилел. И сейчас тихонько стонал, раскачиваясь над телом усопшей. На данную минуту точнее сказать было трудно. Поскольку всю эту картину мы наблюдали издалека, пока не решаясь подойти.


- Ну что, командир?


- Ждём пока...


- А те, другие двое, даже не останавливались...


- Ага... Потому что те двое и есть идиоты. А эта тётка санитарка... Наверное.


- Те уйдут, жаль...


И хрен с ними! Так мне хотелось сейчас сказать. Вернее грубее, конечно... Я промолчал. Чуть посуровевшим голосом сказал.


- Ждём пока...


Наконец мужик поднялся с колен. Отряхнул снег... Хотел прикопать женщину, но снега было мало. Он покрыл ей лицо её же платком и зашагал по следам ушедших. Остановился, оглянулся последний раз на женщину...


- Всем внимание, я иду один... В случае чего - дымы.


Я поднялся, переложил в левую руку автомат. Правой расстегнул кобуру с АПСом... Быстро направился к мужику. Махнул рукой, привлекая его внимание... Мужчина увидел меня, замер.

Некоторое время смотрел на моё приближение. Затем опустился на колени и поднял руки вверх.


- Иди ко мне!


Я остановился возле женщины. Бегло осмотрел её труп. Потрогал ногой узел, который она несла. Металла в нём не было. Я несколько раз оглянулся вокруг. Посмотрел в направлении оставшихся ребят, показал им два пальца и махнул рукой. Мужик не торопился подниматься с колен. Я направил на него автомат...


- Ко мне, бегом ..ять!


Мужчина нехотя поднялся, боязливо подошёл...


- Кто такой? Документы...


- Нету... Документов. Я (мужчина назвал имя и фамилию), а вот это сестра моя, двоюродная... (мужчина назвал её имя и фамилию)


- Она кто такая, кем работала?


- В доме интернате, санитаркой...


- А ты?


Мужчина опустил глаза.


- Ну? Алкаш? Бомж?


- Ну... Работал... Иногда.


- А чего продукты не взял?


Бойцы к тому времени уже внимательно осмотрели труп. Развязали узелок, обнаружили там только продукты.


- Так...


Мужчина дёрнул головой в направлении следов и осёкся...


- Продолжай...


- У ... тех, кто ушёл, с собой сумка, побогаче...


- Кто ушёл? Куда?


Мужик махнул рукой.
- Туда... Двое их.


- Больные?


Мужик кивнул.


- Как зовут?


Мужик пожал плечами, показал на труп женщины.
- Вот она знает... Знала.


- Ясно. Пойдёшь с нами, пока... А там видно будет.


Оставшихся придурков мы нагнали уже к вечеру. Уставшие, злые и голодные двое мужичков спустились ночевать к самому каналу. Наверняка это была бы их последняя ночь. К утру на берегу лежали бы две замёрзшие тушки. Один из мужичков хотел даже изобразить что-то вроде костра, но вскоре забросил это дело... Второй, не двигаясь, сидел возле дерева.

 

Первый некоторое время побродил по маленькой зелёнке и тоже присел возле второго. Я рассмотрел их в оптику. Один совсем молодой, сильно приторможенный, худой и бледный. Одет легко и небрежно, признаков оружия нет... Второй коренастый, в возрасте. С бородой... Европейского типа. Одет намного теплее и основательнее. Признаки оружия... Блин. У этого дядьки всё может быть.


- Так, ты и ты обходите вон по той ложбинке, ты по берегу. Сева, ты со мной. Остальным внимание! Вперёд!


В общем, к придуркам мы вышли практически одновременно, и надо сказать, что отреагировали они совершенно по-разному. И главное они не совершили того поступка, которого я боялся больше всего. Они не заорали... Молодой отреагировал лёгкой улыбкой и небольшим поворотом головы в нашу сторону. Пожилой вскочил, вытащил из карманов руки, опустил их вниз, слегка расставил в стороны. Чуть присел и утробно зарычал. Поскольку я подошёл совсем близко, то просто направил в лоб мужичку ствол и дружелюбно сказал:
- Мужик, не дури... Мы военные.


Мужик перестал дурить, выпрямился. Насупил брови и замолчал.


- Имя, фамилия...


Мужик промолчал, только чуть отвернул голову...


- Имя фамилия!


- Он не скажет...


Молодой слабым голосом ответил за пожилого.


- Почему? Я могу и по-другому спросить.


- Всё равно не скажет...


Я переложил оружие в левую руку, собираясь правой ткнуть пожилого под рёбра.


- Не может он сказать... Немой он. И глухой, почти...


Рука опустилась.


- Но сильный и добрый...


- Ну, может, ты скажешь, как его зовут, а заодно и себя назови.


- Его так и зовут, немой... Он понимает. А меня...


Парень закашлялся.
- Меня уже поздно как-либо звать...


Он сплюнул на снег кровавой слюной.


Бог мой! Мало того, что придурки, мало того, что убогие, мало того, что ночь надвигается... Так они ещё и откинуться могут... По крайней мере, один из них.

 

Я осмотрел коренастого мужичка. Не, это ещё поживёт. Осмотрел молодого... А вот этому бы до утра дотянуть.


- Витёк... Осмотри худого, что там с ним... И узнай всё-таки, как его называть.


Я подошёл к пожилому.


- Ну... А тебя мы будем звать Герасимом. Согласен?


Я протянул мужичку правую ладонь. Он опасливо посмотрел на вязаную перчатку... Не торопясь, снял со своей руки казённую брезентовую рукавицу и пожал мою руку. На мгновение мне стало немного неудобно, что я пожал мужику руку в перчатке. Но я компенсировал это улыбкой и прямым взглядом в глаза.


- Герасим... Мы вас эвакуируем. В Россию... Подальше от войны. Понимаешь меня?


Он кивнул. Хотя я не заметил в мужичке радости... В принципе я и не рассчитывал обрадовать его. Обрадовать их... Всех.


Мы немного посовещались и перекусили... Решено было, несмотря на холод от канала, остаться на этом месте до утра. А утром выйти к дороге, в районе Артемьева. Мы одели потеплее худого, которого, как выяснил Витёк, звали просто Ваня. Распределились на местности. Я прикорнул рядом с худым, напротив нас присел к дереву Герасим. За ним я шёпотом попросил прилечь Славу, с оружием на руках...


- Ваня... Давно ты в ...больнице?


- Больница...


Ваня усмехнулся.

- Это для вас это больница. А для меня дом. С рождения...


- Родился и вырос тут?


- Да...


- Ну, теперь будешь жить в России, в каком-нибудь городе, где есть интернат для...


- Для кого?


- Для тебя и Герасима... Для душевнобольных.


Ваня помолчал.
- А душевноздоровые где живут?


- Нет такого слова... Есть просто здоровые. Они живут в домах и квартирах.


- То есть душевноздоровые называют нас, таких, как я и Герасим, душевнобольными... И поселяют их в отдельные дома. С решётками...


- Ну, ведь среди вас есть опасные.


- А среди вас?


Я промолчал. Задумался...
- И среди нас, Ваня... Тоже есть.


- Я знаю...


Некоторое время все молчали. Затем состоялся сеанс связи. Сменилось охранение... Ваня задремал. Герасим не закрывал глаза, его тёмные и небольшие глазки сверкали в звёздном свете.


- Герасим, а ты давно в интернате?


Мужичок замотал головой.
- Недавно... А раньше где жил? Тут?


Он снова замотал головой.


- В России?


Он кивнул. Так потихоньку я выяснил, что Герасим жил в одном русском городе, где у него были жена и дочь. Жена несколько лет назад благополучно умерла, а дочку взял в жёны один из горцев. Герасим поехал навестить дочурку и не нашёл её. Кто-то сказал, что девушка какое-то время жила на положении прислуги, а потом пропала... Герасим собрался ехать домой, но попал под обстрел артиллерии, был контужен... А теперь вот онемел. Так попал в интернат, в котором жил, пока не разбомбили.


- Герасим, так ты, выходит, тоже не больной?


Он, подумав, пожал плечами. Ваня шевельнулся и тихим голосом заговорил:
- Что вы всё больной-здоровый.... Какая разница? Вы сами себя считаете здоровым?


- Думаю, да...


- И я себя тоже. Просто общество установило определённые рамки поведения, в которые мы с Герасимом не укладываемся. Вот нас и назвали душевнобольные...


- Интересно...


- Ага.


Ваня поменял позу, укутался потеплее, широко открыл глаза. Возбуждённо продолжал...
- Да... Мы с Герасимом не убиваем себе подобных, не насилуем женщин оправдывая это тем, что они враги, не сжигаем трупы, чтобы избежать ответственности. Не прилепляем к убийству политику, чтобы назвать геноцид гражданской войной. Не получаем награды за убийства. Не...


Я схватил парня за грудки, прижал к себе.
- Сынок! Я что, по-твоему, тут делаю!? Я свою задницу морожу ради твоей! Чтобы тебя, придурка, от смерти спасти! А ты мне тут пургу гонишь... Зачем ты мне так говоришь?


Я отпустил парня.


- Извините... Я просто другой правды не знаю.


- А тебе и не надо знать... Моя задача отвести тебя в безопасное место. И точка. А про политику там будешь говорить...


- Безопасное от чего? От смерти?


Парень захохотал.
- Простите меня офицер, но вы ещё больший безумец, чем я. А уж Герасим... Вы носите оружие для того, чтобы убивать. Так ведь?


- Да, для того, чтобы убивать врагов.


- А враги тоже ходят с оружием, для того, чтобы вы не убили их первыми. Так может отменить оружие, и наступит мир?


Я помолчал...
- Может, и наступит.


Витёк ещё раз осмотрел Ваню, налил ему спирта. Сделал укол. Ещё раз поменялось охранение... Я задремал. Когда проснулся, то увидел немигающий взгляд Герасима. Только по его заросшему лицу текла слезинка. Он смотрел на Ваню. Парень спал.


- Герасим, ты чего?


Тот помотал головой.


- Он ведь жив ещё.


Мужик поиграл бровями, как бы говоря, что всё относительно.


- Ты думаешь, он умрёт?


Герасим нехотя кивнул. Я сглотнул...


- Думаешь скоро?


Он снова кивнул.


- Ты так думаешь, или знаешь точно?


Мужичок нехотя, но утвердительно кивнул.

 

Ваня снова подал голос, слабый...
- Герасим всегда знает точно, кто и когда умрёт. Потому он и попал в дурдом... Знаете, офицер, я часто думал, что не нас изолируют от вас... А вас от нас. Чтобы не хотелось вам проявить жестокость в отношении не таких, как вы... Это очень легко, назвать иным и упрятать в отдаление. Понять труднее... Милосердие проявить. Это не свойственно нормальным. Душевноздоровым... И ещё, офицер... Не спрашивайте у Герасима о времени своей смерти. Он не умеет врать. И мне не соврал...

Утром наша группа вышла к дороге, нас встретило подразделение десантников. Затем подъехала наша колонна. Герасим и брат умершей санитарки вынесли тело Вани. Он всё-таки был эвакуирован. По крайней мере, из того леса.... Хотя и не дожил до этого.


Обычная успешная и результативная операция. У всех всё получилось... У меня - благодарность командования. Как, впрочем, и у других командиров групп, которые так же, как и я, ловили безумцев в окрестностях Грозного. У журналистки Политковской тоже получилось. Известность принесла ей массовая эвакуация душевнобольных из Грозного. Жаль только, Ваня и Герасим не знали об этом... У Вани тоже получилось. Он родился, жил и умер душевнобольным. По крайней мере, так думали все... И у Герасима получилось.

В ночи, холодной и злой, спровадив Витька, который закрыл глаза умершему от туберкулёза парню, я внимательно посмотрел на Герасима.


- Знаешь что, человек... Я никогда и никому не скажу, что ты душевноздоровый. Никогда и никому. Обещаю...


Обросший мужичонка, вытащив из-за пазухи руку в казённой брезентовой рукавице, снял её, и вежливо пожал мою ладонь… с которой я не забыл снять вязаную перчатку...

Share this post


Link to post
Share on other sites

9b0f4ba.jpg

 

Записки свадебной лошади

 

 

Аарне Лутта

 

 


"Водитель туристского автобуса - это то же самое, что свадебная лошадь. Башка в цветах, а жопа в мыле!"
(из личного опыта)

 



Дорога... Эта серая, черная, заснеженная, мокрая, ледяная, в зависимости от времени года... Уже сколько лет она бесконечной лентой наматывается на колеса.... "Наматываю мили на кардан... " - Это про меня, наверное...

 

Блин! Спать охота - просто сил нет!.. Вчера ночью только из рейса пришел, пассажиров выгрузил, думал, поспать удастся. Хрен там! От силы часа четыре в полглаза удалось урвать. С утра - дела, потом - заправиться, затем - к врачу радикулит вправлять, потом вечером в центр заехать, в кафе посидеть... Друзья из Германии на день приехали, невежливо было не прийти. Правда, на автопилоте уже, но мужики поняли, надеюсь.... Пообщались неплохо, только они продолжать ушли, а я - опять за руль.... В пошлой трезвости...


Бросаю взгляд вверх, на зеркало.... Спят.... Все спят... Еще часа два до запланированной остановки.... Но это будет утром, в шесть. А до шести нужно как-то за эти два часа не уснуть, не отключиться... Хорошо - термос с дегтярно-черным чаем всегда под рукой, да еще и лимонника туда накидал. Одной рукой откручиваю крышку и, не глядя, наливаю половину. Мелкими глотками пью обжигающий горький «энергетический напиток»...

Не дай Бог отключиться за рулем! Особенно когда у тебя за спиной пятьдесят душ мирно спящих пассажиров. Не так давно наблюдал ушедший автобус - зрелище не для слабонервных. Мурашки по коже пошли, когда увидел, а ведь насмотрелся за годы работы... Но тут... Царствие небесное мужику!.. Отключился, судя по всему, всего на пару-тройку секунд, а их хватило для того, чтобы тяжелая машина вылетела с трассы.

 

Пассажиры без серьезных травм, так, шишки да синяки, а на месте водителя - мятое и искореженное железо... А дома - я потом узнал от водил в очереди на границе - жена и двое детей.... Младшей как раз два года исполнялось на следующий день... Как им дальше жить?.. Без отца, без средств… Хотя, что ему платили?.. Можно подумать - заработки хорошие у нас!.. Были бы хорошие, не молотили бы как карлы сутками без сна... И никогда не знаешь, вернешься из рейса домой или привезут тебя... Хорошо, если живого...

В рожу бы плюнул тому, кто распинается о романтике дальних дорог! Какая тут романтика?!.. Работа... Тяжелая работа. Куча болячек... Давление, радикулит... геморрой, в конце концов... И когда слышишь разухабистые и бодрые песни всякие по радио про дальнобоев, хочется выдрать с потрохами приемник и затолкать в известное место этим, с позволения сказать, сочинителям...

Вот и рассвело уже. До кафе пара километров осталась, движение оживленней, народ на работу поехал... Сворачиваю на рэмп, Юля, подняв голову, хлопает ресницами спросонья.
- Что, уже кафешка?


- Ага. Буди народ, - заруливаю на стоянку, глушу двигатель. Кран ручника - вниз, машина, как уставший конь, тяжело выдыхает пневматикой. Привал.


- Уважаемые пассажиры, - Юля негромко, чтобы не разбудить спящих, говорит в микрофон, - сейчас у нас остановка на полтора часа, можно перекусить, отдохнуть, размяться. В семь тридцать мы продолжим наше путешествие.


Палец на кнопку, двери с шипением открываются. Часть народа спит, часть, продрав глаза, не торопясь, выбирается из автобуса.


- Ты в кафе пойдешь? - Юля, глядя в зеркало, причесывается.


- Какое кафе?! Спать! Хоть полчаса покемарить надо. Потом, минут за пятнадцать до отъезда, разбуди, если не трудно, схожу, кофе выпью.


- Я тебе принесу, чтобы не ходить. Бутерброд прихватить?


- Лучше два!


Юля, улыбнувшись, выходит из автобуса. Утапливаю кнопку, дверь закрывается. Все! Спать! Задняя дверь осталась открытой, кому надо - выйдут туда. А я - спать! Спа-а-а-ать! Две пары сидений переднего ряда вполне способны заменить диван. Есть место ноги вытянуть - уже хорошо. Сумку под голову... Что там еще? Юлькина куртка? Пойдет вместо одеяла. От куртки слабо пахнет духами... Приятный запах. Надо потом спросить, как называется... Это, наверное, последняя мысль. Глаза закрылись, и я тут же проваливаюсь в сон...

- Арне! - Юля осторожно трогает меня за плечо. Еще не проснувшись толком, чувствую запах кофе. - Через десять минут ехать, вставай, я кофе принесла!


- Кофе в постель? Юленька, я бы с удовольствием поменялся ролями и подал кофе в постель тебе! Как такой вариант? - подмигнув, беру у нее бумажный стаканчик.

 

Юля, лукаво улыбнувшись, протягивает завернутые в салфетку бутерброды: - Подкрепись...

Пшш-ш-ш-ш! Осторожно, двери закрываются, следующая станция - Хельсинки! Пассажиры уже на местах, никто не спит, все оживленно крутят головами, внимая рассказу об истории возникновения Хельсинки, историческим отступлениям и прочим интересным сведениям.

 

Я одним ухом тоже слушаю. Интересно, однако! Многих вещей и не знал вовсе, а вот, поди ж ты! Чего только не узнаешь, туристов катая!.. Утром еще не жарко, с моста открывается панорама города, вдали блестят маковки Успенского собора - главной православной церкви Хельсинки, невдалеке от нее - купол кафедрального собора, отдаленно напоминающий Исаакий в Питере. Ну, мы как раз туда направляемся, минут через двадцать и подъедем.


- Сейчас по берегу к центру, потом за рынком свернешь к Сенатской площади - отключив микрофон, негромко говорит мне Юля. - Знаешь, как ехать?


- Г-хм!.. - поворачиваюсь к ней. Юлька сидит с невинным видом, только в глазах пляшут чертики. Издевается, зараза!..


- Юль, не знаю! Я вообще тут в первый раз, ты уж покажи, куда ехать! А лучше если объяснишь, как скорости включаются, а то я не разбираюсь, и в педалях еще путаюсь!..


Юлька прыскает в кулак, я, улыбнувшись ей, выворачиваю влево, затем по мощеной брусчаткой улочке спускаюсь вправо на Сенатскую площадь и аккуратно причаливаю к стоянке для туристских автобусов. Глушу двигатель, открываю двери. Тут, как и в Питере, тоже есть Сенатская площадь. Прямо перед собором. И украшена памятником императору Александру Второму.

 

Финны его очень любят и почитают. Кстати, во времена СССР западные киностудии снимали фильмы о Петербурге именно в Хельсинки. Потому как въехать в Страну Советов для съемок было весьма проблематично, а тут и архитектура такая же, и проблем с въездом и съемками не возникало...

Юля рассказывает о создании собора, истории города. С удивлением узнаю о том, что книгохранилище университетской библиотеки, оказывается, практически полностью находится под площадью. Город стоит на скалах и изъеден всякими подземными, а точнее, подскальными ходами, помещениями и бункерами, как гриб червями. Ввысь тут не строят - небоскребов нет. Зато в камень вгрызаются основательно. Например, в огромной скале, на которой стоит Успенский собор, много лет находился государственный монетный двор. Не исключено, что и по сей день там деньги печатают...

Юля закончила рассказ, туристы дружной толпой вывалили из автобуса. Тридцать минут на осмотр, фотографирование и посещение собора. От площади к собору ведут огромные каменные ступеньки, на которых можно сидеть как в амфитеатре. Многие и сидят, благо погода хорошая, лето еще не кончилось.

 

Решаю подняться к собору. Вход свободный, туристов пока немного. Кроме нас еще пара автобусов, да и те подъехали буквально минут пять назад. Двери открыты, внутри играет орган. Звуки музыки завораживают, и я, забыв о времени, молча стою у входа. Последний аккорд отзвучал... Взгляд на часы. Ого! Заслушался, а через три минуты уже ехать. В темпе спускаюсь к автобусу.


- Опаздываешь! - подкалывает Юля.


- Еще тридцать секунд! - тыкаю пальцем на малиновые цифры часов на панели.- Все под контролем!


Усевшись, запускаю двигатель, медленно трогаемся. Через пять минут подъезжаем к Успенскому собору, он закрыт, поэтому на осмотр отводится пятнадцать минут. Отсюда открывается потрясающий вид на гавань. Частокол мачт, отражения яхт в зеленоватой воде... Красота!..

Такое впечатление - экскурсия не по городу, а по церквям! Следующим номером нашей программы – церковь Темпелиаукио, вырубленная в скале. Находится в самом центре города, причем включена во все туристские маршруты. Соответственно, желающих осмотреть эту достопримечательность полно. Но улочки вокруг нее узкие, припарковаться целая проблема.

 

Вереница автобусов стоит по всей улице, парковщики регулируют все это столпотворение. Нужно было вообще-то раньше подъехать, пока не так много их было. По-черепашьи ползем вдоль ряда автобусов, чуть не задевая их зеркалами.


- Напрасно мы сюда сунулись! - Юля напряженно наблюдает, как мы проходим буквально в нескольких сантиметрах от роскошной «пчелы» с немецкими номерами. («Пчелами» называют автобусы с вынесенными вперед на кронштейнах зеркалами. По трассе удобно, конечно, и смотрится красиво, но при маневрах, особенно по узким улочкам городов, эти «усы» создают дополнительные неудобства. Привыкнуть ко всему можно, конечно, но я консервативен, и привычное зеркало на коротком кронштейне мне удобней.)


- Надо было встать на соседней улице. Пешком, правда, пришлось бы топать, но что делать? Зато свободней там...


- Пройдем, не бойся! Может, впереди где-нибудь место освободится, - я продолжаю медленно двигаться вдоль строя. Есть!.. Удача!.. Бог знает, кому подавать!..

 

Выскочивший парковщик останавливает меня жестом и дает отмашку ярко-желтому «Мерседесу». Тот, включив поворот, медленно отчаливает от тротуара. Я втискиваюсь на его место и глушу двигатель. Встали, действительно, удачно, прямо у входа в церковь.

 

Из рассказа Юли мы узнаем, что оказывается, сооружена она была в 70-х годах прошлого века. Сказать - построена, было бы не точным. Направленными взрывами в скале, высотой примерно с трехэтажный дом, была сделана огромная яма круглой формы и сверху накрыта куполом. Причем, купол - из меди. Говорят, что посидеть под ним полезно, якобы, нормализуется энергетика у человека и выходишь оттуда отдохнувший и умиротворенный. Не верится мне во все это...

 

Отдохнувшим я буду только после того, как посплю часов восемь, минимум, а до этого еще целый день крутиться как белке в колесе. Одно радует - после этой церкви - обзорная экскурсия по городу - и развозим публику по гостиницам. Лучше бы, конечно, они все в одной жили, чтобы не собирать и развозить их по городу, но не все коту масленица! Радует хотя бы то, что основная масса народа живет в центре, поэтому развоз публики отнимет не так много времени...

- Ну а теперь пройдемте в церковь. На осмотр - двадцать минут, затем у нас обзорная экскурсия по городу, и будем размещаться по отелям. - Юля выходит последней, я спускаюсь за ней и закрываю дверь.


Огромное помещение хоть и в скале, но в подземелье себя не ощущаешь. Купол, действительно, медный. Сделан из множества полос и напоминает огромную мишень, или, скорее, спил дерева с годовыми кольцами. Свет проникает сверху. Между скалой и куполом - застекленный проем.


Людей не так и много, как думалось. Хоть автобусов и полно, но народ, видимо, разбрелся по сувенирным лавочкам, коих вокруг - множество. Кстати, когда нет церковных служб, тут частенько устраивают концерты классической музыки. Или просто приходят поиграть студенты академии Сибелиуса, которая расположена неподалеку. Акустика здесь просто потрясающая! И вскоре мы в этом убедились. Откуда-то сбоку двое молодых людей выкатили рояль. Хрупкая темноволосая девушка открыла крышку, разложила ноты....

 

Наступила тишина. Вполголоса разговаривавшие люди, замолкли. Не знаю, что это было за произведение. Может, тот же Сибелиус, может, что-то другое. Внимая музыке, я любовался движениями рук пианистки. Они были похожи на двух бабочек, порхающих над клавишами... Вряд ли я сейчас смогу вспомнить эту мелодию. Но уверен, что, услышав, узнаю сразу. И в памяти вновь возникнет льющийся из-под купола свет, и плавные движения тонких рук...

Внезапно от входа послышался шум множества голосов, смех. Замелькали вспышки фотоаппаратов. Головы людей повернулись в ту сторону. Ввалилась группа китайских туристов, нимало не заботясь о том, что это все же церковь, и вести себя надо более пристойно, что ли...

 

Девушка продолжала играть, китайцы, абсолютно не обращая внимания на осуждающие взгляды слушателей, громко переговаривались, непрерывно фотографируя. Запомнился взгляд волосатого байкера, в коже и заклепках, посланный в сторону детей Поднебесной. Казалось бы, уместным было ожидать такого поведения как раз от него, а не от наглаженных и чистеньких китайцев. Однако же...


Мы встретились глазами, байкер печально усмехнулся. Во взгляде его читалось: - Ну, дикари-с!.. Что с них взять?..

Может, и не врут, говоря, что, посидев под куполом, энергетически восстанавливаешься. А может, музыка повлияла. Во всяком случае, похоже, усталости убавилось. Туристы, успев накупить в лавочках всякой сувенирной всячины, рассаживаются по местам, Юля заходит последней.


- Ну, как, правду говорят, что усталость проходит? - улыбается мне она.


- Может и правду, полегче немного стало.... Играла девочка замечательно, очень понравилось, - я закрываю дверь и включаю поворот, готовясь отъехать.


- Да, я тоже под впечатлением! И музыка красивая и играла прекрасно! - Юля берет микрофон. - Уважаемые пассажиры, сейчас мы совершим обзорную экскурсию по городу, затем будем размещаться по гостиницам...

Ну, обзорная экскурсия - это уже легче. Не надо куда-то втискиваться, парковаться.... Знай, неторопливо двигайся по знакомым улицам, только не забывай фильтровать светофоры.... Как бы еще пройти так, чтобы завершить это катание поближе к гостинице?..


- Юль!.. - негромко бросаю я, - Где у нас экскурсия заканчивается?


- Можем через центр пройти к стадиону, можем к Эспланаде и порту, - немедленно откликается она, - Тебе как удобней?..


Так... Компьютер в черепной коробке просчитывает время, возможные пробки и расположение отелей.... Эспланада.... Рядом «Президент», «Симонкентта», «Еврохостел». Стадион.... Там «Олимпия» и «Аврора». Потом - в «Хаага».. Туда - остальных, там мы и сами проживаем. Хотя, по большому счету - можно бы и домой вечером поехать, но переть через весь город, а затем еще полста километров по трассе - не улыбается.

 

Устал, как собака, да и утром в шесть часов вставать, ехать собирать всю эту публику по отелям, а затем везти их в Турку.... Не, нафиг! Лучше в отель - и спать!.. Если получится, конечно... Оптимальный маршрут: центр - стадион - Хаага. Так и поедем!..


- Через центр, потом - стадион, потом Хаага....


Юля согласно кивает и объявляет туристам порядок высадки у гостиниц.


Дополнительные сложности возникают с парковкой. Улочки узкие, карманов около отелей, построенных, хрен знает в какие времена, нет. Радует лишь то, что никто не гудит, не возмущается, когда огромный автобус, загородив пол-улицы, выгружает пассажиров. Включив поворот, медленно объезжают возникшее препятствие. Я примерно представляю, какие мысли у них в головах, и какие слова на языке вертятся.... Но что делать?.. Извините, Бога ради, дамы и господа! Не ко мне претензии, к градоначальникам!..

Самое поганое место - отель «Сокос-Президент»! Нет, как отель-то он как раз весьма неплох, но подъезд к нему сопряжен с немалыми трудностями. Улица односторонняя, всего в две полосы, причем, загружена транспортом более чем! Пробки постоянные, куча светофоров... Мало того - еще и выезд с терминала центрального автовокзала тоже выходит сюда, причем, прямо перед вышеупомянутым отелем.

 

Поймать момент на светофоре, чтобы успеть приткнуться к подъезду отеля раньше, чем из подземного тоннеля автовокзала выедет очередной автобус и заблокирует тебе движение - это большая удача! От светофора до светофора буквально сто метров, и на пресловутых ста метрах - этот чертов выезд....

 

Ну, так и есть! На светофоре сейчас будет красный, и как раз из тоннеля терминала высовывается морда очередного автобуса.... Ну нет бы на минуту позже вылез!.. Вглядываюсь.... И номер, вроде, знакомый, и рожа за рулем более чем знакома... Паули! Совсем недавно вместе работали, да и живем неподалеку друг от друга. Напряженно смотрит на светофор, меня не видит в упор, хоть и стою у самого светофора слева от него.


Хватаю телефон, лихорадочно тыкаю в кнопки. Есть контакт!
- Паули, привет!


- Привет, что нового?


- Да ничего, если не считать, что стою справа от тебя. Притормози на светофоре минутку, чтобы я проскочить успел!


- А ты куда, к отелю? - Паули, увидев, машет мне рукой, не отрывая трубку от уха.


- Да, туристов вожу теперь.


- И как платят?..


- Да не больше чем тебе.


- А зачем уволился тогда?..


- А для смены обстановки! - отшучиваюсь я.


- Вечером дома будешь? Я последнее плечо работаю, через два часа заканчиваю. Заходи, посидим!..


- Не знаю, Паули. Где я, а где вечер? Может, и буду...


Паули смеется, для него давно горит зеленый, но он не торопится трогаться, дожидаясь, пока между светофорами не очистится пространство, достаточное для того, чтобы я беспрепятственно проехал к подъезду отеля.

 

Втискиваюсь в узкий карман, буквально впритык к стоящему справа микроавтобусу. Водила испуганно смотрит на возвышающийся слева от него высоченный борт «Скании».... Не ссы, родной, матрос ребенка не обидит!..


- А почему он тебя пропустил? - Юля в недоумении смотрит на проплывающий слева автобус и улыбающуюся физиономию Паули за рулем.


- А потому что знают, ценят и уважают! - гордо отвечаю я.


В трубке смешок Паули: - А симпатичный гид у тебя! Я сомневаюсь, что ты вечером домой приедешь!..


Я, отшучиваясь, прощаюсь и машу рукой. Паули машет в ответ, и его автобус скрывается за поворотом. Ну, остались «Аврора», «Олимпия» - и в «Хаагу». И спать.... Сколько можно работать, в самом деле?!

 

Сравнительно легко отъезжаю от гостиницы, таксист притормозил, пропуская... Взмахом руки благодарю его и выруливаю на перекресток... Зеленый!.. Ну, теперь - к стадиону. Выгрузить народ в «Аврору», затем в «Олимпию» - и всё! И отдыхать! Правда, отдыха всего ничего, затем нужно вновь ехать собирать публику и везти в аквапарк. Но два часа - это уже немало. Это достаточно для того, чтобы принять душ и спокойно поспать на хрустящих простынях в кондиционированной прохладе номера...


Так... «Аврора» выгружена, теперь - вправо под стрелку, пропускаем трамвай - и к «Олимпии». Ну, вроде все выгрузились... Закрываю двери, отчаливаю от гостиницы. Машина, как почуявшая родное стойло лошадка, резво набирает скорость. Ничего, милая, скоро отдохнешь!..

 

Со светофора прямо, поворот, еще поворот, ныряем под мост, успеваем проскочить под стрелку. Теперь - налево и мимо огромного спортивно-концертного комплекса «Хартвалл - Арена» - к выезду из города.


Вот и финишная прямая. Федеральная трасса номер три. Хельсинки - Тампере. На выезде - район Хаага, там же и одноименная гостиница.


- Уважаемые пассажиры! Сейчас мы разместимся в отеле, не забудьте, что в пятнадцать тридцать выезжаем в аквапарк. Просьба не опаздывать, автобус ждать не будет! - Юля отключает микрофон и устало улыбается мне. Не знаю, что тяжелее - целый день руль крутить или в микрофон болтать. Для меня, так, наверное - второе. Не особо разговорчив - что выросло то выросло.

Причаливаю к входу отеля, немногочисленные оставшиеся туристы выходят из автобуса, забирают чемоданы из багажных рундуков. Снимаю шайбу тахографа. Четырнадцать часов с границей, перекурами и стоянками. М-да...


- Сколько? - Юля заглядывает мне через плечо.


- Много! Считай сама, если в десять вечера вчера от площади Восстания отъехали.


Она смотрит на часы, потом на меня:
- Иди, поспи хоть немного! Нельзя же так к себе относиться!.. Четырнадцать часов, да еще и без напарника!


- Лишь бы к нам хорошо относились, а уж сами-то с собой как-нибудь разберемся! - устало улыбаюсь я, - Иди сама отдохни…


- Сейчас, размещу туристов - посплю немного. Пошли на ресепшн, ключ возьмешь.


- Иди, я сейчас подойду.


Достаю с полки рулон мусорных мешков, отрываю пару штук. Насвинячили туристы изрядно, конечно. Пустые пивные банки, пакеты от чипсов и прочий мусор... Два пятидесятилитровых мешка набиты полностью. Оттаскиваю их к мусорному ящику. Еще проверить масло и тосол - и можно идти отдыхать. Взгляд на часы - ну, нормально! Пятнадцать минут на все дела ушло. Дверь - на замок, сумку на плечо - и вперед! Юля курит у входа.


- Держи ключ - она протягивает мне перфорированную карточку. Номер сто четырнадцать, на первом этаже.


- А у тебя какой?


- Сто одиннадцать, напротив твоего, - улыбается Юля.


- В гости не зову и сам не напрашиваюсь... Ближайшие два часа меня не кантовать, при пожаре выносить первым. Желательно головой вперед! Вопросы есть?


- У матросов нет вопросов! - она бросает окурок в урну у входа, - Пойдем отдыхать!


Двери наших номеров синхронно захлопываются.

Где тут душ?.. Так... справа. Полотенце?.. Есть!.. Шампунь?.. Есть!.. Скинув одежду, забираюсь под горячие струи... Ка-а-а-айф!.. Вот еще бы не ехать никуда сегодня!.. Эта мысль отрезвляет, и я быстро смыв дорожную пыль и грязь, вылезаю из-под душа. Жалюзи закрыты, шторы задернуты. Падаю в кровать и мгновенно отключаюсь.

...Ну, что это за пиликанье над ухом?! Открываю глаза, с недоумением оглядываю незнакомую обстановку.... Где я?.. Ах, да!.. Гостиница.... И телефон на тумбочке надрывается. Снимаю трубку:
- Слушаю...


- Арне, мне, конечно, неудобно тебя будить, но нам еще в аквапарк ехать. Спускайся в холл, кофе попьем и поедем народ собирать.


- Да, Юль, сейчас приду! - я смотрю на будильник - зазвонить должен через пять минут. Ладно, все равно вставать, какая разница, если пятью минутами раньше...

Свежая рубашка, галстук - на шею... Вроде, прилично выгляжу. Ну, вперед! Рабочий день еще не закончен и закончится, дай Бог, часам к девяти... Ничего! Прорвемся!.. Если Балтика не море, значит я не капитан!

Share this post


Link to post
Share on other sites

24749914_m.jpg

 

Графиня на раскалённой крыше

 

 

John Do

 

 

Зойка валялась на крыше сарая. Накрыв лицо старой соломенной шляпой, она нежилась под солнцем и мечтала.


Иногда на крышу с гулким стуком падали с веток яблоки, и тогда Зойка лениво высовывалась из-под шляпы и оценивала падалицу. Если яблоко было не слишком червивым, она милостиво протягивала руку и, сцапав плод, впивалась в него крупными белыми зубами.


Хрустя яблоком, она продолжала мечтать.


Мечты у Зойки были непростые. Собственно, и мечтами их назвать было нельзя, это были целые романы, продуманные до мелочей. С каждым разом они становились все длинней, но Зойке нравилось снова и снова мысленно проживать придуманный ею сюжет, дополняя его новыми захватывающими подробностями.


Сегодня, например, Зойка была совсем не Зойкой, а юной графиней Луизой фон Вельстенхаузен.
Вот Луиза смотрит на себя в зеркало, обрамленное тяжелой бронзовой рамой – белокурые локоны водопадом падают на мраморные плечи, огромные голубые глаза, изящная походка, остроумие и умение с блеском  выйти из любой ситуации.


В Луизу немедленно влюблялись все попавшиеся на её пути мужчины, начиная с юных пажей и кончая французским королем. А на горизонте маячил и король Англии, до которого ещё предстояло добраться. Или он сам доберётся до графини? Зойка пока об этом не думала – в данный момент Луиза вовсю отбивалась от притязаний наглого  маркиза Сент-Ива, который вознамерился похитить её и с гнусными намерениями увезти в свой замок на каменном острове среди океана.


Маркиз нанял банду головорезов, напавших на карету, в которой Луиза ехала в гости к своему дядюшке. И вот несущаяся во весь опор карета переворачивается! Луиза падает на изумрудную траву, и к ней уже бегут люди в разноцветных камзолах, чтобы схватить и отвезти к противному Сент-Иву.


— Зойк, ты на речку пойдёшь? — появляется над краем покрытой рубероидом крыши веснушчатая физиономия Жутика.


— Отстань, никуда я не пойду! — отмахнулась она.


— Так и будешь тут жариться? Ненормальная!


Зойка молча запускает в Жутика огрызком, и тот испаряется.


Но вдруг из-за кустов появляется всадник на вороном коне. На всаднике алый плащ и шляпа с белыми перьями. В руках – шпага. Он скачет навстречу разбойникам и начинает их убивать – одного за другим. С последним, самым главным негодяем он начинает драться, соскочив с лошади. Сверкают клинки…


— Зоя, ты обедать будешь? — слышится голос бабушки и сражающиеся вынуждены опустить шпаги.


— Нет! — громко вопит Зойка, потому что бабушка туга на ухо.


— Тогда я твои котлеты в холодильник уберу.


— Убирай! Я потом съем!


Сталь звенит о сталь. Луиза приходит в себя и с любопытством наблюдает за происходящим. Её защитник темноволос, высок и строен. Он отбрасывает прочь шляпу и плащ, чтобы удобнее было фехтовать.


 И вот разбойник падает, пронзенный шпагой. Спаситель оборачивается к графине и замирает, ослепленный её красотой.


— Зойка, ты мой мячик не видела? — доносится снизу крик младшего брата.


— Не видела! — огрызается Зойка.


— Тогда где он?


— Не знаю!


— Вредина!


— Дурак!


— Мама, чего она обзывается?!!


— Зоя, перестань Павлика обзывать!


— Он первый!


— Нет, ты!


— Павлик, перестань, кому сказала!


И тишина…


Потрясенный красотой Луизы, незнакомец падает к её ногам. В его черных глазах горит огонь любви. Графиня протягивает к нему руки, и он помогает ей подняться на ноги. Белоснежное шелковое платье с кружевами испачкано зеленью, но она не обращает внимания на такие пустяки.


Луиза улыбается спасителю и спрашивает:
— Как ваше имя, благородный рыцарь?


— Саймон, герцог Аквитанский к вашим услугам, сударыня!


— Зойка, слезай немедленно, тетя Клава приехала!


— Ах, герцог, вы спасли меня от верной смерти!


— Да, и теперь я навеки раб вашей божественной красоты, мой ангел!


— Кому говорю, слезай сейчас же! Тетя Клава тебя пять лет не видела!


— Мама, давай я её водой из шланга оболью!


— Нет, не говорите так, ваше высочество! Слава о герцоге Аквитанском, первой шпаге королевства дошла и до нашей…


— Зоечка, это тётя Клава! Ну, где ты там?


— …провинции! Какая честь - быть под вашей зашитой!


— Ты спустишься, или нет? Сейчас залезу и за уши стащу!


— Не серди отца!


— Моя шпага всегда к вашим услугам, о, божественная незнакомка!


— Ах, я так взволнована, что забыла представиться! Меня зовут…


— Считаю до пяти и лезу за этой паршивкой с ремнем!


— Ладно, сейчас! — вздыхает Зойка, поспешно надевает поверх купальника сарафан и покидает свой мир горячего рубероида, падающих яблок, доблестных герцогов, карет и кринолинов..

Share this post


Link to post
Share on other sites

DCDR1.jpg

 

Чужой

 

 

Хижин Денис

 

 

       Саня с ведром в руках выскочил из пока еще наполненного утренней прохладой помещения заставы.


- Саня, ты куда? – спросил дежурный.


- Ща, воды принесу, повар просил! – откликнулся через плечо выбегающий Сашка.


- Ты хоть броник надень… - вдогонку крикнул дежурный.


- Я быстро! – донеслось уже снаружи.


Сашка вылетел на улицу и побежал к двухтонной алюминиевой бочке, стоявшей под редким деревянным навесом в противоположном конце территории заставы, окруженной невысоким дувалом*. У бочки Сашка поставил ведро на пыльную землю. Только собирался открыть кран, как в этот момент труба, на которою был навернут кран, лопнула под ударом пули. На потрескавшуюся от жары землю из образовавшейся дыры хлынула вода, опрокинув ведро.


- Ёпт! – крикнул Саня, молниеносно бросился под защиту дувала и замер, только через мгновение до его слуха дошёл сухой звук выстрела.


Практически сразу же с двух сторон, раздались пулемётные очереди с постов, прикрывающих заставу со стороны «зелёнки»**. Через пару минут, когда смолкли очереди, к Сашке, прикрываясь дувалом, подошли несколько бойцов.


- Жив?


- Да, жив, только вот воды у нас, совсем мало осталось, – ответил Сашка, немного приходя в себя после шока.


- Опять снайпер, сука! Вторую неделю от него покоя нет, – привалившись спиной к теплой глинобитной стенке, пробормотал Серый.


- Достал, – зло добавил кто-то еще.


- Будешь курить? – Серый протянул Саньке сигарету и чиркнул спичку.


Около десяти дней заставу обстреливал снайпер. Нельзя сказать, что из-за него застава несла потери, но жить в постоянном напряжении становилось невыносимо. За последние дни, снайпер ранил одного из бойцов, прострелил ведро, случайно положенную на бруствер каску и обстрелял пост во время смены.


Стрелял он, судя по направлению, с одного и того же места, на удалении метров шестисот – восьмисот от заставы со стороны зарослей довольно густого  молодняка. Любые попытки накрыть его пулеметным огнем после выстрела, оставались безуспешными – после двух-трех дней затишья, он вновь возвращался на свою позицию.

 

На очередном боевом расчете начальник заставы поставил задачу: из старого камуфляжа и соломы сделать чучело и выставить его в качестве «заманухи» для снайпера. Во время спектакля снайпера должны были засечь бойцы «секрета», выставленного в нескольких сотнях метров от заставы, ближе к предполагаемой позиции снайпера.


           Весь следующий день был потрачен на изготовление куклы. На каркас, собранный из сухих веток, был надет камуфляж и плотно набит соломой. На голову пристроили простреленную Серегину каску, в «руки» дали палку с вставленным  посередине донышком от консервной банки. На солнце донышко давало отличные блики, выдавая неопытного стрелка. Вечером, когда к завтрашнему представлению было практически все закончено, на заставу, в который раз, пришел старик – ваханец*** из соседнего селения. Кишлак находился чуть выше, в паре километров от заставы.


           Старик был неопределенного возраста, сухой, руки с мозолистыми крючковатыми пальцами. Ему одинаково можно было дать как пятьдесят лет, так и восемьдесят. В старом, видавшем виде халате, и такой же тюбетейке. Старика неизменно сопровождал медлительный ишак с пыльными седельными сумками на спине и притороченной к ним  короткой  мотыгой.  Раз в несколько дней старик проходил  мимо  заставы,  спускаясь вниз к  своему небольшому огороду. 


К его появлениям все уже давно привыкли, и через пост, прикрывающий дорогу, он ходил совершенно беспрепятственно. Ближе к вечеру, когда они возвращались в кишлак, старик заходил на заставу передохнуть, попить воды, послушать новости.


           В предрассветных сумерках заставу покинул наряд, в задачу которого входило обнаружить позицию снайпера. Две тени бесшумно проскользили вверх по склону, растворившись среди редкого кустарника и камней. Примерно через час наряд занял свое место и приготовился ждать. Светало.


- Лохматый, а Лохматый, что видишь? – оторвавшись от бинокля, еле шевеля губами, спросил Серый.


- Пока ничего не вижу, темно ещё, – не отрываясь от оптики, шепнул Лохматый.


- Вот и я говорю, темно, и зачем мы так рано вышли? – бубнил Серый.


- Потому что так надо. Не  днём же у него на глазах. Или у тебя дырки в голове не хватает? – прошипел Лохматый.


- А если бы ты был на его месте, где бы засел? – не унимался Серый.


- Отстань, хорош гуньдеть, мешаешь! – огрызнулся Лохматый.


- И все же, где? Ты ж снайпер, – еще раз спросил Серый. Ему явно становилось скучно.


- Скорее всего, вон там, где «зелёнка» обрывается. В камнях, левее уступа. Высоко, зелень не мешает, застава как на ладони, и уходить удобно, – объяснил Лохматый.


- Да, наверное, только далековато, – рассматривая  склон через  бинокль, отозвался Серый.


- Далековато. Поэтому и мажет. Тут примерно, метров семьсот-восемьсот  будет, – прикинув расстояние, согласился Лохматый.


- Эх, покурить бы! -  задумчиво протянул Серый.


- Так кури, только я выше поднимусь, посмотрю, откуда тебе «привет» прилетит, – с усмешкой  произнес Лохматый.


- Ну, нах, скажешь тоже, уж лучше так, потерпеть, – с обидой в голосе ответил Серый. Покачавшись на локтях, устроился удобнее, выдвинул чуть вперед пулемёт, поднес к глазам бинокль и замер.

 

Почти рассвело.


- Все, я выше ушёл. Ориентиры помнишь? – спросил Лохматый.


- Да, помню, давай! – сказал Серый, не оборачиваясь.


Лохматый медленно отполз назад и бесшумно растворился в каменной гряде, уходящей вверх по склону. Там ниже, в ложбине, остался Серый. В случае обнаружения снайпера, он должен был трассерами дать целеуказание пулеметам на постах.


           Рассвело. Из-за гор выглянуло солнце, и все вокруг наполнилось светом. Отсюда, сверху застава выглядела игрушечной. На территории копошились маленькие фигурки бойцов.

 

Перебежками, один за другим, в сторону поста на правом фланге, двигалась смена. Так же, перебежками, возвращалась смена поста с левого фланга. Воздух еще не такой раскаленный, как днем, всё же начинал подрагивать. Минут через тридцать над срезом дувала появилась голова.
Она медленно, лениво перемещалась от блокпоста у ворот заставы к бочке с водой, в том секторе, по которому обычно работал снайпер. Два кукловода, прикрываясь дувалом, вели чучело к бочке.

 

С такого расстояния кукла выглядела как живая, она то останавливалась, поворачиваясь на месте, то быстро продолжала движение, словно вспомнив о том, что можно получить пулю.


          Лохматый, наблюдавший спектакль со своего места, метрах в трехстах от заставы, восхищался, на сколько правдоподобно все выглядело. Кукла пристроилась спиной к столбу навеса над бочкой и медленно поводила «стволом» палки. Пару раз в лучах солнца блеснул «прицел». Снайпер, если и находился на своей позиции, должен был клюнуть.


           Становилось жарко, солнце стояло почти в зените. Кукла еще пару раз ходила в сторону блокпоста. Снайпер молчал.


           Лохматый сквозь прицел взглядом ощупывал противоположный склон, пытаясь найти хоть какие-то признаки того, что снайпер вышел на позицию, и просто наблюдает за спектаклем. Для него все происходящее должно было казаться более чем правдоподобным. На склоне, тонущем местами в раскаленном мареве, все оставалось без изменений, только… С краю, где «зеленка» подходила вплотную к большому уступу скалы, вдруг вылетела какая-то птица, скрывающаяся от жары в зарослях. Она сделала небольшой круг и вновь нырнула в спасительную тень. Кто-то ее спугнул!


Сердце бешено заколотилось. Идёт!


           Прошло еще около часа. Кукла как раз возвращалась к провалу около бочки, ее «голова» то высовывалась, то скрывалась за дувалом. Пристроившись у столба, она стала водить палкой, блеснув в лучах солнца «прицелом». В то же миг в груди муляжа образовалась рваная дыра. Кружок банки-прицела со звоном отлетел в сторону, а от столба за спиной откололась большая щепка. Он качнулся и медленно повалился на спину. Где-то далеко, со стороны скалы, раскатился звук выстрела.


           Над «зеленкой» взлетело несколько птиц напуганных выстрелом. Обшаривая взглядом камни, Солист так и не мог найти позицию снайпера.


- Где ты спрятался, сука? – крутилось в голове.


Со стороны заставы привычно задолбили пулеметы, трассера огненным пунктиром унеслись в сторону скалы. Через прицел было видно, как пули поднимают фонтанчики пыли в камнях, сбивают листву, срезают ветки. Выпустив еще пару-тройку очередей, пулемет на левом фланге замолчал. Правый фланг дал еще несколько очередей, сместив огонь чуть левее.


- Только бы Серый не стал лупить за компанию! – подумал Лохматый.


Пулемет Серого молчал.


- Вот и славно, еще не хватало, чтобы эта сволочь поняла, что за ним охотятся! – осматривая скалу, сам с собой разговаривал Лохматый.


           Склон над «зеленкой» оставался таким же безжизненным, как и час назад. Никаких признаков, что там находится чужой, не было. Что он там, было понятно - выстрел в грудь куклы был явным тому подтверждением. Но где он прятался, оставалось загадкой, его выстрелы подтверждали, что там он чувствовал себя в полной безопасности.


            Вторая половина дня прошла практически бесцельно, снайпер свое присутствие ничем не выдавал. Наблюдение за скалой продолжалось до вечера, только с наступлением сумерек, Лохматый спустился вниз к Серому.


- Все, тут ловить нечего! Снимаемся! – тихо сказал он.


- Да! Вот падла, нихера его не видно! – пробурчал Серый, убирая бинокль.


Развернувшись, они отползли к гряде камней, и стали медленно спускаться вниз.
           Только когда плотной пеленой на заставу опустились сумерки, «секрет» появился в дежурке.


- Ну что, охотники? – спросил дежурный.


- А ничего! Не видно его, но он там был! – раздраженно сказал Серый, на его запыленном лице с высохшими струйками пота блестели только глаза.


- Знаем, что был! – войдя в дежурку, сказал начальник.


- Тащ капитан, за время… - начал докладывать Лохматый, но был остановлен жестом начальника заставы.


- Приводите себя в порядок, ешьте, потом зайдешь ко мне – сказал капитан и вышел в ночь.


           После ужина Лохматый постучал в дверь канцелярии.


- Разрешите?


- Входи! Присаживайся! Ну, какие есть мысли? – капитан оторвался от карты.


- Да какие мысли! Надо его вычислить, оттуда, где мы сегодня были его не видно! Но стреляет он точно из распадка, или откуда-то рядом, сектор уж больно маленький берет – в районе бочки, – задумчиво произнес Лохматый.


- Вот и я так думаю, смотри сюда, – капитан указал на карту. - Вот тут «зеленка», от неё метров пятьдесят левее начинается крутой склон, там не подойти. Приходить он может отсюда, – капитан ткнул отточенным карандашом в точку на карте участка.


-  Да, получается отсюда, если он другой тропы не  знает, а скорее всего, знает! Если бы он отсюда шёл, то мы бы сегодня его видели, тут «зелёнка» вплотную не подходит к скале. Хоть и далеко, а участок открытый, значит, у него есть другой путь, – указывая на карту, сказал Лохматый.


- Надо на все это поближе посмотреть, должны быть следы! Несколько растяжек на тропе поставить! – разглядывая карту, сказал капитан.


- Не надо растяжек, тащ капитан! Ночью, там черт ноги поломает, а он посветлу ходит, заметит, еще дольше его ловить будем, – раздраженно ответил Лохматый.


- Ну, это твое дело, мне надо убрать снайпера! Через трое суток будет вертушка, не хватало нам еще «двухсотых» с ней отправлять! – капитана снайпер раздражал не меньше остальных.


- Есть, понял! – ответил Лохматый – Разрешите идти?


- Иди, возьми с собой кого посчитаешь нужным!


- Я лучше сам, так проще! – буркнул Лохматый, и вышел.


           Ночь стояла тихая, яркая луна подсвечивала чахлую растительность, под ногами тихо скрипел пыльный песок. Тень бесшумно скользнула в сторону поста правого фланга. На посту, за сложенной из камней полукруглой стенкой слышался тихий трёп. Бойцы, заступившие в наряд, травили байки и истории из гражданской жизни. Тень оторвалась от редких кустов и переместилась к посту.


- А еще у меня мать, такие пироги с рыбой делает! – слышалось за бруствером.


- Ну что, мля, щемим? – раздалось из темноты.


Секундное замешательство, какая-то возня, щелчок автоматного затвора.
- Стой, кто идет! – достаточно громко отозвался пост.


- Кто-кто, свои, я тут мимо шёл, – усмехнулась ночь.


- Ну и иди себе, мимо! – ответил пост.


В тылу, от камня оторвалась фигура, и, пригнувшись, подошла к посту.


- Ну что, пересрались, воины? – перебравшись на пост, улыбнулся Лохматый.


- Да ну тебя в жопу! Нашёл время шутки шутить! – обиженно ответил Рыба, всё еще  держа автомат наготове.


- Да ладно, расслабься! Бдить надо, а не трепаться про мамины пирожки, – уже с наездом парировал Лохматый.


- Ты куда это собрался? – Рыбе стало интересно, потому как на обычную проверку поста, маскхалат, боекомплект и снаряжение, рассованное по карманам разгрузки, явно многовато.


- Куда надо туда и собрался! Тебе-то что? Твоя задача «в оба» смотреть в разные стороны, а не о пирожках лясы точить! – вопрос немного разозлил Лохматого.


- Ну а серьёзно? – Рыба явно не хотел уступать.


- Пойду по «зеленке» к скале пройдусь, может, снайпер следы оставил, – уже спокойно ответил Лохматый.


- А-а, понятно! – протянул Рыба.


- Ну, раз понятно, тогда слушай сюда! Я сейчас от вас спущусь, пройду вдоль гряды, в направлении ваших третьего и четвертого ориентиров. К той кочке, что с края, и так дальше, по краю «зелёнки» к скале. В случае чего, прикроете! Ясно? – Лохматый указал направление.


- Ясно! – бодро сказал Рыба.


- Я ушёл! Смотрите, меня с духом не перепутайте! – хлопнув по плечу Рыбу, Лохматый сполз вниз в сторону гряды.


           ..Когда начало светать Лохматый находился около скалы. Еще в предрассветных сумерках он преодолел открытый участок и забрался на плоский участок скалы. Несколько больших обломков образовывали скрытую от глаз стороннего наблюдателя впадину, из  которой открывался отличный обзор.

 

Сектор, который отсюда полностью просматривался, захватывал открытый участок, часть растительности у  отвесной части подъема и каменный распадок, в котором, по предположению, мог оборудовать позицию дух. Даже если он ходил со стороны дороги к кишлаку, то, чтобы подняться, он должен был выйти напротив.


           Солнце палило нещадно, заливая все вокруг, не оставляло даже малейшего намека на тень. Время тянулось медленно, от лежания в одном положении тело затекало. Оставалось терпеливо ждать, когда дух пойдет на свою засидку. Потный камуфляж, прилипший к спине, еще больше раздражал изнывающий без движения организм.

 

Лохматый повернулся на бок, и посмотрел на часы – шестнадцать пятнадцать. Что-то подсказывало, что сегодня снайпер не придет.

 

Он передвинулся в сторону и развернулся к заставе. От площадки, где он находился, до заставы по расчетам выходило восемьсот метров.


Распадок и часть каменной осыпи уходили еще глубже в расщелину скалы. К общему расстоянию до заставы можно было еще смело добавить метров сто. Выстрел с такого удаления сложный, если учесть, что даже в прицеле, фигурка человека ничтожно мала. Наверное, именно поэтому, не все пули снайпера находили свои цели. Сашка бежал к бочке и его частично скрывал дувал, а кукла неподвижно сидела в провале, и была видна почти полностью, заманчиво блестя «прицелом».

 

За этими размышлениями Лохматый рассматривал заставу.

 

Солнце начинало садиться, из-за блокпоста у заставы появился знакомый силуэт старика и его верного спутника, они возвращались в кишлак. День, проведенный на скале, не принес результатов, но тем самым увеличивал шанс, что утром дух выйдет на позицию. Оставалось ждать.


         Опустилась ночь. Лохматый периодически разворачивался к заставе, и внимательно наблюдал за происходящим. На правом посту два бойца умудрялись курить. Огонек сигареты хорошо просматривался в темноте, то ярко разгораясь, то чуть притухая прятался, то снова появлялся над бруствером.


- Вот раздолбаи! Сейчас бы засадить им разок по брустверу, охота курить отпадёт на всю жизнь! – подумал Лохматый.


Становилось прохладно, черное, безоблачное небо, усыпанное точками звезд и яркая луна, предвещали жаркий день. Лохматый сидел, привалившись к камням, и прислушивался. Вокруг стояла тихая ночь, не выдававшая ничего подозрительного.


           Утро началось с чуть подсвеченных розовым светом вершин гор. Бойкие птички носились над «зеленкой» и ловили еще снующую в утренней прохладе мошкару. Лохматый развернулся в сторону распадка – никого.

 

Примерно через пару часов, когда он дожевывал галету, со стороны распадка послышался звук. Звук напоминал струящуюся каменную осыпь, только обычно, когда вниз срывается ненадежный камень, увлекал за собой еще несколько, а тут другой, ритмичный. По осыпи к распаду кто-то шёл.


           Подхватив винтовку и расположив ее между камней, Лохматый припал к окуляру прицела. Часть осыпи скрывал утес скалы расположенный ниже, но распадок был виден полностью. Прошло несколько  минут томительного ожидания, сердце учащенно билось, кровь получила приток адреналина.


- Иди, иди сюда, сука! – вертелось в голове. - Ты еще не знаешь, что я здесь, а я тебя давно жду! – злорадствовал Лохматый.


Еще через несколько минут, в распадке, между камней, появился чужой, он был один. Его фигуру скрывал объемный полог, сделанный из выцветшей маскировочной сетки, а голова пряталась в глубоком капюшоне. Сделав еще несколько шагов по распадку, он спустился чуть ниже и расположился между камней.

 

Позиция снайпера с этой точки была неуязвима, его полностью скрывали камни, оставляя только очень узкий просвет, откуда торчал ствол винтовки. Чуть подвигав стволом, дух замер выжидая, когда кто-нибудь из бойцов, зазевается при смене постов или будет беспечно разгуливать по заставе. Спуститься или подняться выше с площадки, где засел Лохматый, было невозможно. Любая попытка покинуть укрытие, раскрывало позицию. Надо было что-то придумать. Мысли лихорадочно крутились в голове.


- Как тебя гада, оттуда выманить? Надо заставить тебя свалить оттуда, желательно на открытое место! – думал Лохматый.


Просто выстрелить по позиции снайпера было глупо, в данной ситуации у него было более выгодное положение, а устраивать тут долгую перестрелку, под носом собственных пулеметов, в планы не входило.


           Решение нашлось само собой. Подняв взгляд на несколько метров выше позиции духа, Лохматый увидел расщелину в скале, из которой торчал осколок камня. Если в него выстрелить, он расколется еще на более мелкие, и полетит вниз, потащив за собой осыпь - это как раз над духом. Выстрел его шуганет, а осыпь заставит покинуть свое место. При удачном раскладе будет пара секунд на выстрел.


           От найденного решения сердце забилось еще чаще. Лохматый плотнее прижал винтовку к плечу, бровь уперлась в наглазник. Сделав несколько глубоких вдохов, выровнял дыхание. В сетке прицела четко просматривался осколок скалы.

 

Грохот выстрела раскатился по распадку. Не рассматривая результатов, Лохматый приподнялся, и мгновенно переключился на позицию снайпера. Дух в замешательстве отпрянул назад, но сообразив, что сверху несется осыпь, пригнувшись, стал покидать распадок. В прицеле показалась спина. Лохматый, еще раз плавно потянул спуск, винтовка, знакомым тычком в плечо, послала пулю в уходящего противника. Звук выстрела утонул в каменной дроби осыпи.


           Со стороны заставы раздались пулеметные очереди. Пришлось поспешно сползти на дно своего укрытия.


- Вот уроды! – Лохматый был просто вне себя, слушая, как пулеметные пули со свистом и жужжанием, впиваются в булыжники распадка.


Пришлось ждать, пока посты прекратят стрельбу. Еще минут десять не стоило высовываться из укрытия, потому как посты будут разглядывать результаты. Если что-то увидят, то добавят еще, а пока сообразят, то от случайной пули никто не застрахован. Выждав еще Лохматый, отполз подальше от распадка, и осторожно выглянул на заставу. Правый пост, ощетинившись пулеметным стволом, молчал.


- Что там дух? – переползая к распадку, подумал Лохматый.


Осыпь, подняв клубы пыли, сошла вниз. Осторожно выглядывая из укрытия, он поднял винтовку к плечу. Распадок тонул в медленно оседающей пыли, прицел выхватывал из клубящейся пелены отдельные камни. Среди камней, без движения, широко раскинув руки, лежало тело духа. С левой стороны на спине, растекалось, пропитывая серую пыль,  темное пятно.


           Привалившись к скале Лохматый, вытер со лба пот. Еще через минуту над «зеленкой» со стороны скалы в небо взлетел зеленый огонек ракеты.


          Спустившись вниз, и обойдя скалу со стороны «зеленки», Лохматый подошел к распадку. Пыль, поднятая осыпью, почти осела, не мешая подняться к тому месту, где еще некоторое время назад, была позиция снайпера. Лавируя между камней, придерживая пред собой винтовку, Лохматый поднялся к распадку, где прятался дух.


Тело, присыпанное сошедшей осыпью, лежало без движения. Лохматый наклонился и потянул тело за плечо. Мертвое тело неохотой перевернулось, он сорвал капюшон и посмотрел в лицо и отшатнулся. Мертвые, широко открытые глаза смотрели в безоблачное небо - это был старик!

---

Дувал* – глинобитный забор или стена в Средней Азии, отделяющая внутренний двор местного жилища или дома от улицы.
Зелёнка** -  зеленая растительность, кусты, низкорослые деревья, виноградники и пр.
Ваханцы*** - (самоназвание «вахи»), один из Памирских народов.

Share this post


Link to post
Share on other sites

78a3d657f8dad6df6a67778f0380598a.jpg

 

Амбер

 

 

Егор Ченкин

 

 

малой родине В.

 

 

Петух стоял под самым солнцем, в пыли лучей, цепляя крепкими лапами землю, прикрыв глаза неподвижными пленками, расправив хомут оранжевых перьев, меченых багровым, сапфиром и зеленью. Петушье боа, глянцевой свежести, мерцало прожилками бликов на груди и горбатом загривке. Он стоял так, подставив солнцу голову, прочную феодальную грудь, вонзив когти в горячее нутро дворовой земли, кусая песок хвостовым лиловым пером, замерев как истукан – дремал в потоках ультрафиолета.

 Хозяйка, старуха Антоновна, кимарила в прохладных маленьких комнатах, до бревен пропахших пылью, луковой шелухой, снятым молоком и бадьяном: у неё была сиеста. Жара для июля стояла невиданная.


 Курицы, числом пять или шесть, лежали поодаль от солнечного пятака – петушьи простодушные наложницы, белые, разомлевшие от полудня, зарывшие в песок свои стыдные тела домохозяек и полезных тетёх.

  ..Серёга Трунов стянул с себя рубашку и вынул ступни из сандалий – жара овеяла ноги и торс, было душно, висела мутная полуденная хмарь, цепенел и вянул каждый лист. Молча он двинулся на петуха. Снедая босыми ногами песок, стараясь не издать ни шороха, затворяясь дыханием – упаси бог скрипнуть или спугнуть заполошеных кур.

  Он подкрался почти без тревожившей тени, петух подернул пленочное веко.


  Еще секунда, и ожидала б уже не война, но погоня; порывистыми руками и клетчатой быстрой рубашкой, вздувшейся – с хлопком – в полусферу, Серёга накрыл петуха, почти упал на него руками и грудью, подоткнул и справа, и слева, чуть-чуть не кувырнувшись об землю с добычей, – курицы вскричали свое "бу-дах-тах", взрывом умноженной блажи, ересью птичьих испуганных баб.


  Парень подмял в охапку тяжёлую плоть, петух захрипел в напряжении – горячая мускульная туша извивалась, ворочалась, осекала Сергея клевками, прдбитая спорой рубашкой, дергалась стенокардическим сердечным комком, выворачивала из-под ткани взъерошеное охристое брюхо с исподним кожаным розовым.


Кочет бился и взметывал крыльями, хлестал лапами по мальчишьей руке – роскошными лапами, с грубыми полированными когтями, узкими как костяные вязальные иглы, сильными, точно пук перочинных ножей, внезапно – шлепками – вкроенных в руку.


  Курицы полошили, откатившись брызгами тел от лобного места, на известное безопасное расстояние. Кух-кугах-ках…

***

  Амбер, петух старухи Антоновны, огнистый зверь с павлинье-сизым телом, перечерченным янтарным и синим, высокий и вздорный мужлан, великолепный задира с гневливым затылком и гребнем, мясо-красным напросвет, был первым птичьим богом на деревне.


  Он обходил старухин пятак перед домом, клокотал и подергивал породистой эпилептичной головой, рыл землю длинным ревматоидным когтем. Спесивым дворянином надзирал за прохожими, за ребятишками, игравшими у берега, за тшедушными и пьяненькими лицами, болтавшимися, случалось, невдалеке. Часто бивал он когтем помятых и остаканенных олухов, подходивших нечаянно близко – подскакивал на лапах и зависал на крыльях, целил в грудь и в живот, что-то в нем было от дуэлянта.


  Мужички матерились и обещали свернуть петуха в гордиев узел.

  Гулявшие парни и девушки попадали под удары петушьих клевков, стряхивали с себя наскоки животного, а дембель Бочар кричал в раскрытые окна:
  – Антоновна! обуздай уже ястреба. Глаз же выбьет, джихадовец…


  Старуха высовывалась из окна, щурила на восклицавших ежиковые близорукие глаза и отправляла молодежь разворачивать стопы от ее дома (давайте, давайте, неча тут, проходите), взмахом сварливой махонькой желтой руки.



  Третьего дня, Серёга шёл из школы с Алёной – забирали бумажки из здравпункта, вдогонку к свежевыданным аттестатам; выпускной класс, оба оставались оба в деревне – Алёна у матери на маслозаводе, Сергей у сельхозтехника-брата, до своего осеннего призыва; город почти не тревожил воображения их.


  Не то, чтоб они метили сделаться парой или думали здесь обжениться: последней мысли Сергей в себе не держал. Но они оставались в сомнении, что здесь вроде бы их дом, несмотря на соблазны, которыми поблескивал близкий райцентр.


  Так и шли они – не рядом, но вместе, не держались за руки, и было славно: так хорошо дышалось озером, первой есенинской глупостью, и думал Серега, что может быть, вот в это лето – чем не шутит черт! – она решится с ним побыть н а е д и н е.


  Алёна Думчик была "дочь командира", властная, крепкая, манкая; отец из городских, с семьей не жил, но кровь свое брала – девчонка была не из первых красавиц, зато с пепельными волосами в пояс и с талией Лолобриджиды – нитка в песочных часах.


  Пререкаться с нею немного кто отваживался, презрительна была лишку – парней вытирала движением взгляда, педагогов терпела, с ленцой управляла подругой и маму держала в согласном покорстве.

  Дембель Бочар домогался и бредил Алёной, высвистывал под окнами ("чумовая, выйди, чумовая!.."), сигареткой в пальцах играл, дышал непокоем, решительным  мускулом и гнетом неправедных денег. В клубе пробовал к ней жаться и пах обещанием трудного брака, но встречен был хладнокровным молчанием, а хлипкому Серёге Трунову свезло, – не пойми, за что свезло, может за робость или подкожный румянец, за страсть к поклейке самолетных моделей, длинноватые вихры или за клетчатые рубашки.


  Трунов не требовал поцелуев, не молотил разговоров и к девичьей плоти рук не тянул, вообще держал себя в высшей мере независимо, хотя, в отдельных своих мыслях, конечно, надеялся на.
  И, выходит, что сила Трунова была куда прочнее силы Бочара, в пересчете на монеты смутного женского уважения.


  Серёга в свои восемнадцать ещё ни разу с женщиной не был, ибо влюблен был и застенчив, даже диковат, а у таких – либо по страсти c женщиной выходит, либо по случаю, или вовсе никак, лет до двадцати пяти.


  "Случая" с кем-нибудь опытным ему не предоставилось: не с кем было в деревне. Шалав – двух-трех безмужних или мужнюю Елену – он обегал за версту.


  Парни бахвалились в школе, загибали с усмешками пальцы, с кем побывали уже, когда, до которого счета; тот оставался в стороне. По Алёне он не сох, но год понемногу мечтал и два месяца несильно крутился, провожая туда и сюда.
  Задачек ей не решал и конспектов не переписывал – не позволяла сама.

  Алёна числилась в списках насмешниц, дурех, гордячек и маменькиных дочек, но парни его не жалели, напротив, подначивали и толкали в плечо: распечатай, Серёга, дальше мы сами…
  Тот отвечал кивком и уходил, прикрепив окурок бабочкой к жестянке.


  И вот, в исходе третьего месяца, слегка уже нарастало у них и вроде шло на лад – Алёна влажнела глазами, придвигала нечаянно пальцы к Сергею, другой раз поправляла воротничок, попадая ноготками в ложбинку, и как-то всё шло к тому, что, может, где-нибудь вот-вот…


  Шли они бок о бок вдоль Чаячьего озера, у самых ривьерных домишек деревни, почти упиравшихся в воду – десяток метров от изб отделял; качали тощими школьными сумками, как вдруг негаданный шар налетел на Алёну, резко ударил клювом о руку, не вымеряв силы броска, накатившись снарядом коньячно-рыжего тела.
И палец до крови рассек.

  – Ах ты, гадёныш! – вскричала Алёна, глядя в ужасе на собственную чудесную кровь, нитью побежавшую по запястью. Она зализывала пальцы, оттопырив средний с красивым кольцом: бабушкин аметист в золотом ободке, охвативший палец маркизовым блеском.


  Серёга взялся было рассматривать палец; она осердилась, сбросила руку, принялась обсасывать фалангу, покручивая и рассматривая в досаде кольцо.
  Кольцо пострадало, аметист был отколот.


  – Разделать в пух!.. – сердилась Алёна, – скормить собакам, привесить за лапы к калитке...
  И Серёге, блеском разгневанных взоров: – Уйди!


  Тот растерялся, но виду не подал.
  – Ну, так завтра теперь?.. – спросил он, миротворчески улыбаясь. – Я приду!


  Гневаясь, Алёна пустилась идти от него, но далеко не ушла, и обязала его, вдруг обернувшись:
  – Без петуха не приходи!


  И скорым шагом, молча, скрылась.


  Трунов поглядел на громадного, червленого с карминным, бойца, растопырившего лапы, косившего на него упругим глазом феодала и снайпера; "упырь", подумал он, его фуфайкой даже не накроешь, порвёт. Старуха дома все время, надо караулить, когда соберётся идти в магазин или уляжется в доме: днём Антоновна спала.

  Сергей вздохнул и, засунув руки в карманы, пожевал губами задумчиво и в тот раз ушел от Амбера прочь.


  ***


  Он вошёл в избу к Алёне и, размотав петуха из рубашки, скинул того об пол, заставив откатиться на лапах и подломленных крыльях в самый угол комнаты. Петух отлетел, взметав перинные роскошества, разнесясь когтями о крашеные доски, униженно взболтнув клубничной яркости гребнем. Алёна изумилась.


  Опомнившись, кочет вспрыгнул на тумбу, пугаясь происшедшего с ним; тяжелым комом перемахнул на подоконник, обрушил там что-то вязаное и что-то стеклянное, свалился на кресло, оттуда кубарем на пол, протащив за собой вязаное – недолгой кружевной рукодельной соплей.


  Он волочил свои крылья по комнате, скакал и сигал по вещам, пока Алёна не взбеленилась и не сбросила его, полотенцем – раз и другой раз – в ближний комнатный угол.

  – В суп пойдёшь!.. – проговорила она с удовольствием, разглядывая огненный крупный трофей, павлиньих красок и буйных размеров, забившийся между печью и стулом.
  И прибавила, чуть благосклонней, не обернувшись к Трунову:
  – В сетку сажай, чтобы ночью не гадил.

  Из коридорчика она внесла плетеный бочонок, с редкими прутьями, больше похожий на соломенный сак.
  Серёга сунул птицу в корзину.


  – В сени, – велела Алёна.


  – В сенях твоя мамка увидит, наткнется… опрокинет еще! Кондратий хватит...


  – И то!

  Мать возвращалась наутро – была на сенокосе с братом и зятем Петром; стояла страда, на островах косили сено, полосами разбрасывали на равнинах и склонах, на соседних лугах ворошили граблями прошло-недельное, обедали, снова косили, и ночевали там же, в выходные.

  Корзину с птицей молодые задвинули в угол, и крышку веревкой примотали к бачку.


  Поели вареников с компотом, немного котлет, завернутых в кислый ворох капусты. Допив компот, Алёна облизала губы и выскользнула из-за стола, велела пареньку отвернуться.
Тот подчинился, стал к ней спиной. С пламенным холодком ожидал, считал удары собственного сердца.


  Муха тренькала о стекло, и гадко в корзине ворочался Амбер; слышал ли Трунов его?.. он только слышал гудение собственной крови. "Ну, повернись, Трунов, что ли!..", внезапно сказали ему доверенным и запальчивым голосом.


  Сергей в отчаяньи совершил полукруг. И онемел душой. И только думал: мать, зачем я это… и как я смогу! я совсем не смогу… как это трогать? семирамида; это ли женщина… Не может быть, чтобы женщина; вот этот цвет…. и разве так бывает? И мысль ужасная – где бы помыться, вдруг подкатила под горло мячом.


  Забывчиво он разнял пуговицы на рубашке, одну за другой, выдернул край рубашки из-под брючного ремешка и бросил поверх птичьей корзины клетчатую ткань – ибо нафиг смотреть, – и без слов шагнул к Алёне.


  Петух ворочался в корзине, шеборшал и покрякивал, тряс непрочные стенки рывками шпор и когтей; он колупался в судне битых полчаса, просил еды и воли, настаивал, гукал, входил в возмущение. Устав, он оставил скрестись, замкнулся и замер в надменном безмолвии, не рассчитывая вырваться из плена.


  "Вот дурак вахлацкий, а?.. – прошептала с улыбкой Алёна. – Завтра рубишь его. Я ощипаю..." – Проверяла Трунова на мужскую устойчивость. – "Обожди, давай всё завтра..." – ответил он, совершая что-то беспутное: условно беспутное, заставляя Алёну сменять слова на выговор вздохами, вздохи на долгие выдохи, от которых со стыда он горел, – не ожидая такой вот именно фонетики; на одичавшие переплетения пальцев, на нежность запрокинутой к окну девичьей головы.


  И он горделив был, что всё получилось, именно получилось: что вот, всё в норме, в норме, в норме, краснеть ему не за что, вот не за что, – хотя и можно, можно, можно! можно…
  Они пытали друг друга еще несколько времени.

  Он вышел наутро, в нагретый воздух воскресенья: встревоженный, тихий и гулкий, напряженно счастливый, была тишина; Алёна спала, завернувшись в одеяло, запутавшись волосами в ладони, близкая и теплая как выдох души.


  Едва пробудившись, Сергей посмотрел на корзину, поднял рубашку с утлой крышки: корзина отвечала молчанием. Неторопливо он оделся, с вялым скучанием от наступавшего дня.

  Крыльцо, уже нагретое, светилось в пылинках стоявшего солнца. За изгородью, через поле картофеля, сосед Алёны, в выгоревшей шляпе, в штанах и подтяжках на голой дебелой спине, извлекал что-то с гряд, – и едва тарахтел еще, рядом с берегом, лодочный бодрый мотор, возвращавший хозяев с заутреней ловли.


  Вот и все движение было в деревне, в этот ранний, солнцем встревоженный час.
  И жалко было подумать о глазах старухи Антоновны, обведенных красными веками, когда та узнает об Амбере.


  И всего было жалко: – что мает людей от этого пекла и места, что храм на погосте белеет как творог; что девки и парни уедут в отсюда за лучшими судьбами, что взрослые режут животных и что грубеют до падали – сами! – от водки, и не помнят, что где-то и звёзды растут, возникая на небе густыми живыми ночами.


  И не Алена была причина эти мыслям, а так.
  Просто утро вот было такое – сильное, пустынное, лёгкое, звенели в воздухе мелкие звуки: стучала калитка, брехала собака невдалеке, но вёе не здесь – не рядом с ними, не на этой земле.


  Он вынес корзину наружу, отбросил крышку и выудил обмякшего Амбера.


 Петух всколыхнулся и брякнул клювом по руке – оголодавший и сонный, вспотевший, опроставший корзину пометом; не злой.


  И знал Сергей, что Алена его выгонит и презрением заест, и видеть его завтра не пожелает, если только он выпустит петуха. Цена колечка и поврежденного пальца, а паче гордости, лежала сейчас высоко.
  Но также и чувствовал Трунов, что теперь он мужчина, и волен сам решать, как поступать.

  – Гуляй отсюда! – сказал он негромко. Разжал руки и скинул петуха на крыльцо.

  Кочет, не вспомнив про голод, недавнее унижение, шок, колченого встряхнулся, как будто ощупал себя, – и начал осторожно улепетывать, иногда переходя с шага на бег, а с бега на странный – низкорослый и стыдный – полёт, но тут же прекращал его, дабы не выглядеть пораженцем: бабёнки ж в деревне увидят!..
 
  Бабы ожидали в сарайчике, седлая притолоки, жерди, – недоумевали, где носит ноги их бригадир, супруг, чаровник и добытчик; кто станет снова ворчать на них ночью ("Спать, дуры, спать"), совать в уплощенное миловидное лицо фаворитки загаженное зернышко – одним словом, как выживать им теперь, на кого опираться, кому адресовать свои пени и неутомимое свое восхищение.


  На улице разливалось наплывавшее солнце: воздух купал избы в теплом движении марева; июль дымился; белело небо и пепельной сухостью пахла трава. Яблони трескались и падали мелкие птицы. Жуки сидели намертво в камнях и расщелинах. Рыба глубже уходила.


  На дворе Антоновны было тихо – нежить зноя еще только вползала, срезая с избы угол света, медленно двигалась к излюбленному Амбером пятаку.

  Пристыженно приковылял петух к дому и, не найдя своих кур, подошёл к сарайчику – справиться.
  Женщины Амбера сидели на засове: Антоновна опасалась новой покражи.


  Он клокотнул красивым зобом, ненастойчивым, с потреском; ему отвечали ворохом встрепенувшихся тел, сдержанным квохтанием и бурлением – в бурлении слышалась радость: слава богу, ОН на месте...

  Петух приосанился, ревизовал моционом феодальный чистый дворик, склевал жука, оцепил когтями землю, прикрыл глаза паутинками век и стал истуканом на солнце.

Share this post


Link to post
Share on other sites

24752876_m.jpg

 

Родина Остапа Бендера. Шри-Ланка.

 

 

Максим Камерер

 

 

Идея ехать в Шри-Лаку у меня особого энтузиазма не вызывала. Напрягала близость к Индии, а тамошний срач еще в памяти свеж.


Уж на что я сам свинья - но там мой личный говномер зашкаливал. Да и океан в Гоа стране подстать - желто-грязный и скандальный.
Но жена убедила.

По приезду сразу метнулся арендовать байк. Везде улыбки, рукопожатие и стойкое ощущение, что меня наебывают.
Впрочем, это ощущение в Шри-Ланке не покидало никогда. И было абсолютно верным.

- Байк есть!


- Есть!


- Гуд байк!


- Тзаебис матсыкла!


- Покажь!


Толстый ланкиец выкатывает нечто. Вместо шин слики (разной высоты) , само сооружение замотано проволокой и ржавое насквозь.


- Ну!


- Вот!


- Где "заебись-матасыкла"..?


- Итс хире!


- Итс шит, но матасыкла, андестенд? Ду ю хэв, бл..дь, эназе байк?


- Ноу! Итс гуд байк!


- Донт фак май брэйн, бро! Итс гуд шит! Ай эгри! Вери гуд шит! Вандефул шит! Май конгрюдилэшн- ю шит из бест шит оф зе исланд!

Толстый бежал за мной еще метров сто, яростно жестикулируя и жарко нахваливая свою матасыклу. Я прям позавидовал его вере в силу своей убедительности. Парню бы в коучи идти.


В отеле приблудный бой, с глазами, "скошенными от постоянного вранья" предложил свои услуги. Ок, тащи байк. Если приволочешь нормальный - 20 долл тебе. 20 долларов сорвали пацана с пробуксовкой. Через полчаса байк есть.


Получи награду. Что? Паспорт тебе? А залог? 500 долларов? А без паспорта никак? Совсем? А права? А собачью родословную?
У меня плохие предчувствия, но паспорт отдать придется. Оказывается - тут только так. Не Тай вовсе.

В тот же день меня тормозят на посту местные полисмены. Доки? Да на. Что значит "лицензия просрочена"..? Как эвакуация?!..
А штраф?


- Холосо штраф! Оцень холосо!


Дал 1000 рупий. Явно переборщил. Восторг был такой, что я прям за парней порадовался. Полисмены аж приплясывать начали от восторга.
- Вау! Ю май френд! Иф ю хэв э проблем-колл ми! Тэйк май телефон намбер!


Ну, раз мы друзья...


- Кэн ай си ю ган?


- Йес!


Черт лезет в кабуру, вынимает "Беретту" и суёт мне в руки. Я в прострации. Меня что - пристрелить хотят?
Но судя по рожам - это не восточное коварство, а южный похуизм.


Итить-колотить! Сука, как вас не еб..т то?! Ты её хоть раз чистил? Она же уже ржавая вся!


- А надо было?!
- М-да. Показать - как? Ветошь есть? Масло в кабуре имеется, как ни странно.


- Йес!


Сюр: стою с двумя мусорами и чищу их "Беретту" . Давно хотел такую. Даже в руках подержать приятно. Копы в восторге.


Один вертит перед рожей другого блестящей игрушкой. Второй в печали. И хочется такую же и чистить лень. Расходимся даже не друзьями - братьями.


Возвращаюсь в отель. Ловлю ясноглазого боя. Тот сокрушен. Уничтожен. Как?! Как такое могло быть! Он потерял лицо! Он сделает сэппуку! Нет! Вся его семья сделает сэппуку! Но сначала он исправит свою ошибку. А потом он со всей улицей зарежется, потому что не смогут жить с таким позором!

Ладно, сука, поглумись...

- Сейчас! Нет! С утра! Он все сделает! Всенепременно! Давайте ключи! Вы не успеете проснуться, а байк с новой лицензией тут!


- Гони ключи от своего. (Я уже, кажется, все понял местную "деловитость и обязательность")


- Э?


- Или верни бабки взад. Плюс 20 долларов - что тебе за нормальный байк дали. И не зли меня. А то мы за 1000 рупий поговорим, на которые я влетел по твоей милости.


Обреченно отдает ключи.
И предсказуемо пропадает.


Вечером выезжаем с пляжа - и от, сука, а! Фара не работает. Крадёмся в темноте. А там - мои мусора. Дикая радость при встрече. Брат! Брат наш приехал! Как мы тебя рады видеть! Как мы скучали по тебе! Прости - но с тебя штраф! Нельзя, нельзя без фар!
Мы бы тебе рубашку последнюю отдали, но правила! Дай штраф!


- Хорошо, 500! Но только для тебя!


И... помоги, брат.


- Что..?


Второй, оказывается, разобрал ствол, но собрать не смог. Вот, он в тряпочку завернут! Собери, брат!


Начинаю угорать. От веселья даже 500 назад не требую. За такую клоунаду заслужили, чо уш.

 

Жена не верит своим глазам.


Первая разборка-сборка с ментами без неё была. Рассказу не поверила. А тут нате.


Вечером отловил боя и отобрал свой байк. Тот был огорчен. Понравилось ездить с фарой. Поменять в своем лампочку? Не, не слышал.

Вас всегда попробуют наебать. Во всем. На рынке, в магазине, на экскурсии, при аренде байка. При отказе наебаться, говорят, ланкийцы моментально меняют фальшивую улыбку на оскал. Могут и полезть в драку.


Сам я не натыкался на последнее - из за габаритов. 115 кг, шея в три наката и противная рожа и тут ограждают от эксцессов.


Да и суммы, на которые вас кидают, столь незначительны, что лень лаяться. Ну не могу я воевать за 5 долларов.
Мотивации не хватает.

Наконец - пора домой. Достала меня эта Шри. Осталось сдать байк и получить паспорт.

 

Начинается финальный аккорд любимой местными пьесы:
"Указание белому лоху на его место в пищевой цепочке"


Юноши нет.
Телефон не отвечает.
Вылет завтра утром.
Без паспорта отсюда не улететь.

Наконец, в двенадцать звонок. Выйди мол. Выхожу. Вид загадочный. Поехали! Летс гоу!


- Куда? Зачем? - вон байк, гони документы!


- Нет. Поехали.


Ну поехали, так поехали.
Темно. Зловеще. Подъезжаем к толпе местных. Все - ростом с сидячую собаку, но пытаются выглядеть устрашающе. Курят, агрессивно сплевывая себе под ноги. Мафия. Трепещу. Почуяв себя в коллективе уверенней, юноша требует 200 долларов.


- ..?! Байк же цел. За что опять за рыбу деньги?..


- Ниибёт. 200 долл.


- Но у меня нет!


- Ниибет.


Ладно, пора заканчивать этот балаган.
- А не то что?


- Паспорт не отдам.


- Май френд! - ору я радостно в распахнуты очи отрока - Тейк май пасспорт! Итс фо ю! Презент! Фор мемори! Лук май фото энд ремембе ми! Ай вил синк эбаут ю, май френд!


Ланкиец не догоняет. Как это я ему паспорт дарю? А чего бы и нет-то. Он же про-сро-чен-ный.
Настоящий - в отеле.


Потихоньку до юноши доходит. Он смотрит в ксиву - визы нет. Начинает орать, тыча пальцем то в меня, то в паспорт. Толпа молчит минуту, потом валится с хохота.


Смысл их воплей понятен без переводчика.
- Тебя белый через хер кинул?!!!! От ты лох!!!! АААААА!!!!


Потерявший лицо самурай орет про полисай.


- Рили? Колл полисай! Нау! Ай вейтинг полисай! Их хотел. Бай! Фак ю вери мач!
Прыгаю на байк.


- Стоп! Стоп! Гив ми байк! Тейк ю пасспорт!


- Ок! Кисс май асс плиз! Джентли кисс май асс, андестенд? Тендер? Софтли? Нежно поцелуй меня в жопу и байк твой, май френд! Анд тайк ю байк! Вut first a kiss and then exchange!


У толпы истерика. Юноша бледен. Вот теперь, сука, ты лицо точно потерял. Теперь о тебе весь остров узнает. Пропиарился ты знатно!


Сажусь на байк и сваливаю. Паркуюсь подальше от отеля и иду в номер. Настроение - блеск!
Телефон выключаю.

В три часа ожидаемый стук в дверь. Юноша бледный с взором горящим.

- Ху а ю? - невинно.

Это "хуаю" взрывает парню мозг и он начинает визжать. Закрываю дверь. Пусть поостынет. Горячий больно. Молодой еще.


Юноша стучится в дверь и воет. Мы с женой плачем на плечах друг друга. Два сапога-пара. Еврей и татарка - братья навек!
Измывательства над народом - наше национальное развлечение.

Вой переходит в поскуливания.

Открываю дверь. Доброжелательно:

- Кэн ай хэлп ю?!

Туземец орёт так, что у меня закладывает уши. Эмоциональный какой!

Опять дверь на замок.


Стук в дверь. Хозяин отеля.
- Вот? Вот э байк? Нот андестенд. Ай дон-т ноу - ху из зис гей. Сорри, ай донт ноу ху из зис гай.


Хозяин начинает угорать. Гей плачет в три ручья. Он рили сорри. Его аполоджи фо ми.


- Кисс май асс энд ай фогив ю, май френд!

Полицию так и не позвали. Хозяин отеля, уржавшись, объяснил, что байк не этого кретина, а его друга. Я отдал ключи хозяину, сказал где припарковался, но попросил поизмываться самому.

 

Долго упрашивать не пришлось. Поутру чоткий пацанчик мыл полы в отеле.


- I'll miss you! - орал я ему вне радиуса поражения ведром. Си ю лейтер! Ай промис! Айлл ком бэк!


Туземец аж подвывал от полноты эмоций. Одним антисемитом в мире больше.
Уезжал в прекрасном настроении.

Какая ж я всё-таки озорная сволочь..

Share this post


Link to post
Share on other sites

a2b05fdd19b25de788716c918e0d4bf1.jpg

 

Cкумбрия

 

 

Александр Бирштейн

 

 

Вчера на ужин, скромный бретонский ужин, была скумбрия. Настоящая! Да-да, та самая, чуть не сказал – одесская! – скумбрия из моего детства! Представляете, зашли в рыбный отдел супермаркета в маленьком городке на Западе Франции в поисках «чего бы на ужин повкуснее». И… вот они, почти забытые «качалки» лежат в колотом льду.
- Выловлены утром! – сообщил продавец…

 

40572913de7d10e353e4889c725be918.jpg

 

В 50-е годы, даже, пожалуй, в начале 60-х в Одессе скумбрию ели все. Во-первых, она была баснословно дешева – 8-10 рублей, еще дореформенных за десяток. А во-вторых, нет, пожалуй, тоже «Во-первых», фантастически вкусна. Я помню, как каждое утро, практически на рассвете, двор оглашался воплями:
- Риба! Риба! Кому свежий риба!


Рыбой торговали из «баянов» - решетчатых сундучков с уловом. Торговали сами рыбаки по дороге с Ланжерона. Торговали бычком, глосей и, главное, скумбрией.


Бычков покупали на юшку, хотя, особо крупных – кнутов – и на жарку тоже. Я их не очень любил – костлявы!


Глоси – эти мини-камбалы, шли только на жарку.


Скумрию еще и засаливали, получая вкуснейшую малосолку. Но все равно, главное – жарка!

 

Меню каждой семьи можно было определить по чаду с ее лестничной площадки. Газовых плит не имелось, поэтому жарили прямо на лестнице, установив примусы на кирпичи, в свою очередь положенные на табуретки. Примуса питались керосином и, раскочегарившись, буквально выли.


- Как мессеры! – говорили знающие люди.

 

f6c29bf0a7d14cb625c0628d352d3984.jpg

 

Скумбрия, пожаренная в постном масле, покрытая золотистой, аппетитной корочкой, никогда не надоедала. Тем более, покупали мы ее не всегда.
Мы! Ее! Ловили!


Или дурили, если «правильно» говорить. Дело в том, что удочки со снастями для ловли назывались самодурами. К гибкому, длинному удилищу крепилась леска с мощным грузилом и крючками-перышками на поводках. Крючков полагалось штук десять-пятнадцать. Перышки были разноцветными.

 

Выйдя на лодке в море, надо было равномерно подымать-опускать удилище. И все! Остальное делала сама скумбрия, бросавшаяся на крючки. Так что, ощутив мощный рывок, оставалось самое трудное – снимать улов с крючка. Да-да, именно самое трудное, ибо крючки на поводках были расположены довольно близко друг от друга, и надо было умудриться не сделать бороду. Бородой называлась запутанная леска. За это по голове не гладили, а говорили всякие нехорошие слова.
Да и самому обидно до слез – мужики дурят, а ты сидишь, пыхтишь, распутывая леску.

 

a24ef4dc4d387265e816edbed934c12b.jpg

 

Зато, меня, по малолетству моему, не сажали на весла, и я дурил рыбу весь вечер, приумножая благополучие семьи. Дело в том, что ловили каждый в свой баян. Так настоял дядя Коля Фашевский – папин товарищ еще с институтских времен. Дядя Коля жил на Пролетарском бульваре в собственном доме над самым морем совсем рядом с клиникой Филатова. А всем известно, что рыбалка в районе клиники самая расчудесная. Лодка дяди Коли хранилась на причале почти под домом. Стоило спуститься вниз, отомкнуть замок цепи, взять весла у сторожей и… море, море, море…


Иногда, когда встреченные на берегу рыбаки сообщали, что «не берет», оставляли самодуры у сторожей и брали снасти «на бычка». Ха, снасти! Леска, намотанная на фанерную «уточку», на леске грузило и два крючка на поводках. На крючок надевался рачок. Таких нынче обзывают креветками. Перед тем, как надеть на крючок хвостиком вперед, рачку обрывали голову, дабы явить бычку все великолепие рачкова мяса. Леска забрасывалась в море, натягивалась и ложилась на указательный палец. Бычок хватал наживку, леска дергалась… Ее надо было тут же подсечь, а потом радостно тащить улов вверх, радостно гадая по сопротивлению рыбы ее размеры.


Но бычка ловили редко. Неинтересно. Да и еда средненькая. Скумбрия – она лакомей!

 

f2b21ac5c856d1a9cc57d6812bd0ad3d.jpg

 

Гребли по очереди дядя Коля и папа. Папин улов, когда греб дядя Коля, отдавался гребцу. Так тоже дядя Коля постановил… Он, вообще, был скуповат. Ну, и что? Зато, это он придумал эту дивную рыбалку! И еще. Он очень любил моего папу. Когда папа умер, часто приходил к нам и… плакал, и вспоминал, вспоминал…


Но рыбы хватало на всех. Вернувшись с рыбалки, взрослые сразу чистили и солили две-три рыбы. Солили элементарно: живот и поверхность тщательно вымытой рыбины засыпались крупной солью, потом в миску с рыбой сверху клался деревянный кругляш, который придавливался кирпичом. И все. Через час-полтора рыба была готова. Ее нарезали, засыпали луком и подавали к столу. К скумбрии шла ветчинно-рубленная колбаса, отварная картошка с укропом, хлеб, коровье масло и, конечно, водка. Правда, водку мне не давали. Зато остального – завались!

 

2ab9bb05fd5dc8bccaf9f348f8a16934.jpg

 

Набравшись аппетита еще в море, я наваливался на снедь, ел и… засыпал. Все попытки заставить меня дойти до трамвая проваливались. Так что, приходилось дяде Коле раскочегаривать свою «Волгу», еще ту, с оленем, и, ворча:
- Штраф вы платить будете! – везти нас домой.


Возле дома я каким-то образом просыпался.


- Симулянт! – бранил меня дядя Коля. Родители его поддерживали, но как-то неискренне…
Веранда. Скумбрия на тарелке… Детство, ау!

 

0cf1dfb479ecf673fdf43e5e5be966d4.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

f54a808.jpg

 

Кот

 

 

Александр Хмурый

 

 

Обычное утро. Осеннее, без признаков солнца, хотя и без дождя. И без признаков радости... Хотя и убиваться нет причины. В общем, понедельник. Даже многокилограммовая подъездная дверь, громыхнувшая подобно РПГ у меня за спиной, не смогла толком разбудить меня.

 

Я оглянулся, не шёл ли кто за мной и не пришибла ли этого шедшего, дверью. Нет, трупов и умирающих нет, как и отрубленных металлом конечностей... Да, мыслишки то явно не позитивные, нужно перестроить себя. Начать, так сказать, новую, успешную и плодотворную, рабочую неделю.

 

Вот, идёт например, на встречу мне девушка. Ну не совсем идёт... Боком как-то перебежками передвигается. Тоже видимо не выспалась, а тело своё переместить на работу нужно... Вот и бредёт как парусник под шквальным ветром... Улыбнусь как я ей. Улыбнулся... Да, лучше бы не улыбался. Девушка вздрогнула, покрепче прижала к себе сумочку, и достала из неё телефон. Да... Да. Добрые дела нынче не в почёте.

 

А вот котёнок маленький жалобно мяучит. Сидит блин посередине дорожки, светит себя с любой стороны. Эх, жалко тебя, так ведь дома уже есть животинка. Прости... Я отвернулся, дабы не встретится взглядом с котёнком. Чувство вины всё равно заставило вновь взглянуть на малыша.

 

Сбоку раздался мощный рык, довольно большой пёс устремился к добыче. Котёнок увидел приближающуюся смерть, прижался к асфальту и часто заморгал глазами.


       - Стоять!!!


       Я резко, прыжками пересёк траекторию движения пса. В порыве охотничьего азарта он попытался от меня отвильнуть. Ударом ноги я резко перевернул его тело. Псина громко заскулила. Быстро подняв дрожащий серый комочек, я обернулся к псу. Он отбежал на несколько шагов и смотрел на меня...


       - Прости, маленьких нужно защищать...


       Я посмотрел на кошачью мордочку.
       - Ну что брат, пойдём уж со мной... А там разберёмся. Кошка ты или... кот. Кот...


   В памяти всплыл другой Кот. Пыльным жарким суховеем по лицу хлестнула та, другая реальность. Которая никогда не уйдёт. Которая наполнена болью и счастьем, потерями и приобретениями. Которая и есть я сам! Кот... В той реальности всё особенно реально. На основе той реальности мы, я и такие же, как я, пытаемся строить сегодняшнюю. Не всегда это выходит, не всегда нас понимают, да и не все могут понять. Словно электронный маркер "свой-чужой". По взгляду, по брошенной фразе по ответной реакции мы всегда знаем, кому можно открыть душу, а кому это и не нужно... Реальность.


       Комочек за пазухой шевельнулся. Блин... Я совсем забыл про тебя. Давай-ка мы поступим так - сейчас я позвоню начальнику, отпрошусь и мы с тобой, брат-сестра, отправимся к ветеринару. Хорошо? Котёнок в ответ заурчал и прикрыл глаза. Ну, вот и славно...


       Вот и славно. Кот... Опять пахнуло жарким воздухом. Опять пришла та реальность... Кот. Где ты Кот? Где!? В моей памяти. А ещё? Ты тогда не вернулся. Третий за тебя выпили. Но почему-то не верилось что тебя нет. Не хотелось верить... И сейчас не хочется!


       Группа ушла на боевые. Всё как обычно, провожать никто не вышел. Звук Уралов растаял в утреннем тумане, я выждал ещё несколько минут и вышел покурить. Вышел беззвучно, потому успел услышать хлопнувшую дверь. Вот черти, всё-таки провожают... Поймаю, печень пропальпирую. В тумане раздались торопливые шаги, почти бег. Не берцы, сапоги... Нарисовался солдат в ХБ, со штык-ножом. Дневальный значит.


       - Товарищ... а, там это...


       - Старший лейтенант


       Я услужливо подсказал бойцу своё звание. Потому как на голом торсе никаких знаков различия нет.


       - Что это, боец?


       - Там пополнение прибыло, говорят к вам.


       - Ну, веди их...


       - Куда?


       - Веди их к столовке сразу. Я сейчас подойду.


       - Есть...
       Дневальный похромал назад.


       - Бегом, мля!!
       Шаги увеличили частоту раза в три.


       Уставшие после долгой дороги бойцы сидели на своих укладках. При виде меня, в "шуршуне" и без знаков различия, поднялись не все. Видимо остались сидеть самые борзые. Хотя поднялся один сержант. Глаза уставшие, морда пыльная и обветренная. Потрескавшиеся губы... Он козырнул.
       - Тащ командир, отделение прибыло для прохождения дальнейшей службы. Младший сержант Кот.


       - Старший лейтенант Иванов*, замкомандира группы. Сейчас вас покормят... Потом отдохнёте. А Кот - это фамилия?


       - Ага.


       Боец улыбнулся. Здоровый, выше меня. Спокойный. Обувь старая, размер не большой, значит, понимает хитрости "ползающих". С таким должно быть, хорошо служить. Сопровождавший бойцов прапорщик протянул руку.
       - Здравия желаю. А штаб где?


       Я указал направление.


       Котёнок прилично улёгся на переднем сиденье. Тихонько дремал, иногда тыкаясь носом при торможении. Ничего, скоро приедем, ветлечебница в нескольких кварталах. Хотя эти пробки, да... Там и узнаем, кто ты.


       Бойцы отдыхали, Кот неспешно укладывал свои вещи. Посмотрел на меня.


       - Спать не хочешь?


       - Да нет, не особенно.


       - Ну, пойдём чайку попьём, в каптёрке.


       Коптёрщик Андрей заварил крепкого чайку. Поставил на табурет три кружки. Я внимательно посмотрел ему в глаза.
       - Ой, вообще мне ещё на склад нужно... Разрешите?


       - Иди Андрей, я ключи дневальному отдам.
       Дверь захлопнулась.


       - Ну, как там, в дивизии?


       - Нормально. Как всегда.


       - Комдив лютует?


       - Ага, даже усы заворачиваются.
       Мы хихикнули.


       - Тащ лейтенант, а когда...?


       - Недельки две погостите. Группа вернётся, встретим, и поедем.


       - Вы тоже?


       - Скорее всего. Если Татарин по-своему не решит.


       - Татарин это командир?


       - Да. Капитан ***. А я зам.


       - Ясно.


       - В первый раз комодом сходишь, потом Татарин замком назначит, если...
       Я многозначительно промолчал.


       - Всё ясно.


       - Ты родом то откуда?


       - Москва.


       Сержант широко улыбнулся. Ясный взгляд, спокойное лицо. Приятный и добрый парень.


       Котёнок запищал во сне. Всё, всё, почти приехали. Сейчас запаркуемся... Вон видишь, сколько больных собратьев твоих, значит в очереди постоим. Не всё коту масленица... Каламбурчик.


       Провожать группу очень плохая примета. Но встречать выходят все... Даже те, кто в наряде. Офицеры закрывают на это глаза. Странно, что сообщение о возвращении распространяется по части со скоростью запаха вкусной еды из столовой. Даже летуны, у которых мы на постое, и то выходят встречать разведку. И тоже радуются вернувшимся. И тоже огорчаются, что вернулись не все. Мы с Котом вышли к КПП, сели на паребрик, закурили.


       - Скоро подъедут?


       - Ага...


       Рёв двигателей начал потихоньку нарастать. Я гаркнул...
       - Дневальный!!! Открывай, приехали!


       Солдатик, придерживая штык-нож ломанулся к воротам.


       - Вот, Кот, ещё примета. Машина не должна тормозить перед воротами. Сходу должна войти...


       - А почему?


       - А хрен знает, пошли встречать.


       Два Урала развернулись на плацу, движки встали. Из-под брезента попрыгали бойцы. Сердце замерло. Раз, два, три... пять... восемь, Татарин, одиннадцать, двенадцать... Всё. Внутри всё похолодело. Я подбежал к группе, всматривался в каждое лицо. Кто? Кто не вернулся!?


       - Здорова, Татарин!


       - Здорова.


       - С прибытием, ну как?


       - Нормально, почти.


       - Двухсотые?


       - Нет, трёхсотые. Игорёк в ногу, Серёга Хруст контузия. Тяжёлая...


       - Бля, ну хорошо хоть так...


       Спасибо тебе боже... Спасибо! Все вернулись, все. Я вытер глаза.
       - Кот! Помоги бойцам оружие сдать. Татарин, вот пополнение прибыло. Младший сержант Кот, и пятеро бойцов.


       Татарин протянул руку, пыльную и грязную.
       - Здорова, Кот, с прибытием...


       Ну вот, сейчас добермана посмотрят и наша очередь. Так, у меня тут денег немного, заплачу сразу и за прививки, и что бы тебя лучше посмотрели, может, подлечим чего. Котёнок доверчиво смотрел на меня. Скромно начал играть с моим пальцем. Ох, брат, да ты игрун...

 

Котик замер, внимательно посмотрел мне в глаза. Казалось он задает, какой то вопрос. Какой вопрос может задать малыш, которого спасли от смерти. Я погладил его по голове. Не бойся, всё будет хорошо. Никто тебя не бросит... Всё будет хорошо, брат.


       Опять это утро... Опять! И опять сон не идёт. И опять я остаюсь. Так Татарин решил. Олега отправил... Гад. Изучил специфику, определил сроки и решил, что это больше Олегу подойдёт. А ребят моих отобрал. Гад... Ладно, начальству виднее. Уралы взревели... И Кот уезжает. Двигатель замер в дали. Пойду, покурю... Как всегда. Холодно нынче. Опять кто-то бежит, кто-то из наших, мягко и точно, почти не топает. Опа, Кот...


       - Ты чего!?


       - Да адрес хотел вам оставить...


       - Придурок!!! Ну кто так делает!? Есть у меня твой домашний! А ну бегом, марш!!!


       - Да не домашний... Девушка. Вот.


       Я схватил мятый листок.
       - Бегом я сказал!!


       Всё, убыли... Дай бог. Всё, теперь о группе ни слова, и о каждом бойце, ни слова! Ждём их, и встретим обязательно!


       Вот, доктор. Котёночка посмотрите... Чего с ним, блошки там, прививки какие. Да и кто он собственно? А то только сегодня познакомились, а я ничего про него не знаю. А он молчит, может из скромности, а может настоящий разведчик.


       К КПП я не успел, ворота распахнулись под ругательные слова водителя первой машины. Уралы медленней, чем обычно развернулись на плацу. Начали прыгать бойцы. Как обычно... Раз, два, пять, восемь. Олег, вся башка в бинтах кровяных. Да нахрена он вообще сюда приехал!! Я подбежал к товарищам. Лица, лица, уставшие, глаза, злые и со страхом... Олег, здорова... Кто? Кто?! Кто!!


       - Троих... И один трёхсотый.


       - Кто!?


       - Вася...


       - А Кот?!


       Олег опустил глаза... Поднял вещи. Прошёл несколько шагов. Обернулся...
       - Сань, всё нормально?


       Я достал из кармана листочек бумаги. Московский адрес... Имя девушки.
       - Да... Кот...


       Я отвернулся. Быстро зашагал подальше от бойцов. Кот, ну нельзя так было... Кот! Кот!!


       Ну, вот и всё... Ни блошек, ни глистов, наверное. Говорят что ты, брат, домашний. Только потерялся... Что? Что вы говорите? Это не кот? Кошечка? Опять пахнуло жаром, из прошлого... Кот, кот!!
       Говорите кошечка? Ну и хорошо... Я прижал пушистый комочек к лицу... Ну и хорошо.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6c24ba97.jpeg

 

ЭТО

 

 

John Do

 

 

Он вышел на перрон и постоял, пока поезд не тронулся. Вот мелькнуло окно купе, в котором он провел последние сутки. Попутчица смотрела через неплотно сдвинутые занавески. Хотела убедиться, что он вправду сошел.

 

Напугал он её своим ночным криком. А что делать, если опять приснилась эта гадина, похожая на огромную черную мокрицу с капающей со жвал зеленой слизью? Ничего, дамочка, я не псих, просто всегда кричу, когда рву когтями вороненый хитиновый панцирь. Он усмехнулся, поудобнее ухватил ручку своего дорогого, из мягкой коричневой кожи, кофра и, не спеша, пошел к зданию вокзала. Вот я и приехал.


Город пах цветущей черемухой. Город просыпался и сонно расправлял свои улицы. Поливальные машины ползали по ним, словно черви, оставляя влажные следы на асфальте.


Он шагал, размышляя, не поймать ли машину, но тело требовало движения. Промчался на роликах мальчишка, улыбнулся щербатым ртом. Собака выскочила перед трамваем, испугалась, убежала, поджав хвост.

 

Он шел, мысленно ведя себя по изученной вдоль и поперек карте незнакомого, впервые увиденного сегодня утром города, улыбался встречным старушкам с теплыми батонами в сморщенных ручках, девчонкам, чинно цокающим каблучками, зеркальным витринам и собственным мыслям.  Довольно молодой, с русыми, подернутыми на висках сединой волосами, с невыразительными серыми глазами и четко очерченным подбородком. Довольно высокий. Худощавый. Внешность запомнить сложно – таких тысячи.


Вот и нужная улица.


Дом, втиснувшийся в старую застройку и отгородившийся от неё кирпичным забором с кованными решетчатыми вставками. Ворота открыты, выезжает машина – «шевроле», цвет серый «металлик». С балкона третьего этажа кто-то смотрит вслед автомобилю. В доме – шесть квартир.


Он вошел в ближайший подъезд соседнего дома – темный и грязный. Вход на чердак открыт. Коричневая китайская ветровка, дешевые кроссовки, матерчатая сумка с парой разводных ключей. На голову – кепку «Reebok», на лицо – бороду и усы, очки-хамелеоны. Заметно полегчавший кофр спрятал за балку и прикрыл обрывками грязного картона, на котором ночевали бомжи. Усмехнулся.


У калитки помахал рукой объективу камеры внешнего наблюдения.
- Коммунальное управление!


- Так… Да, звонили. Проходи.


Дорожка, вымощенная двухцветной фигурной плиткой – кремовой и коричневой, игровой комплекс из яркого пластика. Всё целёхонько, значит, детей тут немного живет. Или очень аккуратные детки, и по газону никто не бегает.


Замок лязгнул. Теперь в холл. Охранник приподнялся навстречу, стандартная стриженая голова с прижатыми ушами – похож на кавказскую овчарку. Не успел среагировать, даже встать толком не успел. Ничего страшного – мало кто успевает. Пистолет с глушителем – хорошая вещь в умелых руках.

 

Ключи этот бугай держал пристегнутыми к брючному ремню. Противно рыться, словно копаешься в грязном белье. Хорошо, что голова упала на стол – мог бы испачкаться. Перчатки не забыть - вечная формула, рефлекс.


Теперь домофон, третья квартира:
- Извините, Марина, тут сантехник пришел. Говорит, у Рискиных в квартире с потолка течет, нужно проверить, не прорвало ли у вас трубу на стыке. Хорошо, скажу. Вытри ноги как следует!


По лестнице – на второй этаж. Ковровая дорожка глушит звук шагов. В дверях – девчонка в платьишке-стрейч и фартучке. Не повезло тебе, милая. Перешагнул через тело, вошел.


Холл огромный, и дверей - с полдюжины. Плохо.


Бесшумно открыл самую большую. Гостиная – нет никого, и с вечера не было – на столике пустые бутылки, бокалы, остатки пирожных в тарелке, общипанная гроздь винограда там же. Не успела Марина убрать.


Это, похоже, кухня, нам не туда. И не в кабинет, пусть даже такой роскошный. Из факса до самого пола змеится бумага, но теперь это никому уже не интересно.


Наконец – спальня. Всё правильно – ещё спят, ночью умаялись. Мужчине – выстрел в висок. Почти беззвучный, только голова дернулась одновременно с голой пяткой, торчащей из-под одеяла. На наволочку потекло, вначале словно жидкий вишневый сироп, потом почти черные сгустки.

 

Женщина проснулась, повернулась навстречу - не из этого мира девица – кожа не слишком ухожена, да и волосы не мешало бы держать в порядке. Но личико славное, губы со сна припухли, в глазах непонимание. Он, словно фотограф запечатлел это выражение на её лице, найдя идеальную точку между удивленно-сонными бровями. Дальше смотреть не стал, промокший батист становится похож на красный нейлон, неприятное зрелище.


Сейф за картиной. На картине – роскошная брюнетка в алом неглиже. Шифр.  Деньги забрать все, из документов – только серую папку. Всё – в сумку. Оставить дверцу открытой.


Выходя из квартиры, постарался не наступить на длинные светлые волосы, раскинувшиеся прямо на пороге. А крови почти нет,