Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

67d028b3.jpg

 

Мой друг Гриша

 

 

Лесгустой

 

 

Памяти моего друга посвящается...

 


Человек и собака идут по улице.
Собака следует за человеком, иногда отставая, иногда обгоняя его. Однако, как только расстояние между ними начинает превышать определённую величину, пёс бросает свои дела и догоняет человека.

Это мы с моим другом Гришей гуляем по улице. Я пью пиво, а Гриша ссыт на стены домов, не забывая помечать встречающиеся деревья. Иногда ещё он гоняет ворон и кошек.


- Ну как же! – скажут многие. - Эка невидаль. Хозяин гуляет с псом.


Отвечу: «Обознались, любезные!»
Я не его хозяин, а он не мой пёс. Мы с ним просто дружим.


- Ну, заливаешь… - ответят скептики.


- Какой-то неправильный пёс. – скажут знатоки.


И те и другие ошибутся.

Гриша – крупный кобель чёрно-белой раскраски с висящими ушами и шаловливым характером. Он живёт в тамбуре у соседей.


Старый дед – владелец Гриши – считает, что держать скотину дома – только баловать. Прошло уже лет тридцать, как он переехал из частного дома в панельный, однако, своим привычкам старик не изменяет.


- Любой скот, ежели балОванный, – то от него хозяевам сплошная морока. Кот должен ловить мышей, а пёс – охранять. Вот и пускай из подъезда гоняет наркоманов всяких!

Суровый дедон. Старый как рухлядь. Герой Отечественной.
Хрен его знает, сколько ему лет, однако, на всякие митинги коммунистов бегает только в путь, больше жизни любит товарища Сталина и даже катается каждый год на 9-е Мая в Москву безо всякого сопровождения.

Вместе с дедом живут дочь, правнук и разведённая внучка, которые за ним ухаживают.
Иногда, сквозь стенку, я слышу, как он их строит. Голос у деда громкий, командный.
Внучка и правнук жалеют пса, но поделать ничего не могут.


Могу понять. С таким старцем фиг поспоришь. Хуле – старая гвардия, здоровья вагон, и суровая закалка военных лет.

Так и живёт Гриша на нашем этаже. Гоняет всякое отрепье. Наркоты, бомжи и прочая шваль уже давно не рискуют соваться в подъезд.


Пёс знает наперечёт всех жителей, однако, слушается только собственных хозяев. Со мной он просто дружит. Я им не пытаюсь командовать, он мне не пытается подчиняться.

Так получилось, что, когда несколько лет назад, дед откуда-то приволок на верёвке высокого и нескладного щенка дворняги, он привязал его к дверной ручке, чтобы не cбежал. Я вышел на громкий скулеж в коридор и, увидав такое дело, накормил собачонка.
С тех пор мы с ним и подружились.

Соседи - небогатая семья. Все кроме деда знают, что я иногда подкармливаю собаку. Впрочем, они не возражают.


Как-то раз услышал в коридоре диалог Гришиного хозяина и соседа из противоположного тамбура.


- Алексеич! Чем пса-то кормишь?


- Чем есть – тем и кормлю. А коли нет ничего – пускай на улице ищет. Чай не подавится. Скотину, как и людей, в строгости надо держать, а то пораспустились все…

Шли годы. Гриша вырос, превратившись из нескладного уродца в крупного пса.
Когда я или жена идём на улицу, он всегда ходит с нами. Что-то типа эскорта.
С ним тяжело гулять. Гриша лютой ненавистью ненавидит стариков, лает на машины, и на бродяг.


Старики пользуются у него особенной нелюбовью.
Иногда приходится оттаскивать Гришку от какого-нибудь пенсионера. Пёс глухо рычит, сопротивляется, однако, будучи ухвачен за холку, с неохотой отходит в сторону и ждёт – не отпустят ли его раньше времени. Прежде, чем ковыляющая фигура, громко возмущаясь, торопливо скроется в подъезде.

Иногда ночью я слышу стук в дверь.
Это Гриша лёг на наш дверной коврик и балдеет, гоняя блох и молотя по двери задней лапой.
Почему-то дедовская телогрейка, брошенная в родном тамбуре, его не сильно прельщает.

Мы с Гришей идём по улице. У меня нет поводка, у него нет желания его одеть. Я пью пиво, а Гриша гоняет ворон и кошек.


Он обнаружил меня достаточно далеко от дома. Я решил прогуляться после работы.
По дороге нам встречаются любители стрельнуть сигарет из разряда “эй парень, дай пачку, а то ты чё не куришь штоле ваще как лох или пацанов не уважаешь?”.


При попытке задать этой мудрёный вопрос, дистанция между вопрошающими и собакой резко сокращается. Гриша подбегает к главному оратору и, коснувшись носом его ляжки, произносит тихое “рррррр”.
Кто не дурак – тот понимает.
Однажды попались дураки…

Субботним зимним вечером, я, изрядно поддатый, пошёл в магазин за пивом. Гриша, как обычно, потопал вместе за мной. Фонари во дворе не горели, поэтому, когда меня неожиданно схватили сзади за шею, и приставили сбоку нож, я не на шутку растерялся.


- Гони бабки, бля!


Один держал меня сзади, второй стоял передо мной и протягивал руку в полной уверенности, что я полезу в карман и выгребу оттуда всё что есть.
Человек, держащий нож, вдруг дико заорал.

Гриша не лаял. Он тихо подошёл и прокусил держащую ножик руку. Затем отскочил назад, прыгнул на гада и вгрызся ему в плечо. Стоящий передо мной негодяй развернулся, и бросился наутёк, предоставив подельнику самому разбираться с возникшими сложностями.

Я с трудом оттащил собаку от поваленного на землю человека. Тот визжал как недорезанный подсвинок и катался по обледенелому асфальту, зажимая обеими руками рану. Слыша этот визг, в окнах начал загораться свет.


Оттащив пса на пару метров от кучи дерьма, недавно любившей халявные деньги, а теперь превратившейся в орущий окровавленный клубок боли, я пошёл домой.
Пива больше не хотелось.

Мы подошли к квартире. Гриша, перегородив мне вход, странно затанцевал на всех четырёх лапах.


Я попробовал пройти. Не тут-то было. Он положил мне лапы на плечо и облизал лицо.
Я понял.
- Пойдём в гости. – сказал я ему. И мы пошли.

Через пару часов, Гриша подошёл к двери и выразительно на меня посмотрел. Я достал из холодильника пол-батона варёной колбасы, открыл дверь и сунул ему в пасть.
Он вышел в коридор и, положив батон на пол, снова станцевал свой странный танец.

Я посмотрел ему в глаза…
Вы когда-нибудь видели смеющегося пса?
Он скосил глаза к носу, пасть открылась, язык вывалился набок, а тело танцевало, словно крича о победе.


Гриша почему-то напомнил мне хитрого деревенского дурачка, который, зная нечто непостижимое для простых смертных, потешается над миром.


Дотанцевав, и покосившись на меня хитрым глазом, он с достоинством взял колбасу в зубы, и открыв дверь в свой тамбур лапой, с гордым видом пошёл пировать.

Недавно один мой знакомый, кого я считал едва ли не другом детства и полностью доверял, “кинул” меня на хорошие деньги…
А ведь некоторые до сих пор считают, что «собака» – это ругательное слово…

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

5e01be890.jpg

 

Переписка с женой из дальнего зарубежья...

 

 

m.ok.ru

 

 

«Лазарь! Мне звонила наша дочь, я все знаю, я оставила тебя с женщиной в нашем доме, чтобы ты ни в чем не нуждался, пока я смотрю за Аликом в Майями, он наш внук, он должен стать гением, а ты, как был свиньей, так и остался ею, хотя ходишь в синагогу в каждый шаббат....

Эта тварь, уже три недели ходит в моей шубе (люди все видят) и весь двор смеется надо мной, зачем ты мечешь мой бисер перед этой дешевкой из Полтавы, разве её 55, слаще моих пятидесяти с хвостиком, что она такого делает тебе, что я, с двумя дипломами и двумя языками не умею, ты клялся мне, что уже пять лет, твой «Тополь-М» не способен поражать никаких целей кроме унитаза, я пережила это, ты даже не знаешь, чего мне это стоило, я еще была в собственном соку тогда, а ты все манкировал и манкировал, ссылаясь на полную твою невозможность окормлять свою ниву по месту жительства...

И что я узнаю, ты лгал мне, ты пренебрегал мною, хотя я была еще, ой как востребована..!

Сам Лев Маркович, не раз мне предлагал приехать к нему в Друскненинкай, он даже хотел бросить к моим ногам свою жизнь, полную океанских круизов, частных джетов и ужинов в ресторанах премиум-класса, я уже не говорю, о десятках каратах чистой воды, которые он скрыл еще от ОБХСС в годы советского лихолетья.

Ты всё растоптал Лазарь, ты не смог пролезть в игольное ушко, похоть победила твою совесть. Исцелись Лазарь!

Иначе я приеду, соберу детей и внуков и мы устроим тебе такой Нюрнберг, что ты сам повесишься, как Герман Геринг.

Уймись! Пока еще твоя жена Лара.

P.S. Положи деньги на карточку, старый павиан, я хочу купить Бэллочке новый кабриолет, ей уже от людей стыдно»


Письмо Лазаря жене Ларе в дальнее зарубежье....



«Ларочка, китценька моя, во-первых, здравствуй! Мало того, что я здесь несу непосильную ношу разлуки и тоски, пока ты бескорыстно отдаешь себя воспитанию внука Алика гением, что обречено на успех — ведь он твой внук, у него и голова, и сейхл твои, а от меня только плоскостопие и фиммоз. Так ты еще и добиваешь меня такими беспочвенными, обидными, оскорбительными упреками и подозрениями! Мне не в чем оправдываться, но я вынужден дать объяснения, чтобы чужие наветы и досужие домыслы не легли между нами пограничным шлагбаумом!

Уезжая, ты велела мне проветривать шубу. Ну подумай сама, мейделе моя, не сам же я буду в ней ходить в синагогу. Она женская, тяжелая, к тому же давит мне подмышками. Но раз я обещал тебе — что делать?! Пришлось позвать эту женщину из Полтавы, Симу. Ей пятьдесят пять, она уже на пенсии, шубу сроду не носила — пусть себя побалует и сделает доброе дело! Сама Сима без твоей шубы мне не интересна и даже противна, а если эта гнида Гуревич с верхнего этажа и написала тебе, что видела, как мы с Симой обнимались, так это потому что в шубе я принял Симу за тебя, моя крейнделе, и не мог пройти мимо.

 

Как только потеплеет и ты выдвинешься домой, Сима на верхнем плацкарте поедет в Полтаву, а шуба — в пронафталиненый чехол. Да, хочу тебя еще обрадовать. В тоске по тебе мой было зачахнувший росток от пролитых по тебе слез ожил, окреп, гордо поднял голову и надеется на твое скорое возвращение. Поэтому я — не исцеленный Лазарь, я — вечный Живаго, ждущий свою Лару!

Теперь о Льве Марковиче. Чтоб ты знала, в Друскенинкай едут только с проблемами в опорно-двигательной системе, а ты летаешь, как птичка, между двумя полушариями. А до моего Нюрнберга Лев Маркович может и не дожить, в истории с Львами Марковичами это уже было. Так что пусть этот какер позаботится о себе, а о тебе подумаю я, как исправно делал это последние тридцать два года!

И, во-вторых. Если ты хочешь для Бэллочки новый кабриолет, это тебе надо пролезть в игольное ушко и прикусить свой язык, а то будишь добираться сюда из Майами на надувном матрасе и единственной твоей карточкой будет фотография на паспорт.

Обнимаю и жду встречи. Твой Лазарь»

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

22906413_m.jpg

 

Малыш и памперс

 

 

Борис Гайдук

 

 

- У нас кончаются памперсы, - сказала мама. – Осталось всего три, нет, четыре штуки. Нужно купить памперсов.


..Папа сделал неопределенное выражение лица. За памперсами надо ехать на рынок. Там они самые лучшие. В детском магазине через дорогу тоже есть памперсы, но там они плохие. Вернее, они те же самые, только стоят на сто рублей дороже.

 

Однажды я слышал, как папа говорил, что в этом детском магазине его постоянно душит жаба. Это ужасно. Папа очень большой, и мне трудно представить себе, каких размеров должна быть жаба, которая могла бы его душить. Я и сам пару раз был в этом магазине, но никакой жабы не видел.

 

А папа ходит туда постоянно, но покупает там только детскую воду. Мне уже давным-давно не нужна детская вода, я вполне могу пить взрослую минеральную воду без газа. Но родители как заведенные – если уж начали год назад по совету врача покупать мне детскую воду, то теперь будут ее покупать и покупать, пока тот же врач не скажет им остановиться. Или до тех пор, когда я не вырасту, и не скажу сам. Как бы то ни было, папа часто бывает в детском магазине.

 

Мне не совсем понятно, то ли каждую канистру злосчастной детской воды ему приходится с боем вырывать у жабы, которая его душит, то ли покупателей воды жаба не трогает и душит только тех, кто приходит за памперсами и детским питанием. Потому что детское питание у них тоже очень дорогое, я однажды слышал, как папа сказал, чтобы зеленую фасоль за двадцать пять рублей они жрали сами. Только он сказал это уже на улице, поэтому продавцы его не услышали и детскую фасоль жрать не стали. По крайней мере она у них все еще стоит на полках.

 

Совсем другое дело на рынке. Сам я на рынке, правда не был ни разу, точнее был один раз проездом на дачу. Но судя по тому, что именно с рынка папа тащит и памперсы, и гигиенические салфетки и всякую детскую еду в больших количествах, там они самые лучшие, и жабы никакой нет.

 

Оттого что жабы нет и можно всего набрать много, папа обычно ездит на рынок на машине, вернее заезжает туда по дороге с работы, потому что папа любит, чтобы все было по пути, в нужное время и без лишнего гайморита.

 

Но сегодня воскресенье и на машине ехать на рынок не с руки. На метро тоже нетрудно добраться до рынка, всего четыре остановки и еще немного пешком. Но по сравнению с попутным заездом на машине это тоже гайморит. Или что-то в этом роде, я никак не могу запомнить это слово.


Поэтому папа сказал:
- Памперсы я куплю завтра. Я вернусь домой довольно рано, заеду по дороге.


- До завтра нам не хватит, - обеспокоилась мама.


- Хватит, - сказал папа. – Один памперс на прогулку и один на ночь. На завтрашнее утро имем две штуки. А часам к четыем я привезу новые.


- А дома как ходить? – продолжала мама. – Без памаперса?


- Без памперса, - решительно сказал папа. – Вообще, пора отвыкать от памперса. Проведем сегодня показательное выступление. Да, Колобок? Будь взрослым! Скажи памперсу «нет»!


Колобок это я. У меня примерно сто или чуть меньше разных имен. Среди них есть около десятка самых употребимых, остальные используются от случая к случаю. Это все оттого, что у родителей слишком большая фантазия, и называть меня одним или двумя именами им кажется тривиальным. Я уже привык к тому, что у меня много имен, это мне даже нравится .


- А вот при Советском Союзе памперсов вообще не было, - вступила в разговор бабушка. – И ничего, обходились. В год уже все дети ходили на горшок.


- Мы в какой-то момент его упустили, - пожаловалась мама. – Как он хорошо ходил на горшок в год! Тут нам и надо было совсем перестать носить памперс! А теперь он снова к нему привык. От горшка бежит, как...


Дальше я слушать не стал и вышел в другую комнату. Весь этот взрослый лепет про горшки и то, как было раньше, мне уже давно надоел. Мало ли, чего не было раньше. Давайте, например, откажемся от электричества только потому, что когда-то раньше его не было. Или от сливового пюре в баночках. Я уже не говорю о снегокатах.

 

Но больше всего я не люблю, когда при мне вспоминают Советский Союз. Не могу сказать, что мои родители вспомнают его добрым словом, скорее даже наоборот. Бабушки иногда по нему скучают, но тоже не слишком часто. Кто это такой я понял не так давно. Слишком много фактов пришлось собрать воедино.

 

Оказалось, что Советский Союз был очень злой и безжалостный король, который когда-то правил этой страной и угнетал не только взрослых, но и маленьких детей. Все люди при этом деспоте жили одинакаво, считалось, что в этом и состоит справедливость. Точнее, люди все равно жили по-разному, но те, кто жили хорошо, старались скрывать это от тех, кто жил плохо, и для этого очень много лгали; и днем и ночью, и в газетах и по телевизору, и с трибун и в разговорах; и в какой-то момент этой лжи стало так много, ее выросла такая огромная гора, что сам Советский Союз под ее тяжестью не удержался и рухнул. Это было, наверное, потрясающее зрелище. Когда я вырасту, обязательно узнаю обо всем этом побольше.

 

Самое ужасное было то, что малыши тоже подвергались гонениям. В год или два их всех отдавали в ясли, где от них требовали невозможного. Например, уже в два года дети в яслях должны были уметь сами одеваться. Их всех кормили одинаковой невкусной пищей. Еще Советский Союз требовал от маленьких детей соблюдения режима дня. Советскому Союзу было, видимо, совершенно непонятно, что после хорошей прогулки дети спят дольше, а если у них болит живот или режется зуб, то меньше или даже совсем не спят. Этот ужасный тиран совершенно не желал вникать в такие детские мелочи.


Причем в обмен на полное послушание этот жестокий правитель практически ничего не давал детям: ни вкусной еды, ни снегокатов, ни красивой одежды. Но самое страшное – это были горшки. Моя няня однажды рассказала о том, как малышей в яслях после еды усаживали на горшки и чуть ли не по свистку заставляли писать и какать, а тех, кто не хотел, держали на горшках и не позволяли встать.

 

Когда я представил себе эту картину – множество детишек, строем сидящих на горшках и со слезами пытающихся выдавить из себя хотя бы маленькую какашку для великого и ужасного Советского Союза, мне сразу стало дурно. Я сразу же разлюбил сидеть на горшке, хотя прежде относился к нему вполне нейтрально. Но после этого горшок стал для меня символом принуждения и попрания прав ребенка.

 

Теперь я лишь иногда из вежливости сижу на горшке несколько минут, но чаще сразу же с криком вскакиваю и убегаю подальше. А родители никак не могут понять, что мною движет не вредный инфантилизм, а политические и нравственные убеждения. Хорошо, что Советского Союза больше нет. Не представляю себе, что будет, если он вдруг вернется. Я лучше буду жить в лесу или убегу далеко-далеко, чем стану сидеть на горшке в строю и писать по команде. Советского Союза больше нет, но горшки, эти отвердевшие зубы убитого дракона, все еще с нами, и я их ненавижу всем своим круглым сердцем.


Совсем другое дело памперс. Памперс из повседневного предмета гигиены постепенно превратился для меня в символ свободы и либеральных ценностей. Возможность писать когда захочется тебе самому, а не Советскому Союзу и его ясельным прислужникам, восхитительна.

 

Нет, я совсем не против распорядка дня. Мне нравится, что завтрак бывает в девять, а обед в час или половине второго. Но распорядок должен происходить из потребностей человека, даже если этот человек очень маленький, а не потому что кто-то в яслях или в министерстве придумал один распорядок для всех детей сразу.

 

Я, например, очень поздно ложусь спать, в десять часов и даже в начале одинадцатого. Это потому, что я сова, вернее совенок. Если меня уложить в девять или половине десятого, мне будет большое недружелюбство, я начну кричать и никому от этого не будет хорошо. А если распорядок предусматривает отход ко сну в десять часов, тогда я, как сознательный ребенок, полностью поддерживаю такой распорядок.


И вот теперь родители, самые близкие мне люди, решили устроить мне показательные выступления с горшком!


Мама вытащила из шкафа стопку штанов.


- Семь пар, - сказала мама.


- Отлично, - сказал папа. – Если описается – ничего страшного. Современные дети совсем не знают, что такое ходить в мокрых штанах. Вот мы в их годы...


Мне бросили вызов, и я его принял.


Первые штаны намокли через пять минут, и это посчитали неприятной случайностью. Вторые я описал сразу же после переодевания.


- Эге, да у нас тут, кажется, фронда! – сказал папа. – Немедленно садимся на горшок!


Слово «фронда» мне понравилось. На горшке я смирно просидел минут десять, после чего встал и пописал на пол. Меня продержали без штанов минут двадцать. Как только надели штаны, я их... ну, вы сами понимаете.


- Ребенок проявляет характер, - с горделивыми нотками произнесла мама.


- Характер твердый, нордический, - задумчиво сказал папа. – Сейчас я с ним серьезно поговорю, и все объясню...


Папа считает, что я все понимаю, и если мне все по-хорошему все объяснить, то я сделаю, как надо. Обычно так и бывает. Но только не сегодня. Сегодня вам всем придет полная фронда, и не о чем тут больше говорить. С самого начала надо было говорить, а не устраивать показательные выступления.
Поэтому папу я слушал крайне невнимательно.


Еще три пары штанов разошлись примерно за час. Папа сердился, а мама меня жалела. Но я не сдавался.


- Лешенька, к лету нам надо научиться ходить без памперса, - увещевала меня мама. – Ты же не хочешь единственным во дворе ковылять в памперсе? К тому же летом в памперсе жарко.


Насчет «ковылять» мама сильно преувеичила. Я и в зимнем комбинезоне не ковыляю, а бегаю очень быстро, и к тому же умею ходить вверх и вниз по лестнице. Как бы то ни было, до лета еще далеко, а там будет видно.


- Во всем виновата реклама! - сказал папа. - Показывают пятилетних детей в памперсах! Чего еще ожидать? Надо поменьше смотреть телевизор.


Эта песня нам тоже знакома. Телевизор не смотреть, одежду из шкафа не доставать, банками не греметь, пустые бутылки не трогать.


Меня снова и снова сажали на горшок, но я не давался. Я убегал, громко ревел, гордо замыкался в себе, жаловался, обиженно пыхтел, сопел, но в горшок не сходил ни разу. Зато так удачно сделал в очередные штаны, предпоследние по счету, что они вышли из строя как минимум на сутки.


После этого меня помыли и усадили на диван.


- Да, - сказал папа. – Этот мальчик добьется своего в жизни.


- Надо купить Леше детскую накладку на унитаз, - предложила мама. – Ему, конечно, рановато, но попробовать можно.


Конечно. Конечно же, накладку на унитаз. У моего друга Саши, который старше меня всего на четыре месяца, уже есть такая накладка. Я тоже хочу. Сидеть на большом взрослом водяном горшке, и не в строю, а в специально отведенном помещении, закрытом от посторонних глаз – совсем другое дело. Это занятие, достойного свободного гражданина большой страны, избирателя и налогоплательщика. Хорошо бы мне купили эту накладку. Я обязательно научусь ей пользоваться.


- А сейчас что будем делать? – спросила мама.


- Что, что. Надевать памперс. Ты победил, Круглейший!


Я постарался не слишком торжествовать, чтобы не ставить родителей в неудобное положение.
 
Вечером, когда меня уложили спать, они подошли к моей кроватке.


- Смотри, как быстро задрых, - тихо сказала мама. – Устал бороться за свои детские права.


- Да уж, борец, - ответил папа совершенно несердитым голосом. – Круглая малолетняя Че Гевара...


Но я еще не спал и все слышал, хотя и на самом деле устал бороться. Все-таки очень нелегко бороться с самыми близкими людьми. Даже за самые нужные вещи. Что такое «чегевара» я не понял, хотя это слово мне тоже понравилось. Тем более, что это явно было мое новое имя, может быть даже очень важное. Что же чегевара – звучит неплохо. Похоже одновременно на чемодан и самовар. Таком имени у меня еще не было.


Последнее, что я подумал перед тем, как заснуть, была мысль обязательно позвонить в компанию «Хаггис» и сказать им, что еще примерно полгода, до лета, они могут на меня рассчитывать...

Share this post


Link to post
Share on other sites

22906839_m.jpg

 

Радуга

 

 

Борис Гайдук

 

 

Немолодой, но неизменно многообещающий художник Гриша Капитанов метался по перрону Казанского вокзала рядом с внушительный стопой своих картин.


     - Не знаю, Серега, просто не знаю, что делать, - в полной растерянности повторял Гриша. - Это какое-то чистое западло, в поезде Москва – Барнаул нет багажного вагона, ты можешь себе такое представить?


Нагруженные ручной кладью пассажиры обходили Гришу со всех сторон, бросая на сложенную кучей живопись любопытно-сердитые взгляды.


Гришин собеседник сделал движение рукой, означающее «так ведь кругом бардак, чего же ты хотел».


      - Эта овца согласилась взять в служебное купе две пачки, - продолжал Гриша, - требует пятьсот рублей. Сука. Придется отдать, а что делать? Одну пачку я заберу в своё купе, распихаю как-нибудь по полкам, если пассажиры не убьют. Остальное, Серег, я просто не знаю.


Сергей мрачно молчал. Все ясно.


      - Слушай, - проникновенно заглядывая в глаза, сказал Гриша. - Я знаю, что я тебя страшно напряг. Я знаю, что Татьяна на меня теперь в обиде навсегда. Но ты  же видишь, я в совершенно безвыходной ситуации. Серега, я тебя, как друга прошу! Я практически на коленях умоляю! Оставь пока остальное у себя! Это ненадолго, я тебе клянусь!


       - Ничего себе, остальное! – фыркнул Сергей. – Еще ведь связок пять остается. И куда мне их? Ты же сам видел, как мы живем. Я журнальный столик уже десять лет купить не могу, поставить некуда!


      - Сергей, ну… ну, не бросать же мне их здесь?! Спасай!


      - Разве что в гараж их…


      - Во! Давай в гараж! На неделю максимум. Я что-нибудь придумаю!


      - Так и в гараж некуда. У меня не «Запоржец». «Газель» как раз весь гараж и занимает…


      - Серега, я тебя умоляю…


      - Если только связки эти распотрошить и поставит вдоль стен, на полки…


      - Точно! Давай так.


      - Ох, Гришка! Почему с тобой все время такой геморрой? О чем ты раньше думал?


      - Как, о чем? О багажном вагоне, естественно. Я когда из Воронежа выставку увозил, вообще никаких проблем не было. Спокойно всё оформил, недорого заплатил…


      - Ладно. Понесли тогда, что ли, твое имущество обратно?

Картины уложили обратно в цельнометаллическую «Газель». Повеселевший Гриша побежал за едой в дорогу.


Сергей с трудом шевелил неопохмеленными мозгами.


Татьяна меня за эти картины убьет, - заранее пугался он. - Мы с Гришкой за эти три дня ей и так всю кровь выпили...

Два месяца назад художник Григорий Капитанов привез в музей Современного искусства персональную выставку. Важно ходил на открытии  в электрических лучах славы, дал интервью телеканалу «Культура» и нескольким изданиям. Богемного вида гости жали Гришке руку и говорили о свежей струе в общечеловеческом контексте, амбивалентности видимого мира и эманации общественого сознания. Нафталиновый старичок с большими диоптриями напирал на духовное возрождение нации. Из соседней школы пришла экскурсия.


Закрытие прошло скромнее.
Гриша в основном пил водку у своего старого друга Сергея Пличкина и безуспешно пытался вызвонить нескольких подруг пятнадцатилетней давности.
      
Появился Гриша с пакетом еды и почти пустой бутылкой пива в руке.


      - Эх, Серега, я за это твой конный портрет в натуральную величину напишу! - издали закричал он. - В костюме Генриха четвертого! Что скажешь?


      - Почему четвертого? - спросил Сергей, провожая завистливым взглядом булькающую в Гришиной руке бутылку.


      - А какого ты хочешь? Восьмого? Давай восьмого.


      - Да, мне до дверцы.


      - Эх, Серега, Серега! – взбодрился от пива Гриша. – Не ругайся ты на меня! Если бы ты знал, что это такое - дышать красками и маслом! Что значит каждой картиной заново начинать сотворение мира! От первого дня до седьмого!


      - Куда уж нам, - буркнул Сергей.


Гриша вытащил из пакета еще одну бутылку.


Сергей взглянул на часы. Делать на вокзале больше нечего, но Гришу бросать неудобно. Пятнадцать лет не виделись с ним, с тех самых пор, когда он уехал жить в свой Барнаул. А тут вдруг объявился, весь из себя художник, творческая личность, да еще с персональной выставкой в известном музее. На шее пестрый платок, штаны на два размера больше, пальцы в красках. А ведь раньше только баб голых в книжках рисовал. Вооще-то, и сейчас рисует. Только теперь это называется «обнаженная натура».


      - … и в одной заброшенной прачечной, в жалких комнатушках жили Пикассо, Модильяни, Хаим Сутин, другие. И все они были гениями, все до одного. Представляешь, старик, какая там была энергетика? Они там вместо воздуха дышали живописью. Голыми руками расписывали стены, дарили       друзьям рисунки, который сейчас стоят сотни тысяч. Представляешь?


      - Ну да…


      - Вот, Серега, когда я помру знаменитым, то мои картинки, что у тебя висят, бешеных денег стоить будут. А я про тебя в своих мемуарах напишу. Хе-хе, шучу.


      - Что значит «шучу». Не напишешь, что ли?


- Эх, Серега – посерьезнел Гриша. - До мемуаров ещё знаешь сколько выставок нужно перелопатить?! Сколько жоп разным музейщикам вылизать?! Многие ведь всю жизнь рисуют, и хорошо рисуют, а толку – ноль. Ничего так и не выставляют. А у меня уже вторая выставка. И - в Москве, ты хоть понимаешь, что это такое? В Москве!


Сергей пожал плечами. Где же еще быть нормальной выставке? В Питере, разве что. Да еще за границей.


      - Ладно, Серега, я пойду. Я тебе сразу же позвоню. Век тебе не забуду, спасибо. Правда.


Гришка обхватил Сергея за туловище и легко оторвал от земли. Здоровый лось, даром, что художник.
Поезд заскрежетал и тронулся с места.


      - Что за хрень! – вскрикнул Гриша и бросился к своему вагону. Отпихнув проводницу, впрыгнул в дверь, обернулся и замахал рукой.


- Передвижник, твою мать! - усмехнулся Сергей вслед уплывающему составу.   
 

В гараже Сергей выпил бутылку пива, перевел дух и скептически оглядел очень замкнутое пространство. В принципе, равномерно распихать можно. Но заниматься сегодня этим не хочется. Лучше завтра с утра.

      - Так я и знала! – гремела посудой в раковине Татьяна. – Так я и думала, что этим все кончится! Да ведь этот хлам в твою машину еле влез, где ж ты его в гараже хочешь сложить? Где?


      - Ну, во-первых, половину он увез. А остальное заберет через неделю-другую.


- Через какую неделю?! Какую другую?! Ты что Гриши своего не знаешь? О, господи! Э, да вы с ним еще пили, что ли?


      - Нет, это я по дороге бутылочку выпил.


      - А куда я там теперь капусту поставлю?


- Тань, ну хватит орать! Мне самому эта живопись ни в какое место не уперлась! Что, выкинуть надо было, да?!   

Татьяна оставалась сердитой весь вечер. Олег и Леночка выбрались из своей комнаты, радуясь тишине, наступившей после отъезда дяди Гриши. В два захода Сергей вынес к мусоропроводу скопившиеся бутылки.


Ночью Татьяна отпихнула мужа и завернулась в свое одеяло. Сергей не настаивал и быстро уснул.

Утром Сергей выгнал машину, еще раз оглядел гараж, распаковал склеенные скотчем стопки картин и стал их расставлять. Большие выстроил вдоль стен, средние уместил на верхних полках, маленькие рассыпал по всем свободным местам.


Румяная школьница с мячом в руке заслонила собой стопку зимней резины. Римская волчица с детишками скрыла убитый, но вполне годный на запчасти волговский движок, задарма купленный в соседнем таксопарке. Кареглазая волнующая красотка в венке из золотых цветов, слегка прикрытая висящими на крючках халатами, томно смотрела от умывальника.


Сверху донизу гараж неузнаваемо разукрасился жирными подсолнухами, цветами, животными, летящими по небу ангелами и добрыми толстощекими детьми. И женщинами: радостными, мечтательными и зовущими.


      Это мы! – строили глаза женщины Сергею. - Нас нарисовал художник, смотрите на нас, мы красивые.


      - Ай да Гришка, сукин сын, - присвистнул Сергей, чувствуя неожиданное волнение. - Вот ведь, сколько всего намалевал, плодовитый ты наш!


Сергей сел за руль и бережно, стараясь не газовать, заехал обратно в гараж. Машина поместилась с трудом, прямо в лобовое стекло свесился хитроглазый змей, предлагающий легкомысленной Еве ослепительно красное яблоко.

      - Ну, что, разложил художества? - спросила подобревшая Татьяна.


      - Да, все влезло, можешь сама посмотреть.


      - Да что смотреть, я на вашей выставке видела. Как был Гришка юбочник, так и остался. Горбатого могила исправит.


      - Это точно.

Позвонил Гриша.
      - Как там дела, старичок? Поместилось мое культурное наследие?


      - Поместилось, - коротко отвечал Сергей.


      - Вот, я же говорил, что все будет в порядке! Скоро я что-нибудь придумаю!


      - Ты там быстрее думай, пока крысы не начали твою живопись жрать, - раздраженно брякнул Сергей.


      - Что, что... - залепетал Гриша, - какие крысы? Ты что? Ты о чем?


Сергею стало совестно.
      - Да это я так, шучу. У меня все забетонировано. Я зимой в гараже квашеную капусту держу, мне только крыс там не хватало.


      - Ну и шуточки у тебя, брат. Ты не расслабляйся. Это не просто художественные ценности, это материальные богатства на много тысяч очень условных единиц. У тебя хоть замок на гараже хороший?


      - Гриша, если у тебя ценностей на столько условных единиц… - начал было Сергей, но решил не продолжать.


      - То что же ты, сука, в дырявых носках ходишь? – захохотал незлобивый Гриша. – Серега, это все вторично, поверь мне.

Змей сразу же повел себя фамильярно, по утрам глумливо скалился в лобовое стекло.
      Сейчас эту глупую телку я в шесть секунд разведу на яблоко, - подмигивал Сергею змей, - спорим?»


      - Факт, разведешь, змеюга, - соглашался Сергей. - Такую лохушку любой разведет безо всякого яблока.


Простодушная полная Ева и вправду давно уже казалась готовой к искушению, но коварный змей все оттягивал решительный момент.


Однажды Сергею показалось, что змей немного приблизился и предлагает ему тоже попробовать красного яблока.
      - Сам жри, - отказался Сергей.


Другие картины были хорошо видны только в пустом гараже, и, выключая свет или открывая ворота, Сергей всякий раз ежился под их взглядами.


На выставке они были просто картины, здесь же, сплотившись рамкой к рамке и, заняв собой почти все малое пространство гаража, они слились в единую многоглазую и разноцветную живопись.

Снова позвонил взволнованный Гриша.
      - Серега! - заорал он на своем конце провода. - Дело на сто миллионов! Нужно показать мои картины критику Антоневичу. А самое главное, с ним будет профессор Бердянцев. Сам Бердянцев, понял!?


      - Нет, - признался Сергей.


      - Ах, ну да. В общем, я дал ему твой телефон, он будет звонить тебе завтра вечером. Только давай так: если спросит, почему все в гараже, скажи, что у меня планируется выставка, скажем в Рязани, ну, и чтобы не возить их, сам понимаешь… В общем, твое дело сторона, главное, про наши вокзальные бега не проболтайся, а то несолидно выйдет.


      - Гриша, а что же они на выставку, как люди, не пришли?


      - Антоневич был, не в нем дело. А Бердянцев только что вернулся из Барселоны, и говорит, хотелось бы взглянуть на выставку художника Капитанова. Ему говорят – закрылась. Как закрылась? Очень жаль. Тогда Антоневич где-то раскопал мой телефон, звонит, ну, я его и обрадовал. Эх, Серега, есть Бог на свете! Если Бердянцеву понравится, Антоневич с его рецензией в «Обозрение» статью напишет, а это уже совсем другой полет! Старичок! Короче так: с меня любая картина, кроме восьми больших, «Элегии», «Тореадора» и «Осени». Любую другую забирай себе, над диваном в большой комнате повесишь. Или в детскую, там у них на стене какие-то журавлики сраные висят. Договорились?


      - Да ладно…


      - Бери, бери. Эх, Серега…

Ради визита критика Антоневича и профессора Бердянцева Сергею пришлось отказаться от хорошего заказа. За полчаса до назначенного времени Сергей вывел машину из гаража и отогнал ее подальше, чтобы соседство «Газели» не  оскорбило в глазах гостей высокое искусство. Еще он подровнял картины, спрятал ведро и грязные халаты, подмел пол и вынес мусор.


За пятнадцать минут выкурил три сигареты.


Профессор и критик прибыли вовремя.
      - Святослав Аполлонович Бердянцев, - представился профессор, не подавая руки.


      - Владимир, - бросил второй.


Сергей совсем разволновался.
      - Я Сергей Пличкин. Пойдемте, вон туда… Святослав Аполлонович, - злясь на себя за волнение, думал Сергей, - Конечно, с таким именем лопатой махать не будешь! Профессор... Хотя бы не еврей.


      - У Григория, э… у Григория скоро выставка в Рязани. Вот он свое хозяйство у меня и оставил. Чтобы туда-сюда не таскать, - некстати доложился Сергей, забыв к тому же Гришино отчество.
Гости приблизилось к распахнутым воротам гаража.


      - Ух ты! – не удержался Антоневич при виде картин.


Чуть улыбнулся и профессор.
      - Н-да, концептуально…


- Что? Как? – испугался Сергей.


      - Можно включить свет, у меня яркий, двести ватт, - засуетился он. - Но, по-моему, при дневном лучше.


      - Лучше, - согласно кивнул профессор.


Гости на пару минут замолчали.
Антоневич бегло оглядел гараж и остальное время посматривал на Бердянцева.
Профессор в некоторые картины всматривался подолгу.
Вроде бы, ничего, - успокоился Сергей. – Нос не воротит.


      - Не Матисс, конечно, - закинул удочку Антоневич.


      - Не Матисс, - веско согласился профессор.


Суки, зарежут Гришку, - снова затосковал Сергей. - Напрасно он весь этот балаган затеял.


      - Гаражная живопись Капитанова, - осмелел Антоневич. – А, может быть, здесь ей и самое место, что скажете, Святослав Аполлонович? Искусство, так сказать, окончательно принадлежит народу, хе-хе...


      - Я бы не стал торопиться с такими оценками.


Молодец, Апполоныч! - одобрил Сергей. - Свое дело знает.


Антоневич замолк и, искоса поглядывая на профессора, стал черкать в блокнот.
Профессор поднял с пола римскую волчицу и поставил ее на более освещенное место. Темным пятном среди картин вылез волговский движок. Сергей смутился.


Рядом с волчицей профессор поставил девочку с мячом, потом глазастую красавицу и, наконец, змея.
Змеиная морда! И сюда пролез! – обрадовался, словно старому другу, Сергей.


Змей победоносно смотрел на Антоневича и по-свойски подмигнул Сергею.


Антоневич быстро строчил в блокнот.
      - Благодарю вас, - церемонно поклонился профессор. - Пойдемте, Владимир Борисович. Отзыв я пришлю буквально на днях.


      - Одну секунду, Святослав Апполонович, - попросил Антоневич и обернулся к Сергею:
      - Скажите, давно ли вы знакомы с Капитановым?


      - Мы с ним вместе служили в армии. И потом лет пять часто виделись, пока он в Калуге жил. Это еще до Барнаула.


      - А что бы вы могли рассказать о нем, как о человеке? – спросил Антоневич. – Ну, что-нибудь личное, интимное.


Сергей пожал плечами. Что им рассказать о Гришке? Рассказать, как он выдрал ночью из подъездной двери лист оргалита и до утра рисовал на нем оранжевое маковое поле? Как пьяным хватал за ноги Татьяну? Как ради темной дубовой рамы для будущей картины притащил с помойки старое треснутое зеркало?


      - Григорий – очень культурный и… интеллигентный человек, - насупившись, ответил Сергей.


      - Ясно, - засмеялся Антоневич. - Идемте, Святослав Аполлонович.


      - Статью мы, разумеется, о выставке напишем, верно? – уточнил профессор.


      - Вы думаете? А мне казалось, про гараж будет забавнее, необычнее.


      - Ну, зачем же так опошлять?

Сергей проводил гостей к выходу и пригнал «Газель» обратно.


      - Что это за народ к тебе ходит, Серега? – крикнул вечно пьяный сторож Никита. – Гараж, что ли, продаешь?


Сергей расставил картины на свои места. Надо позаниматься машиной, все равно день пропал. Поменять воздушный фильтр и в двух местах замазать ржавчину. Ещё годик кормилица пробегает легко, а там пора менять, пока не начала сыпаться. Девяносто тысяч - пробег немалый. Через год будет сто двадцать. В этот раз, кажется, получится взять новую.

      - Сергей, воронка большая есть?
Незаметно подошел Степаныч, местный умелец-двигателист.


      - Справа, полка над умывальником.


Степаныч скрылся в гараже, а Сергей с запоздалой досадой махнул рукой.
Так и есть, Степаныч с глазами по пятаку пулей вылетает обратно.


      - Серега! – сипит Степаныч. – Ты это, что… Третьякьяковскую галерею бомбанул, что ли?


      - Да нет, - как можно непринужденнее отвечает Сергей. - Художник знакомый оставил на хранение, ну я и развернул, просто так, для красоты.


      - Ишь ты! – восхитился Степаныч и снова скрылся в гараже.


Эх, бляха! Растреплет теперь всем подряд.


      - Ну и рожи! – послышалось из гаража. – А змей-то, а, Серега! Змея видал? Чистая пьянь, вроде нашего Никитки. Вишь, яблоко бабе притащил, охмуряет.


Сергей усмехнулся. Все правильно, Степаныч, охмуряет. Как там? Искусство принадлежит народу?


     - А вот эта, грудастенькая, ничего, - продолжал обзор Степаныч. - Такую можно и в спальне повесить, для поднятия, так сказать, тонуса. А волчище какой! Ух, страшон! А, не, это волчица… и пацаны с ней. Маугли. Слышь, Серега!


      - Чего.


      - Дай мне одну. А я тебе карбюратор бесплатно почищу, а? Тебе уже давно пора чистить. А то доездишься.


      - Да ты что, Степаныч, - оторвался от машины Сергей. - Это же музейные ценности. Они денег стоят. Да и не мои они.


Степаныч вылез наружу.
      - И сколько же они стоят?


      - Ну, я не знаю. Мне-то какое до этого дело. Много.


      - А не страшно в гараже-то держать? Мало ли что.


      - Да ладно. У меня тут машина стоит. Машину же они не стоят, верно? Но ты, Степаныч, не трепись. Ясно?


      - Молчу, как жареная рыба. Да, воронку-то дай. Я там не нашел ничего.


Воронка почему-то оказалась в коробке с чистыми тряпками, рядом с сонной продавщицей бочкового кваса.


Запирая гараж, Сергей поставил машину на сигнализацию, чего никогда раньше не делал. Если что, не попрут вместе с картинами, - была мысль.


А по дороге домой сделал крюк и купил в хозяйственном магазине хороший финский замок за четыреста пятьдесят рублей.


Вечером не вытерпел, и между первым и вторым таймом сбегал и повесил новый замок на гараж .

      - Слушайте меня. Гриша сказал, что мы можем взять одну картину себе. Вроде, как за хранение.


      - Да у нас же есть одна, оранжевая, - удивилась Татьяна. - И еще маленькая с прошлого раза. Куда нам их вешать-то.


      - Ну, например, ребятам. А, шпана?


Олег равнодушно пожал плечами, а Леночка захлопала в ладоши.
      - Хочу! Хочу себе картину!


      - Ну, ты хочешь, тебе и выбирать.

Выбирать все же пошли все вместе. Леночка боязливо обошла змея, хотя тот вел себя смирно и ни к кому со своим яблоком не лез. Волчица ее совсем не напугала, она даже погладила серый шершавый бок.


В дом выбрали смешного маленького ангела с кистью и ведерком. Распахнув крылья, ангел рисовал на небе радугу, а с кисти на землю падали капли разноцветного дождя.

В детской комнате Сергей снял со стены чеканных журавлей и повесил на их место картину.
Леночка прыгала и смеялась.
Олег делано отворачивался, не желая участвовать в детских играх.

Змей стал вести себя вызывающе.
Не обращая на Еву никакого внимания, он теперь нагло таращился на Сергея и назойливо совал ему яблоко в лобовое стекло. Сергей от яблока всегда отказывался, и в змеевых глазах появилась скрытая угроза.


Однажды Сергей зацепил стойку гаража, чего с ним не было уже лет двадцать, и разбил зеркало. Потом непонятно с чего сдох почти новый аккумулятор, пришлось на дороге заводиться с троса и везти аккумулятор в зарядку.


И, наконец, на выезде из гаража прокололось колесо на словно специально подложенной доске с гвоздем-соткой. Сергей закинул доску в гараж, собираясь позже хорошенько спросить у сторожей, кто может так баловаться и куда они сами смотрят. Хотя минуту назад и сам не заметил доски у ворот.


Сергей и так опаздывал, а с колесом и вовсе получалась неудобно. Змей открыто злорадствовал. Сергей покосился на его довольную морду, зло швырнул на землю балонный
ключ и подошел к картине.
      Ну, ладно, ладно, чего там – забеспокоился змей.


      - Знаешь что, голубчик? - твердо сказал Сергей, - А пошел-ка ты на хрен!
И переставил змея к умывальнику, закрыв его чушуйчатое туловище и хвост грязными халатами, а на свободное место поставил девушку в золотом венке.


Под умывальником змей сразу присмирел, стал жалким и немного смешным. Даже белокожая Ева стала воротить от него нос и уже не готова была брать его красное яблоко.

Золотоголовая девушка поблагодарила Сергея уголками губ.
      Вот это совсем другое дело! - обрадовался Сергей. - А то – змей! Давно бы так!


Сергей довернул колесо, запер гараж и резво рванул машину с места. Набережная Яузы оказалась удивительно, светофоры, словно сговорившись, подставили зеленый свет, и Сергей совсем не опоздал к клиенту.

В гараже Сергей улыбнулся:
      - Здрасьте, девушки. Как жизнь молодая?


      Теперь хорошо – закокетничала девушка.


      - Ишь ты, кобылка какая.


Красивая. Надо же было столько времени терпеть перед стеклом похабника-змея!

Татьяна пересолила котлеты, и Сергею весь вечер хотелось пить. Сходить за пивом, размышлял на диване Сергей, или выпить еще чашку чаю? Маленькую палаточку возле дома закрыли, идти придется к метро. Нет, лень. Теперь надо, как раньше, покупать сразу ящик и ставить его на балкон. С палаткой было, конечно, удобно.


      - Таня! Ты на кухне? Поставь чайник…

Вот и первый запах осени. Дорогу к гаражу перебегают желтые листья. Я снова жду осенних холодов, мне кажется, они уже подули…
Строчка из какой-то песни. Макаревич, что ли?


Сергей поежился и ускорил шаг. Пора надевать куртку.
Девушка в гараже снова ему улыбнулась.


      - Здравствуй, милая моя! – бодро сказал Сергей.


Девушка смотрела томно и загадочно. Сергей погрозил ей пальцем.
      - Я тебя потом поцелую!

Вечером позвонил Гриша и просил посмотреть сентябрьское «Художественное обозрение», а если будет статья Антоневича, то купить сразу десять номеров. Журнал нашелся только в центре, в киоске на Пушкинской площади.
Статьи Антоневича не было. Гриша расстроился, но сказал, что еще рано и велел стеречь октябрьский номер.


Вместо журнала Сергей купил себе альбом Матисса. Альбомов было несколько, Сергей взял самый дешевый, за сто десять рублей. Спрятал его за холодильником, а ночью пролистал Матисса на кухне.


      - Ну, Матисс, - ревниво бормотал он, переворачивая страницы. - Ну и что? Ну, вот... «Жена художника» … «Красные рыбы», ну и что такого? «Женщина в шляпе», подумаешь,в шляпе... цветы. А приходилось ли тебе, дорогой Матисс, заводить сто тридцать первый ЗИЛ при минус сорока градусах? Нет? А вот Гришке приходилось. И ничего, тоже рисует. И альбомчик у него будет. Может быть.


Потом, стараясь не разбудить Татьяну, впихнул Матисса между книгами. Если найдут, можно будет сказать, что Гриша забыл.

Сергей постепенно привык несколько минут вечером смотреть в лобовое стекло на кареглазую красавицу.


А ведь мне только сорок два, - иногда думал он. – Я вполне бы мог еще найти себе такую кобылку. А я все пашу, пашу...
Девушка чуть-чуть опускала ресницы.

А по ночам Сергей нежно ласкал свою Татьяну, долго и молча занимался с ней любовью. Татьяна с готовностью ему отдавалась и гладила его тело твердыми пальцами. В темноте было приятно.

Однажды, как бы в шутку, она спросила:
      - Сережка, а ты часом, не завел себе любовницу?


      - С чего ты взяла? – удивился Сергей.


      - Да чувство у меня какое-то, шестое.


      - Таня, не болтай глупостей, - искренне сказал Сергей, глядя жене в глаза, - Какую, на хрен, любовницу? У меня подстричься нет времени целый месяц.


Только потом чуть покраснел, но Татьяна этого уже не видела.

На следующий день Сергей проездил допоздна, после заказа удалось удачно подцепить халтурку.
      Устал? – сочувственно смотрела девушка.


Сергей кивнул и прикрыл глаза.
      Побудь со мной, - предложила девушка, - Тебе станет легче.

Сергей посмотрел в глаза, которые только казались карими, а на самом деле были янтарно-желтые, с черным зрачком и открыл дверцу, задев стену.
      - Я никого не просил меня жалеть. И вообще…

Олег хочет компьютер, но просить не решается, недавно получил фирменный велосипед. Новый такой у нас полторы штуки стоит, а чуть подержанный Слава с третьего этажа за двести баксов из Германии подогнал. Теперь все      подбивает «Транспортер» взять, пяти-шестилетний. В четыре штуки обещает по-свойски уложиться, недорого. Хочется, конечно, но боязно. «Газель», она ведь родная, молотком ей дал, если что, и дальше поехал. А тут совсем другой ремонт, только успевай отстегивать. Хотя на «Транспортере» и брать можно было бы подороже, не сто двадцать в час, а скажем, сто сорок. Или даже на хорошую фирму со своей машиной устроиться.


Но компьютер парню тоже нужен, пусть уж лучше с компьютером сидит, чем по подъездам болтается. Но это хотя бы через полгода, это дело меньше чем за пять сотен не выйдет. Деньги, деньги. Крутишься целыми днями, а все равно не хватает.
Спать, что ли, пойти…

Утром девушка встретила Сергея кротким упреком. Сергей послал в ее сторону поцелуй и сказал, что все будет хорошо. Потом, долго искал дистиллирванную воду, потеряв в своем гараже всякую ориентацию. Бутылка обнаружилась за уютной  пухлой кошкой.


- Ишь, разлеглась, кошара, - добродушно ругнулся Сергей. – Ничего за тобой не видно.
Кошка обиженно надулась.
            
Девушка теперь была печальна, и Сергею почему-то было при ней неловко.
Вот что значит «волоокая», подумалон однажды, - глаза грустные, как у коровы.
      
      - Ну, и чего ты от меня  хочешь, - набрался, наконец, решимости Сергей, - Я ведь, между прочим, женатый человек. Вот так-то.


      Я же не против, - смотрела красавица, - Только побудь со мной еще чуть-чуть. Мне бы только совсем немножко любви…


      -   Слушай, такое дело, - Сергей откашлялся. – В общем, ты меня извини.
Взял картину ва руки и переставил к заднему колесу. Теперь даже в зеркало ее почти не было видно.
Но нам нужно расстаться, - додумал он фразу и хмыкнул.


Я тебя не виню, - успела промелькнуть девушка. - Со мной всегда так. Я очень несчастна, хотя и красива, такой меня нарисовали.


Жизнерадостная девчонка с хулиганскими бантами, с портфелем и полосатым мячом заняла место покинутой красавицы.


      - Физкульт-привет, - бодро сказал Сергей, но чувство неловкости не оставляло его еще несколько дней.

Тоже, между прочим, хороша. Лезет к женатому человеку…

За ужином Татьяна прикрыла дверь на кухню.
      - У Олега была девочка, симпатичная, вежливая. Увидела гришкины картины – и давай ахать, охать. Олег сказал, что она разбирается, сама рисует.


      -  Ну и хорошо. А кто такая, ты знаешь?


      -  Новенькая в их классе. Зовут Юля.

Вечером Олег попросил ключ от гаража.
      - Есть интерес к картинам дяди Гриши, - развязно сообщил он.


Сергей вручил сыну ключ от нового финского замка.
      - Только поаккуратнее там с экспонатами.


      - О"кей, дэд.


Понабрались слов.
Интерес к картинам. Знаем мы, к чему там на самом деле интерес.

Юля оказалась худенькой трещоткой в модных круглых очечках. Взахлеб хвалила гришины картины, сама собиралась куда-то по этой части поступать. Обещала показать свои рисунки. Сергей был немногословен, оживился лишь, когда рассказывал о визите Антоневича и Бердянцева.


Юля была в восхищении:
      - Сам Бердянцев!

Девчонка с бантами чем-то похожа на эту Юлю. Та постарше будет, этой лет десять, не больше. Но такая же бойкая, за словом в карман не полезет. Да еще, пожалуй, и пошустрее будет. Юля девочка интеллигентная, папа играет на виолончели, мама в какой-то газете.
А эта бедовая такая.

В октябрьском «Обозрении» вышла статья Антоневича. Номеров было всего шесть, Сергей купил все и, волнуясь, прочитал статью прямо у киоска.


Антоневич заливался соловьем, ссылался на доброжелательные отзывы профессора Бердянцева и какого-то немца.


Скоро Гришка в своем Барнауле проснется знаменитым, - порадовался Сергей.

Гриша потребовал прочитать по телефону всю статью, а потом долго молчал.
      - Серега, - сказал он треснувшим голосом. - Я запомню этот день навсегда.


      - Гришаня, я оставлю один номер себе, ладно?


      - Конечно, старичок! О чем ты спрашиваешь?

Позвонила Юля и прежде, чем позвать Олега, долго поздравляла Сергея со доброжелательной статьей в «Обозрении».
Смотри-ка, в курсе, - отметил Сергей. – Художница.


      - Антоневич такой мастер, правда? Как он умеет словами подать краски, оттенки, это просто немыслимо…


Апполоныч ему мозги вправил, - злорадно подумал Сергей, - а то написал бы про гаражную живопись, мастер хренов. Про искусство народу...
Надо у Гриши для девчонки какую-нибудь маленькую картинку попросить.

Леночка ревела так, что было слышно на лестничной площадке.
      - Я тоже хочу в музей! Я тоже хочу….


      - Что случилось? Какой музей? – устало спросил Сергей.


      - Ой, просто выпендривается. Олег сводил Юлю в музей, там какая-то выставка, и этой теперь тоже надо.


Леночка, вся красная от слез, кинулась к Сергею на шею и завопила еще громче:
      - Па-а-апа! Я тоже хочу! Этот... жених ходил, да-а, а меня не взяли… не взя-али!


Сергей удержался от улыбки. Детская ревность, серьезное дело.
      - Пойдем. Обязательно пойдем.


Леночка запыхтела в шею.
      - Когда? – недоверчиво спросила.


      - Когда? В выходной.


      - А маму возьмем?


      - Обязательно.


      - А Олега не возьмем! - мстительно объявила Леночка. - Он уже был с этой своей… Ю-улей.


      - Я и сам с тобой не пойду, - из-за двери крикнул Олег. - Очень мне нужно.

      - Ты что, серьезно в музей собрался? Тебе гаража своего мало?


      - А что, сходим.


      - И куда? В Третьяковку, что ли?


      - В Пушкинский, - авторитетно сказал Сергей. Гриша оба раза ходил в Пушкинский, а в Третьяковку, кажется, ни разу.

В музее Леночка, разинув рот, ходила вокруг скульптур, а на картины почти не обратила внимания.
      - Неинтересные картины, - заявила она. - У дяди Гриши лучше.


Татьяна засмеялась.
      - А ведь и правда, Сережа, - тихо сказала мужу. - У Гришки они хоть веселые. Уж бабы, так бабы, глазастые все, загорелые, крепкие. А тут одна нудота.


      - Тоже мне, знаток, - скептически ответил Сергей. Ему неожиданно понравилось, он быстро перестал стесняться и уверенно рассматривал картины с разного угла и расстояния.


«Красные рыбы» показались ему гораздо богаче, чем в альбоме. У знакомого Матисса Сергей задержался надолго и отошел с чувством уважения.
Тоже ничего, - решил про себя. - Зря в такое место не повесят.


Леночка дергала его за руку и просилась домой.
      - Ты же сама сюда хотела, - строго отвечал Сергей. - Вон, смотри, какая лошадка. Иди-ка подойди к ней поближе.

Девочка с бантами смотрела насмешливо.
      Что, понравилось в музее? Теперь куда? В театр, наверное?


      - Ладно, ладно, - отмахивался Сергей, - вас хлебом не корми, дай над старшими позубоскалить. Может, и в театр, а что?

Надо все-таки Олегу купить компьютер, пусть занимается.
Взять, что ли, подержанный в хорошем состоянии? Да ведь впарят какой-нибудь убитый.

      - Как, Серега, заказы-то идут? – крикнул из будки сторож Никита.


      - Потихоньку…

      - Серега! - надрывался вечером из телефонной трубки Гриша. – Пришло время собирать камни, дружище!


      - Какие камни, чего ты так орешь?


      - Антоневич сосватал мне жирного покупателя. Какой-то новый русский, хочет облагородить свой замок настоящей живописью!


      - Ну и что, опять ко мне?


      - Серег, ну к кому ж еще? Выручай!


      - Гришка, ты мне что, на реализацию свои картины сдал, что ли? Давай гони денег за хранение.


      - Не проблема. Слушай сюда по ценам!

Покупатель оказался из тех, кого Олег называл новыми улучшенными братками. 
Коротко тряхнул руку.


      - Юра.


      - Сергей.


      - Ну, веди, показывай. А что, внутрь заехать нельзя было?


      - Тут рядом. Вот, сорок третий бокс.


Сергей чувствовал себя гораздо увереннее, чем Антоневичем и Бердянцевым.
Ворота распахнулись.    


Уставленный картинами гараж на братка тоже произвел сильное впечатление.


      - Ни х…, - покупатель глянул на Сергея и решил, что можно не стесняться, - ***  с-себе!
Сергей довольно скривил губы.
Юра обошел гараж по периметру.


      - Вот это, значит, и есть нормальная живопись, да? Не фуфло?


      - Из музея Современного искусства, - солидно произнес Сергей. - Через месяц у него вообще в Барселоне выставка. Потому и оставил у меня, чтобы туда-сюда не таскать.


      - В Барселоне, говоришь?


      - Ну да. А уж там совсем другие цены будут, сам понимаешь. Да и раскупят половину. У них народ в этом деле разбирается, - уверенно гнал Сергей.


      - Ясно. Короче, так: сориентируй меня по ассортименту, мне сказали, что ты более-менее в курсе.


      - Я-то не очень. Но у меня тут был сам профессор Бердянцев, так вот он особо выделил вот эти картины. Вот, вот, и вон та.


      - Как? Какой профессор?


      - Бердянцев.


Юра со значением кивнул, видно было, что имя он запомнил и справки наведет, внимательно стал рассматривать картины, отмеченные профессором.


      - Больше всего хвалил вот эту, - Сергей показал на золотоголовую девушку.


      Зачем ты так, Сергей? – потускнела девушка. – Он ведь совсем не будет на меня смотреть! Я бы лучше осталась здесь, хотя ты больше и не любишь меня.


Зато окажешься в хорошем доме, украсишь его собой, – подумал Сергей ответ. - Нельзя всю жизнь стоять в гараже, тебя нарисовали не для этого.


      Но почему же так!? Других любят, смотрят на них часами, а я должна лишь что-то собой украшать?


Ты слишком красивая, так случается. Зато у тебя все будет. И Юра, кажется, нормальный мужик. По крайней мере, окурки об тебя тушить не будет. 


      - Да, эта, пожалуй, лучше всех, - определился Юра. - И какова цена вопроса?


      - Эти по шестьсот, - смело накинул Сергей. - Девушка тоже, хотя на самом деле она стоит дороже, просто художник пока что сам этого не просек.


- Как это?


- А так – он же не видел, как вокруг нее профессор кругами ходил.  А я видел.


- Ладно, не гони! – шевельнул пальцами покупатель. - Что это за ломы такие? Я баксов на двести-триста рассчитывал.


      - Это никакие не ломы, - уверенно сказал Сергей. - Не с Арбата же картинки, сам видишь. Концептуальные вещи. Но если дорого, глянь другие. Вот эта – сто пятьдесят, эта тоже сто пятьдесят, эта вообще сто.


Девку возьмет, - понял Сергей, - никуда не денется.


      - Нет, за сто пятьдесят мне не надо. Давай говорить про нормальные картины за реальные цены.


      - А куда реальнее? В Барселоне она за пару штук легко уйдет.


Юра почесал переносицу.
      - Слушай, ты ведь наверняка сотку приклеил, правильно? И у художника твоего не каждый день картины покупают. Иначе он бы их не в твоем гараже складировал. Давай так – пятьсот баксов, здесь и сейчас. Полтинник твой. А художник и четыреста пятьдесят схавает, доволен будет как слон.


Сергей хмыкнул. Парень ловкий, торговаться умет.


Пришлось изобразить смущение:
      - Хе, ладно. Я-то на полтинник соглашусь. Но отдать я должен пятьсот, тут уж извини.


      - Пятьсот пятьдесят, значит? – покупатель заглянул в бумажник. – А не до хрена тебе, братан, полтинник? Типа, чтобы просто гараж мне открыть?


Сказал борзо, а глаза веселые. И за деньгами уже полез.
      - Десять процентов, нормальная комиссия, - засмеялся Сергей. - Другие двадцать берут. Плюс хранение.


      - Ясно. Ну, держи. Завернуть-то есть во что? А хотя, ладно, не надо. На заднее сиденье положу.


Юра вытянул картину перед собой, взглянул еще раз.
      -  Да. – удовлетворенно сказал он.


Девушка смотрела мимо него, на Сергея.


      - Накладной какой-нибудь у тебя, случайно, нет?


      - Зачем тебе? Это ж не товар.


      - Ну, так, менты остановят, спросят. И еще: художник такой-то подтверждает подлинность картины, что-нибудь типа сертификата.


      - Вон внизу подпись: Капитанов. Больше ничего не требуется.


      - Капитанов… Ладно, бывай.

Гриша действительно оказался доволен сверх всякой меры. Сергея это даже немного кольнуло. Прав был Юра, Гриша был согласен и на четыреста, ну в самом уж крайнем случае, даже на триста пятьдесят.


- Ну, Серега, молодец! За пятьсот впарил, даже опускаться не стал! Как ты ему сказал?

Концептуальные вещи? А-ха-ха! Ну, ты даешь! Бросай свою баранку, иди ко мне в агенты! У тебя талант!


Гриша навязал еще пятьдесят долларов премии, хотя Сергей отказывался и честно рассказал о своей комиссии.
      
На следующий день Сергей увидел пустое место, на котором раньше стояла кареглазая девушка.


      - Видишь, как оно в жизни бывает, - сказал он девочке с бантами. - И это еще далеко не самый плохой вариант. Вырастешь – сама узнаешь.


Девочка заносчиво надула губы. - Неправильно это.


      - Эх ты, шпана.

Но все равно было чувство, как будто не очень удачно спихнул замуж бывшую любовницу.
И девчонка туда же, обиделась.

Белая как мел девчонка, остолбеневшая посреди дороги, стремительно неслась навстречу, а Сергей изо всех сил старался не нажать тормоз до пола и не пустить машину юзом.
Поздно!
Сергею показалось, что у девочки на голове мелькнули банты, он стал забирать левее, на встречную полосу.
      Если только жопу не понесет, – успел подумать, - резина и десяти тысяч не прошла…


Зад все же чуть крутануло, но удара Сергей не услышал. Хотя такую малявку переедешь и не заметишь.


С визгом летит на обочину встречная «Волга».
Сергей вывалился из кабины.


Девочка стоит на прежнем месте, никаких бантов нет, только спортивная сумка в руках.
      - Ты… дура! - выдохнул Сергей.


Девочка встрепенулась, ахнула, сделала несколько нетвердых шагов в сторону и пустилась бежать.


      - Сбил, нет!? – выскочил, хлопнув дверью, таксист из «Волги».


      - Нет...


      - Да как ты свернуть-то успел? Я уж думал все, дрова. Вот дети, мать вашу! Давай, отъедь, пока тебе самому не въехали. А то на всю дорогу раскорячился.


Остановились и сигналят несколько машин.


      - Тихо, тихо! – замахал руками таксист. – Все так спешат, куда деваться!


Сергей с трудом попал ключом в зажигание и криво свернул к тротуару.


      - Ехать-то можешь? – подошел таксист. – А то, хочешь, отгоню, если не далеко.


Сергей сглотнул:
      - Спасибо. Тут рядом.


      - Откуда только взялась, бестолочь, - завертел головой таксист. - Тут ведь ни школы, ничего такого нет.
Сергей кивнул.


И жилых домов тоже нет, склады госрезерва с одной стороны и метродепо с другой.


      - Спасибо.


Таксист уехал, Сергей постоял ещё минут десять, а потом медленно тронулся с места. Ноги словно одеревенели, машина дергается.

В гараж Сергей вернулся с бутылкой водки, и, подъехав к воротам, отвинтил пробку.
Выпил из горлышка сразу почти половину и перевел дух. Нужно было взять какой-нибудь закуски.
Открыл ворота и сделал еще несколько глотков.

Девочка с бантами выглядела виноватой.
Сергей поставил бутылку на полочку и подошел к картине.


      - Что, пошалить вздумалось? Поиграться? Да?


Девочка прятала глаза.


      - В игрушки со мной играть решила? - повысил голос Сергей. – А это тебе совсем не игрушки! Ясно!? Ясно вам всем?!


Сергей обвел взглядом гараж и почувствовал, что оцепенение проходит и уступает место мрачному озлоблению.


      - А может мне вас всех на помойку вывезти?! Или спалить на *** прямо здесь?! А что! Спалю. Сложу вас штабелем, плесну бензина и сгорите у меня в шесть секунд. Заебали вы меня! А Гришка других нарисует, он у нас парень способный! А?!


Картины темнели красками и прятались друг за друга.
Подсолнухи опускали головы, цветы увядали, женщины прятали лицо, змей целиком спрятался под грязные халаты. Девочка с бантами ревела.


      - К вам, значит, по-хорошему отнеслись! Расставили, смотрят на вас! Статейки про вас в журналы пишут! А вы, значит, вот так решили? Ну, хорошо! Сейчас вы у меня получите!


Сергей схватил кувшин с белыми лилиями и с размаху швырнул его на пол. Рамка с треском раскололась, холст оторвался и лопнул, угол загнулся.


Вслед за лилиями с воем полетела на пол и расшиблась толстая пушистая кошка. Что-то помешало Сергею схватить и бросить девочку с бантами, хотя она стояла совсем рядом.
Снаружи посигналили.


Оказалось, что Сергей оставил машину посреди проезда. Пришлось отъехать в сторону и пропустить синюю «Сьерру».


Водитель приподнял руку в перчатке, Сергей кивнул в ответ и взял с полку бутылку.
Булькнули остатки, Сергей выдохнул и икнул.


      - Ну, и что теперь будем с вами делать?


      Прости нас, - сказала за всех римская волчица, - прости нас, мы были к тебе несправедливы. Но не мы одни виноваты. Ты тоже.


Сергей наклонился и поднял картины с пола. Кошка была в порядке, только сильно напугана. А вот лилии сильно помялись, холст в одном месте порвался, а рамка совсем отвалилась.


Сергей поставил кошку на прежнее место, а лилии отложил в сторону. Ему почудилось вокруг тихое облегчение.


      Пожалуйста, пожалуйста, простите меня, - плакала девочка с бантами, - простите меня, простите…
Сергей погрозил ей кулаком.


      - Никогда больше так не делай.


      Никогда, конечно, никогда.
      Мы больше не будем – добавила волчица.

      - Эй, да ты пьяный! – удивилась Татьяна. – С чего это вдруг?


      - Да там один у нас… Гараж выгодно продал. Ну и на прощание угощает всех подряд.


      - А ты и рад…

Наутро картины молчали так, словно их и вовсе не было.


      - Что, притихли? Вот так-то лучше…

Молчали картины и вечером. И следующим утром.


      - Ты что, волчара, обидку, что ли, на меня затаила? – примирительно сказал Сергей, но волчица не ответила.

Позвонил Гриша.
      - Серега! - торжественно объявил он. - Пришел конец твоим страданиям, забираю у тебя свою экспозицию.


      - Неужели? – Сергей почему-то не испытывал никаких чувств.


      - Да. Мои знакомые коммерсанты гонят к нам из Москвы фуру с зеленым горошком, консервами, со всякой ерундой, в общем. Согласились взять. Только я уж в последний раз тебя попрошу: надо им привезти мое хозяйство. Они не в Москве,  в Балашихе.


      - Это ничего, рядом.


      - Вот такие пироги. И деньги за картину с ними передашь. Уезжают послезавтра, записывай адрес и телефон…


      - Гриш, там у меня одна картина упала, с лилиями такая. Рамка треснула, сама тоже немного…

Ночью Сергей долго не мог уснуть.
Увязать картины в пакеты, как было или пока не надо, неизвестно как их там повезут, может удобнее будет распихать вдоль бортов? Передавят всех, до Барнаула-то.


Взять ли с этих знакомых коммерсантов расписку? А вдруг обидятся? Но и без расписки тоже нельзя. Мало ли что.
Лучше всего картины не паковать, а просто взять с собой веревки и скотч, на месте посмотреть.
      
Картины спокойно укладывались в машину, ни одна не захотела попрощаться. Молчала волчица, отвернулась маленькая девочка с бантами, змей, казалось, и вовсе уснул.


Сергей вспомнил кареглазую красавицу.
Зря отдал, - подумал. -  Лучше бы уж тебя, Горыныч.

Может, как-нибудь съездить к этому Юре, посмотреть, как она там устроилась? Телефон у этого хмыря Антоневича раздобыть, если остался, конечно.
Да нет, неудобно. Теперь все, частная собственность. Уплочено.

      - Я насчет картин. От Гриши Капитанова.


      - Ага, давай, заруливай. Это что, полный фургон, что ли?


      - Да нет, тут немного.


      - Вот к этой будке подгоняй, пока что туда положим. А потом уж наверх закинем.


      - Может, упаковать, чтобы не помялись. У меня скотч есть, поролон, веревки…


      - Да, ладно, мы сами сообразим. Ничего с ними не будет.

Гараж показался неожиданно просторным и мрачным. Даже старый волговский двигатель и стопка зимней резины теперь как-то не так загромождали его. 
Покрасить его в какой-нибудь веселый цвет, что ли?
Зимнюю резину, кстати, пора обувать, по утрам уже первый ледок.
Сергей выкатил из гаража колеса, достал домкрат.
Сейчас обязательно нужно чем-нибудь заняться.

Несколько раз он прерывался, садился на табуретку и курил.

В следующие дни тоже много курил, уходило по полторы пачки в день.

Выпал и растаял первый снег.

Картины доехали успешно, ни одна не поломалась. Поврежденные лилии Гриша подправил, заклеил и приделал к ним новую рамку. Сказал, что стало еще лучше, выразительнее.

      - Концептуально, как ты говоришь, стало, честное слово, - смеялся Гриша.


      - Ну, если концептуально, тогда ладно, - Сергей тоже улыбнулся.


Оттого, что с лилиями снова все в порядке, Сергею стало неожиданно спокойно.


Он прошел в детскую комнату и остановился перед картиной с маленьким ангелом, рисующим на небе радугу.

Ангел оторвался от своей работы.
      Классная у меня вышла радуга?
      
      - Что? Что?
      
      Радуга. Классная вышла радуга?
      
      - Отличная радуга. Только ты краски кладешь много, проливаешь половину.
      Ты ничего не понял. Это так и задумано.

Сергей приблизил лицо к картине и только сейчас под каплями падающего на землю пестрого дождя рассмотрел две крошечные фигурки.
Мальчика и девочку.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

6ddd5751.jpg

 

«ЧЁРНЫЙ КОНТРАКТ»

 

 

А-Др Грог

 

 

Горячему континенту всегда нужны специалисты. Но специалисты умеющие лечить ценятся менее специалистов способных в пять минут разобраться с чужестранным шестиствольным уборочным комбайном.

Чтобы попасть туда, где хорошо платят, нужен контракт и прикрытие. Все всё знают, но только делают вид, какой положен по должности и проплачен. А видавшие виды, проходя паспортный контроль в сопредельных странах, на ломаном иностранном втолковывает цель поездки:

- Приехал помогать с уборкой! Специалист я по уборке в разви-вающихся странах… Сезон у вас тута начался - горячая страда, так сказать. Пригласили помочь. Точнее? По комбайнам, я специалист… Хлопок будем убирать! Не растет у вас хлопок? А что растет? Рис растет? По рису я тоже специалист – сильно я рис уважаю. И рис тоже не растет? Что ж за кантри такая… Да что ты меня спрашиваешь? Вон там меня делегат встречает – его зови! – он лучше разъяснит…

Если разобраться, то непонятно кто платит. Ясно, не та страна, которой нужны специалисты. Бывает, кому-то неймется – начинает гадать. Заводит всех. Спор, ругань, перечисление корпораций… Но даже самый тупой не станет называть правительства. От правительств в этом регионе давно ничего не зависит.


Кто задает слишком много вопросов уезжает не доработав. Возможно, качественно уезжает - за холмы... Хотя и необязательно. Как и необязательно то, что собирал информацию, чтобы сдать «канал».

Работая по «черному контракту», можно встретить тех, с кем пересекался на «желтых контрактах» и наоборот. Все знают, что существуют «белые контракты», но никто никогда не признается, что работал по ним...


С нами два немца. Немец Федор, который до Горбачевской шизы, наверное, и не знал, что он немец. А второй уже природный, разменявший десяток контрактов, и все – «черные», на местных диалектах чешет – слова от зубов отскакивают. Он-то наверняка и вкопал поодаль от палатки кривой столбик и жгутовым шнуром подвязал колотушку. Когда мы нужны по какому-нибудь делу, местные аборигены подходят к столбику и стучат. Федор нам и рассказал, что его напарник первое время стрелял черным под ноги, пока, наконец, приучил их не подходить к палатке, а оставаться у столбика.

Мы прибыли позже них, мы полусмена. Это лучший вариант ввода в курс. Когда нам останется полсрока, немцы уедут, а мы уже будем натаскивать собственную смену. Со столбиком это они хорошо придумали. Но и мы с приездом ввели кое-какие полезные нововведения. Добились, чтобы "образцовопоказательную тухлятину" закапывали. Свой воспитательный момент она отыгрывает почти сразу, а потом к ней быстро привыкают...

У немца со стажем замечательный кофр из черного дерева. Ручной работы. Иногда он полирует его медные углы. Кофр запирается на несколько секреток. Разумная мера.
У меня брезентовая сумка с горловиной. Я никогда не сую туда руку. Если нужно что-то достать – вываливаю все себе под ноги.

Федор запал на молоденькую мулатку лет четырнадцати. Подкармливает ее. Раньше, говорит, смотреть было нельзя – одни кости. По мне, она и сейчас не очень. Но я прибыл недавно, еще не изголодал.

Природный немец ругается на Федора, говорит, что больше половины населения здесь заражены спидом, и если раньше друг друга не поубивают, то все равно вскоре перемрут.
То, что девочка - мулатка для нас не странно. Контрактники здесь давно. Могли быть даже французы, а мог приложить что-то свое к созданию этого дитя и сам немец.

Федор жалуется на свою историческую родину, говорит - сплошные приваты - ни рыбки половить, ни грибов пособирать. Но здесь тоже не разгуляешься. Разве что до воды, которую, прежде чем мыться, процеживаем через тряпки.

Палатка наша, в отличие от лагеря, спрятана в небольшой лощине. Это лучше, чем в прошлый раз. И вообще, хороший контракт, если бы не жара, пыль и головные боли. Я больше люблю «желтые контракты» с их липкой влажной духотой. Но не сезон. Сейчас почти везде не сезон. Слишком многому мы их научили, теперь они могут поучить и нас...

В курс входим быстро. Уже знаем, кто из наших питомцев клановый (их лучше не трогать), а кто в чем-то замазан, и его можно держать за яйца - гнать информацию. Работы не много - тихий период, потому мы с напарником решаем в этот раз не слишком «утюжить» абитуриентов, и большее, чем обыкновенно рискуем – подсунут змею в палатку.

У каждого свои глюки. Партнер не может заснуть, если только рука не обмотана ремнем и держит цевье. Дома, говорит, спит нормально.


Мне же часто снятся чужие сны. Одно время я даже записывал их, но бросил, чтобы избежать дороги за холмы…

У немца хобби. А может и бизнес. А может то и другое одновременно. У немца в кофре головы. Ну, не совсем головы, а кожа от них. Они завернуты в вощеную бумагу. Две показал… Наверное, те, что лучше получились.

 

Головы много меньше своего размера, но все равно, говорит, далеко не такие, какие должны быть. Он мечтает довести их до размера кулака. Говорит, что если делать правильно, то надо бы разбивать кости черепа на осколки, а потом аккуратно их вынимать. Но у него так не получается – кожа сильно портится. Однако он придумал: разрезает ее по волосяному покрову, оттягивает по сторонам, выколачивает все лишнее, потом сшивает. Черные нитки в черных кучеряшках совершенно не видны…

Он часто возится со своими головами. Меняет песок, которым они набиты. Перед этим прокаливает его на сковороде, потом засыпает и сидит, мнет кожу - придает форму. Прямо как скульптор. Ругается, если мы подходим близко…

Немцы скоро уезжают на свой «мутер» – пить настоящее, а не глицериновое пиво.

А Федор в расстройстве. Пропала девочка-мулатка. Я догадываюсь, где она. Видел, как его напарник долго договаривался с одним клановым. Поглядываю на кофр. Федору ничего не скажу. Федор может начудить. У Федора первый контракт…

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

22920083_m.jpg

 

Мой Вьетнам

 

 

AbriCosinus

 

 

Университет, плотно облаченный в защитно-песочный сталинский френч, стоял уверенно и прочно. Задаваться вопросом «кто-кого» было абсолютно бессмысленно: конечно же, Университет рассматривал меня. И никак не наоборот. Рассматривал надменно, но не долго.

 

Закончив изучение моей ничтожной личности, заскучал, и устало позволил отворить медленную трехметровую дверь, толкнуть шепелявую затертую тысячами рук и ног вертушку, и – войти.


И сразу сбил с ног балом, который царил внутри. Узорчатый каменный пол простирается… Пузатые блестящие колонны встречают… Тусклый, с достоинством, паркет сопровождает… Корифеи в мутно-молочном мраморе снисходят… Изящные светильники бьют… Именно «бьют», а не «бьют в глаза». Кабины лифтов, не отличимые от кабинетов, приглашают…
И везде – насмешливое спокойствие. Не обсуждаемое превосходство.


Неразлучные мрамор и гранит, ковровые поля цвета граната, пронзительные латунь и медь, благородных пород темные двери.


Кстати о дверях. Потрясение: дверь туалета – такая же, как дверь кабинета ректора. Близнец. Нет, вы не так поняли. Это не у ректора засранный кабинет. Это дверь туалета – тяжелый торжественный темно-красный массив, солидные шарниры, ручка – сияющий золотом музейный набалдашник.


Будь я хохлом, да еще кузнецом, и – до кучи – выпало бы счастье зваться Вакулой, то пялился бы я на «блистательно освещенную лестницу» и шептал: «…боже ты мой, что за перила! какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!»


Но мне выпало иное счастье. Набаловавшись, утомившись от наслаждения моей паникой, остановив калейдоскоп, характерный для котенка в стиральной машине, Университет лениво разжал пальцы, державшие меня в плену чудес и артефактов, - и я упал.
В общагу.


Высокое восторженное великое – тут же обернулось блевотным вонючим голодным.
Общага, смачно чавкая, вбирала в себя всех – щедро, гостеприимно, радушно. Запечатав выход в мир, общага перемалывала своих узников как смуглые зерна в кофемолке и – выбрасывала продукт на волю, загребая новых сопляков.


Многонациональный состав – признак любого сильного государства. Общага – не исключение.
…Душ на первом этаже. Работает до девяти утра или после шести вечера. Ущербное кафельное королевство с двумя грубыми скамейками вместо гардероба. Шесть кабинок. Сквозь едкую мыльную пену вижу нового посетителя. Он, брезгливо переступая по разбитым плиткам на полу, встает под струю горячей воды в соседней кабинке. Почему-то в трико.


- Йобан-ные conditions!..


Столь эмоциональная оценка многое объясняет.
Смыв шампунь, я окончательно понимаю логику мытья в одежде. Это не трико. Это негр…


…Монголы. Фарцуют и блядуют. Больше ни в чем не замечены.


Немцы почти как свои. В борьбе за пиво и водку не отстают, но и не лидируют. Вьетнамцы… Вот это отдельная загадочная жизнь. Сегодня все загадки развеялись вместе с прахом поверженного Черкизона. Но Черкизон начинался тогда.


…Разрушая окаменевшие легенды, селедку вьетнамцы не жарят. Мой сосед, Ле Ван Тхуан, варит кофе «по-американски», засовывая стакан с залитым кофе прямо в открытый кипящий электрочайник.

 

Ругает американцев и мечтает о настоящих американских джинсах. Умудрился родиться косоглазым наперекор (или вдобавок к) природной раскосости. За это прозван Коварным. Потому что никому не известно, куда он смотрит, когда разговаривает с тобой. Согласно приговору Вини-Пуха: «от вас, свиней, всего ожидать можно».


Все вьетнамцы напоминают разбалансированных марионеток под активным управлением бухнувшего кукловода. Передвигаются словно в джунглях – в легком полуприсяде, по-обезьяньи махая руками и утробно производя полуприличные звуки диафрагмой. Так разговаривают.


Если в мире существует нация, лидирующая в конкурсах красоты, то это не вьетнамцы. Не надо обвинять меня в банальностях и пошлости: потому что есть Бинь. Как исключение.


Тыонг За Бинь или – просто Бинь - вьетнамец странный. Бинь легко молотит по-русски, спортивен и фотогеничен. Держится с неуловимым шармом, который неминуемо выдает аристократа. Смешно? Оказывается, у них тоже есть дворяне. И они тоже делали революцию. Бинь – из красной верхушки нищего Вьетнама.


- Если меня поймают ночью в Южном Вьетнаме, - убьют, - весело скаля ровные зубы, говорит Бинь. Оказывается, там есть «красные» и «не-красные».


Сегодня из косоглазых красных боссов помнят только Мао Цзе Дуна и Ким Ир Сена. А были еще Фам Ван Донг и Ле Зуан – вьетнамские Брежневы. Ле Зуан – друг семьи Биня. Родители Биня получили образование во Франции.


…В рваных трениках, заляпанных раствором сапогах и залатанном ватнике – Бинь всегда носит чистый носовой платок. Каждый вечер перед отбоем стирает хозяйственным мылом в бочке с дождевой водой и гладит старым утюгом. Затем складывает платок вчетверо - раздражающе белый, практически стерильный.


… На месте заброшенного панского сада, наталкиваясь в глине на патроны и смальту, детские черепа и царские монеты, сооружаем фундамент под коровник. Здесь цвела панская сирень, рядом возвышалась сельская церковь, здесь расстреливали немцы. Смоленщина.


Бинь легко переключается на любую работу. Плотником, каменщиком, бетонщиком – работает, не сачкуя, в поту и с матом. Не дотягивая по мастерству до Сани Сазонтьева и Витюши, занимает промежуточную позицию - он рулит салагами.


Витюша в первые же дни награждает Биня кличкой «Дюжий Бинь», а нас, салаг – соответственно, биньдюжниками.


Бинь как начальник никакой. Салаги с ним на равных. Чего никогда не допустят по отношению к себе Сазонтьев и Витюша. Еще бы. Каждый из них носит официальное звание «Лидер Броуновского движения», а таких было всего четыре человека за всю историю факультета.
Бинь всегда весел. В доисторическом «газоне» едем с объекта на обед. В грязных ватниках и сбитой кирзе пристраиваемся, полулежа-полусидя – чтобы меньше трясло, чтобы отдохнуть за эти полчаса пути.


Один неуемный Бинь на ногах. Размахивает рваной лыжной шапкой и, опираясь на мятую кабину, белозубо орет при въезде в село:
- Де-е-вкии!


Маленькие аккуратные старухи, греющиеся на холодном июньском солнце, радуются и машут в ответ сморщенными сухонькими лапками.


Для нашего «газона» скорость в сорок километров в час – последняя космическая. Думаю, именно на таком драндулете совершал подвиг артист Куравлев в старом фильме «Живет такой парень». И еще не спившаяся в хлам Ахмадуллина брала у него интервью…


Перед самым заездом к зданию школы, где мы живем (семь сельских учеников и девять учителей - на каникулах), Витюша сбрасывает скорость. В этот момент кардан нашего динозавра отваливается и зарывается одним концом в дорожную пыль.


Кинематографически ситуация повторяет недавнюю сцену с Вермутом.
Вермут – старый понурый коняга. Служит под управлением мелкого Ленюшки, который привозит на телеге нам молоко в грязных алюминиевых флягах.

 

Пару дней назад Вермут тихо стоял возле школы, ожидая разгрузки. И вдруг, без предупреждения, внезапно вывалил аргумент чуть не полметра длиной и в формате докторской колбасы, увенчанной мощным кулаком. Ленюшка бесстрастно оценил душевный порыв подопечного, природный кардан которого уже почти уперся в землю:
- Бабу вспомнил. Вчера мял.


Девчонки прыснули хохотом и сбежали в летний домик, служащий кухней и столовой.


Бинь толкает меня в бок:
- Закон Кулона знаесш?


- Отстань.


- А что такое Ку Лон по-вьетнамски знаесш?


- Ну что?..


- Волосатый куй!


- Чего?.. А, волосатый хер, что ли?


- Ну да!.. У нас девсчонки на уроках физики так же смеялись и стеснялись, когда этот закон КуЛона учили!...


Бинь кивает головой в сторону кухоньки. Поверх цветастых занавесок две пары жадных глаз уставились на влюбленного Вермута…


…Был день как день. Вдвоем с Бинем шкурили поваленные осинки для ограды совхозного сада. Вечером приедет наш многострадальный «газон», загрузимся – и домой. Оводы, именуемые местным населением «паутами», издевательски занудно патрулировали строго по трое. Если удавалось прихлопнуть одного – через десять минут жужжащая эскадрилья восстанавливала прежнюю численность. Многочисленные опыты показали, что количество убиенных оводов значения не имело. Социальная регенерация у этих тварей работала как часы. Через десять минут – снова в атаке тройка.


Все случилось разом. Овод паяльником ввинтился в шею. Топор напоролся на сучок и отскочил в сторону. Не встретив никакого сопротивления, лезвие наполовину вошло в носок левого сапога. Из разреза выкатилась черная как черешня кровь.


- Не бойся, Лосша. Ты вызывесш. Ты вызывесш…- бледнея, бормотал Бинь, сосредоточенно заматывая рассеченный палец своим белоснежным носовым платком и осторожно помогая мне накрутить портянку. Оказывается, он еще и йод таскал с собой.


- Да кого я вызову, Бинь, - раздраженно оборвал его я, и, морщась, захромал по направлению к отброшенному топору, - за нами приедут только к вечеру. Через шесть часов.


- Вызывесш! – упрямо и без обид повторил Бинь, серьезно глядя мне в лицо.


- А, выживешь, - понял, наконец, я, - да не сомневаюсь. Из отряда только бы вот не вылететь.


…Я так и проходил в разрубленной кирзе все два месяца стройотряда, принимая в широкий порез бетон, навоз, дорожную грязь и дожди. Других сапог не было. Палец сросся коряво и сильно болел при ходьбе. В Москве хирург Иванова переделала его заново, потратив на это полчаса и проигнорировав анестезию…


- Вот, смотри, - болтает Бинь, - вот это – китайский иероглиф. Означает «баба», «сженсщина». Он быстро рисует на пачке «Шипки» фигурку, напоминающую «палка, палка, огуречик…».


- Две бабы – ссора, - Бинь добавляет еще такого же человечка.


- А три бабы – разврат, - смеется Бинь, заканчивая композицию «на троих».


- Ты китайский знаешь?


- Немного! А сказать тебе, как будет по-вьетнамски «ептвоюмать»?


- Как?


- Дит май ма!


- Похоже. Звучит как «Рабиндранат Тагор».


…Дождь льет третий день подряд… Мы сидим в кочегарке. Сушим ватники и стройбатовские галифе на боку огромного ржавого котла. Курим шипящую «Шипку», глядя в слюдяные окна.
Из-под навеса, с улицы, раздается гитарный шансон в исполнении Витюши. В полном соответствии с обстоятельствами:


Было холодно и мокро,
Жались тени по углам,
Проливали слезы стекла,
Как герои мелодрам.



Работы нет все три дня. Этой передышки мне хватило, чтобы научиться нянчить палец и скрывать хромоту. Все три дня Бинь заваривал сушеный бамбук с вонючими травами из своих колдовских запасов. Я промывал этим настоем палец ежедневно перед сном. В отряде так и не узнали о моей топорной истории.


Бинь, пропав из моей жизни, регулярно посылал сигналы из общего информационного пространства.


…В середине девяностых на окраине Черкизовского рынка я услышал родную вьетнамскую речь:
- Дит май ма! – хрипло орал на маленького узкоглазого подростка кавказский его сверстник.

 

Несчастный вьетнамец, не вписавшись в поворот, рассыпал в осеннюю грязь тюки с необъятной железной тележки. Хозяин черкизовской вселенной пинками подгонял провинившегося крепостного.


- Привет от Биня, - сказал я себе, - закон Кулона в действии…


…Год назад, в аэропорту «Кольцово», застряв на сутки из-за нелетной погоды, я наткнулся на «Заметки туриста», приглашавшие в тур по Юго-Восточной Азии: «…Часовня Семейства Тыонг (Ня Тхо Ток Тыонг), построенная примерно два столетия назад, является усыпальницей, посвященной предкам этой семьи этнических китайцев. Некоторые из мемориальных досок были подарены императорами Вьетнама в качестве почести членам семейства Тыонг, которые служили чиновниками и мандаринами при императорском дворе…»


…И последнее. Полгода назад Саня Сазонтьев бросил мне письмо по электронке:
«Леха. Я нашел Биня.


Я вздыбил Яндекс и Гугл.


В свежую папку «Бинь» на рабочем столе веером легло восемь публикаций на русском, английском и вьетнамском языках.


Самый богатый вьетнамец с состоянием в сто пятьдесят миллионов долларов…
Основатель коммуникационной империи…
Тыонг За Бинь и Билл Гейтс подписали контракт…
Состояние первого миллионера Вьетнама резко сократилось на фоне мирового кризиса…


Через неделю я написал по-английски, по-вьетнамски и по-русски электронное письмо господину Тыонг За Бинь. По контактам приемной корпорации TZB, владеющей шестьюдесятью процентами рынка коммуникационных технологий Вьетнама.


Я знаю, что письмо дошло. По телефону из Ханоя это мне подтвердили сотрудники Общества Российско-вьетнамского сотрудничества.


Гугл помогает в написании любого письма на любом языке. Но Бинь и так хорошо знал русский. Хоть и путался в терминах. В частности, «стоптанный гандон» - было его любимое выражение.

Ты не ответил мне, Бинь. Твои миллионы, даже сдувшиеся в кризис, тебя сделали?
Ты стал олигархом? Какой ты стал – скурвился, стал гламуром и мошенником? Или ты все сделал правильно и также работаешь, как и раньше – в поту и с матерком?


И еще. Ты помнишь рисовую самогонку, когда вернулись в Москву, в общагу? Ты бросал в полный стакан крупинки марганцовки и говорил:
- Лосша, ты видисш? Растворяется! Знасчит, я не зря ее законтрабандил!


Самогонку мы распивали в монашеском одиночестве. Тайком от твоей молодой жены Фух. Дочери министра обороны Вьетнама.

Наверное, тебе тоже нелегко. Хотя – у кого щи пустые, а у кого - жемчуг мелкий…
Ты вызывесш, Бинь. Ты вызывесш.

***
Хирург Иванова, с неподвижным лицом ацтека, тщательно вымыла руки. Закурила и угостила меня, протянув пачку «Столичных». Прищурившись от табачного дыма, глухо сказала:
- Жопа.


- Что?


- Я говорю, жопа тебе светила. Если б ты там, в лесу не залил все йодом и не стянул бы жесткой повязкой. Потерей одного пальца не отделался бы.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

22920554_m.jpg

 

Театр

 

 

Имиш

 

 

Евгений Олегович поднял глаза от монитора и долго смотрел в спину сгорбленной старухе. Черное пальто с меховым воротником. Старуха только что вошла в кабинет и закрывала за собой дверь.


- Вы по какому вопросу? – отчеканил главврач.


Старуха не отреагировала. Она закончила громыхать дверной ручкой и, не поднимая головы, пустилась в путешествие до стола. Её палка равномерно и уверенно вколачивалась в пол.
Евгений Олегович поморщился.


- Как вы сюда попали, бабушка? Вы ошиблись?


Из- под платка показался нос. Это первое, что бросалось в глаза ,– большой восточный нос. Без переносицы, со странным рельефом растянутой на нем кожи. Он словно пришпиливал собеседника. Обездвиживал его. Евгений Олегович даже выпрямился и что-то машинально отодвинул рукой на столе.


- Вы меня слышите? - ещё раз спросил он.


Тем временем старуха подошла и подняла голову. Сделала она это медленно, эффектно, постепенно высвобождая большое морщинистое лицо из теней платка.


- Главный? – рявкнула она низким голосом.


Черные глаза старухи окатили Евгения Олеговича чем-то вязким и неумолимым.
Старуха села, положила этот свой тяжелый взгляд на главврача и назначила паузу.
Евгений Олегович не выдержал .

– О Господи! Да что вы в самом деле?! Что вы тут..? Пойдемте, я вас прово…

Он осекся.
Старуха с невозмутимой мощью удерживала его взглядом.
Не отрываясь от врача и лишь слегка вскинув брови, она громогласно произнесла:

- Я..!

И замолчала.

Евгений Олегович, главный врач и заведующий отделением онкологии 57-й больницы города Электросталь, на этот раз не посмел нарушить паузы. Его по сути смешное лицо – нос уточкой, круглые глазки – стало трогательно-растерянным. Главврач обмяк и покорился.
Через мгновение старуха завершила фразу:

- По делу!

Евгений Олегович вздохнул с облегчением.
Старуха подняла руку и, очертя ею круг в воздухе, игриво показала на него пальцем.

- Каково?! Впечатляет ?

Взгляд смягчился. Глаза сузились. Тонкие губы старухи ехидно скривились. Сама она приосанилась и театрально скинула платок на плечи. На голове обнаружилась высокая седая прическа. Таким образом старуха в одно мгновение превратилась в пожилую даму и заговорила совсем с другими интонациями.

- А ведь всего три слова. Я вижу, вы оценили. Мы с Фанни одного амплуа. Я конечно была значительно моложе. Ко мне это пришло позже. Мы дружили. В Пушкина я была во втором составе в «Странная миссис Сэвидж», Патрика. Я не играла Сэвидж, но это не мешало нам поддерживать отношения. Да, нам довелось ещё играть в Моссовете. Островского - «Правда хорошо, а счастье лучше». А впрочем… Это всё в прошлом. Справедливости ради надо сказать, что жизни было много. Жизни было так много. Так много!

Старая актриса закатила глаза.
Евгений Олегович ошеломленно на неё смотрел.
Наконец его гостья стряхнула с себя мечтательность и облокотилась на стол.

- Меня зовут Мира Варламовна. Я не хочу, чтобы вы подумали, что я взбалмошная старуха. Я ещё кое-что могу, и вы это только что видели. Я не играю в театре, – Мира Варламовна сделала широкий обзорный жест, – по разным причинам. Нет. Кое в чем я занята. Меня приглашают на конкурсы чтецов. Молодые поэты, поэтические вечера, литкружки… - рука актрисы залетала по воздуху.– Это все… Вы понимаете. Не то. Театр! Это по-настоящему. В театр идут простые люди. Театр спасает. Врачует. Ой…

Мира Варламовна спохватилась.
Достала из сумочки перстень с черным агатом и надела на палец.
В этот момент Евгений Олегович наконец пришел в себя.

- Потрясающе! Бесподобно! Эти глаза!..


- А?! - Мира Варламовна , в очередной раз ткнула в главврача пальцем.


Теперь рука её была украшена агатом – черный матовый камень на вельвете морщин.
- Оценили? Что я вам говорила! Вот эта роковая поволока, а? Мамаша Кураж!


- Да, великолепно. Я же просто… У меня мурашки по телу пошли…


- А у вас такое забавное русское лицо…


Мира Варламовна отстранилась и взглянула на Евгения Олеговича, как на картину.
– Такой Василий Теркин. Или Швейк.


Евгений Олегович рассмеялся. Ему неожиданно стало весело и легко.


- М-да. Мира Варламовна, но что же вас ко мне привело? Что вас беспокоит?


- Ой! Вы про это? Нет, нет, нет… Я чертовски здоровая старуха. Щадящий диабет: плод богемных излишеств. Ноющее сердце, прожившее не одну жизнь… Так что вы хотели, молодой человек?! Мне семьдесят лет. Мелочи! Легкая ржавчина.

Евгений Олегович профессиональным взглядом окинул актрису.
На мгновение задержался на шее. Черепашья кожа от ключиц к подбородку.
Главврач удивленно выпятил губу и продолжил слушать.

– Мне кажется, эта моя идея если и не гениальна, то весьма экстравагантна. И не-бес-по-ле-зна. На закате я сыграю само Провидение. Пиковую Даму, если угодно. Но дело не только в моих амбициях. И ещё: Боже сохрани вас подумать, что в деньгах ,– Мира Варламовна приблизилась к врачу, и взгляд её снова превратился в безжалостную топь. – Боже вас сохрани! Я буду нуждаться исключительно в возмещении издержек. Дорожные расходы, питание. Гардероб я беру на себя.- Мира Варламовна отвернулась и стукнула об пол палкой. – Так вот. Вы заведующий онкологическим отделением. Я даже знаю, что вы хирург. А также я знаю, что есть множество видов этих самых онкологических заболеваний, которые не подлежат операции.

Евгений Олегович равнодушно пожал плечами.
Большое лицо Миры Варламовны вдруг искривилось в подозрительной гримасе.

– Ведь «медицина бессильна», не так ли? Многие обречены! На что им уповать, как не на чудо? Как это у вас называется? Плацебо? Как вы считаете, может ли, скажем, цыганка на вокзале случайно оброненным словом включить скрытые резервы организма?


Мира Вараламовна, сжав перед собой кулак, смачно прорычала «скрытые резервы».
– Пробудить алчность к жизни? Растолкать павшую надежду? А? Что вы скажете?

Евгений Олегович откинулся и вскинул брови.

– Интересно. Ну, в общем-то, да… А вы, значит, хотите их подкарауливать? Хе-хе. Я боюсь, Мира Варламовна, что вы не совсем представляете себе… На скрытые резервы я бы так не рассчитывал. Но в чем- то вы правы. Вы меня простите, я не совсем понял, а что от меня требуется?

Евгений Олегович покосился на монитор. До прихода Миры Варламовны главврач как раз заполнял истории болезни выписанных, но не выздоровевших пациентов. Пожилая актриса уловила этот взгляд и, также кивая на монитор, налегла на стол.

– Именно, доктор. Но даже не столько сами больные, сколько ваши рекомендации. Чтобы вам окончательно стало ясно, я позволю себе пофантазировать. – Мира Варламовна встала, вышла на середину кабинета и изящно оперлась на палку. – Вы звоните отчаявшейся семье больного. Они вас, естественно, знают. И вот вы, лечащий врач, рассказываете, что есть такая актриса, готовая предстать перед несчастным, где бы то ни было. В любом месте и в виде роковой случайности. Городской сумасшедшей, цыганкой, сиреной, тенью отца Гамлета… это уже я решу, как сделать иллюзию полной. Можете на меня положиться. Вы видели, на что я способна, не так ли? Разумеется, конфиденциальность, абсолютную непостижимость и таинственность для подопечного я гарантирую. Ну? - Актриса поддала палку ногой и сделала ею фехтовальный выпад в сторону Евгения Олеговича. – Вы врач или не врач? Вы врач. Так будьте им до конца. Вы не верите в скрытые резервы, это ваше право, но отнимать надежду у обреченного вы не смеете.

Мира Варламовна отбросила пафос, села и уже спокойным голосом добавила:

– От вас требуются всего три вещи. Убедить этих бедных людей в том, что это не бессмысленно. Рекомендовать меня как человека бескорыстного и честного. И дать мой телефон. Справитесь?

Евгений Олегович рассмеялся. Ему вдруг страшно захотелось легко и ребячливо покориться этой старухе. Он мотнул головой, поправил воротник халата и с шутливой бравадой произнес:

– Справлюсь.



* * *

Однокомнатная квартира на первом этаже.
На окне узорная решетка, за ней - капель и городской шум.


По эту сторону - коробки с книгами. Стены оклеены афишами, проспектами и фотографиями с Фаиной Раневской. Тут она всякая. В чепчике из фильма «Золушка», в берете из «Осторожно, бабушка», в шляпке из «Слон и веревочка» – веселая, дурашливая, трагическая, одно лицо от пола до потолка. На диване ворох белья. В середине – трюмо, заваленное неимоверным количеством тюбиков и колбочек. Удушливый запах лекарств, табака и свалявшейся одежды.

Мира Варламовна сидела в кресле и разговаривала по телефону.

– Вы жена ему. Ага. Как? Очень приятно. Меня - Мира Варламовна… Да. Что вы говорите, у него? Как? Повторите… Гипер что? Нефройдный. Ага. Зэ, тэ три, эн один, что это такое? Эм один? Господи! Вы что, читаете? Я понимаю, что это страшное горе, но вы можете человеческим языком? А, рак правой почки. Так нормально. Нет, это ужасно. Но звучит понятно. ..

Мира Варламовна в белой ночнушке и с черным агатом на руке.
Во рту мундштук с истлевшей сигаретой. Седые волосы распущены
Между тканью и тапочком просвет щиколотки – венозные узлы на смуглой морщинистой коже.

В комнату вошел жирный бежевый кот и сел напротив.
Мира Варламовна продолжала говорить, глядя на него.

- Куда? В Одессу... А что там у вас? Море. Понятно. Сейчас я подумаю. Одесса, Одесса, Одесса. Ага. Нет, я прямо сейчас вам могу сказать. Покупайте два билета. И ещё один на те же сутки приезда. Обратно. Да, мне. С вашим мужем я поеду в одном плацкарте. Туда. Нет. Обратно одна. Слушайте, дорогуша, вы понимаете, что, если он даже просто что-то заподозрит… Да, да… Нет, нет. Я ничего с вас не возьму. Разве Евгений Олегович не предупредил?

Мира Варламовна зажала рукой динамик и сказала коту:

– В Одессу, Маркиз. Паниковского, а? Как ты на это смотришь?

Быстро вернулась к разговору.

– Але. Что значит почему? Я актриса. Да, да. А, вот вы что подметили! Похожи, похожи. А мы ведь дружили. В Моссовете я была во втором составе в спектакле «Деревья умирают стоя». Касона. Фанни играла бабушку. Я конечно была сильно моложе. Ко мне это пришло позже. А ну, спросите меня: «вы любите детей?» Спросите, спросите. Ага. – Мира Варламовна откашлялась и ответила изумительно похожим на Раневскую голосом: – «Как вам сказать?.. Безумно!» – рассмеялась в трубку. – Узнали? Фрекен Бокк. Да, да, Фанни её озвучивала. Спасибо, спасибо. Но вот вы уже и смеётесь. Когда? Хорошо. Вот и поговорим. Уповать, да, на Бога, да. Будем. До встречи. Да, лучше в Москве. До свидания…

– Ну что? – громко спросила актриса кота.


Она положила трубку на телефон, стоящий на табурете. Там же - пепельница и кружка с кофе. Мира Варламовна затушила сигарету и вынула вставную челюсть. Губы её провалились. Нависая над кружкой гигантским носом и всклокоченной сединой, она стала окунать челюсть в кофе. Как печенье. Кот невозмутимо на это смотрел. Мира Варламовна беззубо ему улыбнулась и прошепелявила:

- Феатр, Малкиз! Пофаим нафежду. Пьёбудим сьитые езелвы!



* * *

Гастроли состоялись через две недели.
Стоял апрель. В Электростали ещё повсюду лежали глыбы мертвого снега. В Москве же о нем давно забыли. Светило солнце, и Мира Варламовна, оказавшись на Киевском вокзале, пожалела, что вышла в пальто. На площади она последний раз сощурилась на небо, полюбовалась черным камнем на руке, надела темные очки и достала из сумочки раскладную трость для слепых.

 

Ей не пришлось особенно трудиться. Она и так ходила медленно и осторожно. Теперь она лишь запрокинула голову и часто-часто постукивала перед собой тростью. Огромный седой пучок на голове медленно и степенно плыл к поездам дальнего следