Перейти к содержанию
Авторизация  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Рекомендуемые сообщения

23574067_m.jpg

 

«Обрубыш»

 

 

Надежда Франк

 

 

B моей жизни было так: "...Я не помню, сколько я времени там провел. Месяц? Год? Тогда я знал только то, что стал никому не нужен, ни бабушке, ни маме. Откуда маленький мальчик мог знать, что бабушке, посвятившей всю свою жизнь медицине, просто запретили приводить внуков с собой на ночные дежурства, а оставить их не с кем, как я мог понять, что моя Мама, Моя Мама, сейчас где-то очень далеко да еще и на какой-то войне. Какая война? Белых и немцев мы же давно победили. Что значит интернациональный долг, почему моя мама кому-то, что-то должна?

Она приехала за мной как-то тихо. Мы сидели в игровой, все дети вместе, потому что показывали мультики. Было как-то особенно весело, потому что все вместе, и еще когда мультики, никто тебя не бьет. Кто-то из нянечек взял меня за руку и молча повел за собой. Там всегда было страшно, а тут стало еще страшнее. Она вывела меня на улицу и сказала: - Только не кричи громко.

Возле ворот стояла моя Мама. Конечно же, я заорал как сумасшедший. Я не видел, но мама потом рассказывала что дети, оставшиеся ТАМ, смотрели на меня и плакали. Пусть это будут слезы радости за одного из своих?.."

 

 

 

В детском доме его называли Обрубышем. Иногда Саньке казалось, что это его фамилия.


- Эй, Обрубыш, не мешай! - кричали ребята, играя в футбол.


- Пни мяч! - ехидно просил Колька Завьялов, зная, что Санька не устоит на короткой ноге. - Эх, ты, обрубыш!..

Мальчишка хмуро молчал, до боли сжимая худенькие кулаки. Он давно уже не плакал. Отворачивался и, хромая, уходил в парк. Обрубышем его прозвали потому, что одна нога была короче другой. По этой причине он и оказался в детском доме.

Узнав, что ребёнок родился калекой, его мать одиннадцать лет назад написала «отказную». Это заявление Санька видел сам, когда относил личные дела в медпункт. Медсестра дала ему папки, а сама побежала к телефону. Она и не подумала, что, увидев свою фамилию, Санька откроет папку и прочитает отказное заявление. Все дети в детских домах ждут своих родителей. А он ждать перестал. И плакать перестал тоже. Его сердце надело на себя панцирь, который спасал от обид, одиночества, нелюбви.

 

В детском доме были свои традиции. Накануне Нового года воспитанники писали письма Деду Морозу. Эти письма директор передавал спонсорам, которые старались выполнить просьбы детей. Попадали такие письма и в лётную эскадрилью. Как правило, дети просили о чуде: найти папу и маму. И тогда те, кто такие письма открывал, ломали головы над подарками.

Бортовой инженер майор Чайкин тоже получил такое письмо. Он сунул его в карман «лётки» и решил прочитать дома, чтобы с женой и дочерью обсудить, что можно купить.


Вечером, за ужином, он вспомнил о письме, вскрыл его и вслух прочитал: «Дорогие взрослые, если можете, подарите мне, пожалуйста, ноутбук. Не тратьте деньги на игрушки и одежду. Здесь всё есть. А через Интернет я смогу найти друзей и, может быть, родных людей». Внизу стояла подпись: «Санька Ивлев, 11 лет».

- Надо же,- сказала жена, -какие дети сегодня умные стали. Действительно, через Интернет он найдёт всех, кого надо.


Дочь Аня взяла письмо, перечитала его. Отец заметил, что у девочки дрогнули губы.
- Ты чего? - спросил он.


- Знаешь, пап, а ведь он не надеется найти своих родителей,- сказала она,- он их вообще не ищет, потому что их нет. Для него ноутбук – это спасение от одиночества. Видишь, он пишет: «…найти друзей или родных людей». Родными ведь могут стать и чужие люди. Давайте из моей копилки возьмём деньги, купим ноутбук и отнесём этому мальчику подарок.

Новогодний праздник в детском доме проходил в три смены. Санька относился к среднему возрасту. Утренник с хороводами под ёлкой и играми проходил днём. Как обычно, было представление. Потом дед Мороз и снегурочка зажигали ёлку. Затем гости-спонсоры вручали подарки. Некоторых детей на каникулы в семьи брали всё те же спонсоры.

Санька никого не ждал. Он привык видеть, что берут красивых девчонок. А письмо он написал просто так. Все писали – и он написал. Правда, сегодня среди гостей он увидел мужчину в форме лётчика. У него даже сердце дрогнуло, но он отвернулся и незаметно вздохнул. Получив кулёк с конфетами, мальчик, хромая, направился к выходу.


- Саша Ивлев!- услышал он своё имя и оглянулся.

За спиной у него стоял тот самый лётчик. Санька успел заметить лычки от медалей на его груди и значки.
- Здравствуй, Саша! – сказал лётчик. - Мы получили твоё письмо и хотим сделать тебе подарок. Но прежде давай познакомимся. Меня зовут Андрей Владимирович или просто дядя Андрей.


- А меня – тётя Наташа,- сказала стоящая рядом с ним женщина.


- Я – Аня,- улыбнулась девочка.- Мы с тобой ровесники.


- Ну, а я – Санька Обрубыш.. - ответил он.


Девочка хотела что-то спросить, но мужчина подал Саньке коробку и сказал:
- Это тебе от нас. Пойдём куда-нибудь, мы покажем, как пользоваться ноутбуком.

Они зашли в пустой зал, где ребята делали уроки. Девочка Аня показала, как включать и выключать ноутбук, входить в систему, зарегистрировала его в «В контакте». Мужчина сидел рядом и только подсказывал. Санька ощущал его тепло, силу и защиту. Девчонка трещала, как сорока, без умолку. Но мальчик отметил, что она не нюня, в ноутбуке здорово разбирается, в секции занимается. Прощаясь, женщина обняла его. Тонкий аромат её духов защекотал в носу и в глазах. Санька на мгновение замер, затаив дыхание. Потом высвободился и, не оборачиваясь, пошёл по коридору.
- Мы ещё придём! - крикнула девочка.

Теперь жизнь Саньки изменилась. Он уже не обижался на прозвище и не обращал внимания на Кольку. В Интернете можно было найти много полезного. Его давно интересовали самолёты. Он узнал, что первым массовым военно-транспортным самолётом был «Ан-8», что разработал его Антонов, что «Ан-25» - это его разновидность.


По выходным дням приходили дядя Андрей и Аня. Иногда они вместе ходили в цирк, играли в автоматы. Санька всегда стеснялся, отказывался, ему было неудобно, что они везде за него платят.
 

***
В то памятное утро его позвали в кабинет директора. Он вошёл и увидел тётю Наташу. Сердце нехорошо дрогнуло. Пересохло в горле.


- Саша,- сказал директор.- Наталья Викторовна просит тебя отпустить на два дня с ней. Если ты согласен, то я тебя отпущу.


- Саня, сегодня День авиации. В части дяди Андрея будет большой праздник. Он приглашает тебя. Поедешь?


Санька закивал головой, не в силах вымолвить ни слова.


- Вот и хорошо,- сказала женщина, подписывая заявление.


И обрадованный Санька вышел вместе с ней из кабинета.

Первым делом они заехали в магазин. Купили ему джинсы и рубашку. Посмотрев на растоптанные Санькины кроссовки, Наташа повела его в обувной отдел. С обувью пришлось повозиться, потому что размер ног был разный. Санька смущался, но она сказала: «Ничего, после праздника поедем в ортопедический салон и закажем тебе ботинки. Один будет на специальной подошве, тогда ноги будут на одном уровне, хромать почти не будешь. И со стороны будет незаметно».

Потом заехали в парикмахерскую и домой, чтобы забрать Аню. Санька впервые переступил порог не детского дома. Он никогда не был в квартирах. Неповторимый запах семьи, уюта и чего-то ещё тёплого и родного окутал всё его существо. Он робко прошёл в комнату и, сев на краешек дивана, огляделся. Большой аквариум стоял в углу. В нём плавали разные рыбки. Санька таких видел только по телевизору. У окна, в круглом стеклянном аквариуме сидела черепаха и, вытянув шею, смотрела на мальчика.

- Я готова,- сказала Аня,- идём, Сань, мама нас догонит.


Они спустились в лифте вниз и пошли к машине. Возле песочницы стоял мальчишка и смотрел по сторонам. Увидев их, закричал:
- Кандыль-баба, кандыль-дед!


- Подожди,- сказала Аня и подошла к кричащему.
В то же мгновение Санька увидел, как она резко повернулась, и мальчишка плюхнулся в песочницу.


- Во даёт! - только и сказал он, лёжа на песке. - Я же пошутил.
- В другом месте шути, - ответила девчонка.

 


..Аэродром был расцвечен красками. Их встретил дядя Андрей и повёл к своему самолёту. У Саньки захватило дух, когда он близко увидел гигантскую серебристую машину. Его душа до глубины была поражена мощью самолёта. Потом был концерт, развлекательная программа и авиашоу. Люди смотрели в небо, махали руками, радостно кричали. Когда показался самолёт дяди Андрея, Аня тоже замахала и закричала:
- Папа летит! Папа!


И Санька тоже неуклюже запрыгал и в восторге закричал:
- Папа! Вон папа летит!


Он даже не заметил, что девочка давно молчит и смотрит на мать. А та почему-то вытирает глаза.

Вечером, после ужина, Андрей сел рядом с Санькой и обнял за плечи.


- Знаешь,- сказал он,- все люди должны жить в семье. Только в семье можно научиться любить, беречь друг друга, защищать и быть любимым. Хочешь быть членом нашей семьи?


У Саньки к горлу подкатил тугой комок и перекрыл дыхание. Он прижался к мужчине и прошептал:
- Папка, я тебя всегда ждал.

Через месяц счастливый Санька прощался с детским домом. Он осторожно и гордо сошёл с крыльца, держась за руку отца, и, почти не хромая, пошёл к выходу. Возле ворот они остановились. Санька оглянулся и помахал стоящим на крыльце ребятам и воспитателям рукой.


- Сейчас мы перешагнём черту, за которой у тебя начнётся другая жизнь,- сказал отец.- Забудь обо всё плохом, что было. Но вспоминай людей, стоящих на крыльце. Это они помогли тебе выжить. Будь всегда благодарен тем, кто помог тебе в жизни.

  • Спасибо (+1) 1

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23578219_m.jpg

 

Копьеносцы

 

 

Алексей Сквер

 

 

       Странно, но любого из нас могут вывести из себя довольно прозаические вещи. Ну, подумаешь, одна футбольная команда выиграла у другой, однако...

    Как же Вадик ненавидел "Спартак"! Так же как то, что все знакомые зовут его "Вадик". Не Вадим, как записано в паспорте, а именно "Вадик". Его бесило само звучание. Казалось бы, пустяковина, одна буква в окончании - ан нет! Гордое "им" превращалось в панибратски-неуважительно-алкогольное "ик". Поубивал бы.


    Матч, на который Вадик взбеленился, именно так и протекал. Давивший всю игру "Локо" бездарно всё слил на последних минутах. Вот Сёмина на них нет на уродов. Великолепно смотревшаяся команда в итоге выдохлась и рассыпалась, умудрилась схватить два мяча в свои ворота и теперь (да ёб твою по голове!) придётся...

 

Тут мысли в голове Вадика мешались в затейливый калейдоскоп мата, догадок и предположений. Тут всплывали недавние травмы игроков премьер-лиги и слухи о неожиданных трансферах, последние скандалы с допингом вперемешку с громкими заявлениями футболистов и тренеров.


    Словом Вадик жил миром футбола, что называется - по-полной. Жадно читал и выискивал в окружающей действительности всё связанное с любимой игрой, любил это жарко обсуждать с "понимающими" в интернете.


    Вадика нельзя было назвать футбольным фанатом в нынешнем понимании этого слова. Он не ходил на стадионы, не сливался с толпой себе подобных в экстазе от стадного единения, не участвовал в драках. Всё это было не для него. Даже в моменты проигрыша любимой команды предпочитал переживать своё "горе" один. В крайнем случае с бутылкой. И всегда в интернете. Там он был яростным критиком российского футбола и блистал своими глубокими познаниями в этой области. Их он любил показывать, разрывая в клочья очередного оппонента жалко блеющего про перспективы какого-нибудь "ЦСКА". Свои переживания за московский "Локомотив" выносить на люди не любил. Слишком хорошо понимал, сколько болезненных уколов получит от не менее подкованных участников нескончаемых интеренет-баталий.


    По чести сказать, боль за "Локо" досталось через отца. Тот всегда болел за "Спартак". Вдалбливал свою любовь сыну с младых ногтей и - вдолбил. В пику ему Вадик начал болеть за одного из постоянных конкурентов любимой команды отца, вот и втянулся в итоге.


    Компания? Нет. Всё это было не для него, пухлого двадцатисемилетнего парня, которому не повезло родиться общительным красавцем. К тому же заикание сильно портило жизнь. Если в интернете оно вообще никак не сказывалось на общении, то в жизни, чтобы купить, скажем, пива, приходилось мучительно выталкивать из себя буквы, отчаянно хватая ртом воздух и краснея от натуги.


    Друзья вроде бы и были, пока не кончались карманные деньги, а так... О девушках и речи быть не могло. И дело было даже не в стеснительности самого Вадика. Просто он привык здраво оценивать свои возможности и даже не пытался лезть туда, где не чувствовал уверенности в положительном результате. Глядя на себя в зеркало, он давно смирился с тем, что его удел - проститутки. Да и то если подопрёт так, что заикание не остановит от поездки до известной ему точки.


    Что он видел в зеркале? Заурядный толстяк с ранними залысинами и маловыразительными, блёкло-голубыми глазами, спрятанными за диоптриями. Ни разу в жизни его одежда, сколько бы за неё ни было уплачено, не сидела на нём так, как ему хотелось. Вадик и элегантность были понятиями из разных вселенных. Хорошо хоть работу умудрился найти высокооплачиваемую. Но тут всё тоже было понятно. В школе пришлось стать зубрилой. Выезжал на письменных заданиях, чтобы не мучили у доски. И если уж бог не дал ему хороших физических данных, то хотя бы интеллектом не обидел.


    Работа ему не нравилась, но что поделать, если нынче хорошо платят тем, кто хорошо умеет считать? Скучная рутина, зато сытно. В 9-00 сел за комп, в 14-00 обед, в 15-00 за комп, в 18-00 свободен. Да и работа-то... знай, формулы подставляй да будь внимателен к деталям. Детали. Да, это как в футболе... вот процент подбора мячей вроде деталь пустяковая, а на результате игры ведь всегда сказывается, это вам любой дурак, не понимающий в футболе, на пальцах объяснит! Не говоря уж о культуре паса!

    Итак, все мысли Вадика были заняты футбольными проблемами любимого клуба, когда...

    Потолок в ванной был явно ниже потолка в кухне. Это было из ряда вон... вне игры...
       Вадик затеял ремонт в квартире и в итоге споткнулся о явную несуразность с этим потолком.

    Тут надо сделать отступление: дело в том, что Вадик с недавних пор стал полновластным хозяином однушки на Академической. Той самой однушки, которую ему завещал прадед, и о которой было столько разговоров в родне. Прадед на самом деле был чуть ли не троюродным дядькой его отцу, своей семьи не нажил, был негостеприимен и чудаковат. В родне было принято считать, что на войне головой повредился. Якобы этот прадед, семейный отшельник, появился в тот день, когда его, Вадика, забирали из роддома, подержал на руках и буркнул: "Вот ему всё и отдам!"

    После его смерти квартира досталась отцу. Да и то, наверное, лишь потому, что в своё время, когда родители бати погибли, дед пару лет держал его при себе, пока не сбагрил в мореходку. А там уж батя сам попёр... пока самого не выперли в лихолетье.

    Дед помер, хата досталась бате, а тут и Вадик подрос до возраста, когда стало тесно под одной крышей с родителями. Да и с отцом на ножи встал, мол, здоровый кабан - живи своим умом. И мать уже напрямую требовала внуков. А где их взять, если за стеной предки?


    /в голове Вадика тут же раздавался приглушённый стеной голос мамы - "Куда ребёнку девочку привести?"/


    Вот и стал ребёнок обладателем замечательной однушки.
    Батя так и сказал: "Знал дед, как дураку помочь".

    Квартирка была замечательная. Пятый этаж, кухня в метраже едва ли уступает комнате, общий объём жилой площади 38 квадратов - песня.


    Осталось убрать следы пребывания прежних жильцов и обустроить.
    Какое-то время батя сдавал квартиру кому ни попадя, лишь бы денег поднять. Жильцы, после деда, хату основательно подубили, но дарёному коню не всегда на скотобойню. Особых денег со сдачи так и не нажили, и отдать квартиру единственному (непутёвому) сыну посчитали за лучшее.


    А уж как Вадик был рад съехать от предков и словами не передать. Моментально перебрался и ввязался в ремонт. Так как с батей был в ссоре, пришлось делать самому.

    Отец и тут успел напустить яду: "Ничо, доломает квартиру, а там глядишь хоть что-то своими руками делать научица, счетовод грёбаный".


    Отец считал Вадика мягкотелым неумёхой, да ещё и за "Локомотив" болеет, сплошное разочарование, а не сын.
    Вадик не любил вспоминать об отце, лучше уж о футболе.


    Вот так это всё и началось.
    Мысли были заняты футболом, а тело разглядывало потолки, с которых следовало начинать ремонт. Комнату он уже подготовил к побелке, а вот при внимательном осмотре кухни и санузла наткнулся на непонятное.


    - Б-б-б-бля... - пробурчав себе под нос и временно забыв о футбольном горе, Вадик ещё раз внимательно осмотрел потолок в санузле. Когда он был один, заикание практически отсутствовало.


    Нормальный вроде бы потолок, только давит как бы. Низкий. Вадик протёр очки и ещё раз придирчиво изучил потолки в кухне и ванной.
    Точно. Тут потолок оказался ниже, чем на кухне.


    Впрочем, причина выяснилась быстро. Уровень потолка был понижен специально. Кто-то выдолбил стену меж прихожей и санузлом, чтобы положить этот новый потолок. И пусть он был ниже уровнем, зато в прихожей образовывалась удобная ниша над вешалкой, куда можно было запихивать всякий хлам.
    Хлам из ниши, кстати, он давно уже выкинул, и она пустовала.


    Чтобы проверить свою догадку, Вадик взобрался на стул и простучал дальнюю стенку ниши. Так и есть - гулкие отзвуки пустоты за ней подтвердили его версию!
    Аж ладони вспотели! Что там? Ломать?


    Вадик слез со стула и, тут же на него усевшись, задумался. Нужна ему ниша? Да не помешает, но санузел и так маленький, а тут ещё на башку потолок давить будет.


    Футбол был забыт окончательно, а Вадик начал вычисления: сколько у него отобрали жизненного пространства неизвестные архитекторы? Не досчитав, он вдруг выловил очень любопытную мысль. А что если дело не в нише, а в том, что там могли спрятать?


    Дед-то, батя говорил, в НКВД служил, не где-нибудь. А вдруг?
    Мысль о кладе под потолком была такой сладкой, что вопрос о нужности ниши покинул его сознание безвозвратно.


    Надо ломать!
    А вдруг там ничего нет и это всё его гон? Да наверняка, но всё же... В памяти всплыло ехидно улыбающееся лицо отца. Вадик отогнал прочь сомнения и занялся поисками молотка.


    В том бардаке, который он устроил началом ремонта, это оказалось не лёгкой задачей. Но посильной. С наведением беспорядка и умением находить в этом беспорядке необходимое у Вадика с детства проблем не было. Проблемы были, когда в этом бардаке начинали разбираться родители. Вот они-то всегда в поисках чего-то нужного им, находили совсем не то, что искали, и это постоянно становилось колоссальной проблемой. Слава богу, теперь Вадику не грозили ни нотации, ни призывы к порядку, ни уж тем более нудёж отца: "Сломать-то ты сломаешь, делать-то кто будет?"


    Ещё раз взвесив все "за" и "против", Вадик решился на слом и обследование непонятной межпотолочной пустоты.


    Пришлось подтаскивать стол, со стула было не достать. Ломать было очень неудобно, а потом как оказалось и не нужно. Задняя стенка сдвигалась вбок и вынималась. Правда, Вадик разобрался в этом, лишь сломав пазы, по которым ходила хитрая задняя стенка. Это только добавило уверенности в том, что всё сделано не зря. С грехом пополам ему наконец-то удалось выдрать помеху, отделяющую его от межпотолочной полости над ванной и...


И Вадик был вознаграждён!


    Отплёвываясь и чихая от пыли, вытаскивая старый чемодан советского образца, массивными замками, обшитый коричневой кожей, наверное, фанерный, он практически забыл обо всём на свете.


    Всё его сознание было занято чемоданом, который он обнаружил, взломав секретную нишу в дедовой квартире.
    Вадик выволок чемодан на середину комнаты и, оставив его на секунду, пододвинул к нему стул. Что там? Это же... клад? То, о чём когда-то читалось в книжках... Клад? Несомненно!


    Вадик при всём своём внутреннем нетерпении старался не торопиться. Тянул кайф и наслаждался своим триумфом. И пусть в этом чемодане не окажется ничего ценного, но каков Вадик! Заметил! Нашёл!
    Вот бы батя удивился! Утёрся бы... сам-то не заметил, хотя сколько раз тут бывал! А может и нет. Опять нашёл бы что-нибудь едкое, чтобы испортить ему настроение.
    Ничего... утрётся ещё!


    Чемодан даже на вид был старым, с жёстким каркасом, олдовый и пыльный. И замки. Замки под ключ. Ключ уж точно не найти...
    Вадик почесал затылок. Ломать?
    Можно и не ломать, милицию вызвать, поделиться... ага, аж смешно.
    Конечно, ломать!!


    Взлом замков оказался не такой уж и простой операцией. В итоге их пришлось практически отрывать от креплений. Но Вадик таки вскрыл чемодан и...
    Нет.
    Никаких драгоценностей там конечно не оказалось.


    Сверху, на бордовой тряпке, прикрывающей содержимое чемодана лежала, пара орденов. Здоровая Красная Звезда и орден Красного Знамени. Точно дедовы, с войны, чьи ж ещё? Повертев в руках, Вадик отложил ордена в сторону. Что он, орденов не видел на стариках? Побрякушки - они и есть побрякушки. Интересно за что их деду дали?


    "Надо бы посмотреть в тырнете чего они там ща стоят, говорят, что некоторые даже приличных денег!" - отметило сознание.


    Вадик отбросил бордовую тряпку и уставился на добычу.
    Перед ним лежала военная форма старого образца с погонами капитана и поверх неё увесистый свёрток. Развернув ткань, Вадик обнаружил пистолет ТТ.


    Он немедленно схватил ствол. Вот она давнишняя детская мечта - оружие. Самое настоящее. Пистолет и две полные обоймы к нему.


    Тяжёлый. Основательность тяжести ТТ сразу убедила его в том, что у него в руках не какая-то там поделка, а боевое оружие. Покрутив его перед глазами, Вадик отложил пистолет в сторону и взялся было за форму. Но тут же отдёрнул руку и вытер её о штаны.

 

Затем поднёс пальцы к лицу и втянул в себя незнакомый запах, который прилип к его руке. Пистолет оказался смазанным и рука была выпачкана оружейным маслом. Специфический и ранее не знакомый Вадику запах этой смазки как нельзя лучше свидетельствовал о том, что всё это не сон! Всё происходит на самом деле.

 

Он даже зачем-то лизнул свои пальцы и тут же сплюнул горечь с языка. При этом губы сами собой растянулись в торжествующей улыбке. Как будто он всю жизнь только и делал, что определял качество оружейной смазки на вкус.


    Форма его разочаровала. Ничего странного в ней не было. Обычный китель и штаны.... И запах "залежалости". Обычные старые тряпки военного образца. Да с формой обнаружился ещё и ремень, вовсе потёртый да невзрачный.


    А вот под формой обнаружились пенал и тетрадка, а также брошюра Лермонтова "Кавказский пленник" 1945-го года издания. Прочитав надпись на обложке, Вадик незамедлительно отделил насквозь понятную вещь.
    "Старое издание... вдруг редкое? Надо бы посмотреть потом стоимость... Больше вроде бы ничего..."


    Из оставшихся недосмотренными предметов, хранившихся в чемодане, коробка, конечно, привлекла внимание первой, и Вадик уцепился именно за неё.


    На вес она оказалась тяжёлой, Влад, вытащив её из чемодана, положил себе на колени и машинально потёр руки. Бросил взгляд на ТТ.


    "Патроны? Ещё один ствол?"
    Шикарный подгон от деда. Вопрос будет ли машинка работать, отпадал. И так было понятно - будет. Хотелось пустить его в дело незамедлительно, в смысле пострелять во что-нибудь, но здравый смысл моментально взял верх. Расставаться с таким шикарным подарком судьбы по ребячьей глупости никак не хотелось. В который раз Вадик серьёзно пожалел, что не обзавёлся другом, с которым можно было бы разделить такую радость. Похвастаться...


    И Вадик опять уставился на коробку... чо там?
    Оставалось её вскрыть, коробку тридцати сантиметров длиной и где-то десять шириной.


    Вадик аккуратно сдвинул крышку, пытаясь понять, что же там лежит сквозь узкую щель, открывшуюся ему. Потом чертыхнулся и уже без всяких замедлений отодвинул крышку...


    На бархатной подушке лежало... копьё.


    Точнее, наконечник копья с обломком древка у крепления. Широкое, обоюдоострое лезвие, сужающееся к наконечнику, металл потемнел от времени, но выглядел хищно и агрессивно. Наконечник был в великолепном состоянии, никаких пятен ржавчины или зазубрин, оставленных былыми сражениями. Хоть сейчас цепляй на древко и пользуйся. Да даже без древка клинок казался внушительным. Кинжал бы вышел - загляденье. Прикольно, конечно, но... Нафига деду хранить это копьё? Может, тоже ценное какое?


    И это всё?


    Праздник кончался прямо на глазах. Вадик для верности пошарил рукой в пустом чемодане и даже зачем-то постучал по стенкам. Ни намёка на второе дно.
    Старый наконечник копья и всего-то? Может, в нём камушки какие?


    Пытаясь рассмотреть наконечник подробнее, Вадик достал его из пенала, и с этой секунды его жизнь изменилась навсегда.

    ..Это было похоже на удар током, когда тебя трясёт, но нет сил оторваться от того места, за которое взялся. Прилип.


    Вадик буквально сросся с копьём и внешне просто застыл. А по внутренним ощущениям он пролетел американские горки и собирался на новый заход. Перед глазами всё померкло, привычный мир осыпался трухой роящейся пыли. Исчезли и квартира, и выпотрошенный чемодан, и жалкий, несуразный пистолетик, только что принесший столько радости.


    В его руках оказалось настоящее Оружие. Мощное. Может быть, самое мощное в мире, потому что Вадик уже не был Вадиком. Он был кем-то гораздо больше. Сильнее. Яростнее.


    - Ах-х-х-х-бр-р-р, - Вадика скрючило. Руку, держащую копьё, пронзили ледяные иглы. Через сустав лупанули в плечо и обдали кипятком всё тело изнутри. Эта волна добралась до глаз, мир окрасился в красное. Он был слеп своей яростью, но это ничуть его не смущало. Ему не надо было видеть врагов или цель... он их ощущал каждой клеточкой тела. Всех. Всех кто был ему так ненавистен и омерзителен. Не различая. Не зацикливаясь на личностях. Личности врагов уже не имели значения, ибо их уделом была смерть. Смерть, которая трепетала в его руке, послушная его воле.
    Ненависть.


    Вадик ощутил нечеловеческую ненависть. Не абстрактную неприязнь к кому или чему либо, а именно всепожирающую и не оставляющую возможности передумать ненависть. Такую, которую можно остановить лишь одним образом - ударить. Ударить так чтобы в дребезги и навсегда... насмерть... ххаааааааааааа. Как при отключившемся в ярости сознании, когда уже ни о чём не думаешь, а просто бьёшь, и будь что будет. И, отбрасывая копьё, он орал именно так... Как казак, разрубающий противника до седла. Как альпинист, вонзающий из последних сил ледоруб в ледник. Как воин, побеждающий врага, завершающим ударом... Хх-хаа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аа.


    Он вдруг отчётливо ощутил себя копьём, входящим в глотку огромного сказочного дракона. И тут же пробивающим уже чьё-то массивное брюхо и опять вонзающимся в чей-то огромный мутный глаз. И ещё... и ещё... и ещё...


    Он был весь в сладкой и такой сочной вражьей крови. Разрывая тысячи тел и уничтожая тысячи жизней, он пил страх и предсмертные вопли своих жертв испытывая, дикий восторг от того, что попал точно в цель.


    Внезапно кровавое безумие сменилось более чёткими образами.


    Перед глазами плыли круги и какие-то нереальные картины. Самолёт, взрывающийся двигатель на левом крыле, крики, моментально шагнувшая в салон самолёта смерть... мгновенный переход живого в неживое прямо на глазах, бац и нету... удар о землю... выживший, объятый пламенем уже почти труп, ползёт и отчаянно голосит...

    Вадик приходил в себя. Перед глазами потолок - "Я упал? Что со мной было?"...


    Повёл глазами вправо-влево. Вроде - дома. Привстал на локтях. Поправил съехавшие в сторону очки. Он был всё там же где и находился до этого - в своей квартире, где собирался делать капитальный ремонт. В комнате, где решил осмотреть...


    Память вернулась, как будто её ничего и не тревожило, вот только копьё лежало на полу. Там, куда Вадим его и отбросил, пытаясь избавиться от ощущения удара электрическим током.


    - Ни ху* себе, - громко, на всю комнату, выдал Вадик, и звук его собственного голоса закрепил вернувшуюся перед глазами реальность. - Бля-я-я. - Вадик сел и осоловело повёл глазами из угла в угол. Комната осталась такой же, как и до вскрытия чемодана.


    Неожиданно он понял, что впервые в жизни произнёс целую фразу без мучительных всхлипываний и запинок. То, чего не могли добиться доктора, произошло само собой в результате взаимодействия с копьём. Отброшенный наконечник опять привлек его внимание.


    - Чё это б-б-было? - спросил у копья Вадик. Копьё, конечно же, не ответило, и взгляд Вадика упал на зелёную тетрадь, лежащую рядом с чемоданом. Единственная вещь, которой он не придал значения изначально.
    Заикание, похоже, возвращалось.

    Руки сами потянулись к тетради, и первое что он увидел, открыв её, было слово "ОПАСНО", жирно прорисованное на развороте тетради.


    Вадик зачем-то потёр затылок, хотя не ощущал никакой боли, а ведь должен был знатно приложиться затылком, падая со стула-то!


    Окончательно приходя в себя, Вадик ещё раз покосился на копьё.
    Потом посмотрел на тетрадь в своей руке, и тут до него дошло ...
    Даже ухмыльнуло... "инструкция... сначала надо инструкцию".


    Ещё раз оглядев неизменившуюся обстановку в подготовленной к побелке комнате и прислушавшись к внутренним ощущениям "ну ничего не болит же!", сделал вывод: "Видимо, не так уж и опасно".


    Но что-то из ряда вон выходящее точно произошло. И именно с ним - Вадиком. И его, конечно, интересовало - что же именно.

    Тетрадь.
    Вадик присмотрелся к тетради, оказавшейся у него в руках, внимательней. Всего десяток исписанных страничек, начинающихся словом "Опасно" на развороте. Он отложил тетрадь, и собрался уже было взять копьё, чтобы уложить его обратно в коробку, как отдёрнул руку.


    Не хотелось ему прикасаться к копью, прямо как пить нежеланную рюмку.
    Вадик встал, поднял опрокинутый стул и опять уставился на наконечник копья, мирно лежащий в полной досягаемости. Перевёл взгляд на тетрадь.


    - Чч-ч-ч... ч-чч... - фраза "чёрт знает что" привычно застряла в горле и не собиралась вылезать. Он только досадливо поморщился и принялся читать.

    "Опасно"

    "Я, старший лейтенант госбезопасности, Букин Юрий Алексеевеч, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти, заявляю, что предмет, находящийся перед вами, представляет колоссальную опасность и нуждается в особых условиях хранения."


    Эта, первая прочитанная фраза в тетради уже совсем не удивила Вадика. Опять бросив короткий взгляд на наконечник, он стал читать дальше.


    "При взаимодействии с Предметом человек теряет способность ориентироваться в пространстве и принимать вменяемые решения. Представляет собой реальную угрозу жизни для тех, кого по какой-либо причине ненавидит тот, кто прикоснётся к Предмету лежащему в пенале."


    Первые два предложения были многократно обведены тушью (?) и карандашом, отчего смотрелись на бумаге будто вытисненные.

    Далее, на следующей странице шёл уже совсем привычно написанный шариковой ручкой текст.


    " Сегодня, 5.10.89, я решил ещё раз взглянуть на то, что мне досталось хранить. К вечеру верну чемодан на место и постараюсь больше туда не заглядывать. Ниша, которую я придумал, как мне кажется, является достойным хранилищем этого предмета. Не знаю, кому он попадёт в руки после меня. Моя жизнь потрачена на хранение копья. Копья сломавшего мне жизнь.

    Предмет - наконечник копья с обломком древка в коробке 28 на 15 см. был обнаружен мной при обследовании места самоубийства подполковника Погорельцева, на конспиративной квартире по адресу Большая Никитская 17 кв. 51. Подполковник Погорельцев С.А. являлся моим начальником.18 мая 1954 года я получил его распоряжение прибыть к нему по указанному выше адресу в 18-00 для получения дальнейших инструкций. По прибытии к нему на квартиру я обнаружил труп своего начальника и пенал с наконечником копья.

    Сейчас перечитал то, что написал. Как-то сухо получается. Столько лет прошло, а я пишу, как будто рапорт составляю. Некоторые вещи так въелись в сознание, что не вытравить ничем. Даже тридцатью пятью годами гражданской жизни.

    Погорельцев застрелился сам, я в этом полностью уверен. Самоубийство чистой воды. Пулевое отверстие в виске, а на столе две рюмки. Одна пустая, другая с коньяком. Также на столе стоял этот пенал и придавливал собою предсмертную записку. Точнее их было две.... Первая официальная "устал, ухожу, надоело". Точный текст уже не помню, но она была короткая и сухая.


    А вот вторая была для меня, но я её не сохранил, увы... слишком сильно боялся. Наша контора искать умеет. Уничтожил я то письмо. Дурак, мог ведь вместе с коробкой вынести. Коробку я скинул с балкона на газон, потом подобрал.


    Восстанавливаю записку близко к тексту по памяти, тем более что я перед уничтожением старался запомнить слово в слово.

    "Юра, так получилось, что понадеяться мне больше не на кого. Ты ещё пока чистая душа, поэтому ты, обнаружив меня, вызовешь группу, но копьё им не покажешь и не отдашь. Это приказ. Нельзя нашим держимордам его отдавать. Поверь мне. Я оказался виновником необъяснимой гибели своей семьи. Мы в разводе уже три года. Она нашла себе достойную пару, но я был так зол на неё. И копьё по ним ударило... там были мои дети. Сгорели все и ничего не вернуть. Я не хочу с этим жить. Не прикасайся к копью! Оно убивает! Я не знаю, как оно действует, но это очень мощное оружие, бьющее по тем людям, на кого ты зол. Утверждаю, что процесс неуправляемый. Не трогай копьё!! Не допусти, чтобы оно попало в руки нашего руководства. Прольются реки крови, и вина за это будет на тебе. Надеюсь, ты меня поймёшь. Прежде, чем ты примешь решение не принимать в расчёт мои указания, наведи справки о моей семье. Прости, Юра, кроме тебя никому не верю. И будь осторожен. Копьё будут искать. Не верь никому. Выпей за меня, Юра. Прощай."

    Сначала я тщательно осмотрел место гибели начальника и убедился в том, что это самоубийство. Конечно, такие вещи могут с уверенностью утверждать только эксперты, но я уже достаточно повидал к тому времени, чтобы понять картину произошедшего. При этом я учитывал, что мой начальник не производил впечатления готовящегося к суициду человека. Зная нашу систему, и чего стоят слова таких людей как Погорельцев (какая злая ирония в судьбе его семьи и звучании его фамилии!!), я принял решение разобраться во всём самостоятельно. Поначалу я грешил на то, что моего начальника всё-таки принудили к самоубийству и очень хотел разобраться в том, кто в этом виноват. Я глубоко уважал его как профессионала и человека, ни разу не запятнавшего свой мундир (во всяком случае, в моих глазах) какой либо подлостью. Время было сложное. Многое в работе нашей службы можно было назвать откровенной грязью и жестокостью. И всё-таки я был молод и в чём-то оставался идеалистом.


    Дело приняло нешуточный оборот, когда я проявил интерес к гибели бывшей семьи Погорельцева.
    Не хочу даже сейчас вспоминать допросы и то давление, которое пришлось испытать. Суть сводилась к следующему.


    Обнаружив тело начальника, и избавившись от записки, рюмки (выпил за Савелия Андроновича) и копья, я вызвал оперативников нашего отдела. Затем, отписавшись, убыл отдыхать. Через два дня взял отгул и навёл справки о семье Погорельцева.


    История показалась мне действительно невероятной. Нина Фёдоровна Погорельцева вышла замуж за писателя Кондратьева А.П. и проживала вместе с ним и двумя дочерьми Погорельцева на даче в Переделкино. Накануне самоубийства моего начальника вся семья сгорела, но весьма странным образом. Сгорели только люди, находившиеся в доме. Сама постройка не пострадала (минимальный ущерб вещам, к которым прикасались тела сгоревших). Невероятная история, в которую просто невозможно было поверить, не убедившись лично. Но как только я начал копать, меня тут же взял отдел внутренней безопасности, и...


    В общем, ничего хорошего. Удалось убедить их в том, что пытался найти связь между самоубийством начальника и трагической и очень странной смертью его семьи. Продержали две недели. Работали плотно и жёстко, учитывая мою подготовку. Я выдержал.


    Приказали оставить это дело и больше не заниматься самодеятельностью. Погорельцева с семьёй забыть, так как дело засекречено, и ни с кем впредь эту тему не обсуждать.


    Через три дня после того, как меня отпустили, странным и нелепым образом погиб один из "работавших" со мной сотрудников.


    Я даже не знаю, как его звали. Просто запомнил его лицо. Кулаки. Сапоги. Вонь изо рта.
    Вообще-то я хотел беды для следователя. Пока меня обрабатывали, он обычно чистил ногти, а потом продолжал свои монотонные вопросы тихим и даже дружелюбным голосом. Как же я его ненавидел в эти моменты. Ничто так меня не мучило, как вкрадчивая интеллигентная мягкость его голоса. Даже снился долгое время потом в кошмарах.
    Именно о нём я думал, прикоснувшись первый раз к копью.


    И мне не нужно было наводить справки, чтобы узнать, сработало копьё или нет. Я знал, что сработало. Но выходит, что в подсознании я всё-таки больше ненавидел того мордоворота, который меня избивал. Я видел его. Видел его смерть.


    Я думал, он сгорит, как и семья Погорельцева, но, видимо, копьё работает по-разному. Никакого огня не было. Был сильный и точный удар в грудь. У меня осталось ощущение, что я пробил его грудную клетку рукой и просто раздавил сердце.

    Много позже, при предпоследней нашей встрече, мой куратор говорил мне, что меня давно окружает цепь странных смертей. Вспоминал и эту - первую. Впрочем, и следователю всё-таки досталось. Этот дознаватель умер дома практически на глазах у жены, которую потом пришлось лечить от психического расстройства. По её утверждениям, прямо на её глазах муж получил смертельное ранение из воздуха и мгновенно умер. Прямо в их постели.

    Через неделю после этого инцидента я почувствовал, что за мной следят. Ещё вернувшись из изолятора, я обнаружил, что у меня в комнате, в коммуналке, где я жил, кто-то провёл обыск. Тщательно и аккуратно, даже парочку контрольных нитей заметили и приладили как было, но прокололись-таки с письменным столом, а может и нарочно показывали, что я на крючке, чтобы нервничал. Не знаю.


    В любом случае служба в органах для меня в те времена практически закончилась.
    Меня перевели в контрразведку и вскоре "уволили".


    Куратор устроил меня на работу в 1-й таксомоторный парк г.Москвы, снабдил легендой и даже собственной квартирой. С того дня это место стало моей основной работой. Обслуживали серьёзные организации и всякие фестивали. Гостей столицы. Первое время было тяжело. Трудно перестроиться с сознания офицера госбезопасности на уровень бывшего фронтовика-разведчика, ставшего таксистом. Но в итоге так я там и доработал до пенсии.


    К копью прикасался ещё пять раз и всегда оно било совсем не того человека, которого надо было бы ударить. Я думаю, что оно выбирает цель само. Я ненавидел куратора, а оно убивало улыбчивого парня из соседней смены просто потому, что девушка, которая мне нравилась, согласилась выйти за него замуж.
    Погорельцев был прав. Это копьё чрезвычайно опасно и неуправляемо.


    В последние встречи куратор практически напрямую спрашивал меня обо всём необычном, что мне хотелось бы ему рассказать. Я делал непонимающий вид, но мне кажется, что мне так до сих пор и не поверили. Даже информация о его смерти показалась мне нарочито выставленной мне на показ. Пропечатали да с фотографией в "Комсомолке", которую я обычно покупаю в ларьке союзпечати возле автобусной остановки. Вполне возможно, за мной до сих пор пристально следят.


    Все эти годы я был очень осторожен. Оборудовал тайник и не лазил туда, чтобы не привлекать к себе внимание неестественными смертями вокруг себя.


    Боюсь себе представить, что можно натворить этим копьем, если начать им пользоваться. Разрушительная сила его воздействия потрясает воображение.


    Один человек, которого я ненавидел, плыл на пароходе в тот момент, когда я применил копьё.
    Эту трагедию оплакивала вся страна, а я дал себе слово больше никогда не касаться этой ужасной вещи.


    Каждый раз, когда оно кого-то убивало, я видел эти смерти. Но изначально я всегда видел, как оно убивает дракона или огромного змея. Какую-то ужасную пресмыкающуюся тварь. Не знаю, откуда оно взялось, и кто был его первым обладателем. Понятия не имею, кто его создал. Но одно я знаю точно: это не человеческих рук дело.

 

Интересоваться копьями в открытую я побоялся, а из тех книг, что мне удалось прочитать на интересующую меня тему, я так и не смог добыть удовлетворяющую моё любопытство информацию. Но это точно не Копьё Судьбы.

Скорее всего, это копьё Георгия Победоносца. Но это уже мои догадки, совершенно неподдающиеся доказательствам.


    Времена наступают совсем нехорошие. Время перемен. Я с ужасом наблюдаю, как рушится моя страна, и даже имея на руках артефакт такой жуткой разрушительной силы, я бессилен что-либо сделать. Ведь я не Георгий Победоносец, чтобы уметь направлять копьё, а наблюдать, как оно направляет, меня больше не в силах. И так оно поломало всю мою жизнь.


    Я остался без семьи и детей никому не нужным одиноким стариком и посвятил свою жизнь хранению этой жуткой и непонятной вещи.


    Может быть, моим последователям повезёт больше, а может быть, тот, кто найдёт это копьё, окажется кровожадным чудовищем и уничтожит наш мир... откуда мне знать? Но я сделал все, что мог, чтобы копьё не попало в худые руки.


    Заканчивая свой рассказ, ещё раз хочу сказать тому, кто прочтёт эти строки:
    Хорошенько подумайте, прежде чем касаться копья. Помните о том, что не вы управляете им, а оно вами. Пусть мой рассказ поможет вам принять верное решение и храни вас... тот, кто его создал или владел им."

    Подписи не было.
    Вадик, дочитав последние строчки, ошарашено посмотрел на копье, валяющееся там, где он его и бросил.
    "Во делаа-а-а!"


    Тут же перед глазами появилась картинка вспыхнувшего как спичка самолёта и гибнущие люди.
    "Это что же я натворил-то?"


    Ноут, в котором Вадик обычно искал всю интересующую его информацию, был на кухне. Подальше от пыли. Начав ремонт, он оборудовал спальное место именно там, до той поры, пока не сделает ремонт в комнате. Ещё раз посмотрев на копьё - "да никуда оно не денется!" - он опрометью бросился к ноутбуку.


    Новостные сайты уже вовсю трубили о трагедии национального масштаба. Футбольная команда "Спартак", вылетавшая на стыковые матчи Лиги Европы, разбилась в полном составе, едва взлетев из аэропорта "Домодедово".


    Не веря своим глазам, Вадик читал о трагедии и пытался осмыслить произошедшее.
    "Неужели это Я?"


    Вадик просматривал информационные ролики, транслировавшиеся на всю страну через телевидение.
    - Мы прерываем информационный блок известием о том, что команда "Спартак", основа нашей национальной сборной, трагически погибла! Я не знаю что тут ещё сказать... соболезнования семьям... наши соболезнования болельщикам... национальное горе... перспективные футболисты...
    И так далее.


    Страну просто парализовало, и виной этому был он. Вадик.
    Что его удивило так это то, что... ну и не жалко. Наоборот. Он ликовал! Никогда его жизнь не была столь сочной и яркой! А какие грандиозные планы практически тут же появились !


    "Это тебе не "я, букин-хуюкин, просрал свою жизнь, имея в руках такое сокровище, потому что в НКВД по башке табуреткой сильно врезали", - думал Вадик.


    Теперь-то уж он точно станет Вадимом! И на Вы! Теперь-то, с копьём!!! Не то, что всего боящийся его полоумный дед. Теперь-то он любого моментом в расход. Хоть неугодного человека, хоть змей-горыныча, хоть пароход со всеми пассажирами (если дед не врал, а судя по самолёту..)


    Сладость мечтаний захлестнула его с головой, появилась физическая потребность немедленно всё это реализовать. У Вадика даже возникла смутная ассоциация с маструбацией, но эту мысль он откинул как недостойную его нынешнего положения в мире. Его несокрушимой мощи. Всего-то делов - научиться управлять копьём. Чтобы не мочить кого попало, и тогда... да что хочешь... любые бабы и ништяки!

    Копьё ударило. Ударило не туда, но... туда. Пусть это будет всего лишь началом, этаким приятным сюрпризом. К тому же половина команды - негры купленные, чего их жалеть-то?


    Вадик уже предвкушал смерть Руслана Георгиевича (своего начальника, именно с него он решил начать тренироваться. ... "его-то даже меньше, чем "спартаковских" негров, жаль"), он опрометью бросился к копью в надежде, что сейчас всё будет так, как надо. И ещё на бегу он страстно желал смерти одному из интернетных спорщиков, который очень язвительно отзывался о его суждениях на футбольные темы, а ещё...

    Копьё опять отбросило его. Вадик пришёл в себя под визжащий "рамштайном" телефон. Предки.
    - Сынок... папа... умер... - рыдала трубка. Мама.


    Вадик нетерпеливо сморщился и дал отбой. Рука тянулась к копью. Ведь количество когда-нибудь перерастает в качество, а Вадик всегда отличался последовательностью и настойчивостью.


    "Не до мелочей", - подумал он и снова схватил наконечник копья неведомого бога.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

c8e711cc73.jpg

 

Шмуль Эдисон и Вершины Философии

 

 

Вячеслав Перекальский

 

 

Надписи мелким шрифтом по краям бумаги...

 

 

Это рассказ о молодом человеке с чрезвычайно развитым навыком Верчения. Верчения – кручения. Нет, это не из области балета или, в крайнем случае, цирка. Хотя… Это, нечто среднее между, типа: «Кручу, верчу, обмануть хочу» и бородатым анекдотом о Колумбе.

Однажды у Колумба, когда он уйдя на покой преподавал в Йельском университете, благодарные студенты спросили: как он догадался открыть их родину, этот благодатный, райский край, ведь из европейцев в эту сторону никто никогда не плавал?

Любимый преподаватель ухмыльнулся и, прежде чем ответить, достал из-под кафедры темную бутылку припрятанного нечто, и, только отхлебнув из неё, сказал:


- Видите ли, парни, я в то время был как и вы – студентом, к тому же бедным. На дружеских вечеринках быстро улетали и стипендия и подачки предков. И как-то в конце месяца, глядя на последнее яйцо, найденное с утра в пустом холодильнике, я пал духом. В преддверии предстоящих зачётов у двух крутых профессоров, чьи лекции я не удосужил ни одним посещением, скрутила тоска мои плечи.

 

С голодом и отчаяньем я  долго смотрел на яйцо и в безвыходстве положения так крутанул его, что оно, закрутившись на боку, встало на пипочку и, лихо вертясь, доехало до края стола, где благополучно упало и разбилось. Но пропажа завтрака было для меня теперь не важна. Меня посетила эврика..!

- Вы поняли, что земля круглая! – воскликнул один восторженный студиоз. – И поняли что, плывя на запад, вы поплывёте на восток! И приплывете в Индию!


Колумб недовольно поморщился и опять отхлебнул из темной бутылочки.

- Не мелите глупостей, юноша. Надо же: «Круглая земля»! Земля плоская. Только не квадратная, а округлая, в виде диска. И не крутиться как шар, а вертится как диск на ножке. Мы в центре, и поэтому верчения не замечаем. А на краю земли, где и рождаются все ветры, именно благодаря верчению, очень сильная центробежная сила. Вот я и решил, что если достигнуть края, то эта сила мигом переместит меня и корабль в более тихие воды благодатного индийского океана. И не надо долго и нудно плестись вдоль берегов, огибая всю Африку, выпрашивать воду и еду у необразованных туземцев, а главное: избежать столкновений с  подлыми португасами и невыносимыми арабесами. Плывем на запад, достигаем кондиции.
– Колумб опять прихлебнул из бутылочки, - раз, вжик, и готово – мы в Индии. Но главное, чему научило меня яйцо - нечего лежать на боку и ныть, в ожидании пока тебя кто-нибудь съест. Вставай, вертись. Иди к сильным мира сего и предлагай проекты. И чем круче масштабнее, смелее – тем лучше. И не проси – требуй, и как можно больше. Что ни будь отвалится из милостей великих. Перепадет обязательно.
И вот результат – мы сегодня в Америке.

Так вот говорил Колумб. Вы не слышали этот Анекдот? Где же вы учились?

Ладно. Не важно.

Так вот история о Шмуле где-то посередине.

Шмуль Эдисон поступил учится  в университет за деньги. Но только он успел облизнутся на открывшуюся перспективу заполненную роскошными автомобилями, смазливыми девицами и знатным бухлом, как его главный спонсор родной дядюшка Борух Спилейн отдал концы.


Изрядно поиздержавшись на вечеринках и за карточным столом, Шмуль на всех парах помчался к тетушке Софии, вдове дядюшки за вспомоществованием. Всегда с грустными глазами тетя Софья внимательно выслушала сопливое гундосенье  племянника о своём ужасном положении и со вздохом пройдя к столу, достала что-то из под скатерти  и, принеся обратно, сунула это в лицо Шмулику.

Это оказался кулак свёрнутый в кукиш..

Но в сжатых пальцах племянник разглядел кончики стодолларовых бумажек. Эта деталь подсластила речи тети Софьи:
- Дорогой Самуэль. Я тебя всегда не любила. И Борух тебя не любил. Но он любил безвременно почившего своего брата, твоего отца. Он поклялся дать тебе образование и на то остались деньги. Я очень любила Боруха и выполню его завет. До конца твоей учёбы будет проплачено. Но ничего больше…. И пять сотен долларов каждый месяц… И потому что у меня больное сердце. Только что бы тебя не видеть. Бери эти… Дальше будешь получать по почте. И не смей в банках заводить счета! Пока учишься, пока я жива и ты получаешь эти деньги. Они деньги честные, и я не хочу, что бы они когда-нибудь спутались с твоими.


Так что в дальнейшем Шмулю пришлось задуматься о средствах к существованию. И представьте – он таки их нашел. И постепенно эти средства забрали у него всё свободное время. Но вы можете подумать что он рискнул теплым местом заполненным богатенькими оболтусами, не посещал лекции, что и вправду был безалаберен и недальновиден? Так нет!

Он составил расписание лекций и повесил на стену в головах кровати. Но не для их регулярного посещения. А для того, что зайти раз - два за семестр, но запомниться преподавателю. Запомнится конкретно. Для этого годится провокационный вопрос, когда ты хоть что-то соображаешь в теме, а если нет, то годится книжка профессора, сунутая ему с робкой улыбкой на подпись. А если преподаватель был молод и без книжек, можно и просто неловко поскользнутся и плюхнутся на пол аудитории. А потом долго извинятся, с правильным выражением вглядываясь преподавателю в глаза. Будьте уверены – вас запомнят, и ни за что не скажут, что вы не посетили ни одной лекции.
 
И все было бы прекрасно, если бы Шмуль одного преподавателя не упустил. До него и его лекций всё ни как не доходила очередь. Его предмет стоял в самом низу расписания.


Он назывался… вот черт, очень неразборчиво было записано. Получив извещение, с  настоятельной рекомендацией явится в деканат по вопросу сдачи в срок курсовой работы  на тему «Образы Великой Трилогии» по курсу господина Ричардса, Шмуль долго тряс кудрями и чесал в затылке. Он несколько раз бегал к стене сверятся с расписанием. Да, там оное было. Изрядно затертое задницей и закрытое покрывалом оно еще различалось, но была читабельна лишь фамилия «Ричардс» и слово «Трилогия»..

 Шмуль был в шоке, и это мало сказать. Он не мог уразуметь, кто мог сподвгинуть его записаться на сей курс лекций. Одно название чего стоит, хотя ныне о возможном названии ему боле приходилось судить по длине записи на стене, затертой вертлявой задницей Шмуля.  Но надо было выходить из положения, и на то был практичный от природы ум. И Шмуль напряг память.

И постепенно к свету из темных глубин подсознания стали всплывать неясные воспоминания, что на какой-то вечеринке, в ожидании освобождения туалета, он разговорился с одним занудой да заодно пропихнул ему пакетик дури. Полудурок изучал книжку с иероглифами на обложке и не мог оторваться. Полудурок был обкуренный, а Шмуль был пьян. И сей Замороченный ему поведал, что без знаний изложенных в этой книжке с иероглифами  в будущем – ни куда! Что китайцы набирают силу, и очень трясясь над своей культурой, открывают благосклонно двери лишь тому, кто-то хоть что-то вразумительное вякнет на тему какого-нибудь китайского литературного эпоса. Чем древней, тем лучше.


Придя в общежитие Шмуль так же, спьяну, вписал курс лекций по китайской тарабарщине в конец списка. И благополучно забыл об этом.

Вот только кто, какой шурый недотёпа или изощренный подлец, вписал его благие намерения в кондуит того профессора и проинформировал о том деканат, Шмуль сообразить так и не смог.
Что делать, порой даже ушлую бездарность окружают завистники.


Шмуль, недолго думая, ринулся на розыски того умника, что насоветовал ему изучать китайскую белиберду. И нашел-таки его. Разыскал по запаху жженного каннабиса.

Припухший полудурок сидел в своей комнате под пластмассовой пальмой в гавайской рубашке и шортах «бермуды». Рядом валялось тело неизвестной личности. Видно было одно: голова его была покрыта дреддами.

 

Ситуация для поисков истины была сложная: умник периодически клевал носом, выпадая в нирвану. Глаза его смотрели внутрь и естественно ничего вразумительного там не видели. И, кажется, на игровом поле царил полный «плей офф».
 
Но только не для Шмуля. Он заметил на полке ту самую книжицу и еще раз убедился, что он на правильном пути. И энергично принялся добывать информацию. Методы дознания были: звенящий шепот в ухо, ор в ухо, ор с подпрыгиванием, ор с потрясанием кулаком перед носом, брызганье из бутылки в лицо, поливание головы из той же бутылки, подзатыльники и пощечины. Но, не смотря на все труды, информация все равно поступала отрывочная.
Всё же выяснилось главное: перевода сей книжицы на английский нет..

Перспектива выучить китайский язык, что бы сдать курсовую по литературе обдала жарким кошмаром извилины Шмуля,  но хвала Господу, быстро исчезла.


И тогда начался Допрос. Творческий подход к пытошному делу: литры выпитой воды, принудительная рвота и холодный душ - открыл таки глаза беспробудному анашисту. Он озирал мир полным удивления взором новорожденного. С  помощью подзатыльников Шмулю удалось привлечь внимание паренька к своей особе. И выяснить хотя бы минимальное – фабулу треклятого китайского опуса



.....Давным давно, когда только что мамонты отчесали о деревья свои спины, в одной далекой предалекой провинции, в горном урочище жил  великий кузнец. До того великий, что и кличка у него была: «Мастер». В те времена часов еще не было, и потому кузнец не старел, а беспрерывно изощрялся в науке ковки. И вот занимаясь одним тупым делом, но делая это бесконечно долго, он познал все сути, изведал все  глубины, изобрёл колдовство, ворожбу и алхимию. И однажды вступила ему в голову мысль. Наверное, первая посетившая тот череп:
 – А не учудить ли мне?..

Спорить было не с кем - все его жены периодически дохли от чада кузнечного горна.

И стал с заговорами да нашептываниями ковать различные ювелирные шедевры. А затем  продавать их недорого на ближайшем проезжем перекрестке.

 

И вот спустя неопределенное время все богатые и знатные, все властители мира обзавелись себе украшениями Его производства: цепочками, там, ожерельями всякими, брошками - сережками да кольцами - их больше всего было. И когда Мастеру показалось, что пора, он выковал отдельно одно особое кольцо, которое конкретно управляло всеми другими безделушками. Надел он его и стал повелевать миром.

И вроде бы, поначалу, кузнец был вовсе не плохим человеком. Но как стал он править миром - постепенно испортилась его «хара». «Хара» - японское понятие – сгусток положительной, изначально доброй, животворящей энергии «янь», выражающейся в мужчине округлым животиком.

Стал он худ, нетерпим и злобен, хотя сам  этого не замечал.

И тут восстали люди, повытаскивали на свет Ему подконтрольных правителей, поотрубали руки с кольцами, посрезали  уши с сережками, посворачивали шеи с цепочками. Добрались и до самого кузнеца, давно забывшего свое кузнечество, ставшего большим начальственным снобом переселившись в высокогорный коттеджный поселок.


И была битва, и победили люди. В последнем бою великий воин ИньКо Лунг обрубил ему пальцы и пронзил грудь и выпустил его дух из тела. И стали люди мирно жить и делить все  между собой. И не было слишком высоких и слишком низких. Каждый занимался своим и обменивался продуктами своего труда с другими. Такой почти коммунизм, только древний. А кольцо то великий воин потерял.

Но не приняли небеса дух злобного кузнеца. Метался он над землей и ждал возможности реванша. Он рассчитывал через кольцо вселится в человека и воплотится в нем. Лишь бы его нашел человек. И нашел-таки то кольцо человек невысокого роста из племени Хань.


 Все люди в том племени не были великанами, но были честными тружениками и добропорядочными семьянинами. Когда один из них одел обретенное кольцо, вот тут бы и вселится в него злому духу, и опять поработить землю! Но маленький человек, его внутреннее постоянство оказалось невосприимчиво к дыханием зла. Он не переродился, не возгордился - остался каким был, только голова у него болеть начала.
Таковы были люди, из которых выросло великое семя всех Китайцев!
 
Но беда все-таки случилась. И все бы ничего – маленький человек с кольцом сеял рис, фунчёзу, разводил курей, варил арак, но все сильней и сильней голова у него болела. И ему посоветовали: идти полечится в один горный монастырь. Он пришел туда с верными друзьями, а там древние мудрецы испуганно объяснили ему, что за кольцо он носит собой.


И боялись мудрецы дотронутся до этого кольца и созвали мудрецов из других краёв из других монастырей – решать: что делать с кольцом . И коллегиально постановили: доверить свое решение об уничтожении злого кольца этому крепкому верному маленькому человеку. Настоящему китайцу любящему трудится, и петь песни.

 

И пошли друзья и сопроводители их, великие войны  и один главный мудрец в дальний путь в далекие Гималаи  к одному вулкану, где в щель надо было бросить  кольцо и утопить Зло в чреве земли.
Ну и так далее. Большая часть романа была о путешествии маленького человека с компанией по лесам, горам, пещерам. Их встречах со всякими одичавшими людьми и хищными чудищами  и победах на ними. В том  Великом Походе окончательно воспитался дух Настоящего Великого Китайского Народа. Вот так.

Выслушав всю эту сказню,  Шмуль поспешил в свою келью, где и приступил к ваянию своего «Китайского Ответа». Курсоваю работу нарёк сходу: «Образы Великой Трилогии, требующие Высокого обобщения». Ну, что там есть обобщать? Вернее: что в сумме поимел Шмуль со слов обкуренного полудурка, который как-то сподобился вызубрить китайские письмена, в  перерывах между затяжками  гашишом? А может то способствует?

Шмуль крепко задумался. В его сноровистом воображении рождались живые картинки очередного способа извлечения прибыли из потребности  в знаниях. Ему представилось, как он открывает курсы изучения китайского языка по оригинальной методике. И как студиозы, сидя на корточках, держа на коленках раскрытые книги с о столбцами иероглифов, шнобят самокрутки. Всё помещение в дыму, а студиозы ритмично покачиваясь, что-то напевно голосят. Слегка походило на изучение талмуда в бедной сельской школе времен Речи Посполитой. Но такой уж был круг представлений Шмуля. Даже фантазии должны из чего-то складываться.

Он со вздохом зажал хвост резвящемуся воображению и вернулся к процессу сочинения опуса.
Кто там главный? Хитро-мудрый кузнец–умелец. Личность чрезвычайно интересная, вот так бы Шмулю: нашлёпал цацок, запродал на ближайшем перекрестке, и - мало что с прибылью: еще и всех под контроль!

 

Но Кузнец - персонаж явно отрицательный, хоть и в развитии: начинал как добрый профессионал, постоянно повышал уровень самообразованием и опытным путем, поднялся от грубых сельскохозяйственных приспособлений до столово-кухонного инструментария, а от него дотянулся и до ювелирки.
Да, вот так и надо. Всё надо показывать в развитии. Диалектика, понимаешь ли. Профессура это любит.

Значит так: человек совершенствовался, повышал свой уровень. Но примечательно, что с повышением профессионального уровня ослаблялись моральные крепи. Ну, у этого субъекта, по крайней мере. А не показано ли здесь, что если люди труда начнут усиленно учиться, то набравшись знаний, всех захотят поставить под контроль? А нет ли здесь указки на революционный пролетариат?

Так, идем дальше. Кто главной антитезой перековавшемуся кузнецу-злодею? Маленький народец - прирожденные труженики аграрии. Им много ума не надо. Сеют рис, варят пиво и поют песни хором, и даже кольцо полное премудрости на них не действует, только голова болит.
Вот оно – противопоставление пролетариата и крестьянства, города и деревни. Прельстивого разврата наук  и крепости устоев простого быта! В итоге побеждает традиционное общество, консервативное по своей сути!..

Это скрытый посыл китайского автора на запад. Это он успокаивает европейских инвесторов, что всякие марксистские штучки дрючки не переродили традиционное китайское общество. Злой морок схлынул, потому как уцепится ему было не за что. Не испортились ни сколько нравы, и от труда кропотливого не отучились маленькие люди Великой страны. Только голова немного поболела и всё. Какими были тысячу лет назад такими и остались. Мол, не пужайтесь, господа европейцы, а давайте сотрудничать взаимовыгодно.

Но главное послание этого произведения: всякое углубленное знание ведет ко злу. Вот бы всяким умникам это запомнить и не напрягаться, и других не напрягать. «Не вникай в сущности более необходимого»! Кто это сказал? Какой-то японец, кажется. По фамилии Окама. А то ведь и верно: черте знает до чего, эти умники порой додумываются! А какой разврат начинают, аж завидно. Альтернативой – здоровый коллективный труд в экологически чистых местах. На посеве риса,  на окучивании бамбука, на лесоповале. Вот к чему надо стремиться.

Вот так рассуждая, Шмуль выделил основные положения своей письменной работы и приступил к развернутому изложению. Прямо набело.


А через неделю, в книжной лавке, столкнулся с одной сволочью по имени Питер Фишер. Этот накачанный парнишка ни во что не ставил Шмуля и регулярно над ним издевался. Делал это изощренно, и никак не давал материалу для обращения в деканат по поводу его антисемитизма.

Питер Фишер ходил в синагогу, но был антисемит явный. Однажды, находясь в обществе студенток по обмену из Израиля, он скорбным голосом возвестил, что с недавних пор начал понимать погромщиков: поступив в университет, он узнал что помимо Евреев - есть таки и Жиды. И покосился в сторону Шмуля Эдисона. Скотина...


И вот, пролистывая какую-то книженцию, Питер заметил Шмуля и во весь голос заржал.
- Самуэль! Ты воистину велик! Ты уже стал литературным героем!

Шмуль даже не поморщился. Он держал реноме, сохраняя деловой тон общения со студентами подрабатывавшими продавцами в этом магазине, все сотрудники которого давно попали под обаяние Шмуля и стали его агентами по подпольному тотализатору, и сбытчиками марихуаны заодно. Бизнес цвёл и пах. На сладкий аромат молодости не редко тянулось и профессорско-преподавательское нутро. И до сих пор не стукнул никто.

 Но подлый Фишер продолжал, цитируя из книжонки, и комментировал:


- «…Поразительно наглое обращение с материалом источника. Дичайшие предположения, развернутые в чуть ли не полновесные теории, не оставляющие камня на камне от здания осмысленного анализа классики  –  всё это в курсовой работе Шмуля Эдисона. Увы, типичный пример пост-модернисткого подхода. И он торжествует…»

 

- Шмуль, тебе мало успехов по разложению нравственности в студенческом сообществе? Принялся грызть фундаменты наук?!..


Шмуля обдало жаром, он вырвал книжонку из рук Фишера, выбежал из книжной лавки, впопыхах вряд ли успев разобрать последнюю фразу сказанную ему в след:
- Червь злобный…

Лучшая защита – нападение. Это он усвоил с детства. Понатырив конфет и заметив что бабушка, подсчитав убыль с праздничного стола, ищет глазами виновных, начинал тут же орать на младшего брата или сестру:
- А! Конфеты жрешь, гадина!..

Так и теперь – он крутил книжку с единственной целью - узнать кто автор. Автором значился «Ричардс». «Критика Пост-модернистских подходов в анализе классики», так называлась брошюра, выпущенная на скорую руку частным мини-издательством. Может самого профессора Ричардса, может его дружка – но точно, несостоявшегося писателя и алкоголика.
Сочетание строгого слова «Критика» и мутного термина «Пост-Модернизм» пугали. И Шмуль Эдисон испугался. Испугался и осознал.

 Надо бить. Бить кулаком о профессорский стол и орать. Всё, что в голову придет. Ошеломить, озадачить. Быть может – испугать. А потом дать возможность прощения – милостиво соизволить оставить его на второй курс.

Он несся по университету, успевая выспрашивать дорогу к месту обитания профессора Ричардса, и попутно листать его пасквиль, откуда выпрыгивали и ослепляли фразы: «модные заигрывания с левацкими идеологиями: от нео-троцкизма до маоизма…», «социальный дарвинизм», «…удивительным образом сочетание  пещерного клерикализма и экстремистского антиглобализма…»

И это всё о нём?! Да он и половина этих слов не знает!
И вот он у дверей профессорского кабинета. «Ричардс» -  кричало Шмулю крупными буквами. И было на табличке что-то еще, более мелким шрифтом. Но Шмуль как всегда спешил и опускал подробности.

Он ворвался ветром, грозою. Размахивая рукою с книжкой и другой рукою. Очи его сверкали, кучерявые волосы искрились, а ноги тряслись в раже праведного гнева.


Профессор выслушал. Профессор не  возражал. Он был молод и внимателен. Любопытство к жизни во всех её проявлениях еще не сменилось в его глазах на летаргическую дымку хорошо устроившегося человека.

И через какое-то время Эдисон иссяк. Опустил свою задницу без разрешения на стул рядом с профессорским столом. И вопросил, устало и многозначно:
- Ну?


Профессор хоть и был бородатым блондином, верно имел корни в Моисеевом народе, так как ответил вопросом на вопрос:
- Простите, Вы кто?


Шмуль был поражен в самое сердце. Он забыл представиться, вплести свое имя в гневные тирады, и вот результат – объект обработки не проникся. Вся истерика на смарку.
- Студент первого курса Эдисон, Самуэль.- Глухо вымолвил он.


И произошло чудо. Взгляд профессора испустил порцию положительной энергии, рот расцветился искренней улыбкой, а сам он поспешно вышел из-за стола и, обойдя стол, пожал руку Шмуля. Обеими руками.
- Рад познакомится. И добавил исключительно неожиданное - …Коллега.
И начал.

Классика литературы уже давно обсосана и разобрана на косточки, разложена по полочкам и пронумирована бирками. И вот итог – молодые люди практически перестали её читать, а ведь она фундамент нашей культуры и  неиссякаемый источник знаний. Что Шмуль свое курсовой работой и доказал. И то, что ему в критике профессора могло показаться руганью, то лишь дискуссионный запал - для живости интереса скучающих студентов.

 Нужна Дискуссия! Что б казалась дракой! Что б летели перья и гремели громы. И может быть родится новая истина. Ну, не родится, так хоть бы курс лекций не убрали из программы.
Всё было скучно и прогнозируемо, большинство курсовых почти прямые копии прошлых работ его же профессора Ричардса студентов вытащенные из интернета. А тут Шмуль Эдисон и его работа! Чрезвычайно спорная. Пусть! Но смелая.

Учёный еще долго лил водопад, задавал вопросы полные слабо знакомых терминов, но, благо, профессор сам же на них и отвечал, а под конец, еще раз пожимая руку, высказал пожелание:
-…И всё-таки, прошу вас, будьте в своих следующих работах по вежливей с исходным материалом, а то у вас все цитаты исковерканы до неузнаваемости.

И проводив до двери ошеломленного Шмуля добавил:
- До встречи в аудитории. В следующем учебном году. Всех благ, коллега!


Под впечатлением от этой, без малого – Эпохальной встречи, Шмуль придя в свою комнату, достал из заначки бутылку виски и выхлебал в три глотка едва ли не половину. Шмуль не мог усидеть на месте – в нем роились мысли и чувства, и подкрадывались Выводы, в дальнейшем замостившие его Путь по Жизни.

Хотелось с кем-нибудь поделится своими  успехами и нарождающимися прозрениями. Но неясные лица будущих собеседников и собутыльников вытиснила пухлая харя Обкуренного Полудурка. Чей убежденный пафос подвигнул Шмуля записаться на курсы к Профессору Ричардсу. И Шмуль решил завернуть к нему в общагу и отблагодарить. Поцеловать в лоб, и – по печени!

Шмуль  стоял посредине разоренной комнаты перманентно обкуренного полудурка – любителя китайской литературы и вертел в руках потрепанную книжицу с тремя красными иероглифами на обложке. По всему было видно, что Полудурок не пережил  второго семестра в качестве студента, и уехал обратно в свой Муходрищенск , обогащенный знанием различных сортов конопли и стадий гашишных «приходов».

 

Шмуль поднял с пола запыленный томик. Кажется, эта была именно та книжка, по которой он писал свою курсовую. Шмуль в задумчивости перевернул книгу. Там, на задней стороне, ниже ряда иероглифов, экономно по-китайски, по самому обрезу мягкой обложки, еле различались затертые строки латинского шрифта. Прищурившись, Шмуль принялся разбирать корявый английский текст.

«Это книга известного китайского переводчика и адаптера шедевров европейской литературы на китайский язык доктора Дзян Дзиня. Эта уникальная работа была с любовью принята китайскими читателями. Позже научные экспедиции столкнулись в глубинных районах Китая с пересказами этой работы, но уже не в качестве перевода блистательного Дзян Дзиня, а, как уверяли исследователи этнографы - в народном представлении, то был древне- китайский эпос эпохи Минь. Цивилизованному же миру этот труд известен как трилогия сэра Джона Рональда Руэла Толкиена - «Властелин Колец».

Книга вывалилась из рук Шмуля Эдисона, студента второго курса университета.


P.S.
Кстати, к вопросу почему у Шмуля была фамилия Эдисон, а у его родного дядюшки по отцу фамилия Спилейн.

Как-то по молодости много шалившему Мордыхаю Спилейну, будущему отцу Шмуля, выпало попасться на суд. Суд приговорил его к смертной казни. Казни в этом штате проводились посредством посажения на электрический стул и пропускания сильного электрического тока, со следующей формулировкой в приговоре: «…пока не умрет».

 

Мордыхая как положено посадили на стул, завязали глаза и присоединили электроды. Но в этот день была сильная гроза и молния ударила в подстанцию как раз в тот момент, когда палач замыкал клеммы. Палача убило. А Мордыхай отделался долгой тряской под слабеньким током.

 

Сему  проявлению Господней милости к приговоренному, а так же показательному Господнему гневу к тюремщикам -  были свидетели. Дело дошло до пересуда по требованию общественности. А тут и подельники подсуетились – исчез главный свидетель обвинения. Да и адвокат не сплоховал. Долго он расписывал присяжным чудо в тюрьме штата во время казни Мордыхая.

 

В итоге Мордыхая освободили прямо в зале суда. А он вскоре поменял фамилию Спилейн на фамилию изобретателя электрического стула – Эдисон. В знак своего второго рождения, как напоминание о божьей милости и о своих грехах, и, просто: на всякий случай.

Шмуль унаследовал фамилию папаши. И не только…

P.S. 2
Если надсадно и долго кричать имя: «Самуэль!», призывая того к ответу, то оно незаметно  превратится в имя «Шмуль».

 

Шмуль, это «Самуэль Безответный».

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

a64c4ec4.jpg

 

Держащие слово

 

 

Алексей Сквер

 

 

       - Здравствуйте! Мы не рано? - удивлённо смотрю на часы. Вообще-то мы вовремя, но нас ещё не ждали.
    Мы с сыном прибыли на урок музыки. Первый урок в этом учебном году.

    Сынишка скрипку пилит. Уже второй год сосед получает отмщение за караоке по пятницам в течение всей недели. И я планирую эту экзекуцию ещё минимум лет на пять.


    А как же? Мы ж договорились с Мишкой! Раз начали учить скрипку - то до конца!
    А Смирновы своё слово держат! На том и стоим.
    Мишка это и есть мой сын. Светловолосый, круглый, сероглазый... не в меня.

    В батю моего и его родню. Только уши мои - два здоровых лопуха, чуть оттопыренных сверху. Но и уши мне достались от бати, если уж на то пошло.


    Вообще-то, по той линии мы крестьяне. По матери, собственно, тоже... только вот бабка (мама мамы) после войны вышла за инженера, ну и типа стали интеллигентами.


    А батя сам выбился в менты. Так в Смоленске в "разбойном отделе" и осел.
    Жаль с мамкой развелись. Ну да жисть она такая... Сегодня дождь, завтра снег, послезавтра вообще не будет.
    Батя, как услышал, что внук за скрипку взялся - аж просиял. "Знал" - говорит, - "не зря у нас в родне такие уши!"

    Как бы там не было, а факт остаётся фактом - у пацана абсолютный слух.
    Нас ещё в саду определили. Прослушивание было и - бац!
    - Будете ли вы заниматься скрипкой?


    Не... я, конечно, видел что малой, то по ксилофону стучит что-то, то с дудочкой залипнет, но не ожидал.
    Янка (жена) радуется, - мол, смотри, у него к музыке лежит!


    А я упёрся. Нахрена - говорю, пацану скрипка? Ну, я там понимаю бокс... или футбол на худой конец, а скрипка?!
    Я же помню как у нас во дворе чморили ботаников. Ни за себя постоять, ни слово веское сказать. Ходят как тени, очкарики сраные. Отличнички - стукачи, пионэры-комсомольцы.


    Словом, против я был поначалу. Но Мишка сказал, что хочет учиться играть на скрипке. Серьёзно так заявил.
    Как серьёзно разговаривать с шестилеткой?


    Попытался объяснить какой это гимор. Вмешалась жена. Поругались. Она ж, дура, не понимает, на что пацана обрекает! Толку-то. Но Мишка сам решил. Тоже упёрся. Хочу, говорит. Что делать? Сказал ему, что если уж начнёт, потом пока не доучится - не отпущу. Согласился. Так мы с ним и договорились. Теперь локти кусает, но не хнычет. Если заниматься не хочет, то оттягивает до последнего, но стоит ему напомнить уговор - вздыхает, бурчит что-то, но идёт заниматься. ХарАктерный он у меня. Слово держит. Он же Смирнов.

    Вот сейчас припылили на первый урок в этом году. Мне надо договориться о том, по каким дням недели у нас будут занятия и в какое время. Тоже не фунт изюму. Во вторник и пятницу у нас бассейн. В среду шесть уроков. Понедельник, среда, пятница - самбо (я его туда не определил ещё, но тренер там вроде шарящий) - крутись как хочешь.

    - "Нет, нет,что вы? Это мы тут немного задержались... Карина", - наша учительница Анастасия Львовна, молодая, не больше 25-и лет красивая девушка кивает испуганно смотрящей на нас девочке со скрипкой и смычком в руках - "давай ещё разочек, но теперь про соль не забываем!"
    Машет нам рукой, мол, заходите, и указывает на стулья, стоящие у стены - там сядьте, не мешайте.


    Карина - черноглазенькая пигалица, начинает насиловать скрипку, а мы с Мишкой потихоньку готовимся. Я - к часу слуховых страданий, а он - к отчёту за летний период.

    Нравится мне, как работает наша учительница. Она вся в процессе.
    Дублирует голосом ноты, которые хочет услышать от ученика, подыгрывает на пианино. Может взять скрипку и показать, как надо играть тот или иной трудный момент.


    Голосок у неё тонкий, девчачий, но приятный и необычайно красивый. Она тщательно следит за правильной осанкой и положением рук учеников. Для скрипки это важно. Там для правильного звучания необходимо чтобы пальцы на струны ставились сверху. Секрет в том, что скрипач не держит левой рукой скрипку.


    Он держит её головой, точнее подбородком, прижимая к ключице. Левая рука лишь придерживает инструмент и если её поставить неправильно, то ноты уже чисто не возьмёшь. Всё это я узнал от неё. Она просто влюблена в скрипку и музыку.
    Молодец девчонка! Только трудно ей, поди - в своём каком-то мире живёт. Наша сучья реальность такое не прощает.

    Анастасия Львовна провожает Карину, Мишка идёт к подставке под ноты, а учительница уже сажает меня прямо напротив сына. Его сосредоточенная мордаха до того потешна, что я ему ободряюще улыбаюсь и подмигиваю. Лишний мандраж ему только мешает, а тут играть учительнице, да при папе. Не слажал бы, столько готовился ведь.


    Опять подмигиваю, улыбаюсь. Успокаиваю. Расслабься, мол.
    Однако, не успев начать играть, он наплывает на поправки положения рук.


    Не знаю, как они занимаются, когда меня нет, но сейчас они оба увлечены своим делом, и на это приятно смотреть. Никакого раздражения или криков. Люди на одной волне, понимают друг друга с полуслова.


    Она тыкает в листок с нотами и несёт какую-то музыкальную тарабарщину : " Мишенька, смотри, тут надо одну восьмую играть как две шестнадцатые, тааам-тааам. Понимаешь? Тут темп вот такой - та-та-тити-рэ, рэ, ми и вот тут пааам-пааам!"


    Так я и не научился понимать, о чём они. Жена хоть пианиной в детстве занималась, а я...
    Мишка старается вовсю. Хочется ему на глазах у папы заработать похвалу со стороны. Я его всё лето жучил. А как же? Дали аж три пьесы на лето учить. Одну играть чуть ли не завтра.


    Спрашиваю на этот счёт - оказывается, ещё неделя до концерта. Есть время поправить огрехи в исполнении. Главное было - выучить ноты наизусть. Мишка выучил. Его хвалят: "Молодец, вижу, что летом занимался. Хорошо!"


    Он доволен и аж порозовел. А потом оказывается, что мы единственные кто учил все три пьесы. И пофиг, что третья выучена наполовину. Хватило и того, что вторую он знает наизусть. Тут же автоматически получаем "пять" за лето и ...
    - Вы у меня самые ответственные. Я вообще хочу с Мишей побольше поработать. У меня на этот год в отношении Миши особые планы. Будем готовить с ним индивидуальный концерт к концу года. Я хочу его показать кое-кому. Какие вы молодцы, что выучили то, что я задавала. Единственные.
    Приятно.


    Анастасия Львовна углубляется с Мишкой в дебри трудностей исполнения уже этой пьесы, а я неожиданно ловлю себя на мысли о том, что у неё красивая попа. Ну да! Красивая. Анастасия Львовна в узких обтягивающих джинсах, и когда она подходит к моему сыну, чтобы поправить ему руку или что-то пояснить по нотам, то становится как раз так, что перед моими глазами оказывается её упругая и красивая попа. Я вижу, что не специально. Она не позволяет себе всякого...


    Занимается делом, не замечая не относящиеся к процессу обучения детали. А я замечаю. Трудно не заметить. Учительница моего сына - красавица.
    Интересно, поможет ей это в жизни?


    Музыка вот точно не даст пропасть, а красота? Красота, может быть, и спасёт мир, но счастья своим обладателям она не несёт точно. Разве что собирает вокруг себя желающих обладать.


    Я вот свою Янку ведь как увидел так сразу и понял: трындец тебе, Смирнов. А ведь ничего не предвещало, даже наоборот, когда я к ней пришёл в первый раз. Вот не люблю я это вспоминать. Сразу больничку вижу. Я как очнулся, а кругом одни тяжёлые... мат стоит... стонут...


    Но вообще-то, строго говоря, тут сразу цепь воспоминаний. Сам-то я со Смоленска. Городской. Ещё в школе сказал, что косить не буду. Отслужу, как положено. Раз так надо. Идеалистом был ещё. А услали служить... ё-маё, я и не думал, что в таких дебрях люди есть. Секретный объект. Куча самолётов и запчастей к ним. Спирт. Армия, деды, пьянство офицеров и как отдушина - свалить в Чечню. Из забытой богом части в недрах Сибири я готов был хоть против Китая идти воевать. Лишь бы свалить от тупой и монотонной караульной службы.


    Первый рапорт, кстати, ушёл впустую. Но потом с пацанами решили, что нужен залёт. Не один я там желающий свалить был.


    Устроили залёт с пьянкой. Рапорта у всех написаны. Ну, взгрели сначала. А потом так и отправили всей кодлой, а вместо нас молодёжь гнить пригнали.


    Ох, и счастливы мы тогда, дураки, были. Казалось, что там служить-то осталось? А чурок по-любому порвём. Главное - вырвались из холода и монотонной тьмы.

    Не вышло.
    Первым завалили Макса Беретту. Всё грезил себе "берету" найти. Пунктик у него был. Снайпер сработал, когда он за водой ходил.


    А потом... я их всех помню... только, обычно с водкой вспоминаю, потому что это не передать никакими словами. Они мне все как родня стали. Жратва, патроны - всё пополам. А монотонность караульной службы в сибирском глухом углу сменилась другой монотонностью - ночных перестрелок и дневных зачисток, а потом и монотонностью потерь.


    Это в кино война красивая, герои геройские и обязательно "наши победили". А на деле... Кто был, тот знает. Кто не был, всё равно не поймёт. Это надо шкурой почувствовать. Продолжения расхочется сразу же.
    Но человек такая скотина, что ко всему привыкает.


    Я там помню сильно голову потерял... В прямом смысле крыша поехала совсем. Рапорт писал, чтобы меня оставили. Не поеду, мол, на дембель по-хорошему. Заряжен я тогда на нохчей был очень. Мстить за пацанов до победного собирался, а ведь уже всё я понимал. Видел. И то, что нас продали уже давно и вообще... Себе признаваться не хотел. Слово ведь давал за пацанов посчитаться. Не сдержал.

    Короче, уезжать по-хорошему не хотел.
    Ну и выпросил, что называется.
    Мне-то ещё повезло. От взрыва только контузило до заикания и осколок в руку. Ну, швырнуло о бетонную плиту ещё. Колено разбил, ноет теперь к дождю.


    Тех ребят, что шестёрку духовскую тормознули, говорят, пригоршнями собирали.
    А меня эвакуировали в госпиталь, да и списали в итоге.


    Никто там меня и не спрашивал. Хочу я воевать - нет? Только я вот в том госпитале понял, что не хочу. Точнее не так. За пацанов, конечно, отомстить надо, но не так как это делается. Такой бардак развели. Генералы торгуют с "чехами" и тут же "войну" за звёзды изображают, а те там реально готовятся и проводят теракты. Косят наших почём зря. А всё потому, что командиры продались.


    Ну, не все, конечно. Наш летёха, или капитан Дмитриенко, ротный наш - везде с нами. Не шакальё какое-нибудь. Мало таких офицеров... жаль. Всё больше как наш замполит. Только водку жрать. Такие вот и вырастают в ханкалинских генералов. Ходят, увешанные боевыми наградами с ног до головы, барыши считают.


    Я пока в госпитале лежал - наслушался. И про гуманитарную помощь. И про награды за деньги. И про то, как "боевые" у пацанов отметать пытались. Сволочи. Ну да не о них сейчас.


    Главное - понял я, что неправильно это всё. Нам всё равно воевать не дадут толком. Так и знал, что в итоге договорятся с басмачами этими хреновыми. Столько пацанов положили, а ради чего?
    В общем, не стал я там артачиться.


    Собирался на выписку, и тут попёрли "тяжёлые". Нохчи колонну раздолбили в Аргунском ущелье. Помогал раненых растаскивать. Их к нам в Ханкалу вертушками в госпиталь доставляли.


    Вот там один боец в руку мне и вцепился.
    Мы его донесли до приёмника, а он вцепился... "Не уходи!", - говорит. Как знал!
    - Откуда родом? - спрашивает.


    - Смоленск!


    - "Зёма... есть бог на свете..."- лыбица из под повязки. У него замотаны глаза. Бинты пропитаны кровью. Он вообще без сознания должен быть, а говорит, цепляется. Приподнять голову силится. Дыхание прерывистое. Плохой совсем.


    Ещё у него жгут на ноге такой красный, и нога вся в крови. Когда поставили - непонятно, но не развяжешь же прямо тут. Помочь ему нечем, да и не моё это дело. Но собственная беспомощность злит. Хочется для него хоть что-нибудь... Физическая потребность помочь.


    Подбегает Юра, медбрат:
    - Что с ним?


    Указываю на жгут.
    Вопрос риторический, но ответ ему и не нужен, он уже орёт куда-то в сторону, чтобы готовили срочно место для ещё одного "уходящего" трёхсотого. Этот парень со Смоленска для Юры - рутина. Как был и я, когда меня привезли сюда. У него тут каждый день кто-то закрывает за собой дверь с той стороны.

    Но... всю армию без "зёмы" был и вот на тебе под конец.
    - Браток... попить дай... сухо всё. Горло жжёт. Брато-о-ок?! - он старается говорить, но у него выходит какой-то полустон-полусип.


    Я знаю, что нельзя ничего давать без разрешения врача, но тут и так всё было ясно. Кровопотеря, наверное, дикая у него была. Чудо, что в сознании. От глотка воды хуже не будет. Я с собой постоянно флягу тогда таскал. Минералкой заправлял. Другой воды у меня не было под рукой. Дал ему чуть-чуть, аккуратно влил в губы. Он сглотнул, прокашлялся... я ещё заметил кровь на губах... розовая..не такая тёмно бурая, как та, что застыла коркой, стекая с повязки по щекам. Лёгкие повреждены, скорее всего. А ранения я не видел в груди. Швырнуло, наверное. Слишком близко к разрыву оказался, вот нутро и отбило.


    - Как звать? - он.
    - Сергей - говорю.


    - А я Игорь... .Летяга Игорь... Слушай, браток..ты домой когда..ты к моим зайди, хорошо?


    - Хорошо, хорошо - успокаиваю, а он в руку вообще клещом вцепился.


    - Слово дай...


    - Даю, даю, брат, тихо, нельзя тебе...

    Тут подскочили санитары и потащили его в операционную. Он только и успел сказать: "Кутузова 22-18". Адрес. И ещё сказал: "Я их очень люблю". Может, ещё что-то, но я не расслышал, а к утру он умер.
    Я и труп потом видел.


    Юрка так и сказал. Кончился, говорит, твой зёма. И "бычок" отщёлкивает в урну. Чуть в морду ему тогда не дал - оттащили мужики.


    Я всё тогда гадал. Как он выглядел? Ведь его лица я почти не видел, только губы да подбородок...

    А потом узнал.
    Смирновы ведь всегда держат своё слово.

    Дома было пусто. Мать умерла ещё до армии, а отец давно жил с другой семьёй. Но и там всё неладно было, пить что-то начал крепко. Всё за страну переживал.

    Я само собой, как приехал, собрал всех кого мог - пил с корешами. Да что-то не то всё мне было. Как будто и нет нигде войны. Не гибнут пацаны. Подумаешь, ещё пять человек за сутки грохнули в Чечне! Позавчера вон двадцать пять вроде говорили... динамика-то положительная. Всем похер, что там в Чечне. Потому что не под окнами тут, а где-то там. Не на глазах. А значит можно сделать вид, как будто этого и нет. И это государство устраивает. Людям плевать на свою армию, они вообще не понимают, что мы там делали.


    По телевизору постоянно про наши потери, а мы их там тоже, между прочим, лихо били. И под Автурами. И на Терском. Но об этом ящик молчит. Все прежние приятели как будто вчера из-за парты. Только и отличаются друг от друга тем, кто, сколько, где денег замутил или выгрыз. А я уже вспоминаю школу как что-то "давным-давно". Я вижу, что чужие они мне. Я-ж своих больше похоронил, чем осталось.


    Когда к тебе, нажратому, в душу лезут, чтобы послушать про Страшное , а у тебя там всё в кашу и выть охота - хорошего не выйдет. Перекрылся пару раз. Накосячил. Людей ни за что обидел. Хорошо, в милицию не сдали. Орал дурниной что-то, за что стыдно бывает. В итоге извиняться пришлось. Контуженый, мол.
    И что-то меня всё тянуло. Не было мне покоя.
    Я знал - что.

    И я пришёл по этому адресу на Кутузова.
    Далековато от меня Игорь обитал. У меня не было ни его личных вещей, ни воспоминаний о нём. Что я мог сказать его родным и близким? Что говорил с ним минуту и не знал его совсем? Или врать о геройской смерти? Так ведь поймут, наверное, что я его не знал.


    Но я ему обещал. Умирающему обещал.
    В общем, пошёл.
    Не люблю тоже вспоминать. Неловко так.


    Дверь тётка открыла высокая.
    - Здравствуйте, вам кого? - Улыбка такая... светлая что ли? Сама в халате по-домашнему и на палочку опирается. А из глубины коридора за её спиной ну такой чистый и чудесный голосок:
    - Мам, кто там?

    Так и познакомились, Лидия Ивановна оказалась мамой Игоря. Инвалид.
    С ногами совсем беда. Всё грезит прогулками по улице и любит сама открывать дверь. Говорит это её последняя серьёзная обязанность по дому. Ещё на лоджии с цветами возится. Но это уже у неё считается личным увлечением. Там у неё целый сад.


    Денег вот на операцию собираем. Только я думаю, не возьмутся у нас оперировать её. Старая уже. Никто рисковать не будет.
    А на заграницу мне вряд ли собрать. Эххх...
    А ещё у Игоря оказалась сестра. Красавица. Яна. Яночка. Тот самый чудесный голосок.


    Представился, сказал, что видел Игоря.
    Меня, конечно, настойчиво в коридор уже зазывают. Я зашёл...


    Рассказал всё как на духу. Ну, они в рёв, естественно. Обе. Я себя конечно внутри прессанул: "Зачем припёрся, дурак, а то они не знали, что он их любил?" - и бегом на улицу.


    Там аж продышаться не мог, но как отпустило что-то. Пошёл к ларьку на автобусную остановку. Купил там бутылку водки, ну и соку. Там же познакомился с местными.

    Неплохие ребята оказались потом, а тогда... напился я во дворе сразу и вдребезги.
    У них гитара была. Песни орали. Один из них вроде бы знал Игоря, сначала нормально говорил, а потом его понесло. Мол, придурок был Игорь, всё по фортепьянам ходил. Сам по себе. В общем, не поверил мне, что Игорь герой.


    А меня такое зло взяло. Сидит, сука, сытый, пьяный и о героях рассуждает... Его бы в колонну на зелёнку попялиться, да чтобы и оттуда на него хоть раз посмотрели, а он это прочувствовал.
    Мудак он, этот Валера из третьего подъезда. Да и чёрт с ним.
    Подрались.
    Сначала один на один, а потом когда он мне нос разбил, а я его с ног сбил, поднялись остальные...


    Приехали менты. Я вообще-то плохо помню, как Янка меня отмазывала и уводила домой. Она всё в окно видела. Да мы так орали. Что там - наверное весь двор видел. Стыдобища. Весь в кровище, лицо поломано. Мизинец на левой руке выбил вообще. Куртка в клочья, сам в хлам.

    Проснулся у Игоря дома.
    Сначала даже не сразу понял, где я. Незнакомая комната, чистое бельё, а потом я увидел Игоря. Он висел чёрно-белой фотографией на стене, как раз напротив дивана, на котором я лежал.


    Вихрастый. С открытой улыбкой и чуть сощуренными глазами. И левая бровь вроде как рассечена. Вот как он выглядел. Пацан как пацан, улыбка, кстати, мамина. Ничего общего с тем замотанным кровавыми тряпками, хрипящим человеком, каким я его запомнил.

    Но потом я прочувствовал весь предыдущий вечер и вспомнил всё что мог. Валялся и гадал выходить или дождаться пока придут. Струсил - дождался. Пришла Яна.
    Бодягу принесла. Синяки сводить.
    Говорили с ней долго.
    Обо всём и ни о чём.
    Об Игоре.


    Отец их бросил и пропал куда-то вместе с алиментами. Игорь хотел стать геологом. Но не сложилось. Не поступил - денег не было, а сам не потянул. Забрали в армию. Теперь вот вдвоём остались. Янка поступила как раз в мединститут, но собиралась его бросать. Ни на житьё, ни на учёбу ведь денег не было. Инвалидная пенсия матери, да Янка уроки английского старалась давать и переводами иногда жила. Но заказов было мало.

    И я тогда задумался, что не зря это всё, и меня вот так долбануло и уволило из армии. И Игорь в госпитале вцепился - единственный зёма за всю службу. Сам! И для чего-то же я сюда пришёл.


    Я смотрел на Яночку и уже понимал зачем.
    А дальше всё само закрутилось.
    Стал приезжать. Помог с ремонтом кухни, ну и... Стали жить вместе. Узаконились.
    Вот Мишка теперь. Да нормально всё. Жена доучилась на педиатра. А мне и в нашем сервисе с железками неплохо. И график устраивает. Два через два - красота. Вот с сынишкой по музыкам хожу.


    - А? Что? - я вываливаюсь из моих размышлений и воспоминаний, и вижу перед собой Анастасию Львовну, ожидающую моей реакции. Вид у неё вопросительный.


    - Заслушались? - Смеётся она. - Вы прямо, как будто где-то не здесь.


    - Есть немного - смущённо прикрываю веки и улыбаюсь. Действительно, что-то выпал я из реальности. Вот был бы номер, если бы я тут ещё заснул? Чувствую, что начинаю краснеть от стыда за несовершённый косяк и стараюсь придать лицу максимально деловой вид. Жена говорит, что когда я сдвигаю брови, то выгляжу внимательно слушающим. И я их послушно для неё сдвигаю. Почему не сдвинуть для учительницы музыки?


    - Я спросила, на какое время будем договариваться?


    - А у меня есть выбор?


    - Конечно! Время с вами подберём как Вам удобно, главное - посещайте! Вы поймите, у Миши - талант. Запускать нельзя. Чуть вырастет и на улицу сбежит. Я, вообще, подумываю о том, чтобы договориться с Вами на дополнительный час по субботам.


    - Анастасия Львовна, у него бассейн. Самбо вот планирую... в школе нагрузка неслабая. - Субботы отдавать не хочется. Ой, как не хочется...


    Она прерывает меня:
    - Вы не понимаете, Это очень важно для Миши. Поверьте, я знаю что говорю. Пообещайте мне, пожалуйста, час в субботу. Вы ведь потом ещё спасибо скажете. Ну, нельзя зарывать... у него же талант...

    Откуда в ней такая уверенность? Молода ведь ещё совсем, но так наседает, прям как будто вопрос жизни и смерти. Важно ей очень музыкальное образование Мишки. Вот.


    Чужому человеку важно, а мне нет что ль? Прощай банная суббота, хотя... если только с утра?


    - Если только с утра?


    - Обещаете? К 11-ти устроит?


    - Обещаю. Лучше к десяти.


    - Договорились - она протягивает мне ладошку. Я смеюсь и пожимаю её. Мишка уже топчется у двери и громко заявляет:
    - До свидания, Анастасия Львовна.


    Выходим из школы. Можно и покурить.
    Мишка надутый какой-то.


    - Ты чего?


    - Ты не слушал.


    - Очень даже слушал. Мне просто хорошо думалось, пока ты так здорово играл.


    - И ничё и не здорово... я опять на том же самом месте....


    Останавливаемся. Присаживаюсь на корты и разворачиваю Мишку лицом к себе:
    - Так. Отставить разговорчики. Сейчас бы вот что дядя Игорь сказал?


    - Что надо быть уверенным в себе и смелым, как он.


    - А ты опять себя ковыряешь... дома же всегда потренироваться можно, для уверенности.


    Но Мишка всё равно надутый.


    - Ну... что ещё?


    - А зачем ты Анастасию Львовну за руку взял?


    Я аж растерялся, даже сигарету назад в пачку засунул, так и не прикурил.
    - Ну... прощаются так люди...


    - Ты не как все. Ты смотрел... я видел...


    То, что он пытается мне объяснить, я уже понял. Но делаю вид, что не понимаю. Мишка силится объяснить, а я делаю недоумённый вид. Всё как всегда кончается моим поражением... ведь детям врать нельзя. Будет только хуже.
    Мишка заявляет:
    - Не хочу я больше с ней заниматься! Она тебе улыбается!


    Приехали.
    Это предъява. Серьёзная. Я его знаю. Можно, конечно, включить взрослого и заставить сына выкинуть из головы эти мысли. Но я не хочу заставлять. Слишком много раз меня заставляли делать чёрти знает что те, кто считали, что имеют право распоряжаться моей судьбой.


    Мне не нравится, что он задаёт такие вопросы. Мне не нравится, что под эту тему он маскирует нежелание заниматься. Музыка-то ему нравится, стоит только начать, но вот гнать его на занятия - не дело. Пора закрывать вопрос. И с учительницей-красавицей, раз уж так вышло.


    - Послушай, Михаил! - то, что я его назвал полным именем - знак того, что у нас Серьёзный Мужской Разговор Не Для Женских Ушей. Потому, что такие разговоры нервируют бабушку, а ей нельзя, и расстраивают маму. Тут объяснений не требовалось - Мишка маму обожает.


    - Ты уже совсем взрослый у меня становишься. Я думаю, что хватит мне тебя провожать и встречать. Ну, в самом деле! Тебе тут до школы три квартала и одна дорога. Как переходить дорогу ты знаешь. Тебе надо держать слово и заниматься скрипкой пока не выучишься. Ну а я... Ты сам слышал, дал слово, что ты и по субботам будешь заниматься дополнительный час. Так что теперь на тебе ещё и моё слово. Ты же меня не подведёшь?

    "Вырос сынок? Я рад. Расти дальше, дорогой", с умилением думаю я, - "Не нужна мне твоя красавица-учительница... просто я обещал твоей маме, что сделаю всё чтобы ты выучился музыке".


    И ещё я обещал, но уже сам себе, что ты не повторишь судьбу Игоря... да и мою. Играй на скрипке, сынок, дураков с автоматами в мире и без тебя много. А в случае чего, то и меня пока хватит сделать так, чтобы тебе играть не мешали. И таких как я много. И они, надеюсь, тоже держат своё слово. Сдержат его, случись настоящая война.

    - Папа! - Сын преображается , выдохнул с облегчением - Я думал ты не догадаешься уже никогда! Что ты со мной как с маленьким? А слово я сдержу. И твоё тоже. И через дорогу по зебре на зелёный, а сначала посмотреть всё равно - едут ли машины... - он тараторит мне в лицо подробности маршрута, и что у него есть сотовый и можно позвонить, а я уже думаю о том, что я - пафосный дурак. Навертел себе в башке невесть чего, а сын просто вырос и требует полагающуюся ему свободу. Дорос.

    Сын, помолчав, добавляет:
    - А Анастасия Львовна вообще всем улыбается. Потому что она добрая. А ты сейчас почему улыбаешься?


    - Да так. Растёшь.


    - И ничего я не расту, - искренне огорчается он. Смена настроений у него вся на мордахе. Дети мимику скрывать не умеют. - Карина тоже одна ходит. Ей дальше, чем мне, - сын округляет глаза - через четыре дороги и одну без светофора! Я когда подрасту, буду её провожать. Я ей слово дал!

    Приплыли.
    Как бы теперь ему объяснить кому следует, а кому не следует давать слово? Кто бы мне это самому объяснил? Ведь я, по нашим временам, почти никому не верю, именно потому, что всегда держал данное каким-то сволочам слово. Убеждался, что сволочи и дел больше не имел, но обидно ведь когда цинично используют. А если слово не держать, то что тогда от меня останется? Я и есть моё слово.


    Вот только... Нельзя позволять своему Слову помогать кому-то рулить тобой. Узкому кругу близких и родных - можно. Для них всё и так безо всяких условностей.

    Карина в список близких никак не попадала. Пока.

    - Миш. Давай не будем торопиться? Слово давать можно, когда готов тут же сделать. А ты сейчас провожать её не можешь. Значит, не считается. Подрастёшь и разберешься, кому и какое слово давать.

    Мишка нахмурился , а потом заявил:
    - Пап, пошли домой уже, обрадуем маму, что я вырос!


    Вот, поросёнок, смена темы - вопрос, отложенный на потом.

    Когда-то я дал себе слово, что мои дети не будут расти без отца. Я его, конечно, держу, но вот чувствую, что жена так "обрадуется" тому, что Мишка "повзрослел" до самостоятельных передвижений, что мало мне не покажется. Такие вопросы мы обычно решаем вместе. Ей наши слова о Мужских Словах до лампочки, ведь ей мы дороже всех Слов на свете.


    Сегодня явно будет дороже Мишка.
    А я? Я буду рядом.

    Ведь я дал слово.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23658507_m.jpg

 

Вас любит московский художник (часть первая)

 

Константин Зарубин

 

 

17 июня, 17:04

Tyrgatan 3, Östermalm

Посольство Эстонской Республики

 

Источник:

 

Служба внешней разведки Эстонии. Реестр потомственных граждан российского и иного происхождения, представляющих возможную угрозу безопасности и конституционному строю Эстонской Республики.

 

Запрос осуществила:

 

Маргарита Врадий, помощник атташе по делам обороны.

 

«Имя потомственного гражданина: Даниил (Викторович) Свечин.

 

Год рождения: 1997.

 

Место рождения: Москва, Российская Федерация.

 

Правом получения эстонского паспорта воспользовался в 2017 году. Основание: дед по материнской линии, Николай Лопатников, род. в селе Uus-Irboska уезда Петсеримаа 28 мая 1939 года.

 

Проживание на территории Эстонии: не проживал.

 

Степень опасности: средняя.

 

Вид опасности: связи с вооружёнными силами, органами разведки или органами пропаганды враждебного государства.

 

В течение трёх лет и восьми месяцев являлся штатным сотрудником Отдела информационной обороны в составе Министерства обороны первого и второго Московского правительства (так наз. Инфоб). Официальное наименование должности: старший аналитик. Выполнял технические работы по созданию дезинформации (видеоматериалы, в т. ч. deepfakes) для внутреннего и внешнего пользования. Обладал широкой автономией в исполнении поставленных задач.

 

[…]

 

Личные связи, представляющие интерес:

 

Мать, Наталья Лопатникова, потомственная гражданка. Покинула Москву в октябре 2023 года. Несколько месяцев жила у знакомых в Кохтла-Ярве (русские, граждане, подробная информация по ссылке). В марте 2024 года приобрела трёхкомнатную квартиру в центре Таллинна (подробная информация по ссылке), где проживает в настоящее время. Получает народную пенсию. Заявленный источник средств на покупку квартиры – продажа недвижимости в Москве. Действительный источник – “грязная” криптовалюта, предположительно от сына; “отмыта” и затем конвертирована через Другий Український Міжнародний Банк третьими лицами (идентификация и локализация невозможны)».

 

17 июня, 11:00 – 14:30

Töjnan, Sollentuna

Район с низким процентом российских беженцев

 

Их бывшего начальника, Писателя, который сбежал из Москвы на пять месяцев раньше, убили дрелью на батарейках. Двадцать восемь дырок. Большинство в таких местах, где не сразу насмерть. Судя по характеру отверстий, он был жив почти до самого конца, дёргался туда-сюда, пока висок не пробуравили насквозь. Дрель там же и бросили – рядом с головой.

 

Кровищи, само собой, набрызгало достаточно. Хватило на два ряда жирных букв поперёк щита с полезной информацией. Тело же в лесопарке нашли – на краю городка, название которого постоянно вылетало у Свечина из головы. Какая-то местная пара пожилая гуляла рано утром с собакой. Собака полезла в кусты, загавкала. Хозяева сначала подумали, что она лягушку там засекла или ежа. А потом увидели эти багряные русские буквы на информационном щите. Вызвали полицию.

 

Расстояние от щита до трупа составляло около шестнадцати метров. Так сказали в новостях. Щит показали во всех подробностях. Гнутый жестяной козырёк, название лесопарка, кривые кольца тропинок с условными обозначениями. Краткие сведения о флоре, фауне, геологии. Установлен лет двадцать назад, не меньше, – картинки уже выцвели, текст местами еле читается. Поблекшему изображению барсука (видного представителя местной фауны) кто-то подрисовал ручкой шлем Дарта Вейдера. Шлем тоже успел выцвести.

 

Свежая кровяная кириллица зато читалась даже на мелких снимках в телефонной ленте:

 

ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ

ОТВАЖНЫМ

БОЙЦАМ ИНФОБА

 

Судя по следам вокруг трупа, передавателей горячего привета было как минимум двое. Чтобы донести кровь до щита, они её сцедили в стеклянную баночку из-под маринованной селёдки (баночка нашлась в траве). Буквы вывели ровненько, кисточкой. Как будто не торопились никуда.

 

Всё это произвело на Свечина тяжелейшее впечатление. Особенно потяжелело от сообщения, что почти сорок минут не работали камеры безопасности. Не только в окрестностях лесопарка, а вообще по всему городку. Кто-то хакнул национальную сеть, убедил её, что в локальном кластере страшный баг, и она автоматом вырубила весь кластер для перестраховки. Семьдесят два квадратных километра.

 

Откуда залезли в центральный сервер – установить не удалось. Сам факт атаки – и тот вычислили задним числом, когда уже камеры включили обратно.

 

Ответственность за убийство на себя никто не взял. Все леворадикалы, вся антифа публично отмежевалась, выразила безоговорочное осуждение. Местные нацики тоже открестились на всякий случай. Хотя их и не подозревал никто. На фига нацикам убивать русских? В «Новом нордическом сопротивлении» уже 15% боевиков русские – Свечин читал на днях бегущую строку в метро. Очень был горд, что все слова понял: «По данным Полиции безопасности, праворадикальные круги активно вербуют сторонников среди русских беженцев». Нацики вообще русских любят.

Годной человеческой ДНК на месте убийства тоже не наскребли. В первый день прошло сообщение, что эврика! – есть неопознанная ДНК на одежде убитого. Но потом оказалось: собачья. Помесь бассета с водолазом.

 

В общем, главной уликой так и осталась кровяная надпись на щите с поблекшими тропинками и барсуками:

 

ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ

ОТВАЖНЫМ

БОЙЦАМ ИНФОБА

 

Свечин, когда увидел эти слова в новостях, первым делом обосрался от страха. В буквальном смысле. Рванул в туалет и долго, мучительно сидел на унитазе. Под конец ему стало казаться, что сейчас наружу полезут кишки и другие внутренние органы. Но встать всё равно не мог – не отпускало.

 

Ему даже в России никогда не было так страшно. В России трындец подступал шажочками, оставляя время для психологической адаптации. По крайней мере, в его – свечинской – непыльной жизни.

 

Вторым делом надо было раздолбать оба телефона и компьютер. Как можно быстрей раздолбать – пока не пересилила жадность и жалость, пока не убаюкал себя, что как-нибудь обойдётся. После сортира Свечин метнулся на кухню, пододвинул к стене стул, залез на него, достал из шкафчика под потолком картонную коробку с инструментами. В коробке нашёлся увесистый молоточек с длинной ручкой. Ручка была покрыта резиной – податливой, шелковистой на ощупь. Так и тянуло стиснуть, замахнуться и расхерачить что-нибудь.

 

Вернувшись в комнату, Свечин около пятнадцати минут удовлетворял это желание. Первым делом расчистил стол для расправы. Чтобы не сильно гремело, подстелил грязную простыню, сложенную вчетверо. Начал с телефонов. Древний айфон, купленный в лагере беженцев под Резекне в первые дни после перехода московской границы, долго не поддавался. Потому что Свечин слишком бережно долбил. Воображал, что неведомые соседи услышат грохот и всё просекут, и пошлют условный сигнал тем, которые с дрелью.

 

Потом он бросил воображать глупости. Разошёлся. Другой телефон (новёхонький, прозрачный, купленный уже здесь) брызнул осколками со второго удара. Над ноутом, правда, всё равно пришлось потеть – ноут был военного образца, в недетском панцире типа хрен разобьёшь. Свечину его выдали в Инфобе, когда под Москвой бои начались. Но кто хочет, тот добьёт. А Свечин очень-очень хотел. Размолотил содержимое панциря в кашу.

 

Кашу вытряхнул на простыню, к останкам телефонов. Скатал простыню в комок, засунул в пакет из алкогольного магазина. Сел на пол в углу комнаты. Спиной к стене, подальше от окна, за диваном. При этом не старался осознанно сесть именно туда. Как-то так само собой вышло.

Медные стрелки на декоративных часах без циферблата показывали нечто вроде начала второго. Свечин раньше не задумывался, ходят эти часы вообще или нет. Теперь прислушался: тикают. Вспомнил: на старом айфоне, когда он прощально глянул на экран, сжимая потной клешнёй молоток, было 12:53.

 

Значит, и правда начало второго. Ну, всё правильно. Щит с надписью всплыл в новостях после полудня, а первое сообщение об убийстве ему скинули в начале одиннадцатого. Он сидел, обделывал какую-то фем-активистку для заказчика из Пиндосии. Pисовал этой активистке Геноцыд Мушшын и брызги слюны изо рта, когда прилетела ссылка на Евроньюз от Макара: «видел какую у вас перфорацию писателю сделали?» Эта ссылка вырубила Свечина из трудовой деятельности.

 

Медная стрелка ещё раз легонько дёрнулась вниз. То есть прошла минута. То есть он целую минуту не моргая смотрел на часы без циферблата. Кроме страха, в груди теснилась удушливая пустота, про которую однажды, а именно за три года до рождения Свечина, спела группа «АукцЫон» («Ещё не поздно, день уже прожит»). Свечин никогда не слышал эту песню, он вообще не слушал музыку на русском, не говоря уже о золотом фонде говнорока. Он даже книжек на русском не читал со школы, и теперь ему сильно не хватало слов, чтобы описать собственные эмоции.

— Фаааак, — прошептал он. — Факин фак.

 

Надо было переместиться в физическом пространстве, немедленно и подальше, но Свечин не представлял, куда. Пространство было европейское, нашпигованное камерами и сканерами, пропитанное законопослушием. Выйдешь из дома – снимут на видео. Зайдёшь в метро, сядешь в такси – отсканят, залогят в какой-нибудь государственной базе, которую школьник любой хакнет как не фиг делать. В гостиницы даже смысла нет соваться. Никто не зачекинит русского беженца под фейковым именем. Никто видео с ресепшена не затрёт. Ни за какой пакет крипты.

 

Мысль о деньгах вывела Свечина из транса. Он вскочил на ноги, схватил с дивана рюкзак, заметался по квартире, сгребая во все отделения рюкзака предметы первой необходимости. Уходить надо было в любом случае. Куда – придумаем по дороге.

 

Думать по дороге пришлось ещё больше, чем он опасался. Свечин не помнил, когда последний раз передвигался по улице без телефона. Вернее, помнил: в детстве, с мамой. Но тогда за него думала мама, она всегда знала без интернета, как вовсюда добраться, на каком перекрёстке свернуть, в какую маршрутку сесть у какого метро. А в конце нулевых, когда Свечин стал ездить по городу один, у него уже точно был какой-то интернет вполне юзабельный, в его первой и последней нокии (6121 – правильно же?).

 

Даже в прошлом году, после июньских зачисток, когда на юго-западе Москвы шли натуральные бои, сеть в городе не легла ни разу. Можно было стримить что угодно прямо под обстрелом. Свечин сам под обстрелами не жил, им в Инфобе давали квартиры в Центральном округе, брошенные хозяевами, слинявшими в Европу. Но один раз он попёрся на день рожденья к Миру Гилязову в Ясенево (инфобовская сводка для внутреннего пользования обещала, что «ближе Щербинки» больше не стреляют). Там жахнули гранатой по соседнему дому прямо в разгар застолья. Откуда-то сразу понаехали БТРы, автоматы затрещали, по двору забегали худосочные пацаны в камуфляже.

 

День рожденья переехал в подвал заодно со всем подъездом. Страха особого, кстати, не было – местные уже привыкли, шутили, заражали своим чёрным юмором. Бутылка вискаря опять же ходила по рукам. А рядом со Свечиным, на табуретке у подвальной стены, девочка лет десяти из Миркиного подъезда смотрела корейский сериал про любовь и космос. Болтала ногой под саундтрек, сочившийся из наушников. Пока Свечин подглядывал ей в телефон, вспомнилось: в детстве его поразил телерепортаж из какой-то Сомали или Конго. Там тоже была перманентная война, и ни фига вообще не работало, кроме мобильной связи. Всё общество держалось на мобильной связи. Она работала бесперебойно.

 

Поэтому Свечину не приходило в голову, что он может оказаться на улице без телефона. Тем более, здесь. Где никакой войны не было.

Без телефона Свечин даже не был уверен, в какой стороне центр города. Или хотя бы станция электрички. Решил дождаться автобуса – не чтобы в него сесть (без телефона с приложением всё равно не сядешь), а просто посмотреть, куда тот поедет. Автобус же точно шёл до станции. Свечин ездил на нём раза два или три в самом начале, пока боялся, что новых заказов будет мало и деньги придётся экономить. Типа такси не брать, в кафе не ходить, еду покупать в магазине. И, главное, жить в этом спальном Ебенятово среди кустов и сосен.

 

Автобус пришёл через двенадцать минут. Он выпустил из средней двери стайку темнокожих девочек-подростков, матерившихся по-русски, и свернул направо, на Ryavägen. Свечин двинулся туда же. Когда дошёл до остановки на Trollvägen, уверовал, что идёт в правильную сторону. Зашагал целеустремлённей, расстегнул ветровку, чтоб не спариться. День был серый, прохладный, но лето как-никак.

 

Дошагав до станции, уже на платформе, Свечин испытал прилив незнакомого чувства. Его обрадовало присутствие солдат. На платформе их было двое: высокая девушка с ближневосточным лицом и веснушчатый парень – ростом поменьше, но тоже крепкий, тоже кровь с молоком. У девушки из-под шлема, на краю лба, свисала витая прядка чёрных волос. Парень ласково улыбался чему-то своему, похлопывая ладонью зелёный Ak5.

Короткоствольная модель для уличного боя.

 

Свечин знал этот автомат, как родной. Они в Инфобе однажды делали эпичную партию дипфейка про Джыхадистов. Там в одном эпизоде Бородатые поубивали всех скандинавских солдат, забрали всё оружие и установили Ысламский Калифат в Пылающих Пригородах от Лаппеенранты до Бергена.

 

И Свечин ради Правды Жызни вооружил воинов Джыхада этим самым Ak5 в трёх конфигурациях. Потому что Свечин страдал перфекционизмом. Макар бы, например, не парился. Макар бы нарисовал Бородатым калаши. Или тавор израильский, в лучшем случае. И никто б и ухом не повёл (уж точно не их начальник Писатель и не целевые фейкофаги). Но Свечин халтурить не мог. Он гордился своим вниманием к деталям. Целую ночь тогда сидел, изучал стрелковое оружие Северных Стран. Выбирал что посексуальней. Чтобы целевой фейкофаг сходу видел: это в Европе дело происходит. Европе Трындец.

 

Солдаты приблизились. Девушка в пятнистой форме что-то сказала. Она обращалась к нему. Свечин так залюбовался вооружённой силой, которая (теперь-то он догадывался) берегла его от людей с дрелью, что не сразу это понял.

 

— … Sir? — повторила девушка. — Daniel Svechin? — она произнесла его имя на английский манер («Дэньел»), а вместо «Свечин» выговорила «Свешин». — Sir, do you understand English?

 

Свечин открыл рот. Солдаты ждали ответа в трёх шагах от него. Парень больше не улыбался; теперь на его конопатом лике застыло типовое солдатское выражение без выражения. Девушка глядела Свечину в лоб. Сосредоточенно, будто у него там показывали важные новости.

Линзы, сообразил Свечин. У неё на линзах, наверно, вся его новейшая биография с иллюстрациями.

 

— … Yes. Yes, I do, — ответил Свечин чужим, писклявым голосом.

 

Девушка ещё несколько секунд изучала его лоб. Потом заглянула ему прямо в душу – через глаза.

 

— You are a citizen of the Republic of Estonia, — сказала она. То ли с удивлением, то ли Свечину померещилось. Он сам поражался до сих пор, что у него есть эстонское гражданство. Свечин был в Эстонии один раз в жизни – проездом. Даже паспорт свой бордовый с EUROOPA LIIT EESTI и тремя львами получал в Москве, ещё до войны. Дед Свечина по матери родился в Печорском районе в 1939. Все прямые потомки деда были гражданами Эстонии по факту появления на свет.

 

— Yes! Yes, I am! — рука Свечина полезла во внутренний карман ветровки. Как будто кого-то здесь интересовали бумажные документы.

 

Спустя мгновение Свечин узнал, как в реальной жизни щёлкает предохранитель Ak5 и как выглядит дуло, направленное ему в голову.

 

— Your hands, sir! — рявкнул конопатый парень, вскинувший свой автомат. — Spread your arms! Spread your arms, sir!

 

Свечин раскинул руки. Раскинуть их было нетрудно. Труднее держать на весу. Он вспомнил, как рисовал в Инфобе девочку, распятую Фошыстами (украинскими? польскими? белорусскими? исламо? – забыл начисто) на дверях какой-то Поруганной Русcкой Церкви. У той девочки проблем с руками не было – Свечин прибил их гвоздями-двухсотками в запястья, как положено. По-древнеримски. Его собственные, ненарисованные руки без гвоздей тряслись и тянулись к земле, как будто в них разом усохла половина мышц. А в штанах, наоборот, помокрело.

 

Свечин почувствовал, как лицо раскаляется от стыда. К счастью, он не обоссался по-настоящему, максимум несколько капель насочилось в трусы, но и этого могло хватить на мокрое пятно. Он боялся опустить глаза, проверить. Вместо этого покосился влево-вправо. За минувшие секунды платформа вокруг сильно обезлюдела. Только у противоположного края, на пределе его зрения, синеволосый подросток неясного пола снимал/а происходящее на телефон.

 

Девушка в пятнистой форме подступила вплотную к Свечину. Не торопясь, обшмонала все части его тела, включая пах. Выпрямилась, отступила обратно. Разрешила Свечину опустить руки. Своему напарнику бросила что-то непонятное, певучее. Тот усмехнулся. Опустил автомат.

 

— You are a citizen of the Republic of Estonia, — повторила девушка.

 

Когда она говорила это первый раз, полторы минуты назад, Свечин принял её интонацию и выражение лица за удивление. Лишь теперь до него дошло, как их надо толковать на самом деле. На самом деле они означали: «Ты говно из Москвы. Но ты гражданин Эстонии. К сожалению, я обязана о тебе заботиться».

 

— Sir, your life is in immediate danger, — сообщила девушка, понизив голос. — I advise that you contact the Estonian embassy as soon as possible.

 

Свечин закивал. Да-да, он в курсе, что его жизнь в опасности. Он в курсе, что на него могут охотиться. Да, он прямо вот как раз и едет в эстонское посольство. Нет-нет, спасибо, он знает, где оно находится. Конечно, он знает. Большое спасибо. Спасибо за предупреждение. Он очень признателен. Спасибо. До свиданья. Хорошего дня. Хорошего лета.

 

Солдаты не спеша обогнули его. Девушка слева, парень справа. Свечин начал было оборачиваться им вслед (зачем?), потом крутанулся обратно (на фига так резко?), схватил нижние края ветровки, задёрнул молнию по самую шею. Он так и не решился посмотреть, есть ли на штанах влажное пятно. Ветровка была достаточно длинная, ниже паха. Всё закрывала, так или иначе.

 

На людей он, пока добирался до центра, тоже старался не смотреть. Разве что ещё на платформе, когда покупал билет в автомате, опять наткнулся взглядом на бесполого подростка с синими волосами. Подросток заметил его взгляд и кисловато улыбнулся в ответ. Он/а что-то выстукивал/а на экране телефона – очень быстро, четырьмя порхающими пальцами. Вероятно, писал/а пояснение к трансляции, которую только что запостил/а.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

17 июня, 2:00 – 8:00

«Модули», Norra Rinkeby

Район компактного проживания российских беженцев

 

За стенкой, в двести шестом, опять ржали до трёх утра, орали матом, слушали гоп-рэп, долбились головой об стол. То есть Ника не знала наверняка, что головой и что об стол, но звук соответствовал, и она всегда представляла себе, как ушлёпки из двести шестого покачиваются в центре своего модуля, вокруг длинноногого столика, похожего на гладильную доску, по очереди нагибаясь, чтобы ударить башкой по краю ламинированной плоскости, липкой от соуса и пролитого пива.

 

Один из ушлёпков – кажется, тонкий Дима (их там жило четверо: тонкий Дима, толстый Дима, Ренат и то ли Витя, то ли Володя, то ли он менялся вообще) – так вот, один из них в третьем часу стучался к ним с Маргулей в окно. Игриво шипел: «Вероничка! Абрамянчик! Сестричка! Харэ спать, заходи на пати, в могиле выспишься». Ника уже нашарила рукой трубку на стене, чтобы вызвать патруль, уже сложила в уме нужные предложения, начала их репетировать шёпотом. Но в этот раз обошлось. Другой ушлёпок (вероятно, толстый Дима – у него чаще всего бывали проблески человеческого) оттащил соседа от их окна. Типа, ты чё, у неё там это – ребёнок спит.

 

После трёх, когда в двести шестом наконец заглохли, Ника ещё час не могла заснуть, ворочалась в узкой кровати, думая лишние мысли – почему-то о Маргулиной однокласснице Наде, точнее, Надие, худющей большеротой сирийке, которая иногда торчала у них в модуле после школы. Они с Маргулей делали вместе уроки или смотрели девочковый контент в наушниках с разъёмом на двоих. Надия жила в настоящем доме, во многоэтажке где-то южнее метро, и Ника не могла понять, как её вообще пускают в Модули к русским. Однажды спросила в лоб, пока

Маргуля была в туалете:

— Надия, твои родители знают, где ты?

 

Девочка посмотрела на неё, как на полоумную. Поставила в тупик встречным вопросом:

— А где я?

 

Ника не знала, как лучше намекнуть одиннадцатилетнему ребёнку на местный дискурс о русском алкобыдле и русских шлюхах. Её языковых навыков не хватало на такие тонкости.

 

— … В гостях? — беспомощно пояснила она. — У нас?

 

— Конечно, знают.

 

Тема была явно исчерпана, маленькая сирийка уткнулась обратно в телефон, и Нике пришлось гадать дальше. Родители приёмные? не мусульмане? в России учились? или врёт просто? Этот последний вариант беспокоил её – не так чтоб сильно (в разы меньше тех же ушлёпков из двести шестого или резистентной ангины в Маргулиной школе), но всё же. До начала пятого, когда она провалилась в короткое утреннее забытьё, в её воображении толпились угрюмые сирийские мужики – отцы, дядья и старшие братья, которые вдруг узнали, где околачивается Надия после уроков, и пришли вызволять её из русского гадюшника.

 

В шесть тридцать включился свет и телек над Маргулиной кроватью. Помучившись минуты три, Ника встала, стащила с дочкиной головы жёлтые мохнатые наушники, выковыряла затычки из её ушей.

 

— Маргулька. Подъём.

 

Та заныла, зарылась в одеяло.

 

— Мааам… Можно, я дома останусь… Я чееестно буду дома… Никудааа не пойдууу…

 

Нытьё было ритуальное, безо всякой надежды.

 

— Вставай-вставай, — Ника положила затычки и наушники на пластмассовую полку под телевизором. В телевизоре дымился и падал вертолёт, снятый на дрожащий телефон. — Я на работу опоздаю.

 

Она прошла 2 м 60 см от кроватей до санузла, сквозь душное пространство, сдавленное шкафом, холодильником, наглухо зашторенным окном, табуретками, плиткой с одной индукционной конфоркой и столиком, похожим на гладильную доску. Раздевшись, она запихнула бельё в синюю сумку из ИКЕИ, подвешенную к потолку. Протиснулась в душ.

 

Через пару минут приковыляла Маргуля. Когда Ника отдёрнула душевую занавеску, чтобы взять полотенце, дочь зевала на унитазе, скосив голову и вжавшись ухом в плечо.

 

В семь ноль пять они вышли из модуля. Воздух был прохладный и свежий, всю кухонно-прачечную вонь сдувал ветер, и сразу появилось какое-то настроение, почти хорошее, и перестала колоть совесть за то, что школа у Маргули кончилась неделю назад, и официально наступило лето, но лето без нормальных каникул, четвёртое по счёту. На углу Невского и Тверской, у сто восемьдесят пятого номера, догнали Валю с её пятилетней двойней, утирающей вечные сопли рукавами джемперов. На выходе из Модулей, перед шоссе, слева вырулил однорукий Толик с глухой дочкой. Тоже влился в коллектив.

 

— Новости видели, да? — спросил Толик. Его всегда интересовали новости. — Миссию ООН сбили. Вертолёт с наблюдателями. Под Краснодаром.

 

— Пипееец, — поддержала беседу Валя. — Серёжа!!! — Один из её близнецов полез на шоссе, не дожидаясь зелёного. Она подцепила его за капюшон, затащила обратно. — А кто сбил-то? Наши сбили?

 

— «Наши»?.. — притяжательное местоимение озадачило Толика. — Говоря «наши», ты части, верные московскому правительству, имеешь в виду?

 

Он сказал это без вызова, без какой-либо поддёвки. Ему искренне хотелось уточнить. По лицу было видно. Ника уже год не могла решить, чтó у Толика в анамнезе – какая-то форма Аспергера или обострённая интеллигентность. Начала подозревать, что это одно и то же.

 

— Друг на друга, наверно, валят? — вмешалась она, увидев, как меняется Валино лицо.

 

— Да, — подтвердил Толик. — Все стороны конфликта уже вывесили заявления. Но лично мне кажется маловероятным, что противники московского…

 

— Зелёный!!! — заорали близнецы.

 

После перехода, к счастью, заговорили о насущном. Валя рассказала, что в сто двенадцатом со вчерашнего дня стоит плач и мат. Уведомление пришло о выселении. Конец пятилетнего срока.

 

И ведь знали же, что в модули заселяют временно. Все это знали. «Во избежание нормализации геттообразных условий». «Чтобы не допустить возникновения параллельного общества». Как-то так выступали министры по делам интеграции. За пять лет полагалось встать на ноги, влиться в социум, найти полноценное жильё. Кто не нашёл – на улицу. Точнее, в KFB, пункты коллективного проживания беженцев, на милость благотворительных организаций. Туда, где по тридцать-пятьдесят коек в одном зале, по два-три туалета на зал. Температура воздуха зимой не выше 15°C.

 

Все это знали, и пять лет никто в это не верил. Модулей было слишком много. В одном этом районе, пока русских ещё принимали без разбора, понаставили больше двух тысяч единиц. «Нормализация геттообразных условий» достигла такой степени, что на картах города писали Nevskij, Tverskaja и прочее. Местную Красную площадь, то есть ухабистый пустырь в районе пятисотых номеров, разровняли и благоустроили. Там открылся «Макдоналдс», «Лидль», салон красоты «Славянка», забегаловка с крафтовым пивом, магазин «Татьяна» с русской едой из Германии.

 

И все махали рукой вечно. Все повторяли, как заклинание: «Да ладно! Да нет ничего более постоянного, чем временное». Типа уж мы-то, русские, знаем.

 

Некоторые говорили даже: «За пять лет война сто раз кончится». Толик рассказывал, что говорили. Ника такого не застала. Их с Маргулей заселили намного позже первой волны, год и восемь месяцев назад, в освободившийся модуль. У матерей-одиночек был приоритет, когда модули освобождались. Особенно (по слухам) если ребёнок женского пола. Но даже с приоритетом пришлось десять месяцев торчать в КFB. Ждать очереди. Хотя чего жаловаться – в KFB нормальные условия. По сравнению с лагерем беженцев под Одессой, где они мариновались полгода, в KFB полный люкс. А собственный модуль (5,8 на 2,2 метра, с плиткой и душем) – это вообще чудо.

 

Валя не умолкала от шоссе до метро. Ника слушала, охала, ахала, делала вид, что ей не наплевать на ростовскую семью из сто двенадцатого, у которой маячило выселение. При этом думала одно: как же им с Маргулей хорошо. У них-то ещё сорок месяцев в модуле. Сорок месяцев символической платы за жильё. Можно откладывать по несколько тысяч с каждой зарплаты.

 

В метро Ника заметила, что Маргуля говорит с дочерью Толика. Они специально сели друг напротив друга. Маргулины жесты были рваными и грубыми, особенно на фоне танцующих рук глухой девочки (Ксюши? Кати?). Но этих жестов явно хватало для общения. Девчонки лыбились, дразнились, оттаптывали друг другу кроссовки. Обе повторяли какой-то важный знак: один указательный палец косо метит в небо, другой указательный палец обводит вокруг него круг, словно переводя стрелку часов, и при этом отскакивает вверх. Ника хотела спросить у Маргули, что это значит, но боялась перебить разговор, напомнив о своём существовании.

 

Толик, стоявший рядом у дверей вагона, прочитал её мысли:

— Это праздник летнего солнцестояния! — сказал он слишком громко, будто хотел перекричать рёв метро в своём родном Питере.

 

— Что? — отшатнулась Ника.

 

— Этот знак! — Толик изобразил одной рукой круговой жест девочек. — Он означает день Ивана Купалы! На местном языке жестов! Праздник! В эти выходные который будет!

 

— А тут есть местный? — спросила Ника. — Я думала, они американский какой-нибудь используют…

 

Толик принялся объяснять генеалогические связи местного языка жестов с языками слабослышащих других стран и континентов. Много он поведать не успел – городской лагерь для детей беженцев находился на Duvbo, через одну остановку. Вся модульная компания, кроме Ники, вывалилась из вагона. Ника крикнула вслед Маргуле, что заберёт её в пять. Не дождавшись ответа, шлёпнулась на Маргулино место у прохода.

 

Было как-то не по-утреннему легко оттого, что дочь за неделю нахваталась от Ксюши-Кати местного языка жестов. А ещё легче – оттого, что можно было закрыть глаза и несколько остановок плыть в полудрёме, думая о чём-нибудь несвоём. Например, о дочке Толика. Как, интересно, Толик с ней говорит своей одной рукой? Или она по губам читает? Кажется, Толик рассказывал, что в России, пока ему руку не отдавило при взрыве дома, он свободно говорил на языке глухих. Видимо, на российском (на каком ещё?). Они с убитой женой уроки специально брали, когда дочка родилась. Значит, здешний язык он уже с одной рукой учит. Видимо, адаптирует как-то. Смешивает, наверно, с российскими жестами. А девочка привыкла, дети ко всему привыкают. Да и трудно ли отца понимать, с которым всю жизнь.

 

В центре, ещё не поднявшись из метро, Ника потратилась. Купила двойной эспрессо из автомата «Прессбюро» в свою кружку. Залпом выпила. Этих денег хватило бы на два батона хлеба или почти на три литра молока. Но хлеб и молоко не помогали держаться на ногах в начале смены.

 

17 июня, 15:00 – 15:30

Hötorget, центр города

Этнический ресторан быстрого питания Teremok

 

Свечин не имел ни малейшего понятия, где находится эстонское посольство. Спросить у сил охраны правопорядка, защищавших его от людей с дрелью, он больше не мог, потому что наврал патрулю на платформе, и это враньё, записанное сразу двумя солдатскими регистраторами, уже застыло в его миграционном файле, словно говно мамонта в вечной мерзлоте.

 

Проще всего было бы докопаться до прохожих, до какой-нибудь ламповой парочки космополитичного вида. Наврать, что он эстонский турист, что его ограбили, ему нужно добраться до своих. Точнее, проще всего было бы взять такси и сказать: «Estonian embassy». Но тогда надо подтверждать личность при посадке. По паспорту, если телефона нет.

 

Конечно, спектакль с прохожими тоже мог попасть на камеру безопасности. Но камеры уже не напрягали сами по себе. Свечин знал, что засветился раз пять, не меньше, пока ехал до центра. Если люди с дрелью пролезли уже вовсюда, если у них стабильный, чистый доступ к полицейским камерам в режиме реального времени, и если алёрт стоит на его рожу, то суетиться вообще бесполезно. Однако представлять такое всесилие было всё равно, что представлять собственную смерть. Невозможно психологически.

 

Хакнутый миграционный файл – другое дело. Люди с дрелью, убедил себя Свечин, пасут его миграционный файл. А там автоматом оседала только проверка личности, контакты с представителями власти, покупки свыше какой-то суммы. Поэтому, если пасли миграционный файл, оставалась какая-то надежда. В худшем случае, люди с дрелью знали, куда он едет. Куда, а не каким именно путём. Они могли посадить снайпера на крышу и разворотить ему, Свечину, пулей затылок прямо у входа в эстонское посольство. И это, конечно, была бы печалька. Но зато без дрели. Главное, что без дрели.

 

При мысли о дрели фантазия Свечина пошла вразнос. Ему представилось всё. Вот он поймал такси. Вот бортовой комп читает его паспорт и отсылает пакетик данных на сервер миграционной службы, и у злых людей с незримыми, затемнёнными лицами тут же вспыхивает огонёк на карте города. Это его такси. Потом такси как назло пятнадцать минут стоит в пробке.

 

Безликие люди успевают дать ориентировку своим и вырубить все камеры в нужном районе. За пару поворотов до эстонского посольства такси резко тормозит. Из микроавтобуса, перегородившего улицу, выпрыгивают быки в балаклавах. Свечина хватают, тащат, швыряют на пол микроавтобуса, завязывают рот длинным шарфом и начинают сверлить – понемножку, как сверлили Писателя, чтобы извивался и подыхал как можно дольше; чтобы, в идеале, дожил до конечной остановки где-нибудь за городом, в опрятной рощице, где его добьют сверлом в глаз и бросят вместе с машиной, нацедив красной гемоглобиновой жидкости в баночку и написав на боку микроавтобуса:

 

ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ

ОТВАЖНЫМ

БОЙЦАМ ИНФОБА

 

Умом Свечин понимал, что насмотрелся сериалов. В Унылой Реальности не было таких терминаторов мгновенного действия. Но доказать это кишечнику не удавалось. Свечинские внутренности опять полезли наружу, хотя в желудке два часа не было ничего, кроме голодной рези.

 

Не сбавляя шаг, он стал высматривать подходящее заведение с туалетом. С обеих сторон узкой улицы, по которой он полушёл-полубежал от вокзала, манили распахнутые двери кафе и ресторанов. В нос били запахи тайской, иранской, кубинской, авторской кухни. Тошнотно воняло пиццей и хорошим кофе.

 

Можно было зайти куда угодно, никто б и глазом не моргнул, но это чудесное безразличие работников местного общепита Свечин тоже понимал только умом, то есть каким-то мелким фрагментом коры головного мозга. Все остальные компоненты Свечина пугливо неслись дальше по улице. Они боялись, что привлекут к себе внимание, если сунутся в WC, ничего не заказав. А заказывать, не сходив в WC, они тоже боялись. Чтобы сделать заказ, пришлось бы отвлечься и утратить контроль над жопой.

 

Улица выходила на квадратную площадь, огороженную кинотеатром и пафосным голубым зданием с колоннами, в котором происходила какая-то Культура. На площади галдел рынок. Сладко пахло клубникой с передвижных лотков. Бледные мужики в застиранных штанах, бабушки в цветных хиджабах, крашеные русские беженки в чём попало топтались вокруг старой посуды, винила и убогого шмотья, болтали с продавцами, затрудняли движение Свечина.

 

Он решил обойти рынок и уже шагал по периметру площади, мимо кинотеатра, когда стало ясно, что контроль над жопой вот-вот будет утрачен в любом случае. Свечин развернулся и побежал обратно. На углу площади он вильнул влево – туда, где белела вывеска Teremok, продублированная рыжей кириллицей на стёклах высоких окон.

 

Свечин избегал всего, что было чревато русскими, и никогда не ел в этом «Теремке», хотя сто раз проходил мимо. Теперь ему повезло, туалет не пришлось искать – белая дверь с кодом на ручке была у самого входа, и из этой двери как раз выходили. Свечин кое-как обтёр стульчак туалетной бумагой, потужился минуту или две. Подтёрся. Сполоснул руки и залитое пóтом лицо. Бумажных полотенец не было – их запретили в начале года во имя окружающей среды. Свечин вытер лицо изнанкой куртки. Вышел из туалета.

 

Из «Теремка» он тоже хотел выйти сразу, но замешкался, повернул голову, чтобы утолить любопытство. Какая публика ходит есть русский фастфуд по центровым ценам в середине рабочего дня? Публика оказалась обычной, смешанной, без национального колорита. Белобрысая семья с двумя дошкольниками. Три очкастых парня индопакистанского вида. Компания разноцветных студенток, болтающая по-английски. И так далее.

 

Зато в глубине зала, за одной из двух касс, стояла Ника Абрамян в теремковском наряде. Свечин, когда её увидел, сразу поверил своим глазам. Очень хотел поверить – и поверил.

 

— Ника, — шепнул он сам себе.

 

Пересёк зал, выстоял коротенькую очередь, безуспешно ловя Никин взгляд, прикованный к другим посетителям, и повторил громче – ей:

— Ника!

 

— Vad får det lov att vara, сударь? — машинально спросила женщина за кассой.

 

Она была на восемь лет старше и всегда казалась ему женщиной, а не девушкой, – даже четырнадцать лет назад, когда ни один охранник на просторах Российской Федерации, ни одна смотрительница Третьяковской галереи не заорала бы на неё «женщина!» вместо «девушка!».

 

— Ника!

 

— Чего изволите, сударь? — она сменила язык, опознав русского.

 

До Свечина дошло, почему она не реагирует на то, что её называют по имени. У неё на бэдже было написано NIKA.

 

— Ника Абрамян? Это я… — Свечин запнулся. Он не помнил, кем был для неё. Даней? Данилой? Данькой? Выбрал первый вариант: — Я Даня Свечин. Ну, из Медведково. Помнишь?

 

Он жадно разглядывал её лицо, ожидая, когда улыбка работницы «Теремка» сменится улыбкой человека, узнавшего старого знакомого. Лицо вроде бы осунулось, постарело, под глазами угадывались запудренные взрослые круги, но оно по-прежнему казалось Свечину красивым, нездешне красивым даже под уродским теремковским колпаком. Он вспомнил, как мечтал об этом лице в Медведкове, – мечтал гладить кончиками пальцев этот нос, надломленный и тонкий, воображал, как целует кожу вокруг этих карело-армянских глаз. Он представлял и другие части её тела – особенно, когда дрочил в кустах за железной дорогой, – но приступы фантазии почему-то не пересекались. Лицо почему-то всегда мерещилось отдельно от прочего.

 

— … Даня Свечин? — женщина покачала головой. Её улыбка так и не поменялась. — К сожалению, не знаю вас, сударь. Желаете что-нибудь заказать?

 

Она провела тыльной стороной ладони по краю лба – видимо, стирая испарину. Её глаза терпеливо глядели в свечинские.

 

— Медведково… — жалобно повторил Свечин. — Дачный посёлок?.. Куда ты – вы куда приезжали два лета, жили там у подруги. А я жил в доме у телефона, помните? Ну, мы жили – наша семья жила летом… Бабушка снимала дом, мы с мамой приезжали… Я вас рисовал ещё – портрет ваш – не помните, нет?

 

Женщина ещё раз покачала головой. Посерьёзнела.

 

— Простите. Вы ошиблись. Я не ездила – я вас не знаю. Простите. У меня такое типичное лицо, меня часто с кем-то путают.

 

Свечин был уверен, что никогда в жизни не видел другого лица, похожего на это «типичное». Но сказать это у кассы «Теремка» было невозможно. Говорить дальше вообще было невозможно.

 

— Извините… — его прошиб пот, неизвестно в какой раз с начала этого беспредельного дня.

 

— Ничего страшного, — женщина опять заулыбалась теремковской улыбкой. — Что-нибудь желаете заказать, сударь?

 

Свечин задрал глаза на меню.

— …Квас, пожалуйста. Бутылку ноль пять.

 

— Бутылочку кваса для сударя… — пальцы женщины пробежались по кнопкам кассы. — Гульмир! — она обернулась к фигурам в белых балахонах. Фигуры колдовали у блинной плиты, суетились в глубинах кухни. — Гульмира, принеси маленьких кваса! Здесь кончились!.. Что-нибудь ещё, сударь? Булочку к квасу не желаете сдобную?

 

Несколько секунд Свечин не мог ответить. Теперь вместо задницы надо было контролировать глаза. Свечин хлопал ими и боялся, что из них потечёт, как только он выскажется на тему сдобной булочки.

 

— Эй! Дорогой соотечественник, — дружелюбно сказали у него за спиной.

 

Свечин вздрогнул, ощутив чужую руку у себя на предплечье. Обернулся.

 

— Я тут закажу, пока ты в трансе? — подмигнул ему седеющий мужик в шортах и футболке с древним лозунгом «РОССИЯ ВПЕРДЕ», натянутой на вспученное брюхо. — А то мне бежать надо.

 

— Я… — Свечин представил, как делает надменное лицо, как бросает мужику «Я вам не соотечественник!», как суёт ему в рожу свой эстонский паспорт. — Извините, пожалуйста…

 

Он отшатнулся от кассы, пропуская вперёд пузо в футболке, но не встал в стороне, а по инерции засеменил дальше, между столами, к выходу из «Теремка».

 

— Сударь! — крикнула ему вслед женщина, для которой он, получалось, не был больше ни Даней, ни Данилой, ни Данькой – никем вообще. — Сударь, а квас?! Квас-то брать будете?!

 

 — Ха! Шуганул я вам клиента! — заржала «РОССИЯ ВПЕРДЕ». — Давайте, что ль, кваску и возьму за него в порядке возмещения ущерба…

 

Свечин не расслышал, что на это ответила женщина, для которой он был никем. Он уже пересёк зал, гудевший на четырёх или пяти языках, а ещё через мгновение выскочил на улицу.

 

17 июня, 17:20-18:00

Tyrgatan 3, Östermalm

Посольство Эстонской Республики

 

Когда Маргарита приняла решение, убедила начальство и выглянула из офиса, инфобовец всё также сидел на скамье под репродукцией Конрада Мяги, выстукивая нервную дробь подошвой модного ботинка.

 

— Извините, что пришлось ждать, — сказала Маргарита. — Заходите, пожалуйста.

 

Голова инфобовца дёрнулась, взгляд отклеился от линолеума.

 

— … А? — он перестал стучать ногой по полу. — Что?

 

— Заходите, пожалуйста, — повторила Маргарита и приоткрыла дверь своего офиса ещё на несколько сантиметров. — Я связалась с коллегами. Мы обсудили, как вам лучше поступить в сложившейся ситуации.

 

Она до последнего собиралась сказать «как вам можно помочь» или что-то в этом духе, что-то более-менее человеческое, но язык так и не повернулся. По факту, она помогала инфобовцу, это правда. Как единственный представитель дипмиссии, (а) явившийся сегодня в офис и (б) не сваливший домой после обеда, она вынуждена была оказывать содействие гражданину Эстонии Даниилу Свечину. Но ни в каких инструкциях не говорилось, что она должна помогать этой истерящей московской сволочи как человек.

 

Инфобовец встал, прошёл мимо неё походкой в стиле «Мы с пацанами спешили на пляж». Шлёпнулся на стул у края её рабочего стола, не дожидаясь, когда ему предложат сесть. Более того, он проехался на этом стуле взад-вперёд, как будто его терпение было на исходе. И снова заколотил ботинком по полу.

 

Маргарита оставила дверь офиса открытой. Подошла к столу, нажала кнопку, чтобы опустить столешницу до уровня пояса. Села. Она почти всегда работала стоя, и от непривычной позы её раздражение усилилось.

 

— Вы, — сказала Маргарита, — очень хорошо сделали, что сразу пришли к нам. Вы когда новости последний раз видели?

 

— … После двенадцати. После двенадцати где-то. Я отключил потом девайсы. Ну, чтобы… — инфобовец покраснел.

— Чтобы не светиться.

 

Когда он говорил этим своим голосом, высоким и дёргающимся, он ещё сильней напоминал затравленного юношу-поэта. Конкретней, он напоминал Серёженьку Воронцова, одноклассника Маргариты из Солдинаской гимназии в Нарве. Серёженька писал стихи, длинные. Читал их вслух при свидетелях. У него была такая же тонкая шейка и такая же шапочка русых волос с завитушками на концах. После выпуска, когда Маргарита пошла в армию, он уехал куда-то в Омск или Иркутск за российской любовью из интернета. Надо бы узнать, что с ним стало – в Омске-Иркутске и вообще.

 

— Очень хорошо, — сказала Маргарита. — В вашей ситуации важно быть осторожным. Вы, наверно, не слышали, что в Пардубице сегодня нашли тело ещё одного бывшего сотрудника Отдела информационной обороны. Бывшей сотрудницы. Оксаны Голубчик.

 

Она сделала паузу, чтобы насладиться судорогами на лице инфобовца.

 

— … А это в Чехии, да? — спросил он полушёпотом.

 

— Да.

 

— А её тоже? В смысле, дрелью тоже?

 

— Похоже на то. Её нашли – тело нашли в подвале многоквартирного дома. На стене подвала было написано…

 

— Да я понял, — визгливо перебил инфобовец. — Знаю я, что там было написано…

 

На пару секунд он даже зажмурился.

 

— Кровью убитой написано, — дожала Маргарита.

 

Она хотела выдержать ещё одну драматическую паузу и перейти к делу, но инфобовец снова прокатился взад-вперёд на стуле и быстро-быстро заговорил, глядя то в пол, то куда-то в угол за её спиной:

— Я чисто сиджишник, я обычным рисователем был, вы же это понимаете, да? Я в политику не лезу и не лез вообще никогда, мне политика всегда была по барабану. Я на оперативки по политике даже не ходил никогда вообще, окей? Ну, пару раз, может, ходил в начале, когда не знал, что можно не ходить… — инфобовец подъехал ближе к столу и вцепился рукой в его край. — Мне спускали творческую задачу: типа нарисуй то-то и то-то, затри то-то и то-то. Если мы чистый дипфейк делали – ну, с нуля если рисовали, а не по реальному исходнику, – тогда, конечно, больше креативили – творческой свободы было больше. Ну, к примеру… — он боязливо покосился на Маргариту. — Чисто условно если: говорят тебе нарисовать Коварное НАТО до пятницы, например. И тогда ты уже креативишь, там, прикидываешь, как лучше: видео секретного совещания натовских генералов сделать или, там, зверский допрос Русского Патриота в какой-нибудь Латвии… — он запнулся, явно осознавая, что сказанул не то или не так. — Я ничего против Латвии лично – ничего против Прибалтики вообще не имею, само собой. Реально хотел всегда больше об Эстонии узнать, об эстонской, там, культуре, язык выучить…

 

— Очень хорошо, — попробовала вклиниться Маргарита. — У вас будет прекрасная…

 

— Я же про Эстонию, ну, вообще не рисовал, окей? — не обратил на неё внимания инфобовец. — Ну, один раз максимум, когда про школу в Таллинне вброс делали. Там типа сидела училка пожилая заслуженная, у неё табличка на груди: «Я говорила по-русски во время урока». Ученики вокруг неё водят хоровод и, ну, типа плюют в неё по очереди, по распоряжению директора. Училка в слезах вся, седые волосы растрёпанные такие. И типа одна храбрая Русская Патриотка из числа учеников сняла всё тайком и выложила в сеть. Вот это я рисовал. И то – я же только училку рисовал, окей? Меня попросили, потому что я по лицам профи – я мимику лучше всех делал. А там немереное Благородное Страдание надо было изобразить. Мне часто сложную мимику давали. А так мне Прибалтику вообще не давали. Знали все, что у меня, ну, паспорт эстонский. Наш главинфоб, Меняев, – он так и говорил: «Ты у нас прибалт. Мы тебя на это направление не ставим». Типа тебе ещё эмигрировать туда придётся рано или поздно – когда переворот следующий. Мне давали…

 

— В Тарту, — перебила Маргарита, не сдержавшись. Перебила громко, чтобы он не мог не услышать. — Фейк с учительницей – это, если мне память не изменяет, было про школу в Тарту. Не в Таллинне. На табличке было написано: «Я говорить русский язык». Ma rääkima vene keel. Вместо Ma rääkisin vene keelt. Инфинитив вместо простого прошедшего, номинатив вместо генитива. Это было крупное лингвистическое достижение вашей информационной обороны. Даже Google перевёл бы правильно. В Москве не знают о существовании переводчика Google?

 

Инфобовец ненадолго заткнулся. Заездил на стуле вдоль её стола – теперь уже без остановки.

 

— В Тарту, да… — как будто нехотя признал он. — Я не отвечал за эстонский текст. Нарисовал что прислали… Да какая вообще разница? Это же просто фейк, окей? Может, прикололся кто-то из ребят. Может, мы вообще серию таких видосов делали. Я не помню. Все знали, что это чистый буллшит. Думаете, — он посмотрел на Маргариту с трогательным вызовом, — у нас кто-то верил вот в это всё? Да никто ни во что не верил. Все работу просто делали. Сами подумайте. В Голливуде, когда сиджишники Годзиллу рисуют или, там, армию зомби, – никто же в угрозу Годзиллы не верит, окей? Они не думают, что в мире есть какая-то Годзилла на самом деле, с которой, там, надо вести священный бой. Вот мы точно так же работали. И что – нас убивать всех теперь за это?..

 

Он умолк, не прекращая кататься на стуле. Глаза под коровьими ресницами подёрнулись влагой. Очевидно, творческая натура трещала под нажимом грубой действительности. Сходство с Воронцовым Серёженькой из Нарвы (особенно в те минуты, когда Маргарита посылала Серёженьку в жопу и просила больше никогда – «Понял, Серёжа? Никогда!» – не объясняться ей в любви) делалось невыносимым.

 

— Могу вас заверить, — начала Маргарита, — как представитель эстонского государства, что мы готовы сделать всё возможное, чтобы обеспечить вашу…

 

— За что нас убивают? — печально спросил инфобовец. Влага, скопившаяся в его глазах, потекла вниз. — Это чистый буллшит… Мы что – убивали кого-то? Бомбили, там, стреляли? Оксанка Голубчик… — инфобовец шмыгнул носом. — Она, блин, осу прихлопнуть не могла – ей жалко было. Плакала всегда, когда фотки брошенных котят видела. У неё своих кошек было четыре штуки. Мы над ней смеялись, что она типа всех котят Земли хочет усыновить… — инфобовец вытер правую щеку рукавом куртки. — Оксанка просто тексты писала, окей? Диалоги, там, новости зарубежные на английском… Не, ну я могу ещё – что Меняева убили – это как-то ещё можно понять… — инфобовец вытер левую щеку. — Меняев политику согласовывал с кремлёвской администрацией. Он оперативки проводил. Он гайдлайны рассылал…

 

— Даниил, — предприняла новую попытку Маргарита. — Всю эту информацию вы при желании можете сообщить…

 

— … Моралфагом он тоже, по ходу, был всю дорогу. Ему реально покоя не давали сабджекты моралфаговские: гей-парады, там, феминаци, толерантность. Когда у нас пьянки были корпоративные, он каждый раз Миру Гилязову мозги выносил. Пальцем махал: типа ай-ай-ай, ты же здоровый исламский парень, гордый сын Татарстана. Мог бы жену найти красавицу, детишек разводить, а долбишься с мальчиками в жопу. А Мир – ну, из него такой же мусульманин, как из меня митрополит…

 

— Да-ни-ил! — раздельно прикрикнула Маргарита. — Меня это всё совершенно не интересует. Ни грамма. Для исповедей есть церковь и Полиция безопасности. Есть Служба внешней разведки. Там вас выслушают с интересом. Окей?

 

Инфобовец пробормотал что-то невнятное. Он вдруг бросил кататься на стуле.

 

— … Буллшит! — мокрые глаза с коровьими ресницами перестали бегать туда-сюда. В них возникло нечто вроде твёрдости. — Я им всё уже рассказал три факин раза. Меня допрашивали в Резекне в фильтрационном центре. Латвийцы специально ваших вызвали из-за моего эстонского паспорта. Одного вашего звали Янус Беляков, другого Тайо, не помню фамилию. Эстонская какая-то фамилия. Вы, может, знаете?

 

— Я?.. — опешила Маргарита. — Нет, не знаю.

 

— Сорри, — скривился инфобовец. — Я думал, страна маленькая, вы все друг друга знаете. Они меня сначала по очереди допрашивали. Потом вместе. В каком-то сарае без окон. Янус был типа злой коп, по-русски на меня орал, а Тайо был типа добрый коп, по-английски говорил очень вежливо. Sir, там, how are you, мистер Свечин, would you maaaind, — инфобовец захихикал, изображая псевдоэстонский акцент, — if I rec-corded our conversation… Они потом сами ржали над этой ролевухой, когда в третий раз – когда вместе меня допрашивали. По плечу меня похлопали в конце последнего допроса. Типа ты не обижайся, мы работу свою делаем. Один сказал: «Приезжай жить в Эс-тон-ннию, мистер Свечин. Нам нужны нор-малль-ные люди. Лучше инфоб-бовец из Москвы, чем пид-дор из Германии». А другой такой: «Да-да-да, лучше русский, чем чёрный. Ха, ха, ха, ха». Подмигнул мне по-дружески…

 

Выражение на лице инфобовца стало напоминать презрение. Несколько мгновений он словно раздумывал, не стоит ли плюнуть в стол перед Маргаритой, а затем встать и уйти, хлопнув дверью. Но не плюнул, не встал и не ушёл.

 

— Янус ваш Беляков мне подмигнул, — уточнил он, накручивая свой праведный гнев. — И что теперь – я типа плохой, да? У вас нацики работают в органах, а плохой типа я. Ага. А чем вы все лучше-то?.. — на этом вопросе инфобовец сумел зарыдать и заржать одновременно. — Да вы… Вы такое же все говнецо, как Меняев, как минимум. Почему нас можно дрелью, а вас типа нельзя? А? Типа вы Европа, гуманисты охуенные? Весь ваш гуманизм – это факин Годзилла в перьях. Чистый буллшит для фейкофагов. Вы такие же, как мы. Да чего такие же  – вы хуже нас. Мы хоть честнее. Не гоним на весь мир, что любим чёрных и пидоров…

 

Маргарита выждала несколько секунд. За это время инфобовец отвёл глаза в сторону, как будто у него не было больше нравственных сил смотреть на неё. Катание на стуле возобновилось. Вытирание слёз рукавами тоже.

Убедившись, что инфобовец выговорился, Маргарита встала – точнее, привстала и перемахнула через стол, с опорой на одну руку, отметив, как ловко и аккуратно у неё это вышло, словно в колледже или даже в армии; словно последняя тренировка была вчера, а не месяц с лишним назад. Инфобовец едва успел повернуть голову. Маргарита нагнулась, бережно взяла его за горло правой рукой, левой обхватила ручку его стула и прокатила его спиной вперёд – до упора, пока стул не врезался в угол шкафа с ненужными папками, оставшимися от её предшественников.

 

— Ааа!.. — робко начал инфобовец. Его глаза помутнели от ужаса.

 

— Заткнись, — Маргарита ненадолго сдавила ему горло. Вдавила колено в его пах. — И больше не перебивай меня. Окей?

 

Инфобовец утвердительно булькнул.

 

— Я приношу извинения, — Маргарита наклонилась совсем близко к его лицу, — от имени эстонского государства и от себя лично приношу извинения, что тебя в Резекне допрашивали такие же мудаки, как ты. Мудак – это международный феномен, сорри. Приняты извинения?

 

— … Приняты, — кашлянул инфобовец.

 

— Ты сказал, я такая же, как ты. Хочешь, я тебе разницу объясню? Между нами?.. Хочешь, я спрашиваю?

 

— … Хочу.

 

— Супер. Тогда слушай. Я ненавижу вашу тусовку инфобовскую. Я могу слить здешней полиции, куда мы тебя повезём. Не знаю, какой именно кружок народных мстителей тебя хочет просверлить. Но сильно подозреваю, что кто-то из полицейских сисадминов на них работает. Если я извещу полицию, всё утечёт. Все твои перемещения. Тебя найдут. И продырявят. И никто, кроме твоей больной мамы в Таллинне, не пожалеет об этом… Не жмурься! Открыл глаза! Открыл глаза и посмотрел на меня!

 

Инфобовец перестал жмуриться.

 

— Но я, — продолжила Маргарита, — этого не буду делать. У меня, в отличие от тебя, есть убеждения. Принципы так называемые. Знакомое слово? Даже полных мудаков, я считаю, нельзя сверлить без суда и следствия. И без адвоката. Я считаю, что вообще никого нельзя сверлить. Я против пыток и смертной казни. Я за мир во всём мире. Поэтому вечером сегодня, вместо того чтобы идти домой, я тебя буду спасать. И всю эту ночь, наверно, тоже буду тебя спасать. Готовься морально и физически.

 

Маргарита отпустила горло инфобовца и отняла колено от его паха. Выпрямилась.

 

— На машине поедем, — добавила она, отворачиваясь. — Нам далеко ехать. Без навигатора. А у тебя, гада, прав даже нет.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Вас любит московский художник (часть вторая)

Год спустя

 

12 августа, 5:50-9:00

Хутор – Pärnu – автобус

Побережье Рижского залива

 

Жара началась на восходе солнца, около шести. Она, по большому счёту, и не кончалась; ночь была душная и влажная, как в южной стране типа «Всё включено», но Свечин в ночь не выходил; он сидел до рассвета у себя в подвале с кондиционером, полол свежие вбросы дипфейка по запросу Bundesamt für Verfassungsschutz и фантазировал о том, что будет завтра. Только в пять пятьдесят, когда он открыл низенькую дверь и выбрался в сад по ступенькам из жёлтого кирпича, парной воздух ударил ему в лицо и напомнил о погоде, стоявшей последние четыре недели.

 

Сразу расхотелось куда-либо ехать, а особенно – полтора часа крутить педали до Пярну. Но это нехотение прошло, когда он облился ледяной водой из скважины. Хотя оно прошло бы и без воды. Свечин пять месяцев ждал этого дня, его сердце рвалось в путь при любых погодных условиях.

 

Он поехал в сандалях и налегке (естественно). Бросил в рюкзак зубную щётку, пасту, смену трусов, плавки, новую футболку, записную книжку из бумаги (с пошаговым описанием маршрута). Поколебавшись, добавил рубашку – на случай, если чудо, предсказанное синоптиками, всё же состоится, прольётся нормальный дождь, и к ночи пекло в пункте его назначения остынет до +17°C-19°C.

 

Он ещё ни разу не выезжал дальше Пярну. Даже к маме в Таллинн. Мама сама настрого запретила ему приезжать. Ей прошлым летом, на исходе июня, всё объяснила «милая» девушка в штатском, гулявшая с мопсом в скверике на мамином пути в супермаркет. «Наталья Николаевна, за вами наверняка следят, Данечку хотят по вам вычислить. Надо быть осторожной, потерпеть пару лет».

 

Мама по-любому не видела Свечина живьём с 2023-го, привыкла жалеть его по интернету. А теперь он писал ей бумажные письма шариковой ручкой, вкладывал в них распечатанные фотки со своей новой внешностью и кусочками сада. Передавал их через Мати раз в месяц, когда встречался с ним в перелеске за хутором. Мама отвечала простынями на двадцать листов, тоже через Мати. Свечинская новая внешность её, конечно, напрягала. Зато письма на бумаге, девушки в штатском, конспирация – это всё жуть как нравилось.

 

Но мама – это логично. Конечно, люди с дрелью пасли его маму. Самое главное, что Нику Абрамян они пасти не могли. Ника была Свечину никто. Вообще никто. Максимум, что их могло связывать, – фотки, затэженные в Медведково в начале десятых. Да и то Ника клялась, что убила свой аккаунт «Вконтакте» в 2017-м, а фотки вообще не тэжила. Никогда.

 

В семь пятьдесят Свечин пристегнул велосипед на стоянке у автовокзала. Купил билет и две литровые бутылки воды. Велопробег под палящим утренним солнцем выжал из него все жидкости.

 

Первый литр Свечин выпил сразу, не отходя от павильона. Там был приёмник ПЭТа. Свечин аккуратно засунул пустую бутылку в чавкающую дыру. Он боялся штрафа за неправильно выброшенный пластик. Он боялся нарушать любые законы Северных Стран, потому что прошлым летом стал Воронцовым Сергеем, уроженцем Нарвы 1993 года рождения. А Сергею Воронцову не стоило лишний раз светиться. База правонарушений была видная, почти открытая. Люди с дрелью могли заметить и удивиться. Вдруг они тоже знали, что Воронцова Сергея вообще-то расстреляли в Хабаровске два с лишним года назад? То ли так, по беспределу, то ли за шпионаж в пользу Европы и Китая. Но точно насмерть.

 

Автобус из Таллинна подошёл в восемь ноль девять. В нём работал кондиционер, и это было хорошо. Плохо было то, что судьба (она же номер на билете) подсадила Свечина к русскому. Русский был мужского пола, в синей безрукавке, застёгнутой на все пуговицы. Модельная бородка клинышком, и вроде бы не сильно его старше, но весь какой-то землистый, с чахлой порослью на опалённой солнцем лысине. От него тянуло застарелым пóтом и одеколоном. Хуже всего было то, что Свечина угораздило поздороваться с ним, сказать зачем-то «тэрэ хоммикуст». Русский засёк родимый акцент, протянул руку, представился: «Рома». «Из когда-то Великого Новгорода». И началось. А потом не кончалось минут двадцать пять.

 

Рома сообщил, зачем едет в Ригу:

— … на деловые переговоры.

 

Он рассказал, как «жизненный путь» довёл его до Таллинна в самый первый год войны. Тогда ещё не закрыли границу с Россией, и даже Латвия ещё не строила Великую Балтийскую Стену (ВБС) по новейшей израильской технологии. При этом Рома «с большим пониманием» относился к ВБС. «На месте прибалтов» он возвёл бы такую же и даже покруче – с «умными пулемётами» на вышках через каждые пятьсот метров. Пулемёты, объяснил Рома, должны «поливать» без предупреждения, потому что вся «нормальная популяция» из России давно свалила, теперь оттуда лезет «самое дно», «хуже негроидов».

 

— Здесь второй Париж будет, если их пускать, — сказал Рома.

 

Свечин давал себе слово молчать, но не удержался. Спросил, на фига ставить умные пулемёты, если стрелять надо всех подряд. Обычной тупой системы инфракрасной наводки для такой стрельбы хватит за глаза.

 

— Резонно, — согласился Рома.

 

И пояснил: умные пулемёты нужны, чтобы не палить в диких животных. Рома высоко ценил природу. Он был сторонником возрождения реликтовых лесов, ждал воскрешения мамонта, тасманийского волка, птицы моа. Он рассказал Свечину про важность «оазисов сбалансированной биосферы» и каким-то образом вырулил с этой темы на то, что вегетарианцы «дебилы» и угроза «генофонду европеоидной расы».

 

За вегетарианцами подтянулось глобальное потепление. Рома назвал его «величайшей разводкой в новейшей истории человечества»:

— Это лакмусовый тест на критическое мышление, на самом деле.

 

Критически мыслящие люди, объяснил Рома, черпают информацию только из «независимых источников». Он достал телефон и начал показывать Свечину русскоязычные бложики, сделанные до Рождества Христова задней ногой на вордпрессе. Мелькнул даже вроде «Живой Журнал», но Свечин не был уверен – он знал ЖЖ только по мемам и к тому же клевал носом, потому что время шло к девяти утра, а в девять он обычно ложился спать. Глаза слипались, Ромин бубнёж сливался в одну колыбельную с шумом автобуса, и Свечин успел подумать, что спит и видит сон, когда услышал родные слова: «Стивен Макмудак» (с ударением на «му») и «Ирландский институт независимых исследований климата».

 

— Что ты сказал? — очнулся Свечин. — Какой профессор?

 

— … Я говорю, это всё были серьёзные источники. Для подготовленного читателя. Но если ты в этой теме не сидел, лучше начать с лекций профессора Макмудака. Это на данный момент самое качественное введение. Он популярно излагает, масса наглядного материала, но без грубых упрощений. Углы не срезает…

 

— Рома, — перебил Свечин, — ты английский-то знаешь?

 

— Нууу, в разумных пределах… — жалко зашутил русский. — Специальные тексты вполне могу…

 

— Ты надень наушники, — Свечин указал пальцем на Ромин телефон. — В следующий раз. Послушай, что под русским войсовером там у твоего Макмудака. Окей? Он Ирвина Уэлша читает вслух с телепромптера. Рассказы из сборника The Acid House. С шотландским акцентом читает. Это самый дешёвый чипфейк вообще из возможных, чисто для русского быдлозрителя. Такие даже Москва по зомбоящику больше не крутит.

 

Свечин взял рюкзак, валявшийся у него в ногах, спрыгнул в проход и пошёл в самый зад автобуса. Его не волновала Ромина реакция; фейкофаги типа Ромы были трусливей его самого. Свечин боялся себя – своего желания хвастаться, вдавить этого лошкá в навоз подробным рассказом о том, как Stephen McMooduck и его Irish Institute of Independent Climate Research родились на Бауманской, дома у Оксанки Голубчик, после распития вискаря. А Ирвина Уэлша читал вслух какой-то слесарь в Глазго, знакомый Макара. Макар уже тогда работал из Глазго. Он напялил на слесаря белый халат с бэджем, а Свечин вставил его в интерьеры Гвианского космического центра.

 

В конце салона нашлось место рядом с дремлющей женщиной предпенсионного возраста. Свечин сел, надеясь уснуть, но привет из прошлого в лице Ромы поднял много лишней мути со дна его творческой  души. Устаканить эту муть не получалось, её можно было только заглушить другими большими эмоциями, точнее, самой большой эмоцией – по имени Ника Абрамян.

 

Он продержался девять месяцев после встречи в «Теремке». Его привезли на хутор, ему дали новое имя, у него конфисковали всю крипту, ему перекроили рожу, его снабдили новейшим железом и рассеянным доступом, локализовать который люди с дрелью могли только из будущего, где уже вовсю штамповали годные квантовые компьютеры без квантовых глюков. Ему сказали замаливать грехи и дали шанс искупить вину честным трудом на европейские спецслужбы. И девять месяцев он ничего другого не делал. Ел, спал, играл, покупал продукты, бродил по лесу, писал письма маме и каждую ночь полол фейки. Учил других полоть фейки. Помогал доводить до ума плагины и приложения для прополки фейков.

 

До начала марта самой большой эмоцией оставался страх. В марте скука пересилила страх. Свечин решил завести себе частную жизнь. Рассеянный доступ был палкой о двух концах – он берёг Свечина и от людей с дрелью, и от всех его новых работодателей вместе взятых. Надо было только обдурить спайваре на его собственном компе. Вставить слепое пятно в программку, которая записывала его активность и отправляла эстонским опекунам.

 

Свечин никогда не был хакером, он всю жизнь писал невинные коды в созидательных, творческих целях. Конечно, отключить программку, которая за ним шпионила, было проще простого. Но ковыряться в ней, тем более незаметно, – от этой задачи у него трещала голова.

 

Помог случай. Вернее, чья-то безалаберность. Ему прислали вирус прямо в техзадании от финской Suojelupoliisi. Свечин подозревал, что вложение больное, и сознательно включил дурачка: типа источник свой, защита молчит, чего ж тут не открыть. Вирус оказался незлой, разведочный. Наверное, поэтому свечинский спецкомпьютер им. Джеймса Бонда отреагировал на него, как на конец света. Вырубился.

 

— Ну, я запустил кое-как в безопасном режиме, — оправдался Свечин через два дня. — Убил всё, что на шпиона похоже. Я ж не знал, чтó там что, окей?

 

Программулину сказали восстановить, где стояла. Но поезд ушёл. За двое безнадзорных суток Свечин выяснил, как сделать ей слепое пятно.

 

Так у него появилась частная жизнь.

 

Буквально в течение вечера эта жизнь свелась к Нике Абрамян. Свечин нашёл её сразу, повсюду. У Ники был даже аккаунт в инстаграмме – неживой, но с фотками конца десятых. На некоторых снимках она играла с маленькой девочкой – видимо, дочкой, – и Свечина трясло сладкое отчаяние, когда он разглядывал эти снимки, потому что он понимал нестерпимую истину: и до, и после Медведкова Ника пережила миллион событий, не имевших к нему никакого отношения.

 

Он быстро склеил её недавнюю судьбу из кусочков информации, разбросанных по сети. Последний след в Москве был датирован вторым годом войны, пятого сентября. Судя по всему, Ника с дочкой ехала через Погарский коридор. Там как раз было затишье. Прошение о статусе беженцев приняли в украинской ДМС в Шостке. У дочки почему-то была фамилия матери: Марго Абрамян.

 

Фильтрационных лагерей для московских тогда ещё не было. Нику с Марго отправили в общий лагерь под Одессой. Полгода там, отказ на прошение, высылка в третью страну – скорее всего, в Беларусь. Четыре месяца непонятно где. Ну, точно, Беларусь – там за взятку стирают местную историю.

 

Зато дальше как на ладони. Сняты с нелегального парома в Треллеборге (НКО From Russia with Love), там же новое прошение о статусе беженца, там же восемнадцать дней в лагере. Прошение рассмотрено по фаст-трэку (потому что женщина с дочкой), ответ положительный. Девять месяцев в пункте коллективного проживания в Худдинге. Потом удача: дали модуль на пять лет.

 

В «Теремок» Ника устроилась за несколько месяцев до их встречи. Уволилась в декабре. Всего Свечин насчитал у неё девять мест работы за три года, и это только официальных. Уборщица в больнице, уборщица в школе, сбор ягод, уборщица в доме престарелых, надомная помощь инвалидам, пиццерия в деревне за сорок пять км от Модулей. Он даже не запомнил сразу всё. Ника, по ходу, висела на доске «Рабыня года» в Центре трудоустройства беженцев.

 

А тогда, в марте, она пекла хлеб в русском супермаркете. Свечин даже нашёл её на общей фотке персонала у них на странице. Ника улыбалась на краю снимка, в белом колпаке и приталенном белом халате. Форма была в сто раз лучше теремковской, она ей даже типа шла, и Свечина опять затрясло.

 

Затем его осенило. Он понял, что у него есть зачётный повод ей написать. Он напишет и предложит ей денег. Он ведь не за спасибо искупал вину перед Европой. Европа ему ещё и платила чистым, старомодным баблом. 80% бабла (за вычетом налога) ежемесячно капало на номерной счёт. Свечин эти деньги не трогал, снял только зимой две тысячи для мамы.

 

Он пробил номер Никиного телефона. К телефону было привязано как минимум два мессенджера. Один совсем дырявый, попса корпоративная. Зато другой – свежак, партизанский, в самый раз. На несколько мгновений у Свечина как будто вынули из груди лёгкие. Он чуть не задохнулся от того, как безумно хотел быть человеком, ради которого Ника поставила этот мессенджер.

 

Было двадцать пятое марта, около десяти вечера. Свечин написал два черновых варианта сообщения в записной книжке, на бумаге. Выбрал первый. Перепечатал в окошко на тёмной странице мессенджера:

«Ника, здравствуй! Это Даня Свечин из посёлка Медведково, куда ты ездила в 2011 и 2012 в гости к Маше Брагинской. Мы с тобой виделись в “Теремке” в июне прошлого года. Ты меня тогда не узнала (no wonder! :)). Извини, что беспокою! Тут такое дело. Мне в общем повезло после отъезда, работа хорошая etc. Семьи нет кроме мамы, поэтому я другим беженцам помогаю. Знакомым и незнакомым, как получается. Я случайно узнал, что ты одна дочь растишь в Модулях. Подумал, может могу помочь хотя бы небольшой суммой. Ещё раз извини если что. Буду очень рад любому ответу :)»

 

Несколько раз перечитал. Заменил «хотя бы небольшой суммой» на «хотя бы чем-то». Отправил запрос.

Ника ответила на следующее утро.

 

12 августа, 11:05-16:47

Rīga – Zvejniekciems

Побережье Рижского залива

 

Из Резекне, когда его отфильтровали и выпустили на все четыре стороны, Свечин уехал прямиком в аэропорт, не задерживаясь в Риге. Поэтому он до сих пор помнил её домашней и тихой, чтобы не сказать сонной, – помнил город, в который ездил в конце десятых, до войны, за компанию с друзьями по неоконченному универу. Теперь от этого города остались одни здания (минус протараненный сведбанковский небоскрёб) и, возможно, трамваи; остальное пропало, уступило место жужжащей толпе и запаренным солдатам в чёрных беретах на каждом втором перекрёстке.

 

Может, он одичал на своём хуторе или просто был на взводе после того, как всех обладателей русских имён вывели из автобуса на латышской границе и обшмонали независимо от гражданства. Ему казалось, что всего в Риге стало в два раза больше: магазинов, кафешек, шаурмы-кебаба, хипстеров, нищих, велосипедов, электромашинок, изнемогающих парочек на выжженной солнцем траве. Не говоря уже о камерах безопасности – этих стало больше раз в немерено, и никто не почесался, чтобы установить их поделикатней. Они пялились на Свечина в упор с фонарей и деревьев, с кавайных фасадов Старого города, а некоторые ещё и заинтригованно крутились ему вслед, особенно если он забывался и пялился в ответ.

 

Свечин планировал шататься по городу до четырёх. Купить пару новых шмоток, вкусно поесть из трёх блюд. Полпятого сесть на электричку. Но в районе часа программу пришлось менять. Было слишком громко, нервно, жарко, рекламные экраны показывали +35°C, влажность 78%, аппетита ноль, хотелось только пить лимонную воду из холодильника. Голова не работала даже с кондиционером. Он щупал одежду в прохладных магазинах и вообще не понимал, нравится ему или нет.

 

Вместо трёх блюд он сжевал резиновый суши-рулет в торговом центре. Там же, в центре, купил дешёвый телефон с местной симкой. В фойе, среди обильно политых растений, стояли диваны с розетками у пола. Свечин сел на край дивана, зарядил телефон до тридцати процентов – естественно, не включая. На другом краю два чистеньких русских пацана лет пятнадцати сплетничали об одноклассниках. Один часто переходил на английский. Оба бросались словами, вроде бы японскими, которых Свечин не понимал.

 

Он поехал на два сорок пять. В прожаренный вагон электрички зашёл одним из первых, занял место в тени у открытого окна. Вагон постепенно наполнился, Свечина окружили загорелые женщины возраста его матери. У них были светлые платья, унылые лица, чем-то набитые сумки.

 

Две запоздалые пляжные компании ржали над своими шутками. Перед самым отправлением по вагону прошёл чёрноберетный патруль без автоматов. На солдат никто не обратил внимания. Один пляжный мачо в тёмных очках даже ноги не убрал из прохода.

 

Ровно в 2:45 по вагонному табло электричка тронулась.

 

Опускаясь в липкую дрёму, Свечин представил, как сойдёт с раскалённого поезда, как найдёт большое дерево и два часа будет под ним валяться на траве. Только дерево надо поближе к дороге, чтобы не проспать Нику. Ника сказала, что подойдёт к платформе с названием на Zv- примерно без пятнадцати шесть. Именно сказала, не написала. Начиная с марта, это был их седьмой разговор со звуком, четвёртый с видео.

 

Свечин, в общем, и без видео почти не сомневался. Ну да, когда пришло то первое, утреннее сообщение, он вдруг перетрусил, два часа не мог его открыть, метался по подвалу, как загнанная курица. Неоднократно произнёс: «Фаааак, зачем, зачем, зачем». А когда прочитал, успокоился. Он реально понял, что это Ника. Ответ был не короткий и не супердлинный, четырнадцать предложений, и вроде ничего такого, но что-то в нём было живое, какая-то правильная незамкнутость, и как будто сквозило то самое, что потрясло его в Медведково и для чего ему не хватало слов никакого языка.

 

Ника извинялась, что не узнала Свечина в «Теремке». У неё был конец смены, «голова шла кругом». Она писала, что вспомнила его в тот же день, по дороге на «вечернюю работу», – вспомнила своё второе «лето в гостях у Маши», когда Свечин рисовал её портрет. Ника «очень жалела», что не узнала его, и потом даже пыталась разыскать его «в интернете», но «почему-то не нашла». Она благодарила за предложенную помощь и вежливо от неё отказывалась. «По-хорошему» радовалась за Свечина. Спрашивала, как его «везучие дела».

И ещё про Машу было: «Бедная наша Маша. Ты же знаешь, наверное, что она погибла?»

 

Свечин не знал. Он вспомнил, что видел Машу Брагинскую в год бабушкиной смерти и чемпионата по футболу, когда последний раз ездил в Медведково. Ему вдруг стало стыдно, что он не следил за Машиной жизнью и смертью, причём стыдно не перед Никой, а как-то вообще, безадресно. Второе сообщение – длинное, путаное, разбитое на много кусков – он писал под действием стыда, и это, видимо, было к лучшему, потому что Ника ответила почти сразу, такой же длинной серией, и потом они ещё час проболтали в режиме реального времени.

 

Он до сих пор не очень понимал, кем был для неё. Ну, помимо способа выговориться. К середине апреля Ника стала выходить на связь почти ежедневно. Часто рассказывала случаи, смешные или грустные, с работы, из дочкиной школы, из жизни в Модулях (в Модулях говорили «на Модулях»). У неё офигенно получалось рассказывать. Свечин сохранял все истории вручную, на бумаге (мессенджер обнулял переписку раз в сутки), рисуя в уме самых частотных героев. Хотя многих и не надо было воображать – Ника, если могла, присылала фотки.

 

За май и лето Свечин сделал для неё целый сериал анимешек по этим рассказам. Там была серия про любовь таджички Суман и нацика Юрика в русском супермаркете. Были две серии про эмо-училку Адель с голубыми волосами. В одной серии Адель вела английский – с ядрёным шотландским акцентом, как у профессора МакмУдака. В другой материлась на родительском собрании, потому что русско-арабские мамаши топили за патриархат.

 

Был эпизод, где Марго и «развитая троица» Соня-Шади-Надя (Ника всегда писала всех трёх подружек через дефис) водили одноклассниц на харамное кино с пометкой 18+. Был музыкальный ужастик про Никиных соседей, «ушлёпков», нарисованный специально для Марго. Их там всех в конце съедал Загробный Чебурашка с клыками и кортиком.

 

Больше всего Свечин гордился анимешкой про однорукого Толика и его глухую дочку. Так гордился, что голова кружилась – буквально и сладко-сладко. История была печальная. Толик шёл с дочкой из гостей через лесопарк за Модулями. Подкатила группа обдолбанных триполосок. Спрашивает: «Вы с какого города?» Девочка прочитала по губам. Ответила: «Мы из Санкт-Петербурга!» Отморозки стали ржать над её глухим выговором, над «из» и над «Санкт-Петербургом». Толик сдуру взялся их стыдить, объяснять, что они издеваются над слабослышащим ребёнком. Триполоски дали ему в морду с ноги, повалили, начали пинать, девочка закричала, и один из них в горячке стукнул её по голове. Она упала, потеряла сознание. Лежит как мёртвая. Триполоски пришли в смятение. Сняли с Толика бумажник, телефон – и врассыпную. Он еле встал на ноги. Надо как-то девочку нести куда-то, бережно нести, а как – с одной-то рукой? И отойти же тоже не отойдешь от раненого ребёнка.

 

Хорошо, какие-то московские нелегалы как раз жили в палатках в лесопарке, ждали следующей облавы. Они услышали, как Толик голосит, вызвали скорую, и всё обошлось более-менее – если не считать, что за скорой тут же понаехал спецназ и полиция, а московские нелегалы не успели разбежаться. Их повязали и депортировали на той же неделе. В какой-то безумный район, типа Смоленска, чуть ли не прямо на линию фронта.

 

Резонансный, короче, был случай. Свечин плакал, когда всё это рисовал. С трепетом в сердце отсылал анимешку Нике. Она отозвалась не сразу, часа три ответа не было. Свечин уже проклял себя сто раз, что вздумал креативить на такую несмешную тему.

Но зря проклял.

 

«Даник, спасибо, — написала Ника. — Ты даже не представляешь, какое спасибо. Знаешь, было бы здорово поговорить по-настоящему. Живым голосом. Как думаешь? Это возможно?»

 

«Даник». Больше никто его так не называл никогда. «Даник».

 

Она знала, что Свечин прячется. Поэтому и спросила про «возможно». Знала, что он бывший инфобовец, что за ним охотятся с дрелью. И нельзя сказать, что ей было всё равно. Кажется, не всё равно. Они просто об этом не разговаривали. Ника не спрашивала: «Тебе не страшно?» «Тебе не стыдно?» «Ты там не сходишь с ума на своём хуторе?» Она знала, что ему страшно, знала, когда ему стыдно. И видела (сто процентов), что он сходит с ума – по ней.

 

Свечин выпал из дрёмы и заёрзал на горячей скамье электрички. Женщина, сидевшая рядом, отодвинулась на пару сантиметров, не взглянув на него. Пискнул несуразный свисток. Электричка вздрогнула, отходя от станции с переливчатым названием на букву L. В вагоне, заметил Свечин, теперь было намного свободней. Табло показывало 15:32, температура воздуха на улице +36°C, следующая остановка Inčupe. Через восемнадцать минут выходить.

 

Он посмотрел в окно на плывущие сосны, в которых прятался от солнца перекрашенный британский Scimitar с 30-миллиметровой пушкой. Экипаж сидел на земле перед своим танком, провожая взглядом электричку. Свечин опять заёрзал. Его корёжил оборот «сходить с ума по кому-то». По кому-то сходили с ума только в старом говнодубляже пиндосовских ромкомов. Но ведь никто, никто его не тянул за язык. Он сам, добровольно сказал Нике «Я типа сходил от тебя с ума», когда они первый раз говорили с видео. Сказал и захихикал, как барышня из сериала по русской классике.

 

Вообще, они много смеялись, когда вспоминали Медведково. Это был нужный, маскировочный смех. С ним Свечину казалось, что «сходил с ума» – это чисто в прошедшем времени. Теперь-то он весь бывалый, измученный солидными муками для взрослых.

 

Он вспомнил, как Ника улыбнулась в камеру, выслушав его признание. Она говорила из туалета, чтобы не будить дочку. За чёрными волосами, которые так хотелось гладить, белела стена. Полочка висела с кремами. «Ты тогда был милый, — сказала Ника. — Юный художник. Трогательный. Хотя, — добавила она, — новая твоя рожица тоже ничего». И Свечин маскировочно хмыкнул в ответ. И в июле тоже: когда она написала про отпуск в Латвии, предлагая встретиться («если это возможно»), он не ответил сразу «Уиии!» или, там, «Супер!». Он выждал целый час – в саду, под яблонями, чтобы не броситься на компьютер в приступе эйфории. Вернувшись в подвал, напечатал: «Это было бы здорово. Я подумаю, как это можно устроить».

 

Ника сразу написала: «Отлично! Мы приедем 9 авг. Сняли комнатень у местных. До моря 1,6 км, зато дёшево. Ща адрес тебе скину».

 

Ему остро захотелось дать ей денег на что-нибудь ближе к морю. На какие-нибудь апартаменты или номер в пансионате. Но Ника всегда отказывалась от денег.

 

«Ок! — ответил он. — Приткнусь в тех же краях где-нибудь. Думаю, ночь или две – это реально».

 

Электричка остановилась. Свечин встряхнулся, увидел в окне платформу с большим количеством хвостиков на латинских буквах. Следующая была его – на Zv-. Длинное такое название. «Zvejniekciems», — напомнило табло после свистка. Время 15:48, температура всё та же: +36°C.

 

В вагоне, кроме него, оставалось человек восемь. Свечин вскользь осмотрел каждого, пока вставал и шёл до тамбура. Да, точно: восемь. Одна сумчатая женщина наискосок от его места, ещё одна в другом конце вагона, с болтливым внуком лет шести. Бритый парень кавказского вида, в сланцах и футболке WOMEN’SECRET. Две подружки лет семнадцати. Парень смотрел в телефон. Девчонки лежали на освободившихся сиденьях, целясь в потолок загорелыми коленями, и вяло общались по-латышски. За ними, у выхода в тамбур, сидела пожилая пара.

 

— … ? — обратилась к Свечину бабушка в плетёной шляпе.

 

— Sorry? — застыл Свечин. — Простите?

 

— Вы не поможете моему мужу сойти с поезда? — повторила она по-русски. — Может случиться, за нами ещё не подъехали.

 

Как оказалось, за ними уже подъехали, на платформе их ждала молодая латышка, похожая на Эмму Стоун. Но Свечин всё равно помог хрупкому деду с печальным лицом цвета варёных раков сойти по узенькой железной лесенке. Он подхватил его с последней ступени (дед был очень лёгкий). Поставил на треснутый асфальт.

 

— …, — сказала благодарная Эмма Стоун, принимая деда из рук Свечина.

 

— Спасибо вам, молодой человек, — сказала бабушка в шляпе. — Вы ведь беженец?

 

Электричка свистнула и загремела, отправляясь дальше без них. Свечин хотел замотать головой, объяснить, что он из Нарвы, родился и вырос в Эстонии. Его остановило напряжение в бабушкиных глазах. Она спрашивала не из старческого любопытства. За вопросом таилась какая-то предыстория, какой-то другой разговор, на повышенных тонах, – то ли с Эммой Стоун, то ли с краснолицым дедом. То ли с кем-то за кадром.

 

— Да, — сказал Свечин. — Беженец.

 

— Удачи вам, — бабушка коснулась его руки своими дрожащими пальцами без мякоти. — Вы приехали на море? Может быть, вас подвезти?

 

Она бессильно взмахнула рукой – видимо, указывая на переезд за краем платформы. Там стояло несколько машин. В них садились люди, которые вышли из других вагонов.

 

Свечин посмотрел на Эмму Стоун. Та цивилизованно улыбалась, держа под руку деда. Выражение на лице деда не изменилось ни в какую сторону. Он по-прежнему выглядел так, словно расхотел жить много лет назад.

 

Может, и правда стоило прокатиться с этими? В сторону моря? Если доехать до побережья, там всего пара км на юг до пансионата. Дойти, заселиться, по-быстрому душ принять. А Нике написать – телефон же купил зачем-то. Встретиться прямо на берегу…

 

— Нет-нет, спасибо, — он замотал головой, не додумав эти мысли до конца. — Спасибо большое! За мной – меня тоже встречают. Я просто рано приехал.

 

Он не мог воспользоваться любезным предложением. Он слишком долго представлял, как встретится с Никой именно у этой платформы. И в последнем видеочате они договаривались об этой платформе. Уехать отсюда было всё равно, что нарушить клятву – точнее, разрушить заклятие, раздолбать молотком волшебный механизм, который заработал однажды в марте и привёл его сюда, в сказочный Zvejniekciems.

 

— Удачи вам, — повторила бабушка в плетёной шляпе.

 

Когда разъехались машины, встречавшие людей у переезда, стало очень тихо. Какое-то время Свечин стоял не шевелясь на краю платформы и слушал оставшиеся звуки. Почему-то было мало кузнечиков. Совсем не как в Медведково или у него на хуторе, где от их стрёкота вечно звенело в ушах.

 

Солнце всё так же палило, от асфальта поднимался вязкий жар. Только с одной стороны неба подбирались облака, местами темноватые. Высокая трава вдоль железной дороги шелестела от первых ветерков. Свечин прошёл по обочине шоссе до ближайших деревьев. Свернул налево. Тут было хорошо – именно так, как он мечтал в электричке: сосны, берёзки, ёлочки, а под ними ровная почва без подлеска, на которой можно было валяться до прихода Ники.

 

Он сел под самую пышную ёлку и достал из рюкзака телефон, купленный в Риге. Положил его на землю рядом с левой ногой. Если рассуждать по-хорошему, телефон был вообще не нужен. Вместо телефона нужно было просто ждать, причём ждать менее двух часов. И спать, как мечталось в электричке.

 

Но оказалось, что рассуждения по-хорошему здесь не действуют. Потому что нужней всего было, чтобы Ника знала прямо сейчас: он тут, он под ёлкой у волшебной платформы Zvejniekciems.

 

Свечин включил телефон и скачал попсовый мессенджер, который Ника юзала по работе. Дальше его разобрал смех от собственного остроумия. Отсмеявшись, он создал аккаунт на имя Daniela Medvedkoff, «генсек ЮНЕСКО». А заснул он уже после, в ожидании ответа, когда известил Нику по-английски, что его delegation закончила встречу с премьером of Latvia раньше, чем ожидалось, и уже прибыла на local railway station.

 

Он проспал без малого полчаса. Видел даже какой-то сон, но напрочь забыл о нём, как только проснулся. Его разбудили ощущения, которые были круче всяких снов: что-то липкое и цепкое на рту, что-то тяжёлое на груди, что-то хваткое на ногах и запястьях.

 

Липким оказался широкий скотч, который тут же в пять или шесть слоёв обмотали вокруг его головы, прихваченной чьей-то рукой. Тяжёлым было чужое колено. А ноги и запястья схватили для того, чтобы затянуть на них пластиковые наручники.

 

Все эти действия совершали люди в балаклавах. В первые мгновения Свечин насчитал двух таких людей. Один заклеивал ему рот, вдавив коленом грудь. Другой присел на корточки рядом с его головой, когда закончил с наручниками. Вернее, это был не другой, а другая; у неё топорщились груди под футболкой. Третьего и самого здоровенного Свечин разглядел чуть позже, когда тот подцепил его за ноги, чтобы волочь прямо по земле в микроавтобус, раскрашенный в цвета латвийской скорой помощи.

 

Балаклавы у всех троих были изумрудно-зелёные. Они чем-то поблескивали на солнце. Посреди этой безумной зелени и блеска не менее безумно чернели горнолыжные очки.

 

— Мммм, — заплакал Свечин, описавшись.

 

— Привет, юный художник, — сказала женщина, присевшая у его головы. Она занесла указательный палец над глазом Свечина и мелодично зажужжала. — Взззз. Взззз. Взззз. Взззззззз...

 

— Здравствуй, Даник, — сказал мужик, замотавший ему рот скотчем. — Мы так долго шли к этой встрече. Мы охуенные поклонники твоего таланта.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

12 августа, 16:23-16:30

Tallinas iela, Zvejniekciems

Побережье Рижского залива

 

После дня на пляже холодный борщ в этой придорожной кафешке казался лучшим супом в истории человечества. Ника ела свекольную жижу, шумно прихлёбывая, и небрежно стучала ложкой по глиняной миске, и отрывала зубами большие куски чёрного хлеба. С таким борщом по такой смешной цене её меньше всего волновали манеры, которые всё детство вбивала в неё ереванская бабушка, заслуженный учитель Армянской ССР.

 

Манерничать здесь было не перед кем. За другими столами сидели такие же пришибленные носители русского языка с российским акцентом. Без нормальных денег, без нормального гражданства. На лицах написано.

Маргуля ковыряла свои творожники напротив неё, лицом к дороге. У неё не было телефона и аппетита, она без конца озиралась от скуки, и она первая заметила колонну военных машин со стороны Риги.

 

— Полиция едет, — сказала Маргуля, глядя за Никино плечо.

 

Внучка хозяев их комнаты, сидевшая рядом с Маргулей, отложила вилку и уставилась туда же.

 

— It’s the army, — уточнила она. — These are army cars, — её зелёные глаза увеличились от воодушевления. — Humvees. And one Volvo terrain vehicle, I think. It’s super old, but I like it.

 

Внучку звали Лаура. Ей уже было шестнадцать. Она планировала стать офицером и знала всё про все орудия убийства и вспомогательную технику.

 

— У нас полиция ездит в таких, — упрямо соврала Маргуля.

 

— Это странно, — Лаура поглядела на Нику, словно ища у неё одобрения за то, что ведёт себя как взрослая, не спорит с маленькими. — Maybe some special units? — предложила она Маргуле в порядке компромисса.

 

— Maybe, — буркнула та.

 

Ника повернула голову на шум двигателей. Она не имела понятия, кто такие «хамви» и «террэйн виикл», но и без этих ценных знаний было ясно, что едет не полиция. По улице катились широкие железные гробы в болотных и бурых пятнах. Из крыши третьего гроба торчал солдат с длинным пулемётом. Дуло пулемёта смотрело вправо и немножко вниз. Какую-ту большую долю секунды, пока гроб проносился мимо, оно смотрело прямо на них – на всех, кто сидел за дощатыми столами под зонтиком кафе.

 

За машиной с пулемётом, чуть поодаль, следовало нечто вроде уазика-буханки из лягушачьей брони на лихо задранных рессорах. Следовало, но не проследовало. Как только бронебуханка поравнялась с кафе, она резко сбросила скорость, повернула в их сторону и заехала на парковку, чуть срезав угол по жёлтому газону.

 

Четвёртый пятнистый гроб – он ехал за бронебуханкой – вдохновился её примером. Он даже не стал доезжать до поворота на парковку. Он просто вильнул вправо, почти не замедляя ход, и перелетел через газон, оставив рваный след в засохшей траве. Бронебуханка тем временем встала наискось посреди парковки. Гроб остановился ближе, в паре метров от крыльца продуктового магазина, делившего с кафешкой её деревянное зданьице.

 

За соседним столом пронзительно ахнула стриженая полная женщина в белом сарафане. Она смотрела на военные машины, схватившись пунцовой рукой за лицо, перекошенное от ужаса. Мужчина с небритой толстой шеей, который только что тихо жевал котлету напротив неё, вскочил со скамьи, опрокинув свой квас, и бросился бежать – в сторону, противоположную машинам. Вернее, бежать он только пытался; у него было что-то с левой ногой, и вместо бега выходили маленькие хромые скачки, на которые было жутко смотреть. Через несколько таких скачков он споткнулся и упал на асфальт.

 

— Лёша!!! — закричала женщина в сарафане. — Лёша!!!

 

— Ман ир! Атлауя! — заорал мужчина, прикрывая ладонями голову. — Ман ир! Атлауя! Ман ир! Атлауя, бля – ман ир! Только-только! Продлили только! Настоящая! Атлауя! Ман ир!..

 

— Мама!!! — взвизгнула Маргулька.

 

Ника успела понять, что надо перевести взгляд супавшего мужчины на собственную дочь, надо повернуть голову и посмотреть, из-за чего Маргуля так истошно вопит. Но голову, которую нужно было повернуть, схватили железными пальцами, а в следующее мгновение толкнули вниз, впечатали щекой в стол рядом с глиняной миской, так что миска подпрыгнула, и остатки борща брызнули ей в лицо. Одновременно с головой железные пальцы схватили её руки, выбив из них ложку и огрызок хлеба, и вывернули их назад, чтобы защёлкнуть наручники на запястьях.

 

— Мама, мама, мама!!!

 

Левым глазом, который не придавили к столу, Ника видела, что Маргуля трясёт сжатыми кулачками в воздухе на уровне груди, словно ей только что принесли дорогой подарок, который она клянчила много месяцев подряд. Выкрутив глаз до отказа, Ника разглядела Маргулино лицо. Дочь смотрела на неё, прищурившись, как будто пыталась поднять что-то тяжёлое. Она кричала без пауз, без вариаций:

— Мама, мама, мама!!!

 

— …?! — услышала Ника сквозь Маргулин крик.

 

(- Мама, мама, мама!!!)

 

— …?! — громче повторила внучка хозяев Лаура. — …! …?!

 

— … … terorists, — безучастно сказал мужской голос над Никой. Затем добавил ещё несколько слов: — … … teroristiem.

 

Получалось, что сила, вдавившая её в стол и вонявшая потным мужиком, умела говорить как минимум на одном человеческом языке.

 

— Ребёнку очень страшно, — произнесла Ника, водя губами по шершавой столешнице. — My daughter is really scared, — изображение в левом глазу поплыло, затряслось, утратило резкость. — Please, sir. Please let me talk to my daughter. Пожалуйста. Дайте ребёнка успокоить.

 

— Вероника Сергеевна Абрамян, — сказал женский голос где-то слева. — Вы?

 

(- Мама, мама, мама!!!)

 

— Да. Я. Пожалуйста. Ребёнку страшно… — Ника сглотнула слюну, которая норовила вытечь изо рта. — Дайте, пожалуйста, ребёнка успокоить…

 

— …, — распорядился женский голос.

 

Железные пальцы отпустили её голову, чтобы тут же схватить её за плечи и выволочь из-за стола. Оказавшись на ногах, Ника увидела перед собой женщину – вернее, девушку лет двадцати пяти в каске и слишком тёплой форме. От одного вида этой формы делалось жарче. По лбу и скулам девушки текли ручейки пота. Один из них кончался над пухлой верхней губой. Девушка слизнула набежавшую каплю, сделала официальное лицо.

 

(- Мама, мама, ма… — Маргуля выдохлась. Вместо крика пошли всхлипывания.)

 

— Вы задержаны по подозрению в террористической деятельности на территории Северных Стран, — объявила солдатка без латышского акцента. Её глаза смотрели на Нику, но явно не видели её. — Во время следствия ваша дочь будет находиться… — она запнулась. Видимо, линзы не сразу показали нужную информацию. — На время следствия вашей дочери будет назначена опекунская семья в стране, предоставившей вам статус беженцев.

 

Один из двух солдат мужского пола, которые возили Нику мордой об стол и надевали ей наручники, теперь подцепил её за предплечье.

 

— Проходите, — сказал он с сильным акцентом.

Её повели к машинам.

 

— Маргуля! — Ника повернула голову и закричала на ходу. — Маргуля, я вернусь скоро! Всё будет нормально! Как в Белоруссии было, помнишь? Так же будет! Меня отпустят быстро! Помнишь? Как меня в Белоруссии отпустили? Очень быстро!..

 

Она не знала, понимает ли Маргуля, что ей кричат. На всякий случай, продолжала орать про Белоруссию и скорое возвращение, пока её не запихнули в бронебуханку. Там было хуже, чем в плохой бане, страшно воняло газом, железом и всё теми же потными солдатами, но зато её посадили так, что было немного видно окошко. В это окошко Ника успела разглядеть, как Лаура обнимает Маргулю и гладит её по голове, солдатка с пухлой губой терпеливо ждёт рядом, а хромой мужик и его жена в белом сарафане наблюдают за всеми с тротуара напротив кафе, застенчиво улыбаясь.

 

12 августа, 16:48-16:55

Zvejniekciems – Sējas novads

Побережье Рижского залива

 

Изнутри микроавтобус, в котором приехали люди с дрелью, тоже напоминал скорую помощь. Свечин, хоть и плохо соображал от ужаса, распознал типовой монитор, дефибриллятор и аппарат искусственной вентиляции лёгких. Он делал однажды видос для частного заказчика в интерьерах скорой помощи. Заказчика чем-то обидел некий врач в Ульяновске. Требовалось изобразить, как этот врач насилует малолетнюю пациентку, пока она в скорой без сознания, накаченная анестетиком, а скрытый вебкам в потолке типа всё снимает.

 

Что особо характерно, в микроавтобусе имелась лежанка. Свечина швырнули на неё лицом вниз и пристегнули тремя ремнями – один на щиколотки, другой над задницей, третий на спину, под мышки. Его руки в пластиковых наручниках стягивать ремнём не стали. При желании он мог двигать ими вверх-вниз. Только желания поначалу не было. Ещё он мог повернуть голову и разглядывать левую стенку микроавтобуса вместо правой. Там, наверное, были другие коробочки, проводки, кнопочки и надписи на английском и латышском.

 

— Так. Сели? — спросил мужской голос с водительского сиденья.

 

Хлопнула последняя дверь – одна из передних.

 

— Поехали, — сказала женщина в изумрудной балаклаве, опускаясь на откидное сиденье рядом с головой Свечина.

 

— Камон бэйби, — сказал где-то в ногах у Свечина второй мужчина. — Поехали.

 

Ласково заурчал электродвигатель. Тело Свечина, пристёгнутое к лежанке (и особенно ухо, расплющенное об неё), ощутило приятную вибрацию. Скорая тронулась с места.

 

— Помедленней только, — сказала женщина. — Не как в прошлый раз.

 

— Да помню я, — усмехнулся водитель.

 

Секунд, может быть, двадцать они ехали молча. Женщина похлопывала свои бёдра руками в перчатках из белёсого винила. Перчатки доставали ей почти до локтей. Штаны, по которым она хлопала, были зелёные, как балаклава, но другого оттенка. Не изумруд; скорее, подорожник. Понять, куда женщина глядит, Свечин не мог – она так и не сняла горнолыжные очки с тёмными стёклами. Её эмоции (или их отсутствие) читались только по губам в дырочке для рта. Губы у неё были неподвижные, тонкие, обветренные.

 

— Мммм, — нарушил молчание Свечин.

 

В переводе на речь с незаклеенным ртом, это означало: «Не убивайте меня, пожалуйста». Люди с дрелью должны были это понимать. Хотя бы по слезам и соплям, которыми он заливал одноразовую простыню на лежанке. А также по мокрому пятну на шортах у него между ног.

 

— Мммм, — повторил Свечин, не дождавшись ответа.

 

Прошло ещё какое-то время. Вряд ли больше десяти секунд.

 

— Всё, леса-поля, — сказала женщина. — Давай её сюда.

 

В ногах у Свечина закопошились, доставая что-то из футляра или сумки с молнией. Женщина привстала, потянулась в сторону задней двери. Села обратно. Теперь она держала в левой руке чёрно-синюю дрель-пистолет с большим оранжевым курком и длинной ручкой. В облике дрели было что-то фантастическое, как будто её дизайн срисовали с нового имперского супероружия из очередной серии «Звёздных войн». Только вместо суперпушки с какой-нибудь антиматерией торчало сверло. Оно было тоненькое, не больше 2,5-3 мм в диаметре.

 

— Мммм!!! — забился в ремнях Свечин. — Мммммм!!! — он завращал головой, разбрызгивая сопли. — Мммм!!! Мммм!!!

 

С этого момента он соображал ещё меньше. Кору больших полушарий закоротило от животного ужаса. В сознании осталось только желание каким-то образом выкрутиться из этих ремней, вылететь птицей из этой машины, оказаться как можно дальше от дрели. Он вроде бы и заметил, что женщина начала говорить, причём говорить с ним, о нём, но не понимал ни одного конкретного слова, хотя женщина склонилась вплотную к его крутящейся голове и говорила отчётливо и громко:

— Данечка, ёбаная ты падаль инфобовская. Я сейчас тебя убью понемножку. Ты, я вижу, догадываешься.

Молодец. Ты знаешь, за что я тебя убью. Но ты думаешь, это нечестно, что я тебя дрелью. Думаешь, ты не заслужил, потому что ты никого не убивал как бы. Ты видосики рисовал креативные на Зубовском бульваре. Тебя, невинного такого, надо мочить милосердно. Пулю в лобик – и проехали.

 

Женщина нажала оранжевый курок. Дрель визгливо заверещала над свечинской головой. Этот звук, в отличие от слов женщины, Свечин понял очень хорошо и замычал ещё пронзительней:

— Мммм!!!!!

 

— Но подумай, Даник, — продолжила женщина, отжав курок. — Ты, я знаю, любишь рисовать оружие времён Второй мировой войны. Шмайсеры-мессершмитты. Помнишь, у немцев, кроме шмайсеров, камеры были газовые? Чтобы евреев убивать? Кто-то краник открывал, пускал газ в эти камеры. Травил женщин и детей. Работа такая была у человека. А кто-то другой – помнишь? – кто-то писал в газетах. Кто-то говорил по радио. Про коварных жидов, про мировой сионистский заговор. Кто-то, мы бы сегодня сказали, фейки релизил о евреях. Для целевых арийских фейкофагов.

 

Она снова нажала оранжевый курок и свободной рукой зафиксировала голову Свечина на лежанке.

 

— И без этих фейков, — пояснила женщина, — не было бы ни газовых камер, ни краника. Так и без тебя, сучонок инфобовский. Ни погромов в Таганроге, — она посильней вдавила голову Свечина в лежанку, — ни зачисток в Питере.

 

— Мммм!!!!!

 

Дрель раскромсала Свечину мочку правого уха. Изумрудная ткань на голове женщины окропилась красным.

— И зарина в Выборге, сучонок, без тебя бы тоже…

 

— Патруль! — завопил водитель. — С хамвишником!

 

Слово «патруль» оказалось волшебным. Дрель отскочила от головы Свечина и затихла. За дрелью отступила волна животного ужаса. Свечин почувствовал дикую боль в ухе и начал в общих чертах понимать происходящее.

 

— Как это вообще? — не поверил мужик, сидевший у него в ногах. — Пятнадцать минут назад чисто было по району. Одни позиции прибрежные, которые ни фига… А может, это…

 

— Разворачивай! — перебила женщина. — Куда ты на них?

 

— Да как тут!.. — фальцетом ответил водитель. — Разворачивать!..

 

Несмотря на это восклицание, он, видимо, решил тормозить – инерция пихнула Свечина вперёд вместе с лежанкой. Затормозив, скорая косо попятилась, потом ненадолго застыла, встревоженно зудя электродвигателем. Наконец она стала поворачивать влево, то есть обратно, но как-то медленно, нерешительно, словно водитель боялся что-то задеть.

 

— Машут! — крикнул мужик в ногах. — Чтоб остановились!

 

— Ты ложись лучше, чем орать! — рявкнула женщина.

 

— Бляяяя, с обеих… — заныл водитель. — От железной дороги тоже. Щас начнут…

 

— Оттуда тоже? — мужик в ногах дёрнулся, ударив свечинскую лежанку. — Там армия тоже?.. Ни-фи-га не понимаю… Чисто, ну чисто же было всё! Если только заранее знали… Если всю базу подменили вообще…

 

Скорая заглохла, так и не закончив поворот влево.

 

— Всё! — крикнул водитель. — Я выхожу, сдаюсь. Я жить хочу. Вы как хотите…

 

— Сиди, придурок! — крикнула женщина. — Сиди, тебе говорю! Не вы…

 

Пока она пыталась урезонить водителя, тот открыл дверь и, видимо, выпрыгнул из кабины – Свечин услышал шлепок обуви об асфальт.

 

В следующее мгновение начали стрелять. Треск был гремучий, пулемётный, а пули, заколотившие по скорой, – какого-то недетского калибра. Мужик, выскочивший на улицу, отрывисто тявкнул, словно кто-то запустил видео с испуганной собакой и резко выключил звук. Кажется, его отбросило на машину – Свечин услышал глухой удар слева.

 

Постреляв секунды три, пулемёт умолк.

 

— Да ложись же ты! — крикнула женщина с дрелью.

 

Она уже исчезла из поля зрения Свечина. Пыталась увещевать своего второго напарника откуда-то из-под лежанки. Судя по всему, пыталась напрасно. Он так никуда и не лёг по собственной воле. Как только затрещала вторая очередь, он заорал без слов и грохнулся на ноги Свечину. Но не задержался там, сполз на пол. Перешёл с крика на хрип.

 

Вторая очередь продолжалась чуть дольше. От стука пуль, дырявивших скорую, Свечину тоже было страшно – особенно, когда на голову рухнул кусок монитора. Но пулемёт секунд через пять-семь заткнулся, и тогда прямо под Свечиным раздался гораздо более жуткий звук.

 

— Думаешь, не досверлю? — риторически спросила женщина из-под лежанки.

 

Лежанка завибрировала от прикосновения сверла. Свечин чувствовал, что сверло крутится где-то между его животом и шеей, но не мог определить, в какую именно часть его туловища сейчас вонзится нагретый кусок железа, совершающий десятки оборотов в секунду. Ещё он не знал, из какого материала лежанка и какой она толщины. Даже если бы он соображал, он не сумел бы прикинуть, сколько мгновений осталось на чудесное чудо, которое, в теории, могло избавить его от дрели.

 

— Мммм!!!!! — затрепыхался Свечин, повторно обезумев от ужаса.

 

Через пару секунд будущее стало ясней. Он почувствовал, что сверло вот-вот проклюнется над его сердцем, чуть ниже левой ключицы. Собственно говоря, там оно и вынырнуло. Оно даже успело оставить Свечину дырку в футболке и рваную ямку в коже. На его счастье, в эту же секунду раздалась третья очередь. Она была не такая крупнокалиберная, как первые две, но зато самая оглушительная, потому что стреляли рядом, в упор, распахнув задние двери скорой, – прямо по женщине, которая так хотела досверлить его сквозь лежанку.

 

17 августа, 9:45-10:20

Tähe 141, Tartu

Тартуский фильтрационный центр

 

— Маргарита, — представилась маленькая военная в тёмно-зелёном берете. — Я звонила вчера. Когда вы были у коменданта.

 

Ника пожала руку, которую ей протянули.

 

— Вероника. Ника.

 

— Очень приятно. У вас нет вещей?

 

— М-м, — Ника помотала головой. — Меня… Без вещей взяли.

 

На ней были шлёпки, юбка, футболка и половина купальника, нижняя. Купальник высох тогда на пляже, пока она ждала, когда наплаваются девчонки. В кафешку, где арестовали, пошла, не переодевшись. Верх потом сняла в камере. Белья никакого взамен там не выдали (там вообще ничего не давали, кроме склизкой перловки, бобов и воды). Но и преть в купальном лифчике не хотелось. А на третью ночь, когда разбудили под утро и погнали дальше, элементарно про него забыла. Так он и остался на койке в латвийском спецобезьяннике для террористов.

 

— Вы завтракали уже, наверно?

 

— Нас кормили, да…

 

Ника заметила липкое послевкусие во рту. На завтрак были хлопья с орехами и соевым молоком. Сок из концентрата. Она не успела почистить зубы – вызвали на выход. Точнее, не вызвали – вежливо пригласили. Тартуский фильтр у эстонцев был новенький, образцово-показательный, с отдельным корпусом для женщин. Всё сверкало везде. Шесть икеешных кроватей в комнате, берёзки на обоях и «Пожалуйста, Вероника». «К вам посетитель, Вероника».

 

— Может, кофе хотите? — спросила военная. — Я сама не пила ещё.

 

— Кофе?.. — не поняла Ника.

 

Она огляделась по сторонам, на белые двери и салатовые стены. Посмотрела в пустой коридор за спиной маленькой военной. Кроме них почти никого не было. Только в конце коридора шептались две молодые беженки в казённых халатах. Их покрывала решетчатая тень из окна.

 

— Слушайте, — тихонько сказала Ника. — Когда меня выпустят? Вчера говорили, что…

 

— А вас уже выпустили, — улыбнулась военная. — Официально… Честное слово! — добавила она, увидев скепсис у Ники на лице. — Но здесь – да – пойдёмте отсюда. Подальше…

 

Она развернулась, не дожидаясь ответа, и пошла в сторону девушек у окна. Ника зашлёпала следом – сначала обычным шагом, потом всё быстрей, чуть ли не бегом. Военная была ниже её на голову, но как-то шустро двигала своими ногами в армейских ботинках цвета кофе с молоком. На ходу она казалась ещё крепче, юрче и надёжней, словно ей можно было поручить любую миссию мирового значения и расслабиться, зная, что рано или поздно она выскочит из-под земли, поправит берет, встряхнёт своим чёрным хвостиком и доложит: «Мишн акамплишт».

 

На вахте Нике выдали пластиковую карточку.

 

— Это временный ай-ди, — объяснила с эстонским акцентом охранница за стойкой. – Он действует, пока вы едете домой. На нём есть бесплатный кроссинг Балтийского моря в одну сторону, каюта класс бэ четыре. Ещё есть кредит пятьдесят евро. Можно тратить на пищевые товары в магазинах с этой маркой.

 

Охранница подчеркнула ногтем оранжевый квадратик с буквами RTC на Никиной карточке.

 

— Refugee Transfer Credit, — пояснила она.

 

— Спасибо, — Ника взяла карточку и зажала её в ладони. — Я знаю.

 

— Счастливого пути, — сказала охранница.

 

Она стукнула пальцем по экрану, открывая турникет.

 

Военная пропустила Нику вперёд и что-то сказала охраннице по-эстонски. Та ответила серьёзно, кратко и бодро. Приказ, что ли, обещала исполнить? Разве они здесь тоже армия? Форма вроде совсем другая. И какое, интересно, у этой звание – у микроамазонки в берете?

 

Пока военная проходила через турникет, Ника пыталась высмотреть знаки отличия на её камуфляжной рубашке. Никаких погон, звёздочек, ромбиков – ничего. Одна голубая нашивка на предплечье, с белым кружком и косыми полосками в кружке. Эмблема Северных Стран.

 

Стеклянные двери раздвинулись. Ника первой вышла на крыльцо с пологим скатом без ступеней. Она поёжилась от ветра и машинально прижала юбку, чтобы та не трепалась, как флаги ООН и Эстонии над входом. Пока её возили по фильтрам и обезьянникам, наконец-то пошли дожди. Здесь, в Тарту, солнце теперь выглядывало из рваных дыр в облаках – еле тёпленькое, безобидное. Судя по мурашкам на ногах, было +12°C-13°C, вряд ли больше.

 

— Моя машина вон там, — военная показала на разношёрстный транспорт, стоявший в ряд от края женского корпуса до ближайшей пулемётной вышки. — Пойдёмте. Я вас до Пярну довезу, — она поглядела на армейские часы на левой руке. — К полудню точно доберёмся. Там сядете на паром.

 

— Спасибо, — сказала Ника.

 

Машина была обыкновенной. В том смысле, что гражданской, маленькой и серой. Внутри немного пахло выпечкой. Ника села на пассажирское сиденье, пристегнулась.

 

— Сейчас вашу карточку надо будет приложить, — сказала военная, выруливая со стоянки.

 

После того, как проехали контроль, Ника уставилась на кусок пластика в своей руке. VERONIKA ABRAMYAN. TEMPORARY REFUGEE ID. Срок и регион действия, логотип Refugee Transfer Credit. Что-то на эстонском. И фотография. Снимок сделали позавчера, как только её привезли из Латвии. До того, как дали помыться. С матового пластика на мир глядела замудоханная баба с густой синевой под глазами. Немытые волосы громоздились на макушке, висели клочьями, липли к лицу.

 

— Я заеду всё-таки за кофе, — сообщила военная.

 

Она припарковалась у какого-то местного варианта «Прессбюро». Отстегнулась.

 

— Вам что взять?

 

— Погодите, — Ника схватила предплечье с голубой нашивкой. — Одолжите мне телефон, пожалуйста. На минутку, я только дочери позвоню. Я звонила уже сегодня, у соседок брала. Но я не знала, что меня выпустили. Я скажу только, что меня выпустили. Что уже точно.

 

Несколько секунд военная молча держала её взгляд. Затем она положила свою руку на Никину. Прежде чем удалить её с рукава, она погладила её и сжала – так легонько и быстро, что Ника поверила в этот жест лишь намного позже, задним числом.

 

— Простите, — сказала военная. — Прямо сейчас нельзя. Нельзя, чтобы вашей дочери звонили с моего номера. Я вам дам ещё денег. Можете купить в Пярну телефон. Честное слово, — она отвернулась от Ники. — Но сначала нам надо – мне вас надо попросить об одной вещи. Я щас, — она открыла дверь, чтобы выйти из машины. — Щас вернусь.

 

Пару минут спустя она принесла два огромных кофе в картонной подставке. Виновато кривясь, протянула один из них Нике.

 

— Взяла вам латте. Молоко соевое, если что. Осторожно, горячий.

 

— Спасибо, — Ника подхватила бумажный стакан. Отпила немного из прорези в био-крышечке.

 

— Там, на заднем сиденье, — военная качнула головой, — в пакетике круассаны свежие. Вы не стесняйтесь, берите. Если хотите.

 

Сразу после остановки они выехали из черты города на шоссе с развязками. По бокам побежали кусты, деревца, коробки загородных магазинов, островки новостроек. Довольно скоро, через пару развязок, остались одни кусты и деревья. Между ними потянулись луга и поля – где-то вроде зелёные, с ирригацией, где-то засохшие на корню ещё в июне.

 

Минут десять военная не мешала Нике пить кофе и жевать круассаны. Выпечка и правда была свежая. Более того, качественная. Тесто кто-то замешал и прослоил на отлично. Расстойку не скомкал. Скрутил по всем правилам. У неё в пекарне такое выходило не каждую смену.

 

— Вам сказали в Латвии, в чём вас подозревали? — спросила военная, когда Ника доела второй круассан.

 

Она без выражения глядела на дорогу. Ника облизала губы и вытерла пальцы о стакан с латте. Внезапно ей стало не страшно. Наверное, действовал кофе – в союзе с круассанами и с чувством близкой свободы. Нет, само собой, она думала о Маргуле, постоянным фоном о ней думала. Но Маргулю отправили из Латвии ещё тринадцатого, она уже почти дома, под присмотром в социалке. А у Ники был образцовый файл в социалке, ни одного нарекания.

 

Твёрдый зачёт по всем «пожеланиям», кроме отдельной комнаты. Но у беженцев на это «пожелание» всегда сквозь пальцы смотрят. Социалка не могла, сто процентов не могла забрать Маргулю только из-за того, что в Латвии спецслужбы наглючили какую-то мурню и три дня держали мать по антитеррору, без предъявления обвинения.

 

— А вы, если честно, кто? — спросила Ника.

 

— Fair enough… — засмеялась военная – тоже как-то беззаботно, словно Никин вопрос позволял ей не играть дурацкую роль. — Я Маргарита Врадий. В прошлом офицер эстонской армии. В настоящем капитан джей-эн-ти-эф.

 

— … Чего капитан?

 

— Joint Nordic Task Force.

 

— А, — Ника поняла, к чему голубая нашивка на рукаве. — Ясно.

 

— Ещё в дипломатической службе недолго была. У вас как раз. Остермальм – не видели там никогда эстонское посольство?

 

— Нет.

 

— Но в посольстве форму не носят. Дипломаты ходят в гражданском. Так что я вернулась в армию. Меня, — усмехнулась военная, — без формы вообще никто всерьёз не принимает. Из-за роста. А также из-за щёк, — она потешно раздула свои круглые щёки. — Хотя и в форме, — добавила она почти кокетливо, — иногда руку надо сломать кому-нибудь, чтоб дошло.

 

Ника решила оставить это без комментария.

 

— В Латвии, — сказала она, — меня обвиняли в том, что я заманила в какую-то ловушку художника из московского Инфоба. Свечина Даню.

 

Правильней, конечно, было бы сказать не «обвиняли», а «хвалили». Ещё точнее, «хвалил». Опухший русский следователь, когда не пялился на её сиськи под футболкой, подмигивал ей, как братец по оружию. Предлагал боржоми со льдом. Уверял, что, будь его воля, он бы сразу её отпустил. Повесил бы ей «вот на эту грудь» орден за воинские заслуги перед Латвией. Она не запомнила название ордена, но «первой степени».

 

Ника скрещивала руки на груди и смотрела на него ошалевшими глазами, ни черта не понимая. Следователь входил в игривый раж, помахивал указательным пальцем. Журил: «Ну что же вы». «Вас, Вероника Тиграновна, любит известный московский художник. А вы так скромничаете. Вы же муза! Муза убойного действия! Ха ха ха. Вот жаль, — качал он засаленной головой, — жаль, что кое-где на севере опять гуманизм разводят и нас заставляют. Вот мы бы вас на работу взяли. Дрель бы вам табельную выдали. Самой последней модели».

 

— Но вы же знаете Свечина? — спросила военная, помолчав. — По России ещё?

 

— Да. Я знаю Свечина, — Ника закрыла глаза и приготовилась к декламации. Надо было сосредоточиться, чтобы ничего не пропустить. — Моё знакомство с Даниилом Свечиным началось и закончилось при следующих обстоятельствах. Летом две тысячи одиннадцатого и две тысячи двенадцатого я отдыхала в дачном посёлке Медведково Тверской области. Я приезжала туда по приглашению Брагинской Марии Андреевны, ныне покойной.

 

Мы с Брагинской с одиннадцатого по тринадцатый год состояли в интимных отношениях. Находясь в посёлке, мы эти отношения не афишировали, по известным причинам. В четырёх или пяти домах от нас, точно не помню, жила семья Даниила Свечина. Его бабушка часто общалась с бабушкой Брагинской. Так мы все познакомились. Свечин в то время был подростком. В первое лето я с ним вообще не разговаривала. Во второе лето мы говорили три или четыре раза. Хорошо помню, что он увлекался рисованием. На второе лето он нарисовал мой портрет на основе моих фотографий «Вконтакте». Насколько я помню, цветными мелками на ватмане. Помню, что портрет мне понравился. Но я оставила его в посёлке, чтобы не тащить с собой в Москву. После лета двенадцатого года я со Свечиным не общалась. Я никогда с ним не переписывалась и никогда не созванивалась. Ни в каком формате.

 

Ника открыла глаза. Справа от шоссе плыла опора высоковольтной линии. Вокруг опоры желтело полумёртвое поле. Слева, навстречу их машине, ехал междугородный автобус Пярну-Тарту-Нарва.

Военная присвистнула.

 

— Говорите, как по писаному.

 

— Я учительница по образованию, — сказала Ника. — Русского и литературы.

 

— Ага, — кивнула военная. — Хорошая профессия.

 

В её голосе сарказма не было. Ника повернулась, чтобы разглядеть сарказм на лице. Там его не было тоже.

 

— Я знаю, что вы не писали Свечину, — сказала военная. — Ему нейросетка писала с пилотами.

 

— … Это что значит?

 

— Это значит, что развели его. Как последнего фейкофага.

 

Военная достала из кармана телефон, сунула в держатель и по-эстонски приказала ему включиться. Когда экран засветился, она дала ещё три певучие команды.

 

— Я готова, — объявил телефон крайне знакомым голосом.

 

— А ты красавец! — воскликнула военная, разворачивая экран к Нике. — Рожей вышел!

 

— … Что? — оторопела Ника.

 

Военная указала пальцем на экран. Там появились внутренности модуля. Их модуля. Камера смотрела из точки над столом, показывая часть холодильника и шкафа с посудой. На холодильнике висела троица Соня-Шади-Надя в виде анимешного постера. Почти сразу картинка задёргалась – камеру взяли в руки. Когда трясучка утихла, весь экран занимало лицо. Её бывшее лицо. У неё было такое накануне войны. Или ещё раньше? Отчётливое, гладенькое. Без кругов под глазами.

 

— А ты ничего, — вкрадчиво сказало лицо. — Рожица милая.

 

— Приложение «Ника Абрамян», — усмехнулась военная. — Мне наши айтишники поставили суперлайт-версию для демонстрации. Она вас только в модуле показывает и простенькие фразы переводит.

 

Лицо в телефоне помрачнело.

 

— Я, — сказало оно деловито. — Мне поставили какую-то мурню для демонстрации. Она только в модуле тебя показывает и переводит несложные…

 

Военная повернула телефон к себе и вручную помогла лицу заткнуться.

 

— А Свечина дурила целая нейросеть, — сказала она. — Её долго вашим сырьём кормили: перепиской, звонками, видеочатами. Группа, которая хотела Свечина убить, ваши телефоны хакнула, камеры на работе и так далее. Это стандартная процедура, если нужен хороший дипфейк с реальным человеком.

 

Несколько секунд Ника не знала, как реагировать.

 

— … Почему лицо молодое такое? — спросила она в конце концов. — Я так не выгляжу. Давно уже.

 

Военная оторвалась от дороги, чтобы посмотреть на Нику.

 

— Вы хорошо выглядите, — авторитетно сказала она. — Не грузитесь, что вас нейросетка отгладила. Она не вас делала, а ваш романтический образ для юных московских художников. Чтоб инфобовец точно клюнул… — военная помолчала, пока навстречу неслась колонна грузовиков. — Вы лучше вот что скажите. Почему вы тогда в «Теремке» сделали вид, что не узнали Свечина? Прошлым летом? Ведь узнали же, — она снова покосилась на Нику. — Я гоняла видео с кассы раз тридцать.

 

— Узнала, — поморщилась Ника. — Это что – меняет как-то мои показания? Я не общалась с ним. Я ему блин продала.

 

— Бутылку кваса, — уточнила военная. Потом как будто спохватилась. — Простите. Это совсем не важно. Я вас не подозреваю ни в чём. Честное слово. Просто интересно, почему вы сделали вид, что не узнали Свечина.

 

— Потому что он сволочь. Почему ж ещё? Он в Инфобе работал. Его разве не за это убить хотели? Инфоб моего отца нарисовал три года назад. Длинную такую нарезку вбросили про Коварных Армян. Отец там был армянским нациком, который азербайджанцев и русских режет по утрам для моциона. Через неделю после вброса папу арестовали. И расстреляли. Наверное. Не знаю точно, как его убили. Об этом я должна разговаривать с Даней Свечиным?

 

— Ника… — голос военной дал трещину. — Мне поручено сделать вам предложение. Вы можете от него отказаться. Честное слово. Вы, наверно, слышали, что верхушку первого режима взяли в июне на Кипре. Будет международный трибунал. Армения выступает одним из главных обвинителей. Проблема в том, что большинство улик собрано с процессуальными нарушениями. Много материала с гнильцой – с фейками, которые очень трудно полоть. Грубо говоря, почти все улики хакнутые. НКОшники старались, анонимы, спецслужбы. В суде такое не примут. Законы в Гааге старомодные, — военная улыбнулась. — Не успевают за прогрессом. Нужно, чтобы выступали живые свидетели. В идеале, близкие к режиму. Вроде Свечина.

 

Она умолкла, чтобы сделать глоток кофе.

 

— Клуба Любителей Московских Художников больше нет, — сказала она после паузы. — Мы почти тридцать человек взяли двенадцатого числа, и это в одной только Скандинавии. Свечин теперь в безопасности. Его вытащат из укрытия. Есть шанс, что на него найдутся годные улики. Тогда его пустят по тому же делу. Ему предложат сделку со следствием. Но будет намного лучше – и для пиара и, главное, для самого процесса будет лучше, если он раскается. Если явится с повинной и заговорит. Сам.

 

Ещё один перерыв на кофе.

 

— И? — спросила Ника, когда перерыв затянулся.

 

— Свечин до сих пор уверен, что общался с вами. Ему сказали уже, что вы не имеете никакого отношения к Любителям Московских Художников. Сказали, что вас тоже задержали, но по ошибке. Скоро отпустят. Он до сих пор находится под вашим влиянием. У него совесть просыпается от общения с Никой Абрамян. Он, грубо говоря, повёрнут на Нике Абрамян. Всё лето рисовал японские мультики про вас и про вашу дочь. Очень трогательные.

 

— Серьёзно? — прыснула Ника. — А посмотреть можно будет?

 

— Даже нужно, если вы согласитесь с ним встретиться. Вам предоставят всю его переписку с нейросеткой. Записи всех разговоров. Эти материалы надо будет тщательно изучить, чтобы у него не возникло подозрений. Будет, конечно, и денежное вознаграждение, независимо от исхода операции. Не могу точно сказать, сколько, но порядка нескольких десятков тысяч…

 

— Погодите, — Ника подалась вперёд и повернула голову, чтобы смотреть военной прямо в лицо. — Погодите-погодите. Вы же, получается, знали. Знали, что Свечин не со мной общается, а с нейросеткой. Вы знали, что я не состою в Клубе Любителей Московских Художников. И вы – начальство ваше, Эстония, Северные Страны, я не знаю, – вы всё равно дали наводку на меня в Латвию. Я в Латвии отдыхала с дочерью. Меня, — Ника сделала большие непонимающие глаза, — ударили мордой об стол. Моей дочери двенадцать лет. Она выросла в лагерях и модулях. Она была под обстрелами. От казаков со мной пряталась в трансформаторной будке. Раздутые трупы в канавах видела. У неё первые в жизни нормальные каникулы. На четвёртый день этих каникул ей говорят: «Твоя мама террористка. Её посадят в тюрьму, но ты не плачь, у тебя будет новая мама». А вы мне здесь говорите, что это ради воспитания Дани Свечина. Ради операции. Чтобы ему в голову не закрались сомнения. Или это меня – чтоб меня запрячь было проще? Вы объясните, пожалуйста. Я недопоняла.

 

Военная не стала объяснять. Она очень пристально глядела на дорогу. Её круглые щёки заливала густая краска. Руки, лежавшие на руле, дрожали.

 

Ника выпрямилась. Поднесла ко рту био-крышечку и залила в себя остатки кофе. Она чувствовала сильную злость, и это было хорошее чувство – прямолинейное, сильное и какое-то даже праздничное. Но главное, ей по-прежнему было нестрашно. Она не помнила, когда ей в последний раз было так нестрашно.

 

— М-м, — она замотала головой. — Я не буду вам перевоспитывать Даню Свечина. Идите вы все в жопу с таким бильдунгсроманом.

 

В ответ на это военная пошевелила губами. Звук утонул в стрёкоте встречного трактора.

 

— Что?

 

— Простите, — громче повторила военная.

 

— Да без проблем, — засмеялась Ника. — Беру назад слово «все». Вы в жопу не идите. Вы оставайтесь. Вы ничего. У вас… — она не сразу договорила от хохота. — У вас рожица милая.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

516f2b8.jpg

 

Один Серый, другой Белый

 

Алексей Сквер

 
Завалиться спать ему не дал телефонный звонок. Вообще семьдесят процентов неприятностей и напрягов приходит именно вот так. Всё нормально и  - бах…телефон разрывается именно тогда, когда о его существовании меньше всего хочется думать. Чтобы этот адский аппарат не перебудил весь дом, Юрию пришлось нестись на всех парусах в прихожку, так как  там он, гад, и разрывался. Жена уже шипела что-то обидное вслед, ну да главное Варежка не проснулась. Дочь Варю Юрий обожал и если б не она, семья бы давно рухнула, но Варежка  была, и поэтому Юрий научился не замечать вот таких шипений.

    Он сорвал трубку и злобно буркнул.
    - Да!!? Алё!! – заранее предчувствуя, как и что выскажет любому позвонившему.

    - Дарова, Белый!!! – раздалось в трубке.

    - Дарова, Серый!!! – на автомате быстро отозвался Юрий, и одновременно его прошибло осознание, с кем он говорит. – ГРИИИИН!!!!??

    - Не ори, весь дом разбудишь, а твои спать наверно увалились уже, свет у вас не горит.

Этого не могло быть. Этого просто не могло быть и всё. Потому… Потому что его друга Грина взорвали вместе с машиной восемь лет назад. Но так с ним здоровался только Грин. Грин – Селиванов Геннадий Владимирович, 72-го года рождения – дружбан детства, можно сказать почти что братан. Они росли в одной песочнице и дрались против одних и тех же пацанов – всё детство не разлей вода. За что и прозвала их бабушка Грина гусями. Один серый – у Грина была пепельно-серая шевелюра, другой белый – сам Юрка был белобрыс. Где один – там и второй.
 
Вечно всем менялись и даже когда достали родителей и им запретили дружить, пытались вместе уехать от них  на юг в товарняке, который проходил через их городишко в направлении Сибири. Да чего с ними только не приключалось. И даже то, что они пошли в разные школы, не сыграло роли в их дружбе. Генка Селиванов – во дворе попросту Селя, к шестому классу сменил погонялу на Зелень, потому как приобщился к «котам».
 
Городишко их в те времена делился для взрослых на районы: Октябрьский, Ленинский, Железнодорожный и ещё чёрте  какие. Для поросли же он делился на ареалы обитания группировок: коты, апачи, периметр, салтыковка. Это были безумные восьмидесятые. И Зелень в последствии уже Грин заработал себе достаточно серьёзный авторитет среди шпаны на «котах», его кулаки прошлись не по одной харе соседей по районам.

Юрка же так и не обзавёлся дворовой кличкой. Он, конечно, тоже был подраться не дурак, но всё же мать, уловив его гуманитарный склад ума, убедила сына налечь на учёбу. Так их дорожки разбежались. Однако они продолжали ходить в одну и туже секцию по боксу и периодически посещать совместно дискотеку на предмет познакомиться с тёлками. Друг для друга, не смотря на смену погонял Грина и, в общем-то, ни чем не примечательного статуса самого Юрки  у них сохранилось дежурное приветствие и прощание понятное только им одним. Серый. Белый.

Окончательно раскидало их по  жизненным полкам, Юркино поступление в институт. К тому времени Грин уже торговал всем, чем можно, учился делать деньги на всём  от штанов до бухла. Он организовал себе справку о том, что он рахит с плоскостопием и забыл об армии. Грин вместе с отцом сколачивали капитал для собственного дела, отец занимался непосредственной работой, а Грин организаторской деятельностью и возможностью работать безопасно, обзаведясь полезными связями в городе. Очень быстро подмял под себя команду из 15-20 человек и держал нос по ветру. Время лёгких денег, больших возможностей, огромных надежд и крушения жизненных устоев доброй половины населения.

Юрка же разочаровавшись в доле педагога истории  - бросил институт и с психу сдался в армию, написав рапорт в горячую точку. Так он попал в Таджикистан. Сменил шило на мыло. Или даже наоборот. Война  не фунт изюма.
Они виделись после этого один только раз – за три месяца до гибели Грина, Юрий приезжал на побывку. Грин что-то говорил по поводу того, что скоро они с отцом открывают клуб и скорей бы Юрка, добив всех моджахедов, приехал назад. 

«Спину некому прикрыть, братан – кругом пидорьё и верить никому нельзя, только тебе и верю теперь» - что-то типа этого тогда говорил Грин, а потом его взорвали. То что выскребли из машины сложили в две кучки и закопали под разными табличками – вот и всё что осталось от Грина с приятелем. А через месяц на воздух вместе со своей машиной взлетел и старший Селиванов.
 
Когда Юрка вернулся из армии, то у Грина нашёл только его чуть не рехнувшуюся от горя мать да Гриновскую сестрёнку. Он наводил справки, но ему, намекнув, кто за кем стоит и чем всё это пахнет, посоветовали пожить подольше. Из недостроенного клуба сделали супермаркет, который потом разросся в сеть, те, что его держали, были для Юрия недосягаемы, да и Грина это уже не вернуло бы. Юрий напился на кладбище на годовщину смерти друга, дождавшись вечера, что бы ни с кем не делить своё горе.

А потом Юрку понесла река жизни. Как-то съездив в Москву к армейскому дружку, он сошёлся с его двоюродной сестрой да там и осел, женившись на ней в итоге.

И вот здрасте… «Дарова Белый….» Даже узнав голос друга детства Юрий так и не мог поверить, что действительно разговаривает с давно погибшим Грином. 

- Грин?

- Да я это – я… Я у тебя под подъездом, синий мерин 210-й…только жене не говори кто, скажи кореш и всё… выходи давай.

- Ёпт… ты же… тебя ж…

- Белый, не еби мозга…. Зомби пришло за тобой. Спускайся скорей щя я те мозг есть буду, если он у такого тупого ещё остался…. бгааааааааа…. давай скорей, ток не в тапках, лады? – раздались гудки отбоя.

С полной сумбура башкой, Юрий оделся так быстро как смог. Жена, попытавшись выяснить куда это он на ночь глядя, была во всех формах отправлена спать, а по непонимании человеческого языка - ещё дальше.
 
Юрка вылетел из подъезда и практически упёрся в глазастый мерин. В машине сидел Грин. Тот самый Грин…. и не тот. Того, Генку Селиванова, бреющего голову налысо раз в неделю, сменил мужик с богатой пепельного цвета шапкой волос по плечи и бородкой эспаньолкой. Встретил бы - не узнал.

- Гри-и-ин!?

- Ну чё орёшь??? Гы-гы-гы, в машину прыгай – вместе поорем….

Юрий тут же прыгнул в машину.
- Здарова Серый!

- Белый… АААААААААААААА!!!!!!!!!!!

- Погоди… как же так… сколько лет…. блять

- Восемь, – посерьёзнел Грин. – Восемь лет, братуха…. я ждал б***ских восемь лет.

- Мудак ты… мать знает???

- Нет…

- ?????????

- Никто кроме тебя не знает… и не узнает.

- Как так??? Да ты чё? Охуел??? Ты как вообще… тебя ж похоронили… и дядю Володю, рванули через месяц после… суки.

- Дааа…. убили батю, твари, – уже полностью отрешившись от веселья, глядя перед собой, каким-то чужим спокойным голосом сказал Грин. – Помнишь Юр, мы по детству клялись всегда друг другу помогать? Вот я к тебе и пришёл, больше, кроме тебя, мне помочь некому.

- Да ты чё? Конечно, давай пошли ко мне, сейчас сообразим, передохнёшь, там обкашляем всё!!! – взялся за ручку Юрка.

- Погодь…. Я не в гости, мне реально нужно одно дело провернуть. А без помощника шансы х**ватые. Без них вообще, если серьёзно. И так вышло, что обратиться мне кроме тебя тут не к кому. Да и складывается всё ровно, как кубик Рубика. И ты в Москве осел, и… – Грин пристально посмотрел Юрию в глаза.
 
Юрка знал этот взгляд, холодный яростно зелёный взгляд Грина. Так всегда было перед крупной дракой и на ринге когда они вставали в спарринг. Грин был явно на взводе.

- Братуха, ты чего??? Успееца! Дай хоть привыкнуть что ты, сука живучая, живее Ленина, бля. Да охолонь ты, ёпта…

- Юр, я тоже рад тебя видеть, думал, не суждено,  но у меня очень мало времени.  Мне надо кое-кого убить и я хочу, чтобы ты мне помог.

...На этом последнее тепло от радости встречи покинуло салон иномарки, оставив за собой звенящую пустоту,  в которой сгустком пульсировала зелёная ярость ощутимая и почти осязаемая. Юрий вдруг почувствовал, что сидит рядом с абсолютно чужим человеком.

- То есть как убить? Разве ты не ко мне примчал?

- Именно потому к тебе и примчал…  Я до сих пор верю только тебе, Белый.  У меня больше никого нет.Ты извини, что всё так по-дурацки. Но по-другому и не будет теперь. Я тебе всё сейчас расскажу, только вот времени на сантименты у меня нет. – Грин взглянул на часы. - Пока укладываемся, – неожиданно он протянул руку и взъерошил Юрке волосы,  лыбясь во всю харю, такой знакомой весёлой Гриновской рожей – Бе-е-е-лый, бля…. - и тут же опять, стирая лыбу с лица – Братуха, короче так. Я в двух словах и решай. Меня и батю валили четыре ублюдка. Двоих в девяностые пришили и без моей помощи, третьего я угондошил год назад и сегодня буду валить четвёртого, но без твоей помощи это будет труднее раз в пять, мне нужна твоя помощь.

- Да ты ёбнулся, Грин, я те чё, киллер??? Я от того что ты жив-то…

- Не перебивай - лирику в п***у…. Слушай, говорю же, времени в обрез. Короче так, эти уроды из-за клуба и денег убрали нас с батей с дороги. Я очень долго шёл к этому дню и теперь у меня время только на действие, если согласишься - по дороге все подробности. Мне двигаться надо.

- На что я соглашаться-то должен? Да ты здоров, ёптваю, или без кукшки живёшь? Кого ты мочить то собрался?

- Керю.

- Это кто?

- Это, брат, одна хитрая сволочь. Которая думает, что всех наебала и может жить спокойно. Их было четверо. Керя, Жердяй, Остап и Литой. Остап и Литой – тупое бычьё, их, кстати, из-за нашего клуба из которого они сеть лавок сделали, черножопые и замочили. Там была история с географией та ещё. А ведь я им долбоёбам говорил. Что их чёрные сожрут, говорил, бля…. уродам. Керя с Жердяем устроили им войнушку, а потом, продав всё, срыгнули в Москву. Тут Жердяй киданул Керю на приличный кусок и съёб за кордон, там я его и нашёл. Теперь очередь дошла до последнего гондона..

- Погоди, кто кого завалил?...Я нихуя не понял.

- Юр, хорэ придурком прикидываться, я приехал мстить, у меня всё продумано, ставка на то, что Керя тебя не знает, тебе нужно будет его выманить и я его грохну. Больше мне никто помочь не сможет, у меня альтернатива в тупую перестрелять его с охраной. Но так спалиться шансов просто п***ец. А с тобой я проверну всё так, что х** нас кто найдёт. У меня всё продумано.

- Продумано у него, да ты ёбнутый!!!?? Грин, ну ты сам подумай, я десять минут назад думал, что тебя давно уже нет, а ты не только жив, а ещё и валить кого-то собрался, да я восемь лет как оружия не держал, какой из меня помощник? Да я вообще в таких делах не участвовал, тут мирная жизнь, это не Таджикистан, бля.

- Где мирная жизнь? Юра, где??? – Грин ткнул пальцем в тонированное стекло, – там мирная жизнь? И ты меня ещё в сумасшедшие пишешь? Нету там мирной жизни, упыри кровью насосавшиеся жизнь прожигают и срут на головы таким как ты долбоёбам..! Ладно, проехали… мне торопиться надо. Юр, братуха, я правда рад тебя видеть, но давай так, ты меня не видел и вообще, это я тебе приснился. Мне пора..

    - Х** тебе в глаз, пора ему – х** ты куда теперь от меня денешься, давай выкладывай. Что там у тебя, только по порядку, чтоб я во всё въехал.

    - Так ты поможешь?

    - Грин, ты давай рассказывай, а я уже по ходу пьесы вкурю в чём ботва.

    - Хорошо. Тогда поехали.

    -  Бля. -  подытожил Юрка, уже куда-то в потолок. – И во што я вписываюсь?

Грин завел двигатель и начал сдавать назад.

   -  Началось всё вот с этой посылки. – Грин  откуда-то достал небольшую баночку похожую на майонезную и передал Юрке – только осторожней, и не дёргайся.

 – Это чё? - Юрий взял банку, наполненную чем-то и посмотрел её на свет. В банке был безымянный палец с колечком в какой-то жидкости, Юра в этом ничего не понимал. На ум шли какие-то формальдегиды и всплыло слово «заспиртованный». Подобные склянки с вспоротыми лягушками стояли в кабинете зоологии.
 
Юрий видел много неприятного в жизни, доводилось и друзей по кускам на плащ-палатку собирать. Но зрелище пальца (это женский. Блять… стопудово. Ноготь вон, длинный – облезший… дерьмо. Грин е***улся с собой такое таскать?) ввело его в омерзение, и он тут же отдал банку назад.
 
Меж тем Грин продолжал. – Ты Оксанку мою помнишь? - голос был ровный и спокойный. Чувствовалось, что человек говорит о том, с чем давно смирился.

– Это её палец, все, что от неё у меня осталось. С этого всё и началось. Когда мы с батей отказались переделывать клуб в магазин, ко мне приехали Остап с Керей и объяснили, что нам с батей и семьёй пора искать другое место жительства, оставив им и клуб и бабло, которое было у меня. Знаешь кто на свете самый жадный? Самый жадный – это бандит. Потому что он деньги достаёт  рискуя жизнью, здоровьем, судьбой и свободой. Я, видишь ли, имел глупость и повёлся на их предложения совместного бизнеса. А на попятный было поздно, нас цинично кидали. Батя прошёлся по друзьям, да и я справки навёл, обложили нас со всех сторон тогда. Батя мне дураку говорил: «Давай бросим всё».

 Но я же упёртый баран, блять. Я начал собирать  людей. Народ тогда в бойцы шёл пачками. Всем хотелось красивой жизни и сникерсов этих п***ых. Через месяц была стрелка на которой Остап и Литой поняли, что я не уйду без боя, тогда они, свернув стрелу и нап***ев мне, что готовы продать свою долю, попросту выкрали Оксанку. Они её… в общем страшно она умирала. Жердяй говорил, что быки её охранявшие тупыми совсем были отморозками, и попугать меня уже бы не получилось – поломали они её сильно, поэтому они ещё какое-то время её ебли, ну а после просто убили и, отрубив палец, отправили мне. Я, конечно, был в шоке. Менты послали меня на х** с заявой о её пропаже, и посоветовали поискать её по моим друзьям. Там куплено всё на корню было.
 
Мне впрямую посоветовали уёбывать из города. Но ты же, Белый, меня знаешь - удила закусил сразу. Вместо себя посадил в машину с водилой бойца, для отвода глаз, ну и, короче, разгромил я пару точек с наркотой, которой Литой занимался. Это его отморозки Оксану выкрали, с него я и начал.
 
Мне Батя на дачу позвонил, я там после налёта сидел. И сказал не высовываться. Потом приехал. Спорили долго, Батя убедил, что лучше уж пусть мать похоронит меня, чем Надюху (сестру Грина Юрка уже и не помнил) по пальцам получать, уверял что всё разрулит, я дурак повёлся, как еблан. В итоге я с деньгами уебал за кордон, семья дороже, а Батя объявил Жердяю, что денег нет и где и, как, и чё непонятно теперь. Всё на сыне было, поэтому забирай, мол, клуб и делай что хочешь.
 
План был прост - бандюкам клуб, а они ко мне в Германию хрен сунуться, и ебись этот совок колом. Только вот х** вышло. Грохнули Батю Жердяй с Остапом и Керей. Я когда узнал рванул было назад. Но появиться и подставить семью? Я был бессилен. У меня не было ни средств, ни возможностей отомстить. Ну а потом уже пришли чёрные.
 
Ментам, сам понимаешь, похуй кого доить. Кто больше доится, тому и свет зелёный. Всё было оформлено на Литого, его первого и застрелили. Остап в горячке собрал людей, их в бору на стрелке положили. Ну а Керя с Жердяем, подтянув своих, устроили чуркам гражданскую, в итоге менты, сняв бабла с обеих сторон, обязали Жердяя продать бизнес. Что он и сделал за крупную сумму.
 
Дальше они немного поиграли в политику и бизнес и Жердяй, кинув уже Керю, съёб за кордон. Керя, сука, остался всё равно при нихуёвом бабле и отошёл от дел. Сейчас господин Керьянов Кирилл Анатольевич живут-с на рублёвках-с. Жизнь, блять, прожигают. Ходють па клубам и ебут-с шлюх. По проверенным данным нюхает какое-то дерьмо уже с год как. Я тут детективное агенство нанимал. Ага. Вот такие пироги. Столько хапнул в своё время, что и детям осталось бы, будь они у него..

    - Мда-а-а, ссука, а куда это мы едем? И чем я-то тебе помочь могу?

    - Одевать мы тебя едем, пойдёшь сегодня в клуб ночной, Керю в гости звать, он тебя не знает, чё говорить я скажу. Клюнет гнида, стопудово клюнет. –Грин уверенно кивнул.

    - Погоди, а ты-то как же? Сам-то сейчас где?

    - А я, братуха, теперь бюргер. Я теперь Курт Штейнгауэр. Дойчлянд мой дом родной. Семьёй не обзавёлся ещё. Не могу. Да потом об этом по****им.

    - Значит ты Керю вычислил? И чё дальше?

    - А нихуя, Юр, вывезем в одно местечко и кончим. Ты вообще в машине сидеть будешь, не твои это тёрки. Понимаешь, я хочу, чтоб эта гнида знала, кто и за что его мочит, если б ты отказался, то пришлось бы банально валить с охраной у входа в клуб, но он ведь, сука, даже не поймёт кто и за что. Неправильно это. Я хочу, чтоб он вспомнил Оксанку, и Батю моего. А вот потом грохну. – Грин говорил это настолько спокойно и взвешенно, что у Юрия не оставалось сомнений - грохнет. С ним или без него обязательно грохнет. И Юрка понимал, что желает в этом участвовать. В конце концов, именно эти люди отняли у его друга отца и семью. Да и сейчас, раз он говорит, что нужно помочь – значит нужно. Просто так не говорил бы. Грин вообще редко о чём-то просил. Он был из породы дающих. И кто, блять, этот Керя?
 Именно таких охуевших от крови людоедов он и ненавидел, и сейчас ему представилась возможность сделать мир на каплю чище.

    - А потом чего?

    - А потом тебя домой, а мне на самолёт. Белый, в таких историях срока давности нет, мне в этой стране ловить нечего. А тебе… в общем я всё уже сделал. Найти тебя потруднее, чем пасти Керю было.

    - Ты чего? А мать?

    - Мать замуж вышла… да ты знаешь… ну вот что я ей скажу? Ма, извини, я не объявлялся потому что за вас боялся, так как прокинул бандитов на бабки? А отец из-за меня урода жизнь отдал? Юр, не лезь в душу и так говно сплошное. Мы приехали, кстати.. – Грин остановил машину у бутика. – Цивилизация – круглосуточная проститутка. Пошли Юр, будем из тебя человека делать..
   
    - Чё ты за x**ню удумал?

    - Ну кто тебя в таком виде в приличное место пустит? У тебя вид п**нутого лоха, а тебе идти в одно из гламурнейших мест, на фейсконтроле просто в истерике биться будут от твоего вида. – Грин открыл дверь мерса.

    - Вид как вид, сам ты лох п**нутый, – пробурчал Юрий, – а меня-то ты как нашёл?

    - Дурак ты, Белый. За деньги сейчас можно всё, особенно в России! Перед тем как всё это провернуть, я готовился, и полгода информацию собирал, людей нанял - профи. Не о тебе, конечно, о тебе мне за месяц целую папку состряпали.. А вот о Керре я знаю всё что можно знать. Сейчас эта мразь, – он посмотрел на часы, – смотрит стриптиз и жрёт. Через два часа он снимет б**дей и рванёт к себе на хаус, а там мы уже его не достанем, по крайней мере, так у него проходит почти каждая пятница, то, что он в клубе - это однозначно. Ладно, пошли, у нас мало времени, мне тебя ещё проинструктировать и в божий вид привести надо успеть....



Поход в бутик закончился покупкой дорогого, по меркам Юрки, шмотья. Была приобретена аляповатая футболка, джинсы, куртка тонкой кожи и туфли. Затем они заскочили в ювелирный, где Грин довольно быстро выбрал дорогую "гайку", после чего они вернулись в машину.

    - Переодевайся, – кивнул на шмотьё Грин, – теперь будешь не Юрка Потапов, а…. скажем, Иванов Иван Иванович, точно, так и будешь представляться Кере.
 
И пока Юрий переодевался, Грин начал инструктаж. Он подробно объяснил в какой части клуба будет сидеть Керя.

    - Как правило этот урод ходит в клуб с телохранителем. Он вообще никуда без телохранителя не ходит, наверно и е**тся в его присутствии. За свою жизнь он говна многим понаделал. Боится, сука. Тебя остановит здоровый такой бык, причёска ёжиком и нос сливой. Скажешь ему, что у тебя срочное дело к Кириллу Анатольевичу, которому передаёт привет Жердяй и дашь вот это, – Грин протянул Юрке старый железный рубль с головой Ленина, – хы, Жердяй очень любил решать этим рублём вопросы, фаталист ёбаный, этот рубль и его сраную жизнь решил, бог не фраер, бля, а Керя должен этот рубль помнить. Тебя обязательно проведут к нему. И вот тут надо будет сыграть.
 
Он тебя точно не знает, держись спокойно и уверенно. Ты - представитель серьёзной конторы, к которой обратился денежный клиент – так он представился - Жердяй. Жердяй хочет встречи с Керей, но один на один без охраны и заплатил конторе денег за её организацию. Место встречи  выбрано конторой. Это квартира, и если у Кери есть желание пообщаться с Жердяем, то в течении десяти минут ему нужно быть в твоей машине и ехать на эту встречу. Если нет, то ты просто уходишь.
 
Керя - воробей стреляный и вряд ли поверит сразу. Скажешь, что Жердяй хочет залечь на дно в России и отойти от дел, потому как его ищет Интерпол, но соваться в Россию, не решив финансовые разногласия с Керей - не хочет, для этого и зовёт. Предложение действует один раз, так как Жердяй опасается мести. Конторе уплачено за визит к Кере и доставку его домой, если он согласится съездить на встречу стопроцентной предоплатой независимо от принятого решения.
 
Керя давно не при делах, но я уверен, что он от безделья уже рехнулся и включится в игру. Для начала он должен попробовать тебя купить. Упирай на репутацию, и вообще.. веди себя солидно без резких движений. Тебе похуй поедет он или нет, ты посредник, твой номер восемь, которому уже всё уплатили, как будет - так и будет и тебя ничего не ебёт. Так и веди себя, скажешь, что если через десять минут Кери не будет в машине - стрела отменяется.
 
Если тебя будет шмонать охранник - не быкуй. Кстати, вот тебе труба, если не выйдешь через десять минут, я тебе звякну, говори что хочешь, если прозвучит слово «серый» я пойму что тебе не поверили, Там два варианта событий. Я уверен что он пойдёт, ему скучно и он жадный, а ободрать Жердяя для него в кайф. Если же он тебе не поверит, тогда тебя поведут через чёрный вход, как выйдешь на улицу - сразу падай, а потом беги вот так и сюда, – Грин быстро набросал план заднего двора клуба, – тут буду я на машине и рвём когти. Только упасть не забудь. А то зацеплю, понял?

    - Понял.

    - Повтори.

    - Иди на х**.

    - Отлично. Теперь так, не забывай что ты в этой истории – халдей. Не забудь открыть ему дверь в машине и предложить выпить – покурить, там сзади коньяк и сигареты. Керя не мудак и прикажет проследить за собой. Когда я вычислю хвост - я закурю. Мне говорить, сам понимаешь, нельзя. Может пропалить по голосу, так что не еблань и паси обстановку, на все его вопросы отвечай односложно и, мол, ты не в курсах - у тебя свой маленький кусочек операции, а всего ты знать не можешь. Как избавимся от хвоста, я открою со своей стороны окно. Это сигнал тебе изобразить телефонный звонок, поднесёшь трубку к уху и скажешь что-то типа, что всё ровно. Понял?

    - Угу.

    - Ну а дальше уже дело техники. Хата в Капотне, как подъедем к подъезду, выйдешь и откроешь дверь, там пятиэтажка, третий этаж - прямо, ключ в бардачке, я там накрыл столик, заведёшь и выйдешь, в квартире ни к чему не прикасайся. Въехал?

Юрка кивнул.

 - Потом поднимусь я и всё. Ах, да-а.., на вот возьми, – и Грин протянул Юрию деньги сколотые заколкой и, сняв часы с руки, тоже отдал ему – не помешает.

    - Никуда я не выйду.

     Грин посмотрел на Юрку и пожал плечами.
     - Как скажешь, конечно, а оно тебе надо..?

    - Мы всё сделаем вместе или мне незачем туда ехать… вот так.

    - Ээ-эх, братуха, как же мне тебя не хватало…. Но, наверное, это всё-таки к лучшему, ну что? Готов?..

    - Как Гагарин.

    - Гы-ы, ну тада паа-а-а-ехали, бля.

    Всё прошло, как и предсказывал Грин.  Охранник, здоровенный мужик с красной мордой, быстро осмотрел Юрия на наличие опасных предметов и допустил к шефу. Три минуты ушло на объяснения.

    - Я не поеду, – резюмировал Керя. – Ему надо - пусть он и едет, я здесь могу ещё пару часов подождать. Безопасность они мне гарантируют, бля, я в ахуе. Слышь, Семён? – охраннику, – мне не ты, а они безопасность гарантируют, бля, совсем поахуевали..

    - Я понял вас, Кирилл Анатольевич, спасибо, что выслушали. Тогда я даю отбой, приятно было познакомиться, – Юрий встал.

    - Сядь.

    Пришлось сесть. Тон клиента был недвусмысленно угрожающим.
    - Чё у вас за контора?

    - Мы себя не рекламируем. Наши клиенты сами передают о нас сведения друг другу. Мы решаем щекотливые вопросы, подобные вашему, не засовывая нос глубже, чем надо.

    - Так, мужчинка, сейчас ты мне выложишь всё что знаешь или я тебе организую кучу неприятностей, – перегнулся через стол Керя, сверля глазами Юрку.

    - Я вам уже сказал всё что знаю, ну а неприятности мы и сами можем организовать кому угодно. Поймите, Кирилл Анатольевич, мы ни с кем не воюем, мы примиряем враждующие стороны тогда, когда война становится бессмысленной, а договориться о встрече тяжело, ведь никто никому в наше время не верит, мы же незаинтересованные лица и дорожим репутацией. Всё очень просто. Вы решаете свои вопросы, а за организацию вменяемых условий беседы мы берём долю малую, тем более что всё уже оплачено господином Жердяем. Могу добавить только то, что кто такой Жердяй выяснить крайне сложно. А вот вас он нам расписал и мы успели навести справки. Мы знаем где и как вы живёте, а при желании или возникновении необоснованной агрессии с вашей стороны можем профессионально покопаться в вашем прошлом. Это к сведению. Поймите, мы дорожим не только репутацией, но и сотрудниками фирмы. Решать безусловно вам.

 Так страшно Юрию не было с армейских лет. Он стараясь делать всё медленно взглянул на часы:  – У нас осталось три минуты.

    - Б**ть. – Керя смотрел  на часы Юрки (точнее Грина) секунд двадцать. – Семён!! Иди сюда! Слыш. Как там тебя? Иван Иваныч, а сколько вам Жердяй дал?

    - Это конфеденциальная информация…. да я, если честно, и не знаю.

    - Ну, так узнай. Я дам вдвое больше, если вы его мне привезёте. Чего скалишься?

    - Мы не договоримся, нам репутация дороже.

    - Семён, проводи его.

Юрка опять встал.

    - Слышь Иванов?

    - ????

    - Я выйду через две минуты, мне надо сделать распоряжения кое-какие. Если мы наверстаем время по дороге, а ты станешь богаче на пятихатку, как со временем?

    - У вас крайне мало времени, – осклабился Юрка и вышел.

    Керя улыбался ему в след. Деньги нужны всем, неподкупных не бывает – бывают только разные пятихатки.

    Всё шло по плану. Юрий усадив «клиента» бросил:
    - Поехали. Кстати Кирилл Анатольевич, там коньячок, если хотите.

    - Рули давай.

    Грин закурил минут через десять.

    - Останови, - через минуту сказал Юрий. – Кирилл Анатольевич, мы так не договаривались, зачем нам ваш хвост?

    - Глазастый, бля, – пробурчал Керя. – А если так? - и Юрию была протянута купюра.

    - Тут вопрос уже не сокращения времени, а сокращения имиджа, а мне нравится моя работа. Извините.

    - Ну и дурак…. Ладно… - Керя достал телефон и набрал номер, – всё Семен, дуй домой…. Домой я сказал. Всё!!! – И уже опять Юрию – Поехали!

    Юрий ждал опускания стекла, но Грин опять закурил. Юрий выдержал паузу, потом опять бросил.

    - Прижмись, – и повернулся к Кере. – Вы меня не поняли, к сожалению. Выходите.

    - Чиво-о-о-о-о-о-о-о-оо??? Ты ахуел, урод??

    - За нами едет ваш человек и мне очень не нравятся ваши попытки меня обмануть, я понимаю, что вы нам не доверяете, тогда зачем вообще ехали? Отказались бы сразу!!!

    - Б**ть! – Керя закрутил головой, доставая телефон, – алее, Семён, ты где? Ты ахуел?! Я тебе что сказал? Я тебе плачу не для того чтобы ты думал. А для того чтобы делал что я говорю! Съебись нахуй, сука. Что-о-о??? Семён, блять. Не беси меня, нужен будешь - позову, ты ещё в сортир за мной сходи. Если ты мне обломаешь стрелу, я тебя выкину, нахуй. Будешь вышибалой в кабаке работать, – и, выключая трубу, – заебал своим рвением, слышь Иваныч, косяк не за мной, не моя инициатива. Вопрос решён. Давай не бычь – помчали.

     Грин опустил стекло через пятнадцать минут, минутой позже Юрий изобразил звонок и они взяли направление на Капотню – глухой район известный как несовместимый с нормальной жизнью.

    Остановившись около подъезда, Грин заглушил машину. Юрий взял ключи из бардачка и вышел, открыв дверь, он вдруг выдал.

    - Извените Кирилл Анатольевич, но я бы попросил вас оставить оружие в машине.

    - Ты чё? Охуел? Какое оружие?

    - Если вы хотите, чтобы встреча состоялась – оставьте.

    Керя вытащил сзади из-за пояса ствол и бросил в салон.
    - Всё??

    - Извините, – и Юрий быстро обшмонал Керю. Больше ничего не найдя он посторонился указывая на подъезд, –  Прошу.

Квартирка была ничем не примечательна. Обычная двушка обычной хрущёвки. С непременным ковром на стене и громоздким сервантом.

В комнате с сервантом обнаружился столик и два мягких кресла. На столике стояла ваза с фруктами, бутылка коньяка и на блюдечке заботливо порезанный лимон. Керя, отщипнув виноградину, тут же повернулся к Юрию.

- И долго мне ждать?

- Минуточку. Сейчас выясню. – Юрий достал мобильник и, отвернувшись, изобразил набор номер, сказав, – Мы на месте.

Послышалось шкрябонье ключа. Керя подобрался и впился глазами в дверь. А потом вошёл Грин. В театральности появления ему было сложно отказать, не было шевелюры и испаньолки. В комнату вошёл тот самый Грин,. которого Юрка, да и Керя, привыкли видеть. В правой руке Грин сжимал пистолет с удлиненным глушителем стволом.

«Рисовщик» пронеслось в башке Юрки.

Игры кончились и он только сейчас понял до конца в чём учавствует. Отчаянно захотелось проснуться.
- Ну привет, Керя, – тихо и страшно выдал Грин.

Керя, как-то дёрнувшись вперёд, тут же сдал назад, вжавшись в кресло. Он повернулся к Юрию.
- Вы же обеща….

- Заткнись, мразь, – произнёс Грин и выставил к блюдцу с дольками лимона баночку с пальцем Оксаны. – Поздоровайся с ней!

- Грин??????????

- Я сказал, поздоровайся с ней!!!.. – Грин направил пистолет на Керю.

- Грин. Блять. Но это же не я!!! Блять. Ёптваюмать…. Не я…. Чёрт.

- Привет, Керя. Давно не виделись, – как-то заученно сказал Грин.

Керя попытался вскочить, но Юрий, следящий за его движениями, подскочив, вмазал ему по лицу, опрокидывая назад в кресло.

- Отойди, Белый, это не твои тёрки, я сам, – произнёс Грин усаживаясь в кресло. Юрий отошёл в конец комнаты.

- Ну, это же Литой…. Это не я.

- Ты!!! Сука…. Именно ты!!!! И ты последний из всех!!!!

Керя вдруг перестал строить напряженное ебло и обмяк. Потом он закрыл ладонями лицо, посидел так с секунду и, оглядев быстро стол, налил себе коньяку.

- Ты должен знать, что я не убивал твоих, Литой и Остап уже сдохли, тебе нужны деньги. Так? Иначе бы ты меня грохнул без разговоров. Так?

- Нет.

- Грин, я не убивал твоих, ты же должен это знать…

- Ты был среди тех, кто их убивал. - Грин  выстрелил. Пуля пробила колено Кери и тот завизжал. Хлопок выстрела был не громче их разговора. В воздухе запахло порохом и кровью.

-А-А-А-А-А-ААААА …сука……….. А-А-А-А-А-ААА….. блять, – Керя, скатившись с кресла, орал держась за колено. Задел  столик и завыл уже как-то по-звериному. -  У-У-У-У-УУУ!

- Не ори, мразь, вспомни Оксану, вспомни, тварь!!!!!!!! – Грин склонился над Керей. - Вспоминай, сука!!!!

- Это Литой, я её и не видел…. А-А-А-А-А-А-ААААА!! Стой…. Погоди... А-А-А-А-А-АААА… ссука-а-а-а-а-а-а-аааа..

- Заткнись, мразь, – и Грин выстрелил второй раз. Пуля попала в живот, катающемуся по выцветшему ковру, Кере.
Он вскрикнув прижал окровавленные руки к животу и, приняв позу эмбриона и застыл.

- Что, сука? Вспомнил!!??

- Тебя… ты…. Блять…. Я так и знал, что не спроста…. Говорил я Остапу… Надо было проверить….о-о-о-о-оооо… Гри-и-и-иин, сука живучаяа-а-а-ааа…. значит не хачьё тебя рвануло-о-оо???..... бля.. ссука-а-а-а-а-а-а-а-аааааа..

- Заткнись, урод, за батю, тварь, – и Грин выстрелил ещё раз уже в голову. Постоял над телом Кери и дострелял обойму уже куда попало. Поднял взгляд на Юрку, – уходим.

Грин вытер пистолет и бросил на труп Кери. Посмотрел на банку с пальцем, стоящую на столе, и вышел из комнаты. Юрка догнал Грина на первом этаже.

- Грин, а дальше чё?

- В машину!!! Сваливаем!!!

Они прыгнули в машину и Грин ударил по газам, оставляя пятиэтажку с трупом Кери сзади. Говорить Юрию не хотелось, так они и молчали всю дорогу до дома.

Грин остановил машину перед подъездом Юрия.

- Ну, чё?... Всё ровно!!! Белый, ты бы переоделся, шмотьё выкинуть надо. Гайку себе оставь.

Юрка быстро переоделся сдирая с себя дорогие тряпки. С особым омерзением он скрутил перстень и бросил в пакет, прокомментировав, – нахуй..!
 
Грин только покачал головой.

- Ну, чё, Белый, пора мне, – застёгивая часы на запястье, сказал Грин.

- Ты… это…. я вот подумал. А чего это Керя там говорил, что….. Грин, они ведь тебя не взрывали???

Грин, молча уставился в баранку, потом повернув голову к  Юрке:
- Умный, сука???... - и уже констатируя, - всегда был умным…. Как же мне тебя не хватало Юра! – помолчав– Знаешь, я ведь как лучше хотел. Думал всё образуется, всё же на мне завязано было, вот и рванул. Знаешь, оно свои дороже, чем всякие водилы и быки какие-то… а потом батя…. я…. я с этим так и живу… и не тебе, блять…. не тебе меня судить, Юра… слышишь????.... не тебе…

- Гри-и-ин, а как же теперь? Как ты к матери-то?

- А никак, Белый. Я ведь себя восемь лет назад взорвал… и мать меня похоронила… и ты похоронил. Нету Грина. Вот пусть и спит себе спокойно. Тут только Курт… вот так..

- Сволочь ты.

- Белый, я бы рад жить как ты, но знаешь, мы ведь ещё тогда в разных мирах стали жить. Самая главная
х**ня в том, что в мой мир дверь работает в одну сторону. Понимаешь?? Бля. Лучше тебе и не понимать. Помнишь как у твоего любимого Цоя? / Попробуй сбежать от дождя если он внутри/ ? ….Вот так-то, братуха. И я с этим, блять, живу.

Они ещё какое-то время помолчали.

- Деньги возьмёшь? – спросил Грин.

- Да пошёл ты… Курт п**тый… - Юрий ломанулся из машины. – Урод, бля…

- Прощай, Белый, – раздалось в ответ и машина с незакрытой дверью стартанула.

Юрка проводил взглядом стопари вновь приобретенного и тут же потерянного друга, сплюнул, достал сигарету и закурил, потом, отбросив её, рванул бегом за угол дома, где скрылся мерин.

Юрий всю субботу и воскресенье смотрел программы про криминал, в воскресенье он постригся налысо и продолжал не отлипать от ящика.

В понедельник раздался звонок. На экране мобильника оставленного Грином высветился московский номер.

- Алло… Грин?

- Здравствуйте! Юрий Вячеславович??

- Да…. А кто это?

- Меня зовут Олег Евгеньевич, я вас беспокою по поводу денег. Видите ли, в нашем банке открыт счёт на ваше имя. Хотелось бы узнать, какие будут у вас распоряжения.

- Чиво-о-о-о-о-о-о-оо?

«Грин… ссука-аа…. Урод….»

- На ваше имя в нашем банке открыт счёт на пятьдесят тысяч долларов. Американских, естественно. Как хотите распорядиться?

- Засуньте их плашмя в жопу открывальщику, бля. - Юрий сбросил вызов и тупо уставился на трубку.
Трубка запиликала повторно.

- Да!!?

- Юрий Вячеславович, не кидайте пожалуйста трубку. Я вам обещаю, что больше перезванивать не буду.

- Что ещё?

- Понимаете ли. У меня чёткие инструкции довести до вашего сведения, что если вы в течение недели откажетесь от денег, я обязан перечислить Ваши деньги в фонд Виктора Робертовича Цоя. Я понимаю что всё это звучит как бред, но тем не менее деньги будут перечислены или дождутся ваших распоряжений.

«Серый…. вот ведь, сука…. Гнида…  продуманная гнида… Да пошел он нахуй…. вместе с Робертовичем…»

- Куда надо подъехать?
В трубке раздался вежливый смешок.





Один серый, другой белый (до)

Квартиры первого этажа  в его подъезде отдали под магазинчики. Улицу вообще было не узнать. Родной «Хлебный» стал «супермаркетом». Деревья под окнами вырубили, чтобы они не мешали рекламе. Дом теперь выглядел иначе. И подъезд тоже.

Он стоял у стены, где раньше располагалась дверь в квартиру Маринки… Дверь, за которой осталось его детство… и кое-что ещё. За стеной люди выбирали себе телефоны и копались в тарифах, но он этого почему-то не чувствовал. Наоборот, казалось – сломай стену и вот она дверь, а за ней пьяные и счастливые Грин с Маринкой…
 
И он войдёт к ним и утонет в той самой бесшабашной атмосфере молодости и родства душ, его семьи по двору, тех кого он больше никогда не увидит. Ведь Грина взорвали… нет больше Грина… и Маринку, говорят, нашли по весне в лесополосе… издержки её профессии… как ещё в 90-е могла кончить проститутка? Героин?...  Ха… только не Маринка.

Кулак сам врезался в стену, кожа на костяшках лопнула, но боль от удара даже не смогла хоть как-то обозначиться, сминаемая напором более мощной боли… боли от осознания того, что костяшки-то заживут (в первый раз что ль?) а вот кусок души, так и будет навечно вмурован в эту стену, где когда-то стояла дверь с цифрой 16.

 Юрий посмотрел на разбитый кулак, потом достал из кармана фляжечку с коньяком и сделал большой глоток. Белый Аист.
Память услужливо распахнула двери в свой кинозал.


*****

- Добрый день, будте добры, соедините меня с Геннадием Владимировичем.

- У аппарата.

- Здорово, Серый.

- Здорова, Белый… Белый? Блля-аа… Белый, ты в городе? Юрка, братишка, ты где? Ёкарный бабай… ты приехал что ль?

- Да в городе – в городе… Побывка у меня… на недельку вот. Отпустили водки спокойно попить.

- Ты дома? - куда-то в сторону : «п***ец, меня ни для кого нет…. Выпадаю на сутки… Чего? Да пусть там хоть в жопу друг друга выебут. Или без меня теперь пусть решают, или пусть ждут до завтра…. и нехуй мне звонить, так и передай» – Але!?? 

- С кем это ты?

- Да… потом расскажу. Клуб открыть хочу… дел больше, чем дохуя, Так куда мне подъезжать?

- Ну, давай на Бродвее… где пиво обычно пили..

- Через десять минут там буду…

- Через пятнадцать.

- Тебе ходьбы от дома пять… охуел? Через десять сказал… или вообще давай заеду за тобой.

- Бе-е-елый, ссука, давно не слышал твоих наездов…

- Опоздаешь, так ещё и увидишь… Всё – выезжаю. - И Грин положил трубку.

Юрия отпустили на побывку после того, как он, героически защищая караван, выволок из под огня комвзвода (молодого лейтенанта, который с дури попытался пойти в атаку и схватил две пули… в копыто и в грудь). После боя, вмазав кружку водки как воду, был отправлен спать, а на следующий день уже завертелся механизм поощрений, и если с наградой дело было долгое, то в отпуск снарядили быстро. Офицеры всегда показательно щедры для тех, кто спасает их шкуру… наука выживания в боевых условиях - преподают им это что ли?
 
Но Юра естественно не роптал. Да и летёху-то того выносил не ради отпуска. Тащил-то на инстинктах.

Предупреждать о приезде никого не стал и свалился, как снег на голову домой к матери. Уделил сутки ей. Примерно ел, пил чай, смотрел фотографии, слушал. В итоге мать сама сказала, чтоб не мучился – звонил другу. Первый кому звякнул, естественно был Грин – дружбан детства.

Они пересеклись на главной аллее города прозванной в народе «Бродвей».
Грин выскочил из подъехавшей аудюхи и, бросив её прямо на проезжей части подскочив к лавочке на которой сидел Юра с бутылочкой «Афанасия» сгрёб друга в объятья.

- Белый… сцука…. Рад… бля

- Братуха…

Сзади раздался настойчивый сигнал клаксона. Грин, не поведя и ухом, смотрел на Юрку:
- Ну чё? Прыгай в тачку и помчали!

- А куда?

- Там решим… по дороге, – друзья направились к машине, перегородившей дорогу и собравшей хвост уже из трех-четырёх сигналящих машин.

 – Долбоёбы. Хули кнопку давите… у меня тоже такая есть, – и Грин усевшись за руль сам надавил на клаксон. – Зажжем сегодня, – машина рванула с места с визгом.

- Хамло.

- Да ла-а-а-аадно тебе, я у себя дома. Значица так… можно ко мне в недостроенный клуб, там сейчас никого нет. Там нажрёмся и всё. Лучше в баню с девками… ты как? Небось заебался верблюдов с ослами ебсти? Хоть за сиськи подержишься… а? Или можно ещё сходить куда-нибудь в кабак… Но там уж х** знает, чё зацепим и как пойдёт… динамщиц сейчас много. Можно и обломаться, а потом один х** к проституткам…. Я предлагаю сразу не морочиться, взять пару девочек и либо в баню, либо ко мне на дачу… Там, кстати, тоже баня есть, только маленькая.

- Да погоди ты с шлюхами… ты хоть о себе пока…

- Та-а-ак… чёта не понял…. Тебе теперь тёлки не нравятся? Что там с тобой в армии сделали? Угагагагаа-а-а-а-а-а-а-а-ааа…

- Хули ржёшь? У меня засуха… Рули куда-нибудь – ебнем за встречу. А там решим.

- Ну, как скажешь. В «червонец»?

- Годится.

Друзья сидели в небольшом, уютном кафе, знакомом им ещё по прежним годам. Наговориться не получалось, слишком многое нужно было друг другу рассказать, но это получился бы долгий разговор, а в данный момент оба чувствовали, что груз будет лишним. Оба не хотели примешивать к радости от встречи свою нынешнюю повседневность и то дерьмо, в котором приходится вариться. И так было понятно кто из них кто на данном этапе.
 
Грин, не стесняясь аксессуаров, явно шёл по кривой дорожке ещё более кривого российского бизнеса, как это теперь называли. Юрий печёнкой чуял, что ствол у Грина всегда на расстоянии досягаемости. Пить пьёт, а сел лицом ко входу и сканирует ситуацию на автомате, отслеживая заходящих людей. Ну а Грину было абсолютно ясно, что друг охреневает от скорости тех перемен, что произошли в городе за какой-то год и место себе на гражданке вообще видит с трудом… Разве ему сейчас объяснишь? Живой приехал и то хлеб, а стало быть радываемся… и ударно.

Заглотив по триста под жаркое и, перемыв новости о мало-мальски знакомых им обоим людях, решили выдвинуться по бабам.
 
Грин полез за руль, попутно услав Юрия с нравоучениями обратно в Таджикистан, советовать узбекам как на ослах ездить и в каком состоянии к ним подходить. Пьяные и весёлые они довольно быстро домчали до известной всему городу точки со шлюхами. Она была возле гостиницы.
 
Грин пообщался с мамашкой и затем они угодили на смотрины. Во дворике рядом с гостиницей, около лавки тусовалось восемь девушек. Заметив приближающихся девушки чуть ли не выстроились шеренгой – работа.
 
Яркие, голоногие, Юрка аж растерялся от того насколько всё просто и буднично.

Первым неладное заметил Грин.
- Ч-черт…

Юрке понравилась миниатюрная блондиночка с левого края и он уже почти что ткнул в неё пальцем, не глядя на остальных, но взгляд, скользнувший по шеренге, зацепился за ещё одну стройную фигурку…

- Марина?

Стоявшая третьей справа девчонка сделала шажок назад опуская голову и как бы прячась, но тут же осознав глупость подобного поведения, вскинула опущенную было голову и бодро поприветствовала:
- Здравствуйте мальчики! За сладеньким?

- Да мы… это…. ахуеть… - выдавил Юрий, глядя на свою детскую любовь.
 
Они росли в одном подъезде, гуляли в одном дворе, а до старших классов так вообще были - не разлей вода. Но потом у Марины началась хореография с музыкой, времени на улицу мать ей не оставляла, да и к слову сказать, никогда она не поощряла дружбу дочери с хулиганьём типа Юрки и Грина.

И вот спустя столько лет… Марина...

- Надо было всё-таки в клуб ко мне… - пробурчал себе под нос Грин.

Мамашка поняв, что клиенты знают одну из девочек растерялась и стояла рядом хлопая глазами, Юрий посмотрел на Грина, тот, искоса изучив отвисшую челюсть друга, вздохнул и повернувшись к сутенёрше:
- Мы Марину возьмём… и пожалуй всё.

- Она Ляля, – как-то машинально ответила та, но Грин уже взял её за локоток и повёл в сторону от компании.
 
Девушки, стихийно сбились в кучку, наблюдая оттуда душещипательный момент встречи. Не рабыня Изаура, конечно, но интересно не мение.

 Марина подошла к Юрию и чмокнула его в ухо…
- Ну здравствуй, – и с деланно задорной улыбкой, – не ожидал?

- Нет.. то есть я рад… но ты… ты тут!?.. я …да ….не ожидал.

- Что? Не нравится? – послышался металл.

- Брось, Маринка, я рад тебя видеть. Какая же ты красивущая…  - выдал собравшийся с мыслями Юрий.

- Я знаю, Белый…


Юрка бросил взгляд на договаривающегося с мамашкой Грина и приглашающее кивнул Марине.
- Пошли отсюда.

Марина подцепила его за руку и обернувшись сделала соратницам пальчиками «пока». Они пошли к машине, где их и нагнал Грин, улыбающийся до ушей.

- Марин, как ты относишься к выходным?

- Субботы не люблю, -  мрачно ответила Марина.

- Это я к тому, что до послезавтра ты совершенно свободна… я …гм… договорился.

- Понятно.

- Ну чё? Куда поедем? – вступил в разговор  Юрка.

- Ко мне, конечно, – ответил Грин.

- Домой? – вскинула бровки Марина.

- Да не-е-ет…я  тут одну тему мучУ… кстати, ты же вроде танцевала не плохо.

- Вроде. И что?

- Да думаю через месяцок будет у меня к тебе предложение, – стараясь выглядеть как можно более серьёзно ответил Грин.

- Ты этой акуле империализьма не верь, – встрял Юрий, – враз плохому научит.

- А может у меня поучится? – сохраняя невинное выражение лица поддела Маринка.

- Да когда ты училась - я уже преподавал, – отбрил Грин.

- Ты голодная? – поинтересовался Юрий.

- Юр, ты думаешь что проститутки всегда голодные? Скорее это вы голодные… чёбы вы тогда приехали?

- Марин, ну я ж не об этом… чего ты рычишь-то?

- Да, Марина, ты сорвала нам планы на еблю..  Юрка, устав от постоянной дрочки и недоёба, послал нах** отцов командиров и войну и съебался домой ебаца. Но тут он повстречал свою детскую любовь и поэтому мы решили нажраца…. насмерть…. уга-га-гга-а-а-а-аааа, – расхохотался Грин. В его кармане запиликал мобильник.

- Мудак, – успел ввернуть Юрий.

- Да, але? Нет… Занят… Серьёзней не бывает… Потом… Кто едет? …Ну и пусть едет… Нет… не подъеду… Да мне похую… Все вопросы завтра…. Ну, значит такие важные вопросы раз их не будет… Всё, занят я… Адьёс, бля.

И уже обращаясь к Юрке:
- П***ец, в клуб ехать не надо… не дадут мне там с тобой попить… - оглянулся на сидевшую сзади Маринку, – клуб открываю, зашиваюсь, персонал сейчас искать будем, звякнешь?

- Угу. Только я там должна…

- Понял, сам тебя найду, – и опять обратился к Юрке, – ну что? в баньку?

- Ребят, только не в баню, – тут же послышалось сзади.

Юрка оглянулся:
- А куда? На дачу?

- Лучше уж природа, – неопределённо протянула Марина.

- Ну решайте, – поторопил Грин, – а то бухнуть страсть как охота, а вот катать вас чего-то расхотелось уже.

- А поехали во двор к нам? Там и бухнём! А чего? Время позднее уже, засядем на лавках, где домино, как в старые добрые времена.. – вдруг вскинулся Юрка.

- Угу, купим сырок дру-у-ужба… - продолжил Грин.

- А хоть бы и дружба, – взвился Юрка, – что с корешем на лавке тебе уже стрёмно выпить? Обизнесменился штоль? Мажор хренов..

- Да ты то чё ерепенишься? Ну Маринка то ясно…

- А что со мной ясно? – тут же подала голос Марина.

- Так, бля, всё нах**… я молчу, а вы, блять, защитник и его боевая подруга, решайте куда вас вывезти, только давайте скорей, а то ведь я начну напиваться прямо здесь, – спокойно подытожил Грин.

- Едем к нам во двор.

- Поехали, – согласился Грин и начал выруливать.

- Возьмём, действительно, водки… вина… Марин ты какое вино любишь?

- Я водку буду, Юрочка.

- Та-ак… это заебись… огурчиков там… ну ..да хоть бы и сырок..

- Ша… в п***у … ты с местом определился, остальное моя печаль… Марин, коньяк пьёшь? – подал голос Грин.

- С вами выпью.

- Ну вот и лады.


......Городок в котором они жили был маленьким, до всего рукой подать, что называется из конца в конец переплюнешь. Минут через пятнадцать петляния по улочкам и зубоскальства Грина, они въехали в родной двор.

Темнело. Во дворе почти никого не было, молодёжь обычно тусавалась в сквере через два дома отсюда, поэтому кроме залётной парочки, осваивающей первые поцелуи на дальней лавке и тройки местных алкашей на столике для домино, во дворе никого не было.
 
Ветер гнал мимо обрывок газеты и даже не верилось, что когда-то этот двор таил в себе столько игр и приключений. Не было в нём ни июльского солнца, ни детских криков, ни звуков удара по мячу. Для кого-то, кому лет 8-10 может и было, но не для них. Для них был достаточно тёплый сентябрьский вечер и просто двор. Их двор с тенями воспоминаний об июльском солнышке по углам и облупленными каменными фигурами сказочных персанажей, разбросанными по двору безумно-хаотичном, но таком знакомом порядке.
 
Вон Буратино без носа …всем двором задолбались ему нос отшибать, камень раскрошился а под ним арматура…так и её спилили в итоге, полдня на этого грёбаного буратину тогда угробили. А во-он гном, с него было страшно прыгать. Ведь он казался большим. И травы рядом нет, прыгуны вытоптали. Да куда ни глянь – каждый метр двора набит твоими детскими эмоциями.

- Юр, идите направо. Там за баранами столик есть, видишь? А я в магазин, – глядя на бухающих алкашей буркнул Грин.

- Я с тобой.

- Ладно мальчики, вы идите закупайтесь, а я пойду посмотрю чтоб алкашня не заняла место.

Один из троих забулдыг кое-как поднялся и, чуть рухнув на стол, начал громко прощаться с приятелями. Одному было всё-равно, а второй зачем-то пихал говорящего в бок и мычал что-то совсем неразборчивое.
 
- Нас только не прогоняй… мы сегодня тоже алкашня, – усмехнулся Юрка. Он узнал в мычащем отца Витьки Бычка. Надо же как сдал.
- И ещё какая – подтвердил Грин.

Когда расстояние меж ними и Мариной выросло настолько, что стало можно говорить, Юрка спросил:
- Ты знал?

- Слышал, не знал где стоит.

- Слушай, куда всё катится, если вот такие в проститутки идут… за ней пол двора сохло…

- Это мы с тобою полдвора?

- Ты, бля, чего к словам-то цепляешься?

- Да всё-всё… У неё мать год тому как умерла. Как ты в армию загремел, чуть ли не через неделю схоронили. А потом… да я, в общем, не знаю чё там у неё… своих проблем хватает, жизнь волчья пошла… добивал бы ты своих маджахедов да возвращался бы скорей, спину прикрыть некому. Думаю ей вот не прикрыли, сам спроси, если хочешь, уверен, там заготовка с слезами в голосе - МХАТ отдыхает…

- Зачем ты так?

- А как, блять? Чё ты на меня уставился? Я её штоль на панель поставил и ебаца за деньги с мужиками заставляю?

- Заткнись.

- Да ты хоть соображаешь что тут происходит?! Уехал в тьму-таракань… воин, блять, освободитель х**в! Лучше бы матери помог! Тут, блять, война похлеще твоего Таджикистана, но тут хоть ясно за что воюешь…. Вот она и воюет, как может, а может уже и отвоевала…

- Грин, а ты ведь в безжалостного уёбка превращаешься…

- Я жить хочу… и не просто жить, а хорошо жить, потому что если я буду жить хорошо, то постараюсь что бы все кого я люблю и ценю тоже жили хорошо…. Те кто этому мешает и вынуждает меня заниматься тем, что я не хочу, рано или поздно сдохнут, и я им в этом могу помочь… если сильно доебут… И давай на этом закончим политграмоту. Не время для такого разговора… хор?

- Хор… только.. Марину не обижай… я ведь в рыло дам, если ты при ней вот так же…

- Своё береги, лыцарь, бля…. Не боись… нешто мы не понимаем: Маринки – животные полезные… не то, что коты..
- Какие, к х**м, коты?!..

- Булгакова читать надо было в школе. Проехали. – Грин взялся за ручку двери магазина и потянул её на себя.

Юрий шагнул вслед за Грином в уютный магазинчик. Раньше тут была булочная, но реалии времени диктовали своё и ассортимент магазина изменился, как и хозяева.

- Ленок,  здоровчик.

- О-о-о… какие люди и без охраны.

- Почему же без охраны, если хочешь знать, меня охраняет герой боевых действий, орденоносец и медалеперекатец… прошу любить и жаловать, мой братан – Юрий.

Невысокая миловидная продавщица перевела скучающий взгляд на смутившегося Юрку, хмыкнула и вернула взгляд на Грина.

- Ну и где ты пропадал, донжуан хренов?

- Леночка, дел просто пиз… в общем много очень. Вот побухать вырвался и то в кои-то веки.

- Ну, я так и поняла.

- Ты до утра?

- Да.

- А подмениться?

- Никак.

- Жаль, слушай, у тебя коньяк есть? Видишь дружбан с югов вернулся, надо обмыть что живой, а не по кускам. И шоколадку присоветуй…

- Белый Аист возьми… если и бодяжут, то не наши, да и не жаловались пока.

Шоколад вот этот, – Лена ткнула пальцем в витрину, – сам выбирай с чем… дурак… лучше бы лимон и фрукты взял бы.

- Лен, ты же умница, накидай мне чего-нибудь и дай четыре… нет пять Белого Аиста.

- А вы правда с войны? – Лена в упор смотрела на Юру.
 
Ему всегда нравились миниатюрные женщины. Лена была как раз такой: невысокого росточка, темноволосая, симпатичное лицо, при улыбке глаза превращались в два полусолнышка и в них так и прыгали чёртики. Белая кофточка выгодно подчёркивала красивую грудь, глядя на которую у дворового буратины и то встал бы, что уж говорить о парняге год не общавшемся с женщиной.
 
Прилавок скрывал девушку ниже талии, однако и того, что Юрий видел, хватало, что бы переступить барьер неловкости  и ринуться в атаку.

- Правда, вот в отпуск за образцовую службу отправили.

- Вы хорошо воюете?

- С той стороны пока не жаловались.

- Да?? – судя по смешинкам в глазах, Лена не без удовольствия наблюдала за проявленным к её особе интересом.

- Да!

- Лен, кроме шуток, он там на караваны ходил….

- На караваны? А это как?

- Это берёшь нож и вырезаешь всех  верблюдов в караване каких видишь.. - брякнул Юрка.

- Зачем?

- Ну, чтоб караван больше не шёл. Чтоб нести груз некому было.

- И всё?

- Всё.

- Какая же это война… животных резать… и никакой опасности, – поддержала стёб Лена.

- Как так нет опасности? Они же кусаются

- Верблюды?

- Да нет… караванщики.

Лена закончила сбор пакетов.

- Сколько с нас? - Грин.

- Ты мне ещё пятихатку с того раза торчишь…

- Правда? Тогда тут с процентами… Дай чмокну, – Грин, положил перед Леной деньги, перегнулся через прилавок и поцеловал её в щёку, кивнул Юрке на дверь, – Всё, братуха, порыли скорей, – и пошёл к выходу с пакетами.

- Приходите ещё, Юра, про верблюдов рассказывать. – Лена улыбалась, ямочки дополнили Юркину оценку «отлично» жирным плюсом и он, немного наклонившись к прилавку, что бы его глаза оказались напротив её, протянул руку. Девушка машинально подала свою, и Юрий поцеловал кончики её пальцев, но, нарушив этикет тем, что поднёс их к своим губам, вместо того чтобы наклониться к руке девушки.

- Всенепременно. – Отпустив руку, он спокойно развернулся и не торопясь вышел, чувствуя прицел двух полусолнышек на своей спине.

- Чё застрял? – Грин курил у магазина, – понравилась?

- Ладная.

- Не то слово, брат, в постели – огонь…

- Чего же тогда «не появляешься»? – передразнил Юрка Лену.

- Э-ээ, брат… кругом станки, станки, станки… у меня и так две семьи считай, ну и любовь есть, а тут только на ебле полздоровья оставить придеться… Она хищница – х** вырвешься. Вот где воевать надо, смотри сколько баб неёбаных, а ты там погонщиков кусаешь..

- Иди давай. Борец за демографию, блять, выискался.

Продолжая подъёбывать друг друга, они скоротали дорогу до ожидающей их Маринки.

Марина за время их отсутствия успела очистить столик от опавших листьев и скурить две сигареты. Шок испытанный ею от появления на точке двух сумасбродных друзей детства, которых она и не чаяла уже увидеть, сменился на ностальгию по прежним временам, когда хореография ещё что-то значила. Было время когда она, вздёрнув носик, проходила мимо Юрки еле удостаивая кивком, прекрасно зная от каких снов у парня будут поллюции, было время когда Юрка и Грин учили её ездить на велосипеде… было время… было…. и вот итог – съём на панели. Какое же дерьмо..

А вот и они… идут по дорожке, Юрка как всегда чуть позади, на полкорпуса, Грин видать в ответ говорит что-то подъёбисто-оскорбительное, жестикулируя пакетами и, судя по тому как всё больше распаляется, поймал тему.
 
Вот уж точно один серый… другой белый…  Грин в деловых видать, а Юрка так честным дураком и прёт по жизни. Вместе были силой, а сейчас два осколка со своими острыми краями. Мальчики, которых жизнь заставила стать мужчинами без всяких переходных возрастов..

- Ну что, замёрзла?

- Нет, ты ответь, – продолжая начатый по дороге разговор не унимался Грин.

- Да чего ты доебался до меня?

- Марин, я его всего лишь спросил, когда он видел голую женщину живьём последний раз.

- Действительно… а когда, Юр?

- Ну, живьём год назад где-то… дальше то чё?

- Дык понятно чего ты к продавщице так неравнодушен. Га-га-га-г-а-а-аа, – Грин разлил.

- Ладно, давайте за встречу, што ли, – поднял свой стаканчик Юрка.

- Я вот думала, рада ли я вас видеть обалдуев, и, наверное, впервые за последние месяцы мне почему-то так спокойно…. С вами… За вас, мальчики.

..И пьянка покатилась. Все пьянки, по сути, похожи и по прошествии времени сливаются в одну - длинною в жизнь. Они говорили друг другу тосты и травили анекдоты, продолжали пить и петь, пока не пришло время «серьёзных» разговоров.
 
Грин рисовал Марине Нью-Васюки и карьеру примы в его клубе, Марина, совсем забыв об обстоятельствах встречи, хохотала их шуткам и дурачествам. Юрка, ошалев от мира родного городка и близости таких далёких от его войны людей …да и его ли войны?... пытался понять, почему он променял их на этот проклятый Таджикистан. Понять ему не давали и перебивали на полуслове. Он не оставался в долгу и перебивал сам.

Потом стало поздно и холодно. Грин предложил перекочевать в машину, но Марина чётко скомандовала курс к ней домой, куда они и переместились. Грин по пути захватил ещё коньяка и дальше Юрка уже помнил кусками… какие-то пьяные вопли Грина о просраной стране, которую он защищает, и которая х** на него клала, стройные ноги Марины из-под домашнего халата и её руки гладящие его пьяную морду.

Утро.

Утро застало Юрку спящим в кресле. Напротив него, на стене, громко тикали часы и судя по ним, было пол-восьмого утра. Рядом с ним, на журнальном столике, обнаружилась стопка, наполненная почти до краёв и долька лимона. «Грин, гад, опохмел приготовил… и чего это я эти б***ские часы ночью не слышал… каждый тик, как гвоздь в башку, бля..».
 
Он выпил коньяку и закусил лимоном. Выбрался из кресла и побрёл в сортир… не добрёл… в открытую дверь соседней комнаты ему предстала живописная картина Грина и Маринки, дрыхнущих в обнимку на смятых простынях и ворох их одёжек у дивана.

«Грин. сцука-а… Падло…. Нахуй я напился? Но против истины не попрёшь, если не ебу я – **** кто-то другой.. но Грин ссука-а-а…. Надо бы пиваса купить… сдохну ведь»

Поплескав на лицо воды и прополоскав пастой рот, Юрка сделал ревизию холодильника, но так и не найдя ничего попить, утвердился в мыслях о пиве.

В магазинчике почти никого не было.

Но там была Лена, о которой Юрка в круговерти пьянки уже успел забыть. Подождав пока она отпустит шкалик какому-то горемыке, подошёл к прилавку.

- Смотри-ка, как живой, – поприветствовала девушка Юрку.

- Мне три пива, – сипло, стараясь дышать в сторону, сказал он.

- Тебе не пиво, тебе надо кофейку и завтракать, убивец верблюдов, блин. Грин-то жив?

- Погиб в бою с алкоголем, я вот за живой водой пришёл…

- Ну-ну…

- Лен, а у тебя кофе дома есть? – решился Юрка.

- У меня-то есть, а что?

- Понимаешь, Серого то я оживлю…

- Кого?

- Ну, Грина, ну неважно, там один хрен никто кофе готовить не умеет… а ты говоришь, что кофе поможет… а то сдохну ведь… и некому будет на караваны ходить, тогда погонщики тебя кусать уже придут, спасёшь защитника родины от верблюдов?

- !!??

- Кофе с утра в твоём обществе предел мечтаний старого солдата, который не знает слов любви… ты же вроде меняешься? Или я вчера не так чё-то понял?

- Ну, вообще-то я сейчас меняюсь, минут через двадцать… Если успеешь, то напою так и быть тебя кофе.

- Замётано, дай три «Афанасия» и я помчал…

Юрка со всей возможной скоростью, домчал до квартиры Маринки, бросив пиво в коридоре, направился в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Побриться было естественно нечем. Вытерся полотенцем, взял пиво и прошёл в комнату к вчерашним собутыльникам.

Грин дрых, обняв Маринку. Юрка поймал себя на мысли что выражение лица спящей Маринки как раз то которое он и помнил с детства. Безмятежное… лишённое забот лицо счастливого человека.

«Неужели мы можем быть счастливы только во сне?»

«Лена»

Юрка поставил перед кроватью пиво и вышел в коридор… «Гандоны!!... Где взять гандоны?» Логическая цепочка сразу привела его к сумке Марины. «Свинья я, конечно, но больше взять негде будет»
 
Юрка выкопал упаковку презервативов из сумочки подруги детства и вышел, захлопнув дверь.

*****

..Он стоял перед стеной, слизывая кровь с разбитых костяшек, и поймал себя на том, что вот уже минут пять просто тупо пялится в стену. Отхлебнул ещё коньяку. «Некоторые двери закрывшись больше никогда не открываются… к сожалению… а может к счастью…. Во всяком случае это нормально. Жизнь продолжается. Жизнь хоть и дерьмо, но в ней есть вот такие островки, находясь на которых, чувствуешь себя как во сне, как в детстве и живёшь там с неомрачённым лицом столько, сколько есть возможности. И даже покинув этот рай, оставляешь в памяти мельчайшие подробности своего счастья.

Кстати о подробностях, Лена тут недалеко живёт… жила… И кофе у неё действительно отличный был… И всё остальное тоже отличное… было…
И вообще хватит тупить в стену, Серый был прав… тут поле не паханное.
Ау, Лена, я уже иду»

Он провёл ладонью по стене. – Пока ребята, спите спокойно, – и вышел из своего бывшего подъезда, чтобы увидеть Лену, чтобы как можно дольше не спать..

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

65857faa3c.jpg

 

Кольцо

 

 

Айка

 

 

В этой истории я предпочитаю оставаться независимым и незаинтересованным рассказчиком. При желании - разумеется, моём — рассказ мог бы вестись от первого лица, но тогда я опустился бы до статуса «незадачливый любовник», а это вовсе не входит в мои планы. И утрата небольшой, пусть и значимой собственности частично компенсируется удовольствием, которое я получаю в процессе повествования.

 

Поскольку в данном занятии я неофит и чувствую себя несколько скованно, рискну, в надежде на ваш фавор, сделать обстановку для себя более привычной, например, создать своего рода саундтрек. Ну, скажем, из некоторых, особо чтимых мной джазовых композиций.


И, предваряя появление главного героя, начну с Take The "A" Train Дюка Эллингтона - классического свинга, своей сутью созвучного русскому «Поехали!»

 

 


Теперь у меня есть все основания представить вам достаточно успешного молодого человека тридцати трёх лет, москвича, прочно женатого и почти без пагубных привычек.


С понедельника по пятницу, независимо от времени года, он просто Игорь. Игорь Гвоздецкий. Ну, иногда - Игорь Дмитриевич. Виолончелист филармонического оркестра. С понедельника по пятницу, одетый, как выражается его жена Лена, в человеческие брюки и пуловер Игорь сидит на сцене городской филармонии, по-дружески подставив левое плечо благородному кленовому инструменту.


Длинные, до лопаток, волосы Игорь гладко зачёсывает назад и перехватывает резинкой, собирая в хвост. Полуприкрыв глаза, водит смычком по струнам и отбивает ритм носком кожаной туфли.


Два раза в месяц Игорь Дмитриевич Гвоздецкий - так значится в концертной афише - облачается в чёрный костюм и белую рубашку с бабочкой. На концерт приходят учащиеся консерватории и с завистью пялятся на музыкантов. В первых рядах сидят, как правило, девицы и ощупывают нескромными взглядами свежевыбритую Игореву физиономию.

На субботу и воскресенье Игорь становится Гариком. Или просто - Гвоздём. Гвоздь высок, смугл, умеренно патлат, носит чёрные джинсы, рубашку навыпуск и грамотно работает на контрабасе. Каждую субботу Гвоздь виновато подмигивает стоящему в углу комнаты футляру, уверенный в том, что там, в темноте футляра, жалобно скулит виолончель, переживая измену... Иногда он открывает футляр, вынимает инструмент и, уперев его шпицем в мягкий линолеум, играет что-то из Баха. Или из Шумана.


Виолончель затихает и возвращается в красно-бархатную тьму, а Гвоздь, считая себя прощённым, идёт играть джаз.

Тут я, пожалуй, сменю пластинку, как ни смешно это звучит, чтобы создать нужное настроение момента. И, используя своё исключительное право выбора, применю для этого магию блюза, например - Blues For New Orleans того же Дюка Эллингтона.

 

 

 

Недурно, не правда ли? Впрочем, ваше мнение ни что не влияет, и я, так или иначе, продолжу.

Солидная дубовая дверь, квадратные столы на прочных толстых ногах, столешни с затёртыми картонными подставками «Carlsberg» и влажными, наползающими друг на друга кругами от пивных кружек, неяркий свет, хмельной дух, смешанный с запахом табака — небезызвестное заведение.


Посетителей в баре навалом, они шумно общаются, размахивают руками и беззастенчиво гогочут. Музыканты являются к семи.


Народ свистит, приветствует каждого из них поимённо, заказывает по паре пива, закуривает и разворачивается к сцене лицом.


Рыжий саксофонист Эдик щёлкает пальцами, отрывисто басит: "One! Two! One-two-three-four!" - и начинается джаз.


Гарик стоит в обнимку с контрабасом, дёргает его глухие струны и потряхивает в такт головой. Когда на его взмокший лоб падает тёмная прядь и, прилипая, тянется косым шрамом через всё лицо, он становится похож на Бандераса из «Desperado».

Около полуночи, перед закрытием бара, музыканты садятся за стол, и расторопный официант в чёрном фирменном фартуке ставит перед ними тяжёлые кружки с пивом, плошки с солёными орешками и большую миску чипсов. Пиво с чипсами и новости за неделю кончаются примерно через час, все прощаются до завтра и разъезжаются по домам.


Иногда инструменты загружаются в Эдикину "саванну", и в его трёхкомнатной хате устраивают всенощную. Эдик живёт один в унаследованном родовом гнезде - частном доме с яблоневым садом. Яблоками, за неимением прочего, закусывают "Столичную" и темпераментно переругиваются, чёркая карандашом в нотных листах.

- Пора программу менять, - Эдик хлопает ладонью по столу, музыканты согласно кивают, и Гарик, вздохнув, звонит жене и осторожно сообщает:
- Мы сегодня к Эдику.


- Опять пить? - Лене не нравится Эдик, она не любит джаз и то, что из-за него по выходным ей приходится сидеть вечерами одной дома.


- Ну почему - пить? - Гарик терпеть не может оправдываться. - Репетировать!


- Сказки только не рассказывай, ладно? - Лена кладёт трубку, а Гарик досадливо бросает: "Дура!"


- Гвоздь, не парься, - Эдик кивает на соседний стол, - вон на тебя как девочка пялится!


За соседним столом одна из трёх девиц, коротко стриженная брюнетка, подперев голову, таращится на Гарика круглыми карими глазищами. Она похожа на какую-то птицу, немного испуганную и печальную.

Девочки оказываются покладистыми и с удовольствием поддаются на уговоры "послушать ещё немного джаза".


Брюнетка Юля, сидя в машине на коленях у Гвоздя, шепчет, щекотно дыша ему в ухо:
- Я вас часто вижу в филармонии, вы там такой красивый сидите со своей виолончелью!


- А играю-то как? - Гарик медленно скользит рукой по тёплому бедру девушки и принимается ласкать гладкую круглую коленку.


- Божественно! - Юля тихонько стонет. - Какие у вас нежные пальцы!


"Ну и пусть! Сама виновата." - В чём виновата Лена, Гарик точно не знает, но ему это уже и неважно.
 


...Лена непривычно приветливо встречает мужа поздним воскресным вечером:
- Ужинать будешь? - она проводит ладонью по его двухдневной щетине. - Колю-ю-ючий какой!


"Скотина я, и нет мне оправдания! Или есть?!" - Гарик вспоминает миниатюрную Юлю и мысленно подмигивает угрызениям совести.

 

***


Утром умиротворённый Гарик лениво жуёт третий бутерброд, запивает чаем и видит, как Ленкины брови лезут на лоб вопросительными знаками:
- Игорь, а где твоё обручальное кольцо?


Действительно, где кольцо? Гарик силится вспомнить, где и когда бы он мог его снять, а главное - зачем.


- Понятия не имею, Лен! Может, когда я мылся ночью? Оно с намыленной руки и соскользнуло! - Гарик, обрадованный догадкой, шлёпает в ванную комнату. Увы...


- О! - Гарик хватается за телефон. - Я его, наверное, у Эдика оставил! Щас узнаю.


- А зачем ты у Эдика кольцо снимал? - Ленка уже завелась и сузила глаза.


- Ну Лен, ну чё ты, правда - не помню! Может, руки мыл и по привычке кольцо снял..


- С каких это пор у тебя такая привычка появилась? - Лена со звоном швыряет посуду в раковину. - Это ж надо - так ужраться! Кольцо обручальное потерять!


- Да я не пил почти, - гудкам в трубке нет конца, Эдик не отвечает, а Игоря Гвоздецкого через полчаса ждут на репетиции в филармонии. - Найду я это чёртово кольцо, не бесись!

К четвергу стало понятно, что мистическим образом соскочившее с пальца кольцо утеряно навсегда. Лена даже смирилась и почти не злится, а Гарик...


Гарик безуспешно высматривает в зрительном зале Юлю и гонит от себя скверную мысль: а что если?! Юля не появляется, от этого Гарику тягостно-тошно, он даже как-то потускнел внешне и неожиданно для всех закурил.

 

***


- Ты уже свободен? - Лена шумно дышит в мобильник, - я бегу к врачу, у меня очередь на пять. Зайдёшь за мной?


- Зайду.. - Гарик запоздало удивляется: Лена - к врачу? Ну да, конечно! Вчера она говорила что-то о гинекологе...

Свободных стульев рядом с кабинетом врача, конечно, нет - очереди ждут беременные с расплывшимися губами и подрагивающими животами, две татуированные девахи с разноцветными волосами, усталые немолодые тётки и мамаша с девочкой лет десяти. Все они косятся на Гарика и его виолончель. Ему становится неуютно и хочется оттопырить руками уши, высунуть язык и выдать громкое "бе-е-е-е!" Но тут открывается дверь кабинета, и Лена, вульгарно хихикая, тянет Игоря за рукав:
- Иди сюда! Дверь закрой! - ей почему-то весело, а Гарик, впервые в жизни видя хитроумное гинекологическое кресло, чувствует лёгкую тошноту.


У раковины стоит врач и что-то трёт бумажным полотенцем.
- Вот, возьмите! - он протягивает это что-то Гарику. - Обнаружено в интимных недрах вашей жены. Я его хорошо помыл, не волнуйтесь.


На докторской ладони, облачённой в резиновую перчатку, лежит обручальное кольцо. Целое и невредимое, нагло сверкающее отполированным золотом, побывавшее в святая святых!


Довольная Лена поднимает футляр с виолончелью, выскальзывает из кабинета и, подхватив мужа под руку, возбуждённо пересказывает подробности недавней манипуляции. Гарик слушает её в пол-уха и вертит на указательном пальце правой руки неудобное, безнадёжно большое кольцо...

Тут можно было бы ехидно хихикнуть. Или, сокрушённо качая головой, тихо сказать: ну ты попал, парень...


Вот такой нетривиальный наворот. И надо что-то решать! Радует одно: не моя это головная боль. Моя забота – музыка. Как хотите, а мне по душе вот это — Дюк Эллингтон, Kissin' My Baby Good-Night. Так-то.

 

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23678087_m.jpg

 

Второе Мужество

 

Алексей Сквер
 
 
Лети, лети лепесток…

…Под стук железных дорог

Лети под музыку рок

Лети под музыку джаз

Лети и помни всех нас

И вместе с пением птиц

Едва достигнув границ

Скажи что с той стороны

Никто не хочет войны © Сплин



Кисель совсем не изменился. Всё такой же, крепко сбитый неунывающий сибиряк, каким я его и запомнил.

Когда-то… Ещё в Той Жизни, мы с ним служили в одном полку. Славка был начальником столовой. Прапорщик. Надо сказать, крепкий хозяин из него вышел. Столовая блестела и не боялась проверок, доппитание в караул, мало того что не разворовывалось, так ещё и горячим подавалось. Ну и офицерские пьянки, если проходили в столовой, действительно смотрелись мероприятием, нежели очередным поводом потрещать за стаканом о тяготах и лишениях через призму комичности реальности.

Дружили в ту пору крепко, а потом жизнь раскидала. И вот считай через девять лет пересеклись-таки. Сидим, стаканами стукаемся. Стадию «ну как ты?» проскакиваем довольно быстро, рюмки за три. А чего на нынешнем циклиться? И так всё понятно. У каждого проблемы найдутся, так чего их друг по другу размазывать, когда есть чего вспомнить?

- Это сколько мы, получается, не виделись?? Восемь??

- Да не… всяко-разно побольше…  - Славка морщит лоб, изображая подсчёт времени, что мы не виделись – ты тогда с Чечни пришёл, капитана получил, обмыли и я поехал туда сам. Вот потом мы и не виделись. Ты же уволился, а я ещё не приехал!

- Угу. Кажется…

- Да точно тебе говорю, ты же не обмывал со мной медалю мою! – так и говорит, с иронией – «медалю». Значит, дорожит ею, но на показ посмеивается над ней.

- Чо за медаль-то? - Спрашиваю, знаю, что ему приятен вопрос будет.

- Да… «За Отвагу» - нарочито безразлично, а сам по стопкам разливает, мол, де разлить то важнее чем о такой-то ерунде как «За Отвагу». Рисуется, но в допустимых рамках. С достоинством.

Присвистываю. Есть от чего. Это вам не юбилейный значок за участие. Это самая уважаемая солдатская медаль, которая у наших дедов посолиднее иных орденов считалась. Такое за просто так не дают.

- Это как тебя угораздило в герои-то попасть? – мне действительно интересно.

- Я ж в плену побывал. Сутки. Ну и чухнул оттуда. А там ещё два гаврика сидело. Один совсем сопляк, десантник, уже больше чем полгода там бедовал. Совсем плохой был. Еле вынес его.

- А как ты туда попал-то??

Мрачнеет.

- Да гордиться-то не чем, Лёх. Гнали колонну с Прохладного. В дороге, дураки, накидались водки. Ну, я чего-то бузанул с пьяни-то. И на привале ушёл. Ни хера не помню. Помню, что когда крест с меня срывали, драться пытался. Рожу набили, да в яму бросили. А там эти двое. На вторую ночь ушли. Хорошо я хоть по пояс голый им попался. Под контрабаса закосил. А узнали бы, что прапор, так, наверное, нормально стерегли бы. Нам повезло. Охрана нас банально проспала. Вылезли, придушили и тикать.

- В смысле, придушили??

- Ну, руками, как ещё?

- Ты нохчу задушил??

- А чего оставалось делать? Автомат нужен, а проснётся – шухер поднимет, так сонным и кончил его. Потом доходягу-десантника достали и в отрыв. Думал, не вынесу его, второй-то тоже месяца за два плена ослабел, так что считай я всю дорогу первого и нёс. Страху натерпелись – словами не описать. Но повезло. К своим вышли… а там с колонной к себе под Шатой сбежал. Я вообще не хотел, чтобы эта история всплывала. На хер это нужно? История то такая, что с армии гнать за такие подвиги надо, но в итоге нашли меня. Ехорин то просёк моё суточное отсутствие, ну и в пятак. Пол рожи сломал. Она ещё не зажила, как особисты приехали. Ну, о чём они там пили с командиром я не знаю, а только с утра вызвал. Мальчонка этот, десантник который, к мамке в руки как попал, так меня героем и выставил. Ну и медаль в итоге. Правду-то я только тебе, а так-то подвиг мне расписали как терминатору. По документам я героически отбил двух наших у не наших. Вот так. Пить завязал потом до конца командировки. А Ехорин сказал, что самолично башку оторвёт, если с запахом поймает. Ты его помнишь?

- А то!

..Ну как такого забудешь? Полковник. Спортсмен. Стакан пил с гири пудовой на моих глазах. «Кто из лейтенантов на спортивном празднике повторит – отпуск летом!» Подними-ка пудовую гирю к груди. Да чтобы донышко параллельно земле было! А ещё и стакан с неё выпей!! Помню, обрадовался, что я ротный и мой отпуск уже спланирован. А летёхам-то лето обломилось. Такой если кулаком по роже попадёт – ни один пластический хирург не поможет, так и будешь жить с носом, торчащим из уха.

- Давай за него что ли! Молоток он. При нём бригада на боевых считай никого и не теряла. По пьянке, да по глупости – были. А на операциях пара трёхсотых. Грамотный командир. Только рука тяжёлая больно.

- Да как ты выжил-то, гы-гы?

- Я то чё, ты Газету помнишь?

..Лейтенанта Газету я прекрасно помню. Тот ещё кадр. Недоучившись в институте, рванул на первую Чеченскую солдатом. Орден Мужества. Вернулся – доучился и двухгодичником-пиджаком опять в Армаду. Фамилия ему очень подходила. Всё-то он знал. И новости последние и тему любую в разговоре мог поддержать так, что обязательно что-нибудь интересное скажет. В общем, действительно – говоришь с ним, как газету читаешь. Расп**дяй вот только. Ну да это ерунда. Главное бойцами рулил грамотно. Уважали его, а косяки у всех найдутся.

- Так он со мной же туда угодил. Командиром взвода. Во второй бат. Вот ему то Ехорин реально челюсть вынес. Ты ж небось не знаешь. У него второе «Мужество».

- Да ну нах!! Второй Орден Мужества? Красавчик!! А за что?

- За то же, за что челюсть поломатая!! Гы-гы. Там такая история с географией! Ща расскажу. Давай за Ехорина. Мало таких командиров, если бы он нас так не гонял, то может и не вернулись бы . Тут от своей дури не загнуться бы. Вот кто герой. А мы просто везучие расп**дяи.

Выпили, закусили.

Славка берёт сигарету, я поддерживаю. Закуриваем. Табак после водки – самое оно, дух перевести да поговорить.

- Мы дислокацию меняли. Ну и взвод Газеты встал на пригорке, над одной деревней. Кишлак ихний не большой там был, но один хер – населённый пункт с дорогами, вот Газета там и перекрывал своим взводом подступы с юга. Ну, в смысле должен был перекрывать. Ротный ему задачу нарезал и по своим делам. Газета сообразил что делать, бойцам довёл поставил задачу и бухать уселся с Замком своим. Расп**дяй же. За переезд, типа.
 
Взвод он держал в кулаке будте-нате. Даром, что большая половина подчинённых – мужики старше возрастом. Контрабасы. Таких пока подомнёшь – ошизеешь. Но он подмял. Так что взвод, как потом выяснилось, с задачей почти справился. И развернуться успели, и огневые точки спланированы были. Короче всё по уму. Если бы не его пьянка, то прям таки образцово-показательный взвод.
 
Но Газета нарезался, а водки как всегда не хватило. И вечер уже был. Ночь почти, ты же знаешь – там темнеет быстро. В общем, решили они с Замком в аул этот скататься. За водкой. А кривые же оба и местность с дорогами хреново знают ещё – место-то новое. Да и по дороге если ехать, то соседи точно спалят, а там и стуканут. Неприятности потом будут. То, что они по пьяни чёрти-куда без прикрытия лезут – естественно не в счёт. Так и решили, напрямки с горки в аул и скатиться. И скатились в ночи.

Мы, потом, когда смотрели, так и не поняли, как они не перевернулись. Слишком уж склон крутой. Ну, видимо пьяного бог бережёт. Да и "бэха" всё-таки устойчивая машина. Но скорость к подножию горки они набрали не кислую. Потому что в финале спуска зарылись по самый ребристый лист. Натурально!! Бэха, как бульдозер, перед собой земли нагребла и села намертво. За кормовыми дверями горка, а сама она в импровизированном окопе в полный профиль, только башня торчит. Доставать только краном или откапывать.
 
Короче, с первого взгляда на эту картинку, хочется найти механика-водителя и колесовать. Тем более, что машина не старьё какое-нибудь, а укомплектованная двушка, с движком почти новым ну и б/к полный. Зампотех был готов Газете вторую челюсть срубить, когда её с гранатометов расстреливали.

- Так и не достали?? На Ехорина не похоже. Он бы там Газету руками бы заставил её откопать.

- Да ты слушай. Там же подвиг был, – Славка, морщась от дыма, попавшего в глаз, тыкает указательным пальцем в потолок, акцентируя внимание на слове «подвиг». – Ну, приехали они, стало быть. Протрезвели, надо думать, пока летели то. Видят что натворили – ситуацию оценивают, а тут к ним мирный дехканин подбегает с тяпкой. «Ах, вы, такие растакие, шайтан-кердык-башка рэзать буду - грядки поломали»
 
Ну, они с Замком к этому нохче, мол, не голоси, а то окажется, что нечаянно тебя придавили, когда спускались. «А что, отец, невесты в этом городе есть?» В смысле – водку давай. Мирный нохча, конечно, подахуел с такого перфоманса. Но, быстро понял, что если наша армия вдруг приехала в гости, то лучше с ней дружить, пока она окончательно не разнесла всё в дребезги и пополам.
 
Короче, быстро выясняется, что водки в ауле нет, потому что ихний мулла - что-то типа нашего Ехорина. Грамотные мужики, не дающие молодёжи и дуракам калечить себя раньше времени, у каждой нации есть. Но вот этот дехканин предлагает замену водке, видя, что поиск будет продолжен до совсем уж конкретных неприятностей. Да и правильно, хрен бы они успокоились. Тем более не марадёрничают – бабло ему суют. А наши когда бабло суют – слово «нет» не понимают. Короче, предлагает он им гаш. Ну, гашиш в смысле.
 
В общем, курнули они. Мысль кривая у них совсем уж загогулинами пошла и порешили они, что один останется бэху охранять, а второй пойдёт взвод проверит, ну и по утру будут кумекать как вылезать из собственноручно сварганенной жопы. Скинулись на пальцах – выпало Газете ночевать в бэхе. Покурили на дорожку ещё, дехканину пообещали ништяки с грядками, да и расстались. Замок ушёл в ночь, да и срубился где-то в ней, а Газета завалился на место механа, там спинка сидушки откидывается к месту пулемётчика…

- Знаю, ты суть давай…

- Наливай лучше. Я уж рассказывать устал…

- Так чё там с Газетой?

- Да ничё… К утру задубел. Говорит, на рассвете проснулся, полез покурить на воздух, и вот там-то чуть не обосрался. Натурально. Рассказывал, мол, башку из люка вытащил, туман утренний – дымка, тишина, хорошо так, красиво…  глядь, а к его бэхе люди от зелёнки двигаются. Разгрузки, бороды, ленты по башкам ичкерийские. Короче «аллах акбар» ща будет. И до них метров 300-200 уже.. Переконил, говорит жуть. Но молодец, хоть и с будуна, да ещё и под кайфом…

- Его чо? Не отпустило ещё что ли?

- Да откуда мне знать? Не в этом суть… кривой он там или не кривой, а сквозанул в боевое отделение на место наводчика, ну и пушку на прямую наводку. Да как дал очередями. Осколочными. Прикинь, метров на 200 в упор ОФЗ если лупануть – чё будет!

- Кровь, говно, песок и пчёлы…

- Во-во, он их там в клочья порвал. А потом ещё, со страху, дорвал на мелкие части. Мы потом собирать устали. Пятерых точно завалил, а сколько их там реально было – хер его знает.

- Да уж… повезло, что проснулся…

- Проснулся?? Да он всю округу разбудил. Группа быстрого реагирования, все дела… бой-то быстрый вышел. Стрельба закончилась, ну и начальство после доклада группы всем скопом на разбор припылило, благо не так далеко от штаба всё это вытворялось. Комбат пока выматерил, пока рванул смотреть, кого там Газета крошил – Ехорин примчал. Ну, хули, смотрит на пригорок, потом на вколоченную в землю бэху, потом на место боя с расхреначеной саклей и кучкой местных прибежавших поинтересоваться войной, и заканчивает осмотр Газетой, повесившим клюв.
 
Подходит к нему и, конечно, чует запах. О боевиках ещё доложить не успели, да и вряд ли это спасло бы Газету. Факт расп**дяйства на лицо. Ну, значит и на лице. Ка-а-аак врубил ему – только тапочки сверкнули. Выключил героя минут на десять, наверное. Медик потом его зашивать устал. Ну, а после уж разобрались, когда тема та простая вытанцевалась. Бой был – уже докладывать надо. Трупы чехов в наличии.

И порешили отцы командиры следующим образом. Бэху разукомплектовали как могли, да расстреляли. Списали на неё пол батальонного имущества, ну это как водица. Тыл есть тыл. Движок жалко, вот тогда-то Зампотех белугой ревел и порывался Газете добавить. А Газете подвиг нарисовали, мол, сидел в секрете – нанёс огневое поражение превосходящим силам противника. Отстреливался из горящей машины чуть ли не с рук из пушки, отдачей или там как по-другому , челюсть поломал в бою себе – ранение целое!!

В итоге Орден Мужества. Ехорин только и сказал:

- Этого героя, блять, перевести в штаб, в оперативное отделение, и чтоб на глазах был всегда!!

На том дело и кончилось. Вот так.

- Охренеть.

- А то. Давай-ка за наших тяпнем… за всех и за героев, и за расп**дяев, тем более, что такие уж мы есть… Залезем хрен знает куда, а там уж выхода другого и нету – только мужество проявлять и остаётся.

- Давай! А Ехорин где ща?

- Уволился. После Чечни многие уходили… ты, например. Да разве это важно? Главное, что вы есть, я есть… Газета есть…  Отобьёмся, коли чё.

- Это верно, брат… Это верно.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23688318_m.jpg

 

Я - любовь!

 

 

Артем Фатхутдинов

 

 

Он был высокий, нескладный, с копной темных нечесаных сальных волос. На его лице всегда была блуждающая улыбка, часто обнажающая грязные желто-коричневые зубы, которые выглядывали между сухими потрескавшимися губами.
Его звали Лелик.


Точнее сказать, он сам так себя называл.


Когда его спрашивали, как тебя зовут, он с серьезным видом отвечал: «Лелик». У людей это всегда вызывало смех, но никто не знал, почему он так себя называет.


Конечно, на самом деле его звали не так. Возможно, его звали Алексей Петрович, а может – Алексей Иванович. Но, похоже, Лелик и сам не знал или не помнил своего настоящего имени. Да и оно ему было ни к чему.


Также Лелику было безразлично, сколько ему лет. Может двадцать, а может уже и тридцать. По его загорелому чумазому лицу трудно было определить возраст.


Жил Лелик с матерью в маленькой однокомнатной квартирке на первом этаже видавшей виды хрущевки.


Мать никогда не любила Лелика. Бывшая алкоголичка, сделавшая несчетное количество абортов, даже не знала, кто отец ее сына. Однажды, выйдя из очередного многомесячного запоя, она обнаружила себя уже на третьем месяце беременности. Аборт было делать поздно, а оставить ребенка в роддоме она не решилась.
Так появился Лелик.


С самого детства внешне кажущийся здоровым мальчик отставал в развитии от сверстников. Возможно, эта отсталость и могла бы быть преодолена при должном усердии родителей, но матери Лелика было наплевать на сына. Она продолжала пить, приводить домой мужчин, таких же беспробудных пьяниц, как и она, порой даже забывая накормить своего ребенка.


Но не смотря на все это Лелик очень любил свою мать. Даже терпя ее пьяные побои, он предпочитал находиться дома, а не на улице, где дворовые мальчишки непременно колотили дефективного, как им казалось, Лелика.


Но время шло. Мать Лелика из алкоголички и шлюхи превратилась в страшную сварливую старуху с мизерной пенсией. А Лелик из забитого мальчишки в забитого мужчину, местного дурачка с вечной улыбкой на лице.


Жил Лелик тем, что подрабатывал на местном рынке. Он убирал территорию, таскал мешки и ящики, выполняя самую тяжелую и грязную работу. Денег Лелику не давали. Платили в основном картошкой, морковью, яблоками, иногда перепадало старое подгнивающее мясо или курица. Все, что Лелик зарабатывал на рынке, он непременно приносил матери. До каждой луковицы. До каждой морковки.


Сердобольные продавщицы порой пытались подкинуть ему каких-нибудь фруктов или колбасы, чтобы он поел сам. Но Лелик упорно все волок в дом, не желая наслаждаться гнилыми мандаринами в одиночку.


И зимой, и летом на Лелике была одна и та же одежда: старый с заплатами спортивный костюм и сапоги, которые уже было невозможно идентифицировать. Зимой к этому наряду добавлялся потертый рваный пуховик непонятного цвета, а также черная вязаная шапочка. Руки Лелика всегда были черны от грязи, в которой ему приходилась работать. А волосы стриглись только тогда, когда они начинали лезть в глаза. Тогда мать брала в руки тупые ножницы и клоками выстригала мешающие копны волос.


Вечером после тяжелого дня на рынке и ужина из баланды, которую варила его мать, Лелик отправлялся гулять по микрорайону на окраине города, где жил. Все местные знали Лелика. Большинство относилось к нему безразлично, многие с сочувствием, а некоторые откровенно надсмехались над ним.


Люди любили спрашивать его:
- Как тебя зовут?


- Лелик!


- Ха-ха-ха! – заходились они смехом, часто награждая его щедрым пинком.


Но Лелик никогда не обижался на них.


Подрастающие местные мальчишки почему-то считали своим долгом хотя бы раз поколотить Лелика. Они подбегали к нему всегда толпой, валили с ног, а потом пинали ногами в худой живот и выпирающие ребра. Когда Лелика били, он закрывал лицо руками, поэтому с внешней стороны его ладони всегда были в коростах от ссадин, нанесенных беспощадными подростковыми ботинками.
Лелик всегда прощал своих обидчиков.


Когда после избиения кто-нибудь из них подходил и говорил, что все нормально, что больше они никогда подобного не сделают, то Лелик улыбался окровавленным ртом и кивал головой.
Через неделю все повторялось.


Так шла жизнь Лелика в течение многих лет. Неделя за  неделей. Месяц за месяцем.
Пока он не повстречал Настю.


Настя была веселая жизнерадостная хохотушка двадцати лет с полными бедрами, слегка вздернутым носом и льняными длинными волосами, которые она заплетала в тугую косу.


Закончив ПТУ, Настя устроилась на рынок торговать конфетами и вмиг стала объектом ухаживания половины мужской составляющей этого тесного мирка. Мужчин привлекала ее пышущая здоровьем молодость, непосредственность и звонкий смех. Наконец, среди всех ухажеров Настя облюбовала одного. Это был Костя – долговязый парень лет двадцати шести – двадцать восьми.


Костя считался более или менее успешным молодым человеком. У него была кожаная барсетка, чистые туфли, а также девятка цвета «мокрый асфальт» на немецкой штамповке и тонированными стеклами.

 

Каждый вечер Костя ждал, пока Настя закончит свою торговлю, заботливо открывал ей дверь своего автомобиля и увозил с рынка под завистливые взгляды подружек. Первое время он даже появлялся с маленькой красной розой на коротком стебле, что считалось мужчинами невообразимым пижонством, а женщинами - верхом галантности.

 

Впрочем, скоро розы стали появляться в его руках все реже, а все чаще – пакеты двумя-тремя бутылками пива на вечер.


Жизнь Лелика изменилась в тот день, когда он увидел, как Настя бойко торгует конфетами, шутя с покупателями и задорно смеясь. Лелик остановился напротив палатки и с широко открытыми глазами смотрел на Настю.


Прошло пятнадцать или двадцать минут прежде, чем она и продавщицы из соседних палатках заметили стоящего, как вкопанный, Лелика.


- Что это еще за дурачок? – поинтересовалась Настя, обращаясь к тете Любе, пожилой женщине квадратной формы, торгующей солеными грибами и капустой.


- Это Лелик, дурачок местный, - с улыбкой ответила она, - эй, подойди сюда!


Лелик медленным шагом подошел к тете Любе, не сводя глаз с Насти.


- Ну все – влюбился похоже!


- Настя, как тебе новый женишок?


- Настя, посмотри какой красавец!


Шутки и смех понеслись со всех сторон. Настя звонко хохотала, глядя на грязного оборванного Лелика, который не отрываясь смотрел на нее, глупо улыбаясь желтыми зубами.


- Как тебя зовут? – нарочито громко обратилась к Лелику тетя Люба, чтобы услышали все.


- Я... – Лелик помедлил, вращая глазами, - я...


- Ну же! Вот потеха – забыл как себя зовут!


Со всех сторон снова послышались шутки и смех.


Наконец, Лелик поборол нерешительность, оглядел всех гордым взглядом и четко и громко произнес:
- Я – любовь!


- Да что с тобой? Какая любовь? Ты – Лелик! Ну? Как тебя зовут?


- Я – любовь! – уверенно повторил Лелик, восхищенно глядя на Настю.


- Вот дурень! Иди отсюда! Не мешай работать! – тетя Люба вышла из-за прилавка и толкнула Лелика, - Убирайся!


Лелик отошел подальше, но не скрылся совсем.


Он целый день простоял неподалеку, глядя на Настю, и шептал себе под нос: «Я – любовь, я – любовь».


Вечером за Настей приехал Костя.


- Здравствуйте, теть Люб! – поздоровался он с большим квадратом, выглядывающим из-за банок с огурцами и грибами.


- Здравствуй, Костя!


Он помог Насте закрыть палатку и положил в багажник автомобиля ее пакеты.


- Смотри, Костя, отобьют у тебя Настюху! – наигранно серьезно сказала тетя Люба, когда парочка уже садилась в машину.


- Кто же отобьет? – поинтересовался Костя.


- Да, вот появился у нее ухажер новый! – сказала Люба и засмеялась.


Костя посмотрел на Настю.


- Да, появился! – гордо заявила она, - целый день вокруг меня вьется, глаз не сводит! И даже сейчас наблюдает!


Костя огляделся по сторонам.


- И где же он?


- Вон! Через дорогу на ящиках сидит! – Настя засмеялась и обняла своего мужчину.


- Лелик что-ли? – улыбнулся Костя.


- Ага!


Весело смеясь ребята сели в машину и укатили, оставив Лелика в одиночестве на пустеющем рынке.


С этого дня Лелик не отходил от Насти ни на шаг. С самого утра он уже дежурил у ее палатки, в течение дня и до вечера сновал рядом, иногда подходя близко и говоря: «Я – любовь». Иногда он подходил совсем близко, чтобы подарить ей шоколадку или какой-нибудь банан. Настя брала эти подарки только для того, чтобы Лелик, наконец, ушел от ее палатки и не распугивал покупателей.

 

Когда Настя покидала палатку, чтобы сходить в магазин за едой, то он плелся за ней, забегая вперед и постоянно твердил: «Я – любовь! Я – любовь! Любовь!»


Сначала Настя относилась к этому с иронией. Простой женской душе было жаль слабоумного парня, который к тому же влюблен в нее. Но через несколько недель это начало ей надоедать, и она рассказала обо всем Косте, попросив поговорить с Леликом, но без насилия и побоев.


И вот однажды вечером, когда Лелик сидел на старых коробках напротив палатки Насти, к нему подъехала серая девятка, из который вышел Костя.


- Слышь ты, недоразвитый! – обратился Костя к Лелику, - если я тебя еще раз увижу рядом с Настей, то пришибу! Понял?


Костя схватил Лелика за воротник и тряхнул его со всей силы.
- Ты понял меня? Я тебя спрашиваю!


Костя посмотрел в глаза Лелику, но вместо привычного испуга он увидел там решительность и ненависть. От неожиданности он даже отпрянул от дурачка, смело смотревшего ему в глаза взглядом опасного хищника.


- Я – любовь! – громко произнес Лелик, - Любовь!


Он с вызовом глядел на Костю, готовый если надо отстоять в драке свои чувства к прекрасной светловолосой принцессе, которую он боготворил.


Костя сплюнул себе под ноги и с размаху ударил Лелику между глаз, да так, что он ударился головой о стену, сполз по ней на землю и тихо заскулил, держась руками за голову.


- Не надо!!! Костя, прекрати!


Настя уже неслась со всех ног из своей палатки, чтобы остановить избиение Лелика.
- Ты же обещал не бить его!


- Я всего разочек ударил его! – начал оправдываться Костя.


- Зачем? Он ведь такой беззащитный! Такой слабый!


Настя с жалостью смотрела на сидящего у их ног Лелика.
- Не ходи за мной больше, понял! – крикнула она ему, - это ты виноват в том, что сейчас случилось! Не подходи больше ко мне!


Лелик убрал руки с лица и смотрел на Настю огромными грустными глазами.


- Больше, чтобы я тебя не видела! – говорила она, - а то еще получишь!


Костя с Настей направились к машине, а Лелик свернулся калачиком прямо на пустых коробках, поджал колени к груди, закрыл лицо руками и заплакал.


Боль, ни с чем не сравнивая боль разрывала его грудь. Он плакал, держась руками за сердце, он орал от боли, но никто даже не подошел, чтобы помочь ему. Ведь это был всего лишь местный дурачок – Лелик.


Через несколько минут крики затихли, а Лелик остался лежать на том же месте, пока два санитара из приехавшей скорой помощи не погрузили его на носилки.


Через несколько дней Настя, Костя и тетя Люба стояли возле закрытой палатки и смотрели на пустые коробки, на которых когда-то лежал и плакал Лелик.


- Ты не виноват, Костя, – произнесла тетя Люба, - врачи сказали, что он умер от сердечного приступа.


Костя молчал. Нет, он не чувствовал за собой вины за смерть Лелика. Просто было грустно от свершившегося факта ухода из жизни пусть даже такого никчемного, но все же человека.


- У него был врожденный порок сердца. Удивительно, как вообще он сумел дожить до своих лет без наблюдения врачей. Говорят, ему повезло, и он должен был умереть гораздо раньше.


Костя молчал.


- Нет, - вдруг проронила Настя, - это мы его убили. Мы.


- Что ты такое говоришь? Побойся Бога! – тетя Люба строго посмотрела на Настю.


- Мы все виноваты. Мы смеялись над ним. Мы унижали его. Мы не ценили. Мы не замечали. Мы думали, что этот дурачок был и будет здесь всегда.

 

Настя помедлила.

- А теперь он умер... Лелик умер. А точнее сказать, не Лелик, а Любовь. Любовь умерла...


- Пойдем, - сказал ей Костя и обнял за плечи, - вас подвезти, теть Люб?


- Нет, мне еще сходить надо кое-куда, - ответил смешной квадратик с серьезным лицом.


Девятка «мокрый асфальт» с визгом тронулась и скрылась за поворотом.

 

Тетя Люба еще недолго постояла над пустыми коробками, смахнула слезу со щеки и заковыляла по своим делам.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

37167e1.jpg

 

Game over

 

 

Артем Фатхутдинов

 

 

Все случилось очень быстро. Лиза даже не успела испугаться. Вот секунду назад она идет по тротуару, а вот она уже мертва.


Случившегося ничего не предвещало. Был ласковый июньский вечер. Где-то высоко по лазурному небу проплывали обрывки белых облаков. Из-за верхушек деревьев выглядывало солнце. Город был чист и зелен. Лето только-только полноправно вступило в свои права, еще не успев подсушить цветы и покрасить листья в желтоватый оттенок. Лизе нравилось это время. Если весна была временем надежд, то лето было временем их исполнения.


Она шла по тротуару вдоль широкой улицы в центре города, погрузившись в собственные мысли. Надо отметить, что мысли ее в этот момент были, как это июньский вечер, - светлые и добрые. Лиза еле заметно улыбнулась. Просто так. Просто потому, что подул легкий теплый ветерок, а солнце, выглянув из-за крыши здания, дотронулось до ее щеки теплым прикосновением.


В следующий момент она услышала где-то за спиной скрип тормозов и... Лиза даже не успела почувствовать боли. Она умерла мгновенно. Машина, внезапно вылетев с проезжей части, припечатала ее к стене здания. Да, там была кровь и крики, толпа зевак, полиция и неотложка, журналисты. Там было все, как полагается в таких случаях. Но Лиза уже этого не видела.


Она понимала, что ее сбила машина. А что это еще могло быть? Визг тормозов, чей-то крик и темнота. Глупо, подумала Лиза. Глупо и обидно погибнуть в такой чудесный вечер. Интересно, что будет с Мишей, когда он узнает об этом? Он, наверное, сидит и ждет ее на летней веранде маленького кафе. Пьет, как обычно, свой двойной эсперессо. Слишком крепкий и слишком сладкий для обычного человека. Потом он начнет ей звонить, думала она. А затем? Встанет и пойдет домой? Глупо и грустно так погибнуть.


Затем размышления Лизы коснулись ее собственной жизни. Она вспомнила о своем детстве, о своих мечтах. Она думала о том, чего добилась в свои двадцать девять лет и чего хотела добиться. При мысли о родителях она почувствовала, что хочется заплакать. Мертвые, наверное, не плачут, решила Лиза, и открыла глаза.


Она лежала на траве, а над ней было свежее лазурное небо. Лиза улыбнулась. Я не умерла, подумала она. Но тогда где я? Или это и есть загробная жизнь? Лиза приподнялась с травы и огляделась. Она сидела на небольшой полянке, покрытой густой ярко-зеленой травой. Полянка была обрамлена деревьями – березами и липами. Справа находились заросли какого-то кустарника. Картина была настолько идеалистической, что казалась нереальной.


Как странно, подумала Лиза. И это «странно» относилось ко всему вокруг. Стоял полный штиль. Ветра не было совсем. Не было обычных звуков, присущих живой природе. Листья не колыхались на ветру. Не было слышно жужжания насекомых. На небе не было ни облаков, ни солнца. Свет, который наполнял мир вокруг, казалось, просто брался из воздуха.


Лиза посмотрела на себя. Она была одета в ту же одежду, что и несколько мгновений назад, когда беззаботно шла по улице на свидание с Мишей. Если бы я попала в аварию, то, вероятно, должна быть вся в крови, размышляла она. Но крови или еще каких-либо следов трагедии не было. Чувствовала себя Лиза прекрасно. Наверное, все-таки, я умерла, решила она.


- Лиза! – вдруг услышала она голос позади себя. Голос был мужской, приятного тембра, не низкий и не высокий. Приветливый голос.


Лиза встала на ноги и обернулась.


- Подойди к нам, - снова произнес голос.


На краю полянки находились двое мужчин. Один из них мешал угли маленькой кочергой в аккуратном и блестящем мангале. Второй сидел на пластиковом садовом стуле под большим белым зонтиком. На столе возле него стояла пара бокалов с коньяком, ваза с фруктами и массивная пепельница, в которой дымилась толстая плотно скрученная сигара.


Мешавший угли в мангале отложил кочергу, водрузил на мангал решетку и принялся раскладывать на нее куски аппетитно выглядевшего сырого мяса.
- Лиза, иди сюда, не бойся, - произнес он.


Сидевший на стуле второй мужчина отхлебнул коньяк из бокала и сказал:
- Нам нужно серьезно поговорить с тобой.


Лиза нерешительно приблизилась к ним и осторожно спросила:
- Где я?


Человек у мангала хитро улыбнулся и посмотрел на второго, сидящего под зонтиком. Тот в ответ развел руками, в одной из которых была сигара, а в другой – бокал.


Теперь Лиза могла внимательно их рассмотреть. Они были абсолютно не похожи друг на друга. Не похожи настолько, насколько могут быть не похожи два разных человека.


Мужчине у мангала было на вид лет пятьдесят. Он был невысокого роста, кряжистый и загорелый. Его голову обрамляла короткая, почти армейская, стрижка, поэтому седины было практически не видно. На нем была одета красная футболка с надписью «life to burn» и синие потертые джинсы. Его руки были мускулистые и мозолистые. Лицо его было скорее мужественным, чем красивым. Высокий лоб, голубые проницательные глаза, нос с горбинкой и массивный подбородок. Несмотря на то, что он говорил мягко, в его голосе чувствовалась та властность, которая присуща людям с колоссальной волей.


Мужчина, сидящий под зонтиком, был моложе. Или, по крайней мере, так выглядел. Он был высокий, широкоплечий, с изящными аристократическими запястьями и тонкой шеей. Сказать, что он был красив – ничего не сказать. Он был чертовски красив. В его лице не было ни одного изъяна, оно было идеально. Его красота была настолько правильной и рафинированной, что казалась отталкивающей. Таких лиц не бывает, подумала Лиза.

 

Она посмотрела не его необыкновенной белизны рубашку, серые брюки без единой лишней складочки и туфли, начищенные до такого блеска, что, казалось, можно рассмотреть в них свое отражение. Когда она встретилась взглядом с его проницательными серо-голубыми глазами, то смущенно отвела взгляд. Такой взгляд невозможно было выдержать.


- Видишь ли, Лиза, на самом деле этого места нет. Ты сейчас нигде, - произнес мужчина в красной футболке, - мы его придумали для того, чтобы поговорить с тобой.


- Значит, я все-таки умерла? – в голосе Лизы чувствовалась некоторая досада. Будто до этого момента существовал пусть маленький, но шанс. А теперь его не было.


Ее собеседник вздохнул:
- Увы...


Они все помолчали немного, словно скорбя о гибели хорошего человека. Затем Лиза спросила:
- Кто вы такие?


- Лиза, ты никогда не задумывалась, что этот мир несколько сложнее, чем кажется? Что все, что происходит – происходит неслучайно?


Он перевернул кусочек мяса на решетке.


- Тебе никогда не казалось, что какими-то событиями стоит некая сила?


Лиза помедлила, но все же обронила короткое «да».


- Вот, - красный выпрямился и посмотрел Лизе в глаза, - эта некая сила – и есть мы. Можешь называть нас как угодно. Ангел и демон. Бог и дьявол. Суть дела это не меняет.


Лиза хотела сказать «понятно», но слово застряло у нее в горле. Нет, черт возьми, было совсем непонятно.


- Вы будете судить меня? – тихонько спросила она.


Теперь Лизе стало страшно. Она вдруг поняла, что совершила в своей жизни немало плохих поступков, самым чудовищным из которых, как теперь ей казалось, был ее атеизм. Нет, она носила на шее крестик. Посещала церковь на Рождество и Пасху. Один раз даже пыталась поститься. Дело было в том, что в глубине души она никогда не верила в Бога. Как, собственно, и в Дьявола. Она никогда не задумывалась, что один прекрасный момент придется ответить за все.


Человек в красной футболке рассмеялся:
- Нет, Лиза. Судить мы тебя не будем. Это, в конце концов, не наше дело, да и судить тебя особо не за что.


Лиза немножко расслабилась. По крайней мере, от того, что прямо сейчас ее не посадят на раскаленную сковородку, а черти не будут тыкать в нее своими трезубцами.


- Тогда зачем я здесь? – спросила она.


- Видишь ли, Лиза, твоя смерть не входила в наши планы, - красный пожал плечами, - это случайность. Роковая ошибка. Форс-мажор. Очень  редко, но такое случается. До тебя был всего один такой случай. В четырнадцатом веке или в пятнадцатом.
Он посмотрел на человека в белой рубашке.


- В четырнадцатом, - кивнул головой тот.


- Да, - произнес красный, - мы играли в одного молодого монаха из Аквитании. Кстати, увлекательная была игра, правда?


Он подмигнул человеку в кресле. Тот улыбнулся, обнажив два ряда белоснежных зубов, и снова кивнул головой.


- К сожалению, при строительстве крепостной стены ему на голову упал каменный блок, - вздохнул красный, - очень печальное событие. Мне кажется, у меня тогда были все шансы победить.


Лиза была в полном недоумении. Ей хотелось думать, что сейчас прозвенит будильник, и она проснется в собственной кровати.


Это все, конечно, походило на сон. Она даже чувствовала себя не так, как в обычной жизни. Лиза вдруг поняла, что не переминается с ноги на ногу, у нее не чешется нос или что-то еще. Не хотелось ни есть, ни пить. Не хотелось проглотить слюну. Ей казалось, что если она захочет, то сможет даже не дышать и не моргать. При этом Лиза чувствовала себя настолько великолепно, как не может себя чувствовать обычное живое существо.


- В  тебя, Лиза, мы играем третий раз. Это, можно так сказать, финальная игра. И то, что случилось, было для нас полной неожиданностью. Поэтому ты здесь, - сказал красный и принялся выкладывать поджаренное мясо с решетки на большую красивую тарелку.


- В смысле, играете в меня? – осторожно спросила Лиза.


- Согласись, ты прожила короткую, но достаточно увлекательную жизнь, - серьезно сказал красный, - ты сбегала из дома, принимала наркотики и сделала аборт в семнадцать лет. С другой стороны, ты годами ухаживала за парализованной бабушкой, любила и была верна своим близким. Тебя любили. Тебя предавали. Ты то опускалась на дно, то взмывала в небо. Думаешь, это все случайно?


Он хитро посмотрел на Лизу и стал раскладывать на решетке новую порцию барбекю.


Лиза молчала, не понимая, что сказать человеку, который и так знает про нее все.
- Вы хотите сказать, что за всеми событиями в жизни каждого человека стоите вы? – наконец спросила она.


Красный улыбнулся.
- Нет, Лиза, - сказал он, - не каждого человека. Мы играем в определенных людей. Те, в кого мы играем – это фигуры на шахматной доске. Остальные – пешки. Они нужны только для того, чтобы создавать те или иные условия. Разумеется, для фигур. Таких людей миллионы вокруг тебя. В их жизни ничего не происходит. Они как декорация. Конечно, они не знают об этом и думают, что жизнь – это и есть то серое существование, которое они ведут. Впрочем, так и есть.


Мужчина усмехнулся и продолжил:
- Вспомни хотя бы своих друзей и знакомых. Ну, например, Кристину. Это же твоя самая близкая подруга. Задумайся над ее жизнью.


Красный закончил выкладывать мясо на решетку, а тарелку с готовым поставил перед человеком за столом.


- А что с ее жизнью? – спросила Лиза.


Ее собеседник вытер руки белоснежной салфеткой и посмотрел на нее.
- Ничего, - сказал он, - и в этом-то все и дело. Задумайся: она родилась в полноценной семье со средним достатком, окончила школу без блестящих успехов, но все-таки с очень неплохими оценками, отучилась в университете, вышла замуж, родила детей, сейчас работает каким-то экономистом, а в свободное время плетет из бисера с дочкой. Лиза, признайся,  тебе даже поговорить с ней не о чём.


«Он прав» - подумала Лиза. Она на самом деле чувствовала себя не такой, как все. Как будто она всегда была выше той бытовой возни и проблем, в которой жили окружающие ее люди.


- Кристина – это декорация, - продолжал красный, - нет, она, конечно, настоящий живой человек, но ее жизнь никому не интересна. Она нужна только для того, что в нужный момент шепнуть что-то на кухне тебе. Тебе, слышишь? Она нужна только для того, чтобы ты увидела, или услышала, или подумала о чем-то. О чем-то, что нужно мне или моему другу.


Их, этих Кристин, миллионы. С ними ничего не происходит. Они рождаются и проживают нелепую, пустую жизнь, зачастую они даже умирают только для того, чтобы их кто-то убил, не спас или посочувствовал.


- Почему я? – спросила Лиза, - я что-то должна была сделать? Почему вы играли именно в меня?


Человек улыбнулся.
- Просто в тебя интересно играть. Ты эмоциональная, непредсказуемая. Ты не идешь на поводу у общества, а принимаешь решения сама.


Он присел на раскладную табуретку возле мангала. Лиза был готова поклясться, что мгновение назад этой табуретки на полянке не было.


- Таких людей, на самом деле, немного, - сказал красный и поджал губы, - у большинства хоть кол на голове теши, а толку нет. Это не интересно. Интересно – из конченного подонка сделать святошу. Или наоборот. Интересно – когда приходится бороться за человека, и когда человек сам борется за себя.


- Значит, я особенная? – неуверенно заключила Лиза.


- Нет, ты такая же, как и все. Просто чуть более сильная и живая.


- А для чего нужны эти игры?


Человек в красной футболке взял кусок мяса и целиком проглотил, почти не пережевывая.


- Лиза, вечность – это очень долго. Сидеть на этой полянке, жарить мясо и пить коньяк в течение миллионов лет безумно скучно.


- Другим словами, вы просто развлекаетесь? – удивилась она.


- Можно сказать и так, - улыбнулся красный, - эти игры очень древние. Мы всегда в них играли.

Вообще-то мы только и делаем, что играем. В некоторых людей, которые нам нравятся, мы играем много раз. Например, ты.


- А что это значит? – спросила Лиза.


- Сейчас где-то на Земле твое тело лежит на теплом асфальте. В нем переломано куча костей, а внутренние органы превращены в месиво.


Лиза вздрогнула. Она попыталась представить эту картину, но не смогла.


- А между тем, ты в данный момент беседуешь с нами, - продолжал красный, - как по-твоему, что это означает?


- То, что сейчас я – это моя душа, правильно? То есть тело там, а душа здесь.


- В яблочко, Лиза! – он засмеялся, - а это значит, что душа твоя бессмертна. Кроме того, она может обрести новое тело.


- Что-то вроде переселения душ? – поинтересовалась Лиза.


- Ну, да. Что-то вроде этого, - ответил ее собеседник, - в первый раз мы решили сыграть в тебя в конце девятнадцатого века. Ты родилась в небольшой деревушке в Карпатах. Ты пережила две мировые войны. Голод. Смерть. Разорение. И, тем не менее, до конца своих дней ты была любящей женой и матерью. Твое сердце не раз наполнялось ненавистью, а голод и нужда подстрекали на поступки, плохо согласующиеся с моралью и честью. Но ты выстояла. Ты стала примером для многих людей. Это была величайшая победа для одной стороны и величайшее поражение для другой.


В следующий раз ты родилась в пятидесятых годах в Калифорнии. Эта игра была не столь эпичной, но не менее захватывающей. Но в тридцать лет ты пожадничала с кокаином и умерла от передозировки.


Он помолчал и серьезно взглянул на Лизу.
- Счет был «один-один». Мы решили сыграть в тебя третий раз. Но чертов придурок с отказавшими тормозами спутал нам все карты.


Красный взял в руки новый кусок мяса, внимательно оглядел, засунул в рот и принялся меланхолично пережевывать.


- И что теперь? – недоверчиво спросила Лиза.


Сидящий напротив нее мужчина проглотил мясо, вздохнул и произнес:
- Игру нужно заканчивать. Ведь не зря же мы двадцать девять лет передвигали пешки по доске.


- Что вы хотите от меня?


- Лиза, жизнь любого человека – это цепочка событий. Зачастую они кажутся людям малозначимыми, но, на самом деле, именно они определяют его дальнейшую судьбу. К примеру, год назад одна знакомая попросила у тебя взаймы денег. Помнишь? Помнишь. А ты ей отказала. Отказала не потому, что у тебя не было денег. Нет. Просто потому, что тебе не хотелось расстаться с ними, пусть даже на время. Я ведь прав?


Красный уставился на Лизу ехидным взглядом.


- Да, - сказала она, - это так.


- Вот, - продолжил он, - она, конечно, обошлась без этих денег. В целом, даже ваши отношения не испортились. Но есть одно «но». В ответ на твою помощь она тоже бы могла помочь тебе. Как? Ты бы узнала через несколько лет. И поверь, она бы оказала тебе неоценимую помощь. Все это было уже решено и просчитано. Как было просчитано и то, что будет, если ты все-таки решишь не помогать ей. Ты, Лиза, всегда думала, что все происходит так, как происходит. Что все так и должно быть. А мы, на самом деле, знаем все варианты развития событий. Их тысячи, миллионы! Каждую минуту линия твоей судьбы разветвляется и идет по новому сценарию. Сегодня ты прошла мимо брошенного котенка, и завтра уже никогда не будет таким, каким оно могло быть.


Он улыбнулся, взял с тарелки еще один кусочек мяса, поглядел на него и положил обратно.


- Мы хотим, чтобы ты ответила нам на один единственный вопрос. Только ответила абсолютно честно, - сказал красный.


- И что это за вопрос? – с любопытством спросила Лиза.


Ее собеседник сделал невинные глаза.


- Очень простой вопрос. Я бы сказал банальный, но очень важный, - сказал он, подняв вверх указательный палец.


- Лиза, двадцать минут назад ты шла на свидание с одним молодым человеком, - вдруг произнес человек в белой рубашке, - мы знаем, что он ждал тебя в кафе. Этим вечером вы хотели погулять с ним. Скажи, куда ты хотела пойти гулять?


Лиза оторопела. Это и есть тот самый вопрос, ради которого она здесь? Разве это так важно?
Красный, словно прочитав ее мысли, произнес:
- Неожиданный вопрос, правда? – он пожал плечами, - зато очень простой. Ответь, Лиза, куда ты собиралась пойти?


Лиза улыбнулась и ответила:
- Я не знаю.


Человек перед мангалом снисходительно улыбнулся.


- Ты врешь, - сказал он, - ты определенно решила, куда хочешь сходить.


- Лиза, - человек в кресле выпрямился и строго посмотрел на нее, - просто ответь и мы оставим тебя в покое.


- А почему вы спрашиваете? Разве вы не можете прочитать мои мысли?


Человек в белой рубашке вздохнул.


- Мы способны на многое, но далеко не всемогущи. Конечно, мы можем попытаться узнать, что у тебя в голове, но не станем этого делать. Это будет не честно.


- А что будет дальше со мной?


- Все будет, как обычно. Ты скоро родишься в другом теле и забудешь про все, что с тобой случилось.


- И вы больше не будете играть в меня?


- Нет, Лиза, просто ответь на наш вопрос, и мы обещаем больше не вмешиваться в твою жизнь.


Лизе вдруг сталь грустно. Она на секунду замешкалась, а потом выпалила:
- Я не скажу вам!


Ее собеседники переглянулись.
- Ты знал, что так будет, - с улыбкой произнес красный.


- Ты тоже, - подмигнул ему белый.


Они по-доброму засмеялись и посмотрели на Лизу.
- Ты уверена, что не хочешь ответить на наш вопрос? – красный хитро прищурился, - Ты хорошо подумала?


На самом деле, Лиза не думала. Она просто хотела, чтобы было так и никак иначе.
- Да, - ответила она.


- Хорошо, пусть будет по-твоему, - сказал человек в белом и глубоко затянулся сигарой.


Через мгновение Лиза перестала существовать.
Лизы больше не было, а ее бессмертная нематериальная сущность уже неслась навстречу новой жизни.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23690888_m.jpg

 

Нехорошо получилось

 

 

Константин Присяжнюк

 

 

    Дуpацкая какая истоpия на днях пpиключилась, пpямо вспоминать неудобно. Hехоpошо так вышло, пеpед человеком стыдно тепеpь. Она, человек этот, может, до сих поp еще тpясется, а мне  и вовсе тяжело. Пеpеживаю. Что она там обо мне подумала - даже пpедставлять не хочется, вот как.


   Двигаюсь это я, коpоче, с pаботы своей долбаной на заслуженный отдых в вечеpнюю поpу. Мозги за день в неpвотpепинге нашем высосали, бестолковка, натуpально, гудит, настpой ниже подвального и клапан в кишках на вход pаботает. То есть, фигуpально выpажаясь, кушать как бы хочется. А тут забегаловка эта, будь она неладна, пельмешка возле этого... как его… да фиг с ним.


   Дай, думаю, забункеpуюсь слегка, а то дома ж еще стpяпать что-то пpидется, насточеpтело уже. И пошел вот на свою голову... А там внутpи как стадион, столами утыканный, и наpоду, - не пpодыхнуть. И все жpут. И очеpедь еще, само собой - чуть на стенку  не захлестывает.


   Hу, встал. Чеpез час, соответственно, к pасшвыpочной пpиблизился, набpал там боpща какого-то с бpюквой, пельменей pазлепленных и шмуpдяк еще, типа компот из куpаги. Отслюнявил плату положенную, поволок все на свободный стол. А как поднос назад тащил, гляжу - напиток на пpилавок выкатили, апельсиновый.

 

А я, надо сказать, почему-то на цитpусы, что наpкоман на гашиш, pеагиpую. Желудочный сок выделяется и все такое. До того, в общем, апельсинов захотелось, что снова в очеpедь полез. Hу, там pугань, само собой, вопли, кто-то в pепу хотел заехать... Однако взял кое-как стакан и, довольный такой, двигаюсь к своему столу.


    Подгpебаю, а там на тебе - сидит за столом девица сексуального возpаста и, интеллигентно говоpя, хpяпает мой боpщ... Пpичем спокойно так запpавляется, культуpно и не тоpопясь.


   Я, конечно, pазоpаться хотел спеpва, а потом как-то стыдно стало. Девица худенькая такая, вpоде швабpы, глазенки гpустные и сама пеpекисью кpашеная. Может, думаю, у нее судьба еще хуже моей сложилась. Hу голодный человек и денег нету; бить ее, что ли, за миску боpща общепитовского? Я вообще по натуpе мягкий, кошек там всяких жалею, шавок бездомных... Жуй, думаю, на здоpовье, не обеднею. Мне и пельменей хватит.


   Сажусь молча, ободpяюще ей эдак улыбнулся - ничего-ничего, мол, пpодолжай; пpидвигаю к себе таpелку с пельменями и давай их заглатывать. А голодное существо вдpуг свои наpисованные очи окpугляет на меня до состояния стаpого пятака, а потом вдpуг с пеpепугом каким-то дуpацким начинает боpщ в pотик метать с такой скоpостью, будто ее в последний pаз еще в детском саду коpмили.


   "Эге" - думаю. - "Это уж пpостите, - так она и компот мой высосет, а он из куpаги заваpенный, полтинник стоит!" И тоже, естественно, пельмени эти поганые стаpаюсь побыстpее сожpать, - чтоб опеpедить, значит.


    Hе успел. Девица боpщ недоеденный бpосила, шмуpдяк мой цап, в два глотка выдула - и галопом из забегаловки. А я вот так вот, с набитым pтом, вслед ей мычу - хотел, то есть, сказать, что некультуpно так-то, хоть бы спасибом удостоила. И случайно попадаю взглядом на соседний стол. А там - Боже! - вся моя жpатва стоит!!!..


    Ой, гpаждане, вы не повеpите, что у меня в душе сделалось... Пельмень pазлепленный еле пpоглотнулся, кpовушка в моpду бpосилась и с тpебухой плохо стало. Это ведь надо же, а?! А я ей еще глазки стpоил, кабан бессмысленный…


    В общем, выбегаю я за ней - хоть извиниться, что ли, pаз такая петpушка получилась, объяснить, что, мол, ошибся. Смотpю - она еще недалеко ушла. "Девушка! - кpичу. - Погодите!" А она обеpнулась, ахнула чего-то, да как вжаpит по улице - мотоциклы обгоняла. Только я ее и видел.


   Гадостно, в общем, на душе тепеpь. Лучше б я, тогда, навеpное, наоpал на нее сpазу, как к столу-то подошел. Поpугались бы, да все б тут же и выяснилось. А так пеpепугал человека до смеpти и себе все неpвы последние испоpтил. Потому как мучаюсь с тех поp.


   Девушка! Котоpая боpщ ела, не знаю, как тебя по имени. Пpости ты меня, Бога pади - я не псих, я столы пеpепутал... Я ж как лучше хотел! Hикогда больше ничего такого хотеть не буду, пpовались вы все к едpеной бабушке...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

9d5e37447c.jpg

 

Естествопознание

 
 
Алексей Сквер
 
 
(из разговора на рынке) вместо эпиграфа..

- Пачём щипчики??
- Пи-исят.
- Саш, дай пи-исят!..
- Зачем?? (сонно-недовольно)
- Ну, брови щипать! Дай, надо!!
- Брови???... гм-м… я то чё? Я то дам, тока обещай… што волосы из носа драть мне ими не будешь..
 

Евгений

Евгений возвращался домой в приподнятом настроении. Ещё бы. Он шёл к молодой жене, в подаренную им (его тестем, на недавно отгремевшую свадьбу) уютную однокомнатную квартирку. Они только что вернулись из круиза по городам Золотого Кольца России (типа свадебного путешествия, где днём экскурсии, а ночью адский трах).

Красивейшие места - память на всю жизнь. Благода-а-аать!!!

Вообще, последнее время, жизнь вокруг, приобрела какие-то насыщенно яркие краски, и ему казалось, что всё, что он испытывает, обязательно врежется ему в память и доживёт внутри до того дня, когда придёт время умирать. Таким вот, одним из самых счастливых воспоминаний о жизни.

До выхода на работу еще оставалась неделя, которую они решили употребить на дальнейшее придание уюта своей отдельной норе. В данный момент Евгений возвращался домой, после покупки ведра под мусор.

Вот и весь быт. Без ведра под говно - комфорта не добьёшься.

Возвращаться домой с пустым ведром примета, как известно, дурная, поэтому Евгений сделал ход конём. Такие вещи он любил вытворять. Мелкие сюрпризы, делающие мир вокруг ярче. На пустом месте мини-праздник жизни.

Он купил пару бутылок белого вина, а затем приобрёл карпа.
Живого.
К вину – рыба.

Минет при свечах после замечательного ужина – что может быть лучше? Мужик, продавший ему двухкилограммовую рыбину с машины, щедро плеснул воды для карпа в купленное пластиковое ведро и, Евгений обдумывал, что бы такого сказать с порога, чтобы подчеркнуть эффект заготовленного сюрприза.
Но не вышло.

- Эй, рыбачоо-ок, – послышался с верху такой знакомый и родной голосок.

Евгений тут же осознал, что спАлен женой при попытке проникновения в подъезд.

«Этаж-то третий… окна к подъезду… сидела - ждала» – и что-то мягкое и тёплое пошевелилось в душе. Он любил свою жену, самую ласковую и милую девочку на земле.
 
Если где-то и жила нежность, то, безусловно, в ней. Она была сама Женственность. Этакая концентрация любви, покоя и уюта в одном месте. И теперь это сокровище принадлежало только ему. Всецело.
 
Он поднял голову, встречая её понимающую улыбку, и выдал первое пришедшее на ум:
- О, прекраснейшая, предлагаю вам благосклонно разделить со мной  мой нехитрый ужин. Рыба – он кивнул на ведро - и вино – взгляд на пакет. – Вино и рыба с нас – благосклонность с вас. Идёт?

- Едет!! – Засмеялась она.

Евгений поднялся на свой этаж и, вручив рыбу жене, прямо как была в ведре. Затем прошёл в комнату, чтобы быстро организовать столик.

Он даже умудрился найти пять свечей в итоге.

Расставив свечи, Евгений открыл вино и только в этот момент бросил первый взгляд в зеркало на шум с кухни. В зеркале отражалась кухня и колдующая там Алёнка. Зеркало было большое, и в него была видна почти вся кухня.

 (Сама Алёнка не далее чем вчера перечисляла преимущества зеркала именно на этом месте: «Я хочу видеть тебя – всегда. Чтоб я знала, что я не одна, что со мною мой любимый»).

Наполнив один бокал вином, Евгений начисто забыл о втором, и дальнейшее наблюдал не отрываясь...

Алёнка

Алёнка была счастлива. Жизнь складывалась так - как она и хотела. Всё было по плечу. И ещё у неё был Женя. Такой внимательный. Такой надёжный. А главное с ним было не скучно. Он вечно что-нибудь выдумывал для неё. Для неё и только для неё. Это было очень важно. Вот и сейчас – дурашка – приволок рыбу.

«Рыба к вину» - тут же всплыло откуда-то.

Вино он тоже притащил. Не забыл. Сказочка, а не мужчина. Вечер обещал быть крайне романтическим и приятным. Единственное, что её отделяло от этого вечера  - был карп весом около двух килограмм, которого предстояло приготовить.

«Пожарить…в муке обвалять»
 
Живой.

«Ой!»

Но кормить мужика надо. Добытчик ведь.

..Алёнка как-то раньше не готовила рыбу. Картошку там или пельмени какие-нибудь… ну там пирог или, скажем, холодец… это-то она умела. Но вот с рыбой была не в ладах.

«Так. Что мы знаем о рыбе? Гниёт с головы. Не то.. Чистят, вроде, с хвоста, ога, вот и чешую так удобней… МАМА…»

Карпу абсолютно не понравилось отсутствие воды, перешедшее в отламывание его чешуи, и он резво рванул со стола, долбанувшись как Гастелло, аккурат на ногу Алёнке.

«Живую рыбу чистить сложно» - подумала Аленка, поднимая карпа. Взяв его покрепче за скользкий хвост, она, размахнувшись посильнее, дважды ударила голову карпа об угол стола.

(Евгений взглянул в зеркало)

Посчитав рыбу подохшей по причине сотрясения мозга (Алёнке было 20-ть… о живучести карпов она знала столько же, сколько понимала в тригонометрии – ни хрена) она опять уложила рыбину на разделочную доску и попыталась ножом продолжать скоблить чешую.

Не тут то было. Мозг у карпа отгорел, осталось одно желание удрать к чертям от этих живодёров, и он, опять дёрнувшись всей массой, загремел со стола на пол, огласив кухню громким шлепком.
 
Алёнка повторила процедуру с углом стола и головой карпа… потом, увидев подрагивание плавников, нашарила глазами среди поварёшек молоток для отбивания мяса и молниеносно сорвав, коротко размахнувшись, сделала контрольный отбив карпа в голову.

Постояла и опять взялась за нож. Карп дёрнулся. Потом опять. И потом, могуче выгнувшись, знакомо взлетел над столом. Падая, он как бы издеваясь, сам ещё раз врезался головой о край стола и ляпнулся к ногам Алёнки..

«Через башку не взять» - подытожила Алёнка и, подняв рыбину, быстро вспорола ей живот. Выпустив кишки, она занялась их тщательным изучением.

Занимаясь разглядыванием анатомии карпа, Аленка пропустила момент начала движения, которое её убедило, что отсутствие кишок в карпе, на его дерглявость не влияют.

Подняв очередной раз рыбину с пола, она опять взялась за нож. Мир сузился до очертаний ненавистного озёрного обитателя.
«Отрубить голову и выдрать спинной мозг!!» - вот решение.

После второго удара в область жабр, кто-то сильный перехватил её руку с ножом и, разжав ее, прекратил сражение с карпом.

..Они потягивали вино, молча, разглядывая друг друга.
 Карпа приготовил Евгений.

Самая мягкая в мире девочка загадочно улыбалась сквозь свечи.
«Готовить рыбу будет муж, у него это так здорово получается. Он ведь вообще золото. Он такой внимательный… и такой чуткий… всегда рядом, когда надо… он самый лучший… карпу, голову надо было отрубить сначала, учтём-с..»

«Я шизею… А если она когда-нибудь меня возненавидит?! Карп вот тоже торопился хорошо жить – поймали. Н-да-аа… дела-а-а-а-ааа!!!»

Евгений отхлебнул вина.
- Лапочка. Слушай. А что ты там в рыбьих потрохах разглядывала? Если не секрет… икру что ль искала?

- Ну что ты, милый. Какие секреты??? Я хотела вырвать ему сердце, чтобы он не дёргался… А что?..

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

23847122_m.jpg

Загадки человеческого разума

 

Любаша Жукова
 
 
«Потрясающий материал!!! Удивительные стихи! Поразительные афоризмы!
Познакомьтесь с Соней Шаталовой! Это необыкновенная девочка-аутистка. Девочка из другого мира...
»

 

Соня Шаталова, девочка 1993 года рождения, которой поставили диагноз аутизм. (Аутизм – нарушение психического развития, характеризующееся расстройствами речи и моторики, стереотипности деятельности и поведения, ... - см. Википедию)

  Соня Шаталова живёт в Москве. Она больна аутизмом, не умеет
разговаривать, может совершать только монотонно-однообразные движения,
во время общения с ней никак не реагирует, полностью отстранена и
неконтактна.
 
Врачи выносили диагноз: "Глубокая умственная отсталость".
Так было до тех пор, пока у семилетней Сони не оказалась ручка, а мама
не прикоснулась в этот момент к Сониной руке. И Соня начала писать. Да,
оказалось, что Соня умеет читать и писать, у неё абсолютная грамотность,
фотографическая память и непостижимые познания о нашем мире.
 
  Некоторые врачи очень долго не могли в это поверить. Сложно увидеть в
ребёнке, который может издавать только невнятные звуки, часами кричит и
даже не может самостоятельно ложку донести до рта, что-то разумное.

  Однако, прочитав то, что пишет Соня своим детским почерком,
вы поймёте, что вряд ли мы вообще что-то знаем о разуме.

  Девочка аутист - Соня Шаталова - ничего не говорит. Её никто не обучал ни писать ни читать, она обучилась этому сама, в возрасте 8 лет она начала писать стихи.

• • •

Мне надо сказать так много!
Кто думает, что золото – в молчанье?
Камнем загорожена дорога
словам из сердца – ну, не печально?
Это «золото» – такое давящее.
Оно скалой легло мне на грудь.
В прошлой жизни я была говорящая.
Как свободу словам мне вернуть?

8 лет

Соней много чего написано: стихи, сказки, дневники, афоризмы.
Над каждой её строчкой можно думать и размышлять.

• • •

О дар бесценный – в звуки облачать слова
В союзе сути и звучанья!
Не я...
Мне больно! Господи, ты слышишь? Больно!

Как долго длится немота!
Как бесконечен океан молчанья!
И вот уже и вольно, и невольно
Забралась в душу темнота.

Устала ждать. И на свободу
Из плена черепа слова устали рваться,
Тоска диктует сердцу непогоду,
Но неужели я готова мраку сдаться?!
Принять в судьбу, найти в нем позитив,
Жить, в мелодраму бурю обратив...

Ну нет, спасибо! Господи, Ты слышишь?
Я боль перетерплю, я человек – не зверь.
И голос мой тюрьмы разрушит крышу,
И в полнозвучный мир откроется мне дверь.

31.12.2005, 11 лет

• • •

Тонкие узоры вышили метели
По канве деревьев и гулких проводов.
В свадебные платья нарядились ели,
В платья из забытых старых детских снов.

И стоят невесты, и вздохнуть не смеют.
Им бы красоваться до ласковой весны.
Но бродяга ветер разобьёт, развеет
Ледяные бусы, кольца и венцы.

14.2.2005, 11 лет

• • •

Что заставляет уходить в бессмертье
Мельчайшие частицы бытия?
Их разделяют звёзды и столетья
И вместе с ними исчезаю я.

Но исчезая, во Вселенской книге
Я оставляю чёткие черты.
И в каждом атоме и в каждом миге
Меж мной и Вечностью наведены мосты.

14.10.06 - 13 лет

• • •

Где кристальная ясность мышления?
В голове – как болото осеннее.
Нет опоры, и холодно чувствам,
Ни письмом не поймать их, ни устно.

Залегли мыслеобразы в спячку,
И фантазия скована льдом.
Не решу и простую задачку.
Ну да ладно, потом так потом.

Разбудить бы мне волю ленивую
И, заняв у сердца огня,
Подманить вдохновенья коня,
Ухватить мне его хоть за гриву бы.


А ВОТ НЕСКОЛЬКО ЕЁ АФОРИЗМОВ:


АЗАРТ – такое увлечение, когда ничем другим заниматься, невозможно, пока силы есть. 8 лет

АФРИКАНЕЦ – лучший разведчик для ночной разведки. 10 лет

БАБОЧКА – главная примета летнего счастья. 8 лет

ВЕТЕР – воздух, который не любит покоя. 8 лет

ВЕРЛИБР – стих, который может не подчиняться законам стихосложения и не станет от этого хуже. 8 лет

ГРЕХ – короста на душе, отделяющая человека от Бога. 9 лет

– мысль или действие против образа Божия в себе. 9 лет

ДЕТСТВО – восход судьбы в человеческой жизни. 10 лет

ДУША – это пустота в человеке, которую он заполняет Богом или Сатаной. 8 лет

ЖИЗНЬ – дуновение щедрости Божией на сотворённую Им природу. 8 лет

ЗНАКОМСТВО – встреча разных пониманий мира, или даже разных миров. 8 лет

ИГРА – взаправдашняя понарошность. 8 лет

ИМПРОВИЗАЦИЯ – игра воображения со словами, звуками, красками, чтобы быстро получилось что-то новое. 8 лет

КНИГА – вещь, в которой можно сохранить знания и чувства людей во времени. 8 лет

– способ разговора с многими людьми сквозь время. 8 лет

ЛОШАДЬ – большое тёплое четырёхкопытное счастье.


Лошади

Лошади, теплые лошади,
Теплом живым растопите мой страх!
Лошади, быстрые лошади,
Галопом мой страх разнесите в ветрах!
И все проблемы не так уж важны,
Когда я гляжу с лошадиной спины.



МАСКА – лицо одного выражения. 10 лет

МУДРОСТЬ – мера между «мало» и «много». 10 лет

МУЗЕЙ – консервы времени. 8 лет

МУЗЫКА – песня Бога в восприятии человека
– гармоничное сочетание звуков и эмоций

МЫСЛЬ – самая мощная после любви сила в мире – смелость ума оформлять словами образы. 8 лет

НАУКА – познание, основанное на сомнении – система познания, в которой нет места вере. 10 лет

НОВИЗНА – такое явление, что от встречи с ним твой мир становится богаче. 8 лет

НОЧЬ – чёрный зонтик со звёздами. 10 лет

ОТДЫХ – работа с удовольствием. 8 лет

ПРЕОДОЛЕНИЕ – усилие души, в результате которого ум и тело справляются со всякими препятствиями. 9 лет

ПРИКЛЮЧЕНИЕ – такое необычное событие, которое изменяет в чём-то твой мир и тебя. 8 лет

ПТИЦА – воплощённая мысль Бога о песне и полёте. 8 лет

РОЛЬ – это жизнь, которой живут в игре. 8 лет

РОМАНТИКА – настроение, когда во всём обычном видишь чудо. 8 лет

СКАЗКА – это жизнь, придуманная душой, когда ей не подходит её реальная жизнь. 8 лет

СКОБКИ – это стенки для слов в письменной речи. 8 лет

СМЕХ – доктор для печальной души. 8 лет

СОБАКА – лающее воплощение верности и покорности. 10 лет

СОРЕВНОВАНИЕ – это совместное делание чего-нибудь с целью узнать, кто делает это лучше. 8 лет

СПИРАЛЬ – застывшая в танце прямая. 10 лет

СТОЛ – площадь, на которой разыгрывается жизнь тарелок и всего остального, что на нём оказывается. 8 лет

СТЫД – огонь, выжигающий грех из души человека. 9 лет

СУДЬБА – это жёсткие событийные границы жизни отдельного человека. 8 лет

СТРАХ – возбудитель трусости – тормоз на пути к действию.

ТРЕВОГА – зудящая щекотка в сердце в ожидании чего-то неприятного или непонятного.

УДОВОЛЬСТВИЕ – это когда много гостинцев творят чудеса с плохим настроением. 8 лет

УРАГАН – сошедший с ума ветер. 8 лет

УХО – ловушка для звуков у живых существ. 8 лет

ФАНТАЗИЯ – ткань для украшения существования души. 10 лет

ФОТОГРАФИЯ – это законсервированный образ. 10 лет

ЧЕЛОВЕК – такое живое существо, у которого есть разум, речь, умелые руки и способность решать, как всё это использовать. 8 лет

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО – это все человеки вместе, если их рассматривать как одного большого человека.

ЧЕРЕП – маленькая костяная коробка, в скелете в которой заключена Вселенная 8 лет.

ШАР – куб без углов и рёбер. 10 лет

ЭССЕ – эмоция, выраженная как мысль. 8 лет

***

Меня оси'нило небо
И милова'ла заря,
Розовым светом даря.

А звёзды там, в вышине,
Манили: ко мне, ко мне!
И клёнов холодный пожар
Заходит мне в сердце, дрожа.

Я плакать хочу, и лететь,
И Чуду хвалою звенеть.
Ничего не желаю бросить...
И всё называется: «Осень».
. . . . . . . . . . . .
Я слушаю небо, я слушаю Мир
И звуки сплетаются в Чуда узор...

***

Что заставляет уходить в бессмертье
Мельчайшие частички бытия?
Их разделяют звезды и столетья,
И вместе с ними исчезаю я.

Но исчезая, во Вселенской книге
Я оставляю четкие черты.
И в каждом атоме, и в каждом миге
Меж мной и Вечностью наведены мосты.

13 лет


Недавно Соне исполнилось 18 лет. Она с прекрасными результатами окончила 11 классов по обычной школьной программе. Остались в прошлом и «проблемы с супом».
 
Благодаря помощи специалистов её связь с обыденной реальностью становится всё крепче. Коррекционные занятия проходят несколько раз в неделю. Однако добираться в Москву из Подмосковья на общественном транспорте для неё всё ещё проблема. Приходится использовать такси.

Причём с одним и тем же водителем. Так Соне спокойнее. Каждая поездка - дыра в бюджете семьи, где мама не работает, а Соня как инвалид получает мизерную пенсию. Зарплаты папы с трудом хватает на питание. И ещё - в нашей стране диагноз «аутизм» ставят только детям до 15 лет, а дальше меняют на шизофрению, что чревато поражением всех гражданских прав – человек не может учиться, работать, распоряжаться деньгами. Соня это знает. Подбадривает себя:

«Не смогут житейские бури
Запрятать меня на дно».


Не думает она обижаться и на окружающий мир с его правилами. Наоборот, хочет спасти:

«Мне почему-то очень надо
Стекло бордовое заката
В оранжевое утро превратить.

Своею радостью окрасить
Дома, заборы,
Плачем и слезами
Омыть все окна и дороги.

Весь мусор жизни
Мощным током крови
Снести и в своем сердце сжечь.

И это все не жертва, нет,
А просто помощь заблудившемуся миру»


Заветное желание Сони - заговорить. Специалисты считают, что такой шанс есть. Дай Бог, ведь тогда Соня с удвоенной силой поведает нам о том, над чем мы без её помощи, возможно, никогда бы не задумались.

P. S. Мама Сони даже не заикнулась о помощи, но те, кто читал её дневник в Интернете в «Живом журнале», знают, что семья нуждается в деньгах, чтобы оплачивать поездки на такси к специалистам в Москву. С Евгенией и Соней можно связаться по электронной почте: schatalova.ew@yandex.ru

***

Вот что вспоминает Соня  о  своей  клинической смерти, пережитой вскоре после рождения:

 

                СНАЧАЛА ПОЯВИЛАСЬ БОЛЬ...
 
 
Я пишу всё как было, как помню. Я нервничаю и кричу, но не плачу и не прячусь. Мама, не сердись, что я веду себя резко, но иначе не напишу...

Сначала появилась боль. Она появилась сразу во всём теле и внутри и снаружи, и всё росла и росла, сильнела и сильнела. Я слышала - говорят, что младенцы не понимают, где у них руки-ноги-внутренности. Зря говорят. Когда больно, всё очень понятно. Меня всю разрывало на крошечные кусочки и никак не могло разорвать. И боли не было предела, и всё стало боль. Но она не слилась в одну цельную боль, а было миллионы огромных болей, и они растаскивали меня в миллионы сторон. И я ничего не могла ни думать, ни видеть и слышать, а потом не смогла дышать. Никак, ни вдоха, ни выдоха, никак.

И тут пошёл звук, как большой колокол. Он был очень громкий и со всех сторон сразу. А когда появился звук, появилась и чёрная дыра, и стала отдирать меня от меня, то есть от тела. А боль никуда не делась, тело разрывается и никак не разорвётся, а дыра отрывает меня от тела и это другая, ещё новая, боль, она какая-то другого уровня, я не знаю даже, как её обозначить.
 
Тоскливая какая-то. И ничего нельзя поделать, беспомощность и бессилие абсолютные. Дыра была совсем чёрная. Наконец я отодралась от тела и пролетела через дыру. Я была под потолком. И вся боль, и колокол, и дыра исчезли.

Мне было никак. Я видела сразу всё во все стороны и через стенки и пол и сзади. И ещё лучи как нити цветные бледные, они были как густая сеть в пространстве. Внизу в ящиках на колёсах лежали дети. Подо мной лежал ребёнок с жёлтой головой запеленутый до головы. Рядом стояла тётя и махала рукой, и она звала другую тётю. Та стояла рядом с другим ребёнком.
 
Голова у ребёнка всё желтела, и тело желтело, ну как церковная свечка по цвету, а руки и ноги краснели и были тёмно-красные. Из головы торчала иголка с трубочкой. Я поняла, что это моё тело, и удивилась какая я маленькая. И мне было спокойно, а по ощущениям никак.

Я подумала, где мама, и увидела маму. Она стояла в коридоре, далеко, за многими стенками и разговаривала с тётей. На маме был халат жёлто-серо-синий, а на тёте жёлтый. И мама была такая родная и я захотела к ней.
 
Я позвала маму, но у меня не было никакого голоса. И я захотела приблизиться к маме, но не смогла, потому что появилось световое пятно. Оно было из розово-серебряного света, радостное, тёплое, глубокое. Оно было в воздухе надо мной и стало меня притягивать. Я поняла, что если я пойду в это пятно, то попаду к Иисусу, но тогда я не буду с мамой. И я хотела к Иисусу и хотела к маме, и не знала что хочу сильней.
 
Я опять громко позвала маму и она услышала. У меня изо рта вылетел зелёный лучик и долетел до мамы, и у мамы в ответ из груди вышел розовый луч. Розовый как пятно, только без серебряного. И вся мама розово-зелёным вспыхнула. А розовый мамин луч долетел до меня и попал мне в сердце. И в сердце стало удивительно тепло и радостно.
 
А потом луч стал меня мягко, плавно опускать на моё тело, и снова звук послышался, как мелкие колокольчики. А мы с моим телом уже были в другой комнате, и тело положили в стеклянный ящик, и совали в рот трубку, и в голове и в руке и под шеей иголки, и провода вокруг тела. И я опустилась на себя и вдруг оказалась внутри, и оказалось, что я могу дышать. Боль появилась снова, но уже не такая сильная, а розовый мамин луч меня держал и это - счастье.

02.04.2004


***

Прочитав этот материал, я не могла не опубликовать его для своих друзей, которые (я уверена) будут потрясены, как и я.

11 июня 2013г.


Материал взят здесь:  http://blog.imhonet.ru/author/valexid/post/6229813/  - полная версия.
Изменено пользователем KPOT

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

3001d533be.jpg

 

Тайна Старой Цистерны

 

 

bezbazarov

 

 

Эту историю, поражающую воображение и леденящую ливер, когда-то давно поведал мне мой друг Саша Бякин. Мы и в школе корешились, и в одной рок-группе играли, и так самозабвенно увлеклись музыкой и портвейном, что и не заметили, как очутились: я - в ПВО, а Саня - в морфлоте на Камчатке, в погранцах...

 

Ну, дембельнулись с разрывом в год, я начал ЕС ЭВМ отлаживать, Саня - на Мосфильме звукотехником прикорнул.


И вот поехали мы как-то мне магнитофон покупать. Купили, но осталось 16 руб. из заявленной суммы. Это ровно два ящика "Праздроя" по 40 коп. бутылка. Дороговато, конечно, но чего не шикануть. Мои все на даче, полкило сулугуни, две пачки креветок (гниленькие выбрали аккуратно!). Сели и маг врубили, "Supermax"...


..И тут зашёл у нас (после седьмой) разговор про карму и кысмет, фарт и фортуну, предопределение и предназначение, везуху, дао, судьбу и прочую русскую рулетку.

 

И Бякин обосновал свои выкладки следующим аргументом:


-- Ну, ты помнишь, я тебе про нашу "шхуну с крейсерской кормой" рассказывал... Вот, пришли мы однажды на базу, картошку на дальний гарнизон отвезли, вот... Пришли, стоим у стенки, погода...

 

Мы с корешом на пирсе сидим, курим... Тут я дыб - шуруют двое с носилками, от дальнего причала, аж усираются, видно, что тяжело.

 

Я удивился, осмотрелся, проэкстраполировал - и понял, в чем засос - стоит "66"-ой санитарный, а ближе не может подъехать - ящики навалили.


Ну вот, подгребают эти, ставят носилки, и один грит: "Ну его в жопу, руки оторвались, перекур..."

 

Смотрю - на носилках летёха-погранец, здор-ровый, как Гаргантюа, лежит на боку в позе Данаи, глаз навыкат... И вдруг как заорёт: " Я, бля@дь, ещё вернусь! Я, суки, ещё повоюю! Я её доверху насру и взорву! Слышите??? Взорву её!"..

 

И так, гандон, сочно рыгнул, что у меня шнурки на гадах взметнулись... А тот сразу сомлел и уснул.


Я у санитара спрашиваю, мол, что за пастораль? Тот и говорит, что летёха с какого-то дальнего гарнизона, островок какой-то, не то Говношир, не то Сраноруп, в жопу ранен при чистке оружия... А новокаин его ни хуяшеньки не втыкает, так врач ему каждые сорок минут по двести грамм шила даёт, тот и засыпает сразу...Так, грит, и довезли, "не просыхат"...

 

Ну, тут я пошутил, что у погранцов и впрямь руки, видно, из жопы растут, это ж умудриться надо -- при чистке-то ружья... А санитар почему-то обидился -- ну, они и попылили дальше... Так окончилась первая глава.


Ну, вот, а через какое-то время повезли мы уголь на какую-то точку, островок -- как дачный участок, но с причалом, и всего три человека -- радист, мичман и повар-сверхсрочник, старшина какой-то статьи, он всё в тельнике рассекал...


Ну ладно, разгрузились, скоро отходим, сижу у маркони в закутке, пиздим за службу, вдруг слышу - гвалт, лязг, мат непристойный! Ну, вроде и по бедру, но вот что насторожило -- мичман орёт: "Вот она и пусть рассудит! Пока этот говнюк не вернулся и взаправду до верху не засрал!"...

 

Тут мне и вспомнился тот летёха. Прикинул я х..й к носу, из каморки вылез -- и вижу: вальсируют по тропинке мичман и повар, в грязь бухие, рисуют буквой "Л", щёчками прижались, а ногами аж по обочинам гребут, и мичман волочёт два ремня с кобурами..


Я за ними, как Ункас Быстроссущий Енот, двигаюсь...

 

Приходим мы это в парк ГСМ, от причала недалеко, и эти бухарики останавливаются у здоровой цистерны, старой, ржавой, почти по горловину в землю вкопанной... Я потом догнал, что, походу, она там от старости прохудилось... Ремонт -- не сралось ни разу, а выкапывать - 1917 раз не сралось. Ладно, это лирика.. Дальше вот что было...


Мичман обнажает табельное оружие, мудрит к цистерне противолодочным зигзагом, садится жопой на горловину, просовывает ствол между ног и стреляет. Веришь - он даже не зажмурился! Ба-пах! А потом грохот и взвизги - рикошет раз сто, наверно! Я не считал - сомлел.... А мичман встаёт, отходит на два шага - и как блеванёт!


Ладно, не буду томить... Повар тоже сел жопой на цистерну и тоже стрельнул! Только блевать не стал, просто поссал в кусты, потом говорит мичману: "Что, мудёныш, схавал? Ничья, бл@дь!"...

 

Обнялись и пополонезили к домикам... А я сижу за валуном, гордый, как свежепосравший орёл, и думаю: "Вот именно поэтому хрен кто нас когда победит и завоюет! "...


Вот такое дао... Но, как писал жене один полярник у писателя Каверина: только одна мысль, только одна мысль мучает меня - это то, что я, ебёнуть, никогда не узнаю: с кем, на что, о чём и насколько спорил тот летёха-погранец с прострелянной жопой...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

46387f262ff6186b06de6f3e52a44079.jpg

 

Фатима

 

 

Алексей Антонов

 

 

Когда я захожу к ней, она обычно застенчиво улыбается и спрашивает: «Как обычно?»
«Как обычно», - обычно отвечаю я.


И она тогда всегда делает как обычно.
И она хорошо это делает.


И пока она делает это, я смотрю на нее и явственно вижу, что ее недавно бросил мудак-муж, что он пил, ее бил, что ей очень хочется какого-никакого там мужчину, но не какого-то там такого ординарного пьяницу, а такого, который пусть бы и пил, пусть бы, черт уже с ним, и выпивал, но при этом чтоб занимался чем-то таким-эдаким (снаряжал бы, например, ракеты в дальний космос, проникал бы, например, в ядро атома, изобретал бы, например, гель для душа), а она бы, уж, Фатима бы, его бы по мере сил спасала и приносила бы, и несла бы в дом свои кровные 350 рублей, свой то есть отечественный евро и конвертируемо, и ежедневно.

Но Фатима – она не ангел. Далеко она не ангел. Фатима просто даже неблагообразна. Просто даже нехороша собой. Лицо ее как бы изрыто как бы борьбою страстей. Как бы бурею. Но я думаю, это всё фикция. Какие уж там такие страсти? Просто изрыто лицо. Правда, есть у нее большие припухлые чувственные губы. Губы, прямо скажем, голливудские. Этого, как говорится, у Фатимы не отнимешь. Когда смотришь на них, хочется думать черт знает про что. Хочется почему-то сразу думать об оральном сексе.


Но над ними, над губами, увы, проступают явственные и плохо пробритые усы. Когда Фатима улыбается этими губами, они (то есть, усы) топорщатся, как это часто бывает у черных тараканов. И мысль об оральном сексе как-то куда-то уходит. Как-то так, как-то сама собой.


На первый взгляд, Фатима даже и стройна. Но это только на первый взгляд. На самом деле это не факт. Далеко еще это не факт. Во-первых, ноги она всегда прячет в джинсы. А что там? Что внутри? А непонятно. Вдруг может быть там кустятся волосы. Ну такие вдруг растения, араукарии вдруг такие на коленках. А потом, вдруг они там все в прыщах? Или в свищах? Ну нет, ну не волосы, конечно, а ноги. Или – вдруг там у нее варикозное расширение вен? А потом, вдруг они кривые? Ну она же все-таки Фатима а не Джулия какая-то там, например, Робертс.

А у меня тогда, помню, были тогда серьезные проблемы с моей девочкой. С моей бесценной драгоценной моей девочкой. С моей московской снобкой. С моей интеллектуалкой. Мировоззренческие по сути своей ведь были проблемы. Ну иной раз дело просто доходило до предела и до самого что ни на есть полного то есть соллипсизма. И поделом ведь мне. И исполать.


А суть проблем была в следующем. Еще недавно мы с ней смотрели на мир, так сказать, одними глазами. Например, смотрим в «Ашане», например, на рубашку. «Хорошая рубашка», - говорит она. «Хорошая», - вторю и я. Хотя, замечу, так себе висит рубашечка. В слишком крупную по мне клетку. Тогда берем сразу и покупаем. А я потом ношу. А я потом носи. Каллокогатия, как говорили в древности древние.


А теперь? А теперь не то. Теперь как раз все строго наоборот. И вот так вот ведь теперь и во всем. Я ей, девочке, например, говорю: «Ну не звонишь ты мне и не надо, ну убиваешь ты ведь меня своим этим равнодушием. Ну что стоит позвонить и спросить «А ты ел?» Ну хотя бы: «А ты ел?» Ну не ем я в принципе. Да и ни причем тут еда. Еда - это так, пустяк. Повод. Ну хотя бы. Ну хотя бы позвонить. Ну хоть хотя бы».


И потом, говорю, давай-ка уберем из наших взаимоотношений (это мы так иронически называем наше ежесубботнее шашлычное спаиванье и спаривание на даче: ну типа когда никто никому ничего не должен) давай-ка уберем из нашей практики эту гордыню. Ведь она тебя, ласточку мою, снедает, обуревает. То есть давай договоримся так. То есть, как ты только подумаешь обо мне – позвони. Честно только сразу позвони. А как только забудешь – не звони. Ну ни под каким видом. Но чтобы это было уж откровенно. Чтобы уж чисто. Чтобы уж прямо. Но чтобы я это точно уж знал. Только, прошу, не молчи, не умалчивай только. Молчание и умолчание – это тоже ведь ложь. Разновидность лжи. А то ты не холоден и не горяч. Ты тепл».

 

«Чего-чего тепл? – переспрашивает девочка. - Ты это к чему?»


Ну не начитана она у меня ни в апологетике, ни в патристике. Ну что тут возьмешь? Ну с кого тут уже спросишь? Ну вот так вот уж тут сложилось. Спасаю, грешник, исподтишка грешную ее душу. Хотя ходит, ходит она Крестным ходом вокруг престижной центральной церквы на Пасху.


Зато у нее такая маленькая, прямо какая-то мальчиковая грудь, и на ней – такие крупные соски. Прямо туда тебе вишни. И покрыты каким-то таким налетом. Ну как бы заветрены. И вот ведь что странно - девочки этой в моей жизни давно уже нет, а соски продолжают сниться. И еще как продолжают.


От девочки той не осталось практически ничего. Практически одни воспоминанья. Только помню, стою курю на даче. Ноябрь, помню, зима. Снег уже вовсю. А она идет, взлохмаченная такая, пожилая такая, заспанная, в таком допотопном бледно-розовом халатике. А я стою себе курю и думаю: «Умру за нее». И вот ведь не умер. Вот ведь жив. Даже практически здоров. И ничего. В бассейн даже время от времени хожу.

А тут – Фатима. Тут – ё-моё. Тут космос. Фатима, она ведь у нас – и татарка, и башкирка, и лимитчица, так что что дальний, что ближний космос, что ядро атома ей это по барабану и лежат они, эти космосы и атомы, всецело на моей и в моей неспокойной и взыскующей совести.


А потом Фатима у нас уже же ж бабушка. И это никак не плюс. Скорее даже это ее минус. И откуда, спросите вы, я об этом знаю? Ну про минус? А это-то как раз просто. Вот слушайте.

 

Некоторое время Фатиме помогала в трудовой деятельности девушка, отдаленно напоминающая юную, непочатую еще Фатиму. Потом вдруг она начала как-то жухнуть и пухнуть. Глаза ее как бы повернулись вовнутрь. Но и не переставала же она оставаться и жертвою моды. И поэтому на первый план вдруг вышел пуп. Не помню – с пирсингом ли, без пирсинга.


То есть между линией ее низко посаженных и даже в Крещенские морозы открывающих рослую взрослую поросль брюк и линией «верхней», скажем, одежды, интимно, но легитимно и хоть как-то, хоть кое-как, хоть кое-чем прикрывающей нижнюю часть сосков, вдруг стало что-то нарастать, вздыпопиться, самореализовываться. Но она-таки помогала матери. Из последних, можно сказать, сил помогала. До последнего то есть помогала.


И скоро этот пупок (а знаете, бывают такие нескромные, внешние, выворотные такие бывают пупки) стал ну просто неприличен. Ведь оно, оно-таки все-таки там бушевало, рвалось наружу. То, бывало, ручкою ударит изнутри, то ножкою вовне. И потом, в итоге, в результате, сделалось Фатиминой внучкой, Настей-Акулиной (а как же ж еще? А мы не в Москве что ли? Что ли не москвичи мы?) И вот так вот сама Фатима и сделалась неожиданно бабушкой. Вот таким то есть вот путем.


А потом еще вот какая догадка возникла. Сама Фатима – ну ни-ни, ну ни причем, ну в порочащем ни в чем, а потом вдруг стоит с коляской. Ну ясно – бабушка.

А еще у Фатимы есть начальница. Ну такая. Директор такая. Хозяйка. Топ, что называется, менеджер. Или – менеджмент? Как там у нас лучше-то по-русски? Как там как бы ментальнее? Дама так около сорока. Так, вокруг сорока. Ну та вообще дочь Нордвига и Фьорды. Арийка. Ну всем чистая арийка. С одной стороны натуральная блондинка. И еще с носом с горбинкой и с тяжелой нордической челюстью. То есть, всё при ней.

 

С другой - у нее плавные движения, сдобное ухоженное тело. Типа стан. Типа Купавна. Типа грудь просто-таки рвется из лифчика. Типа бедра обещают бездонные бездны наслаждений. А с третьей – как глянет. Ну ровно какая-то леди Макбет Северо-Восточного Административного округа (Леди Макбет СВАО, вау!). Я бы с такой бы кинулся в любой бы волжский омут. Очертя, то есть бы, голову. Но это так. Это к слову. Но это, братцы, о другом.

И вот, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, решил я с этой с нашей с Фатимой сойтись как-то поближе. А что? А и даже и переспать? Пусть, думаю, даже и переспать. А почему бы и нет? На худой-то хоть на конец. Наконец. Пусть, думаю, варит мне она там с утра борщ или какой-либо там ихний национальный хаш, пусть до упаду стирает и верхнее, и даже нижнее мое белье, пусть, например, после сложного и проблемного литературного разговора с, например, самим С. М. Выдрюхиным, например, подойду я к Фатиминому дому вусмерть пьяный, пусть, например, упаду в подъезде на лестнице, пусть даже и обоссусь, это-то как раз и пусть, а она, Фатима, пусть втаскивает меня на свой четвертый ее этаж, пусть укладывает в перенасыщенную жгучими страстями постель. В буйство в это красок, этих простынь, бессонницей рваных. Пусть уж она меня тогда раздевает, пусть гладит повсеместно нежными руками и пальцами. А я пусть ее тогда всю, от гребенок до ног…

 

Красота! Ну ни красота! Да и чего там втаскивать? Да и вешу-то я, между прочим, всего-навсего 69 килограммов. И это при росте-то 178 сантиметров. И это в свои-то 54 года. Да, я худощав. К чему скрывать. К чему тут и что тут скрывать? Было бы что.

Но одно дело решить, а другое дело – сделать дело. Это – другое дело. Это совсем уж другое дело. Ну как тут, скажите, как тут мне к ней подступиться? Ну с девочкой моей это было понятно. Там была, извините за выражение, любовь. А здесь-то как? Я ведь не знал, не представлял ведь себе, как с этой Фатимой конкретно сойтись, ну то есть тактически - как это. Как то есть обозначить? Заявить как о намерениях? Ну то есть шагово. Ну то есть степ именно бай степ.

 

Взять там ее для начала что ли за зад? Или сначала сразу уж за перед? Или скромно всего лишь за грудь? Для начала. Или надо еще что-то предварительно сказать? А то я ведь робок. А тут еще эта девочка моя все время в моей голове. Говорит: «Не прикасайся ты ко мне!» Постоянно, то есть, говорит: «Не прикасайся, пьяница». Ну вот как вот тут, ну вот как? Как вот тут вот тогда? Как тут быть? Что, что называется, тут делать?

А Фатима ведь – она ведь загадка. Тайна. За семью она как бы печатями. Правда, однажды она чуток приоткрылась. Подала она мне тогда довольно откровенный намек. Поддающийся какой-никакой дешифровке. Было, помню, лето. Сидел, помню, вечером я на берегу, помню, пруда.

 

Помню, жара. В 21:00, помню, сидел. Или – около того. Но не Чистого, не Патриаршего, а так, на берегу такого местного прудика. Прудца. Пил, помню, пиво. Марки, помню, не помню. И тут – нате вам – идет Фатима. Ну нате вот вам. То есть мимо, то есть просто как бы случайно идет. И так это еще покачивает своими джинсовыми бедрами. Так это еще.

 

И нет чтобы там просто пройти, а подходит. И спрашивает: «Вы что ли тут пиво сидите что ли пьете?» «Да это как бы очевидно», - отвечаю я. А она говорит: «А я вот тут мимо иду и вижу».

 

Ну я, дурак, помню, прореагировал тогда неадекватно. Ничего порочащего, правда, не сказал. А сказал так: «Сижу, - говорю, - и буду, говорю, - тут сидеть до скончания пива». А она, по-моему, тогда расстроилась. «А я с работы, - говорит, - иду. Домой иду. Дочки-внучки, - говорит, - сегодня нет, то есть, будем мы, говорит, совсем одни. А есть зато отбивные такие котлеты. Четыре штуки. И водки хорошей бутылка. Ноль семьдесят пять».


А я приветливо так ей отвечаю: «Хорошо, мол, вы живете, Фатима. Правильно живете. Дай же вам помогай Аллах жить так и дальше и счастливо, и долго». А у нее – прямо слезы из глаз. А чего слезы-то? А может быть, она тоже ощущает недостаток внимания? А тут я ее как-то тронул. Как-то так не так задел? Ну как-то.

И вот с того самого пруда стал я думать о Фатиме как о женщине. То есть как как бы об особи противоположного пола. То есть конкретно гендерно так стал о ней думать. Стал думать не о содержании, а о формах. Больше о формах. Преимущественнее то есть о формах. Ну а о чем там в таких случаях думают? Да ну вас, да вы и сами знаете. А что, думаю, а почему бы и нет. А почему бы, собственно, и нет? А усы, думаю, так это ведь и у любого есть недостатки. И надо все-таки как-то при этом бороться с собой. Как-то ну перебарывать. Быть ну как-то терпимее. Пора, решил я, пора расставаться уже с этим зажившимся во мне своим подростковым ригоризмом. Ну жить-то ведь, думаю, надо. А усы? Ну что усы? Ну так и у меня усы. Ну так усы, ну так и что?

Я бы, честно говоря, и не знал бы, о чем с ней, с Фатимой, и поговорить и поэтому с испугу понес бы ей ахинею. Но тут случай. Тут везуха. И стал бы я, наверное, пересказывать ей повесть одного нашего кружковца с лихой такой фамилией Бурцев, мальчика из интеллигентной московской семьи.

 

Нина, ну наша белкинская Нина Владимировна, старая такая синяя чулок, говорит, что у него имеется очень крутой папа лет так-эдак сорока. Ну так с небольшим. А он, мальчик этот, напряженно занимается айкидо, бальными танцами и фигурным катанием. Но при этом он еще зачем-то и пишет серьезную прозу. В короткие, так скажем, промежутки между математическими и химическими олимпиадами.

Нашему Павлику Бурцеву пятнадцать лет, и поэтому я решил, что Фатиме это как раз. Как бы это ей по плечу. У этого нашего Павлика Бурцева в его повести «Иллюзия обмана», главное действующее лицо, гвардии капитан Погребнюк, гибнет в бою за какую-то несказанно важную для всех нас с вами горячо любимую горячую точку (это я цитирую) и потом сознание к нему посмертно возвращается, и он вдруг оказывается то ли на пароме, то ли на буксире, пересекающем какую-то плавную и крайне такую типично русскую реку, и потом, через 6 страниц пересекания, - очутяется на дивном мега таком русском острове в эдаких таких виртуальных как бы Кижах. Ну это как бы уже и в Раю.


«А почему именно Погребнюк? Почему хохол? Тарас что ли он Бульба?» - придрался, помнится, на свою голову я.


«Ну, Алексей Константинович, ну он же погребен», - сказал мне в ответ Павлик Бурцев.


«Логично», - подумал тогда я, а вслух сказал:
«А…»


А потом, нашедшись, добавил:
«Ну нет, из текста этого же никак не следует. Никто там его не погребал, то есть не хоронил. Не прыгал то есть в свежую могилу.»


Так возразил я. Так я ему тогда возразил.


И тут повисло молчание. То есть повисло такое особое молчание. То есть такое особое молчание. То есть когда молодой автор, творец, ну никак не соглашается с очевидной очевидностью.


«А это что же у Вас вдруг за река, ну эта река, у вас она как бы у вас как бы Стикс? Как бы Лета? Как бы Ахерон?» - спросил тогда, помнится, я. Ну это просто чтобы переменить тему.


«Ну, Алексей вы ну прямо Константинович, ну вы как маленький», - сказал мне в ответ Павлик Бурцев.


«А где же тогда у Вас тут свет в конце туннеля?» - невпопад нашелся тогда я.


«Ну, вы, ну Алексей Константинович, ну это мы уже давно проехали. Нету там никакого света. Конец там света. Тупик там. Сами знаете, небось», - сказал мне в ответ Павлик Бурцев.


И тут я, помнится, уже и не нашелся. Тут я, помнится, заглянул так глубоко в себя и понял, что этот самый свет – ну это полная фишка и что нечего на него рассчитывать. Вот так вот, Павлик. А молодец ведь Павлик. Во Павлик дает!

Но мы же – о хорошем. О светлом мы. Во всяком случае – не о тупике. Да и какой там в нашем данном конкретном случае тупик? Скорее начало. Начало, скорее, всех начал. Я бы уже бы и руку на данном этапе бы уж в этот так называемый тупик бы запустил, и всякое там такое бы проверил. И есть ли поросль на коленках или нету, и по факту дифферента кривизны бы прошелся. И так бы вообще бы по разным сторонам разведал. Разведка боем. А? Ну вы ну представляете.

Но мы ведь о Фатиме. Рассказ-то ведь мой уже ведь назван «Фатима». Уже ведь четыре страницы назван назад. Уже ведь 2640 слов тому. А теперь уже и 2645 слов. А теперь-то что уже… Так вот уж назван рассказ. Так вот, надо и рассказывать о Фатиме. А что? Я думаю, Фатиме бы понравилось. Фатима бы слушала меня взахлеб. А я бы ей бы ну бы заливал. То бы Погребнюк был у меня глубоко в окопе, то бы наоборот – на вершине высоты. А то, напротив – на склоне. На склоне высоты. Но всегда герой. Вы это, должно быть, неоднократно уже читали. Тогда – вперед.


Ох, как бы я ей рассказывал, как красиво гвардии капитан Погребнюк отстреливался бы от шайки гнусных международных террористов, ох, как бы жестоко они его в итоге замочили и расчленили, ох как бы я ей это все впаривал, как бы я ее убедительно убалтывал, ох как бы я там выкомаривал бы, как бы стаскивал между делом при этом надетые ею на этот именно случай одноразовые эротические трусики… Ох, как бы это все я бы все это тогда грамотно оформил. Как бы зафилигранил.

А еще у моей девочки есть такая привычка – замолкать. Возьмет, то есть, и раз – замолчит. Эдак на день – на два. И ни с того вроде и ни с сего. Ну нет, она, конечно, и с того и с сего, только это я не догадываюсь об этом. Ну не могу я догадаться. Ну тупой. Ну дупло. Не могу, дятел такой, отыскать обоснованной веской причины. И молчание повисает тогда такое томительное, такое роковое. И висит. И невыносимо просто висит. И я уж и так, я уж и сяк – а оно все себе висит.

 

И вот с этого молчания, думаю, и пошла у нас трещина. Расширяясь. А там уж, где коготок увяз, там уж и всей птичке пропасть. Там уже кранты. Жарь там уже не жарь там шашлыки с семью даже специями – а бесполезно. Бесполезно. Это уже бесполезно. Это бесполезно.


И потому получается, что с Фатимой у меня ничего не получится. Ничего у нас с тобой, Фатима, не получится. Увы, не получится. К сожалению и к счастью твоему, не получится. И это не из-за твоих усов. Аллах там с ними, с усами. И я ведь не без усов. А у меня что – не усы? Аллах с ними, с усами. Аллах акбар.
А это из-за моей девочки. Из-за моей бывшей давнишней, прошедшей уже девочки.

А «как обычно» - это у нас с Фатимой обычно значит два «Туборга» в непрозрачном пакете мне в дорогу и черный «Холлз», чтобы не так разило «Туборгом» на лекции. И это как обычно. Это обычно. Фатима ведь у нас продавщица. Обычная продавщица в обычной палатке.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

be6f6ca279101cbbe54d18641f96842e.jpg

 

Штирлиц и тайны светлого дня

 

 

Вячеслав Перекальский

 

 

«…Не трогайте Штирлица!


Смыло «Коммуниста» и «Председателя», а Павка Корчагин закатан в асфальт. «Ворошиловские Стрелки» ходят в «Камеди Клаб». Уже до правнучек добрались лапы похотливых ублюдков - а в дурдоме нет местов!
Остается «Камеди Клаб».


Не трогайте Штирлица. Ведь только Он да Остап Бендер остались героями с нами. Но Остап уж давно работает управдомом и сегодня по уши в реформе ЖКХа. 


И только неприкаянный Штирлиц бродит среди нас.


Штирлиц – вот кто научил нас жить шпионами в своей – не своей стране, научил не лгать, а бороться, спрятавшись за легенду, окутываясь дезинформацией отвечать интригами на интриги, подлостью на подлость, называя подлость лишь необходимыми контрмерами. 


И наш коллектив – иже с ним. Наш советский, рассейский – во веки веков. Тут и душка Шелленберг, начальник, но демократичен, на короткой ноге с сотрудниками. Тут и простоватый, но переданный коллега Вайсман, и хамло Кольтербруннер, и, весь в креативе, товарищ Гиммлер, и совсем уж из высших сфер - надменен, непреступен - партагеноссе Борман.

 

А еще - Мюллер, есть такой парень, почти друг, который сдаст тебя при первой возможности. А еще есть «Железная фройляйн», которая и ребенка умучит, и милая премилая девушка- радистка, – Ах! Жена товарища, и думать не моги, и которую можно лишь спасать…


И это всё - наш коллектив. Да, всмотритесь и вспомните!


Мы все – Штирлицы.
Мы все исполняем роли. И у каждого из нас есть назначение. Тайное и Главное. Цель нашей жизни и смысл. Мы только его не знаем.


И только по вечерам, когда никто не видит, и легендированная жена возится на кухне, а дети ушли гулять, можно чуть расслабиться в кресле у придуманного камина и, прикрыв глаза унестись в свою любимую страну, страну Себя Одного. Где исполняются твои желания, и всё правильней и справедливей, и жена красивей и внимательней, и дети умнее и послушней, и талый снег у березы и солнечный пляж у теплого моря – одновременно и навсегда – в твоей стране.

 

Ради нее лишь, ради нее одной ты вертишься, мучаешься и скрываешься под псевдонимом, полученным с рождения. Ты – тот иной, что уже пристрелил пару - другую подлецов - провокаторов и предателей, пристрелил мысленно и сбросил их трупы, мысленно, в лесное озеро. 


И ты постоянно шлешь радиограммы в Центр.


А Центр не отвечает, Центр молчит…


Ты приходишь в церковь – то ли приобщится, в духе времени, к возрожденным духовным традициям, то ли в поисках своего пастора Шлага. И внемлешь священнику, и цветет - вьется в душе подозрение, а не сродни ли тебе этот молодой батюшка? А не Штирлиц ли и он, только в рясе? Уж не «засланец» ли? В мир бездуховный и безбожный, одиноким мечтанием вожделеющий Бога?


Но пусты пространства и глухо бесконечное время не знающее о вечности. И мнится бездна в глазах волооких молодого служителя Божьего Небытия. Он тоже вопиёт, и внемлет. И ему тоже не отвечает Центр.
Тишина в эфире.


Атеизм – та же вера в Бога, ну, разве, что отвергшая одно из сотен Его имён.
Все истинные веры – сиротские.


Мы все без Бога, без Его пришествия. И тихо, украдкой, не слышно вопим про себя,- а как же иначе?
Ведь мы в разведке.


А кто пискнул громче, и кто удостоился посещения божьего, тот уже не с нами – на кладбище или в дурдоме, однозначно. Так что тише, тише надо, ну, в крайнем случае, если припрут,- сознаться, со вздохом из грудей и сомнением во взгляде, буравя потолок: «Что-то все-таки там есть…».

 

И понятно, что мы-то: приличные образованные люди, а такие о подобном не говорят. Вот: биржевые котировки, тенденции изобразительного искусства и упадок кинематографа – это: «да». Это тонально и в стиле. А еще «десталинизация» и «десоветизация». И – о «преступном государстве», и о некудышной, мать её (тут можно и с матерком), «матрице».


А над летней землей звенят холодные звезды.


В больших городах не услышишь как одинокие псиные души волками воют на белесую луну.


Неизбывный звуковой фон мегаполиса вбирает в себя все наши тонкие вибрации. Оставляя лишь один неразборчивый гул.
Тишина в эфире. Белый Шум…»

Мужчина не стал читать дальше. Он аккуратно сложил газету, и засунул её во внутренний карман плаща.

Проглянуло весеннее солнышко. И захотелось уйти. 


Ему не нужна была охрана. 
Его жизнь так истончилась, что, кажется, сквозь неё было видно небо. 


В тоскливую минуту поэтического обострения он ускользал из-под опеки и ходил среди  
людей. 
Среди людей с исчезающими жизнями. 


Разница между ним и этими обыденными людьми была подобна разницы между подсолнухами и «Подсолнухами» Ван Гога. Сквозь него было видно небо. Сквозь них – дома…, автомобили, ипотека… 

Седой, аккуратно стриженый мужчина встал со скамейки и двинулся по бульвару неспешным шагом в сторону автобусной остановки.

Он часто ездил общественным транспортом  и смотрел распахнутым взглядом на свой  
народ. Кому случалось упереться в его светлые очи, тот отчего-то смущался и принимался  
рассматривать что-нибудь на стороне. 


Электрички, автобусы, маршрутки, трамваи, метрополитен тусовали население с утра, что бы к вечеру развести всех к установленному порядку. 


Но бывало, что, не всех.… Такими «невозвращенцами» он занимался тоже. В своё время.  
Когда был маленьким. 


Когда подрос до третьей звёздочки, его перевели на настоящих врагов.  
На Читателей книг. 

Опасность в том, что они читали - какие пасквили на действительность - была не  
особенная. Тревожило, когда они принимались толпится вокруг одной Книги. Как  
самодельные христиане вокруг Евангелия. 


А это чревато. Такие собрания читателей подобно раковой опухоли надо было выявлять 
на ранней стадии и, купировав, отправлять в здоровые пространства Сибири и Чукотки. 

Вот здесь, вот на этом углу он потерял одного ушлого читателя, с Волошиным да  Буниным за пазухой пальто – полушерстяного, серого колера. 
И это была осень, было ветрено и промозгло.  


Будущий генерал выбежал следом за читателем вон из того, проходного меж дворами  
подъезда, а разносчика заразы великой русской литературы и след простыл. 


То был момент, когда молодой еще, будущий асс гос-охраны усомнился в своей профф.  
пригодности. Тогда старлей в штатском подошел вот к тому месту, где был пивной ларек  
и посмотрел на продавца таким взглядом, что тот сразу налил ему в кружку вино марки  
«Портвейн 777» из тайных запасов - за место пива. 


 Будущий генерал стоял у круглого столика на высокой ножке и хлебал пойло на ветру. И  
постепенно момент отчаяния вырастал до момента  высокого горя.

 

И тогда комитетчик  впервые почувствовал зарождение света. И не с неба , а где то там, внутри груди. Своя же естественная грудь стандартной фигуры 48-го размера показалась ему чрезвычайно ёмкой.  
В которой,  вдруг, затемнели неизвестные глубины из коих и блеснул, рождаясь Свет. 

Именно к этому ларьку затащил он своих боевых товарищей обмыть капитанскую звезду.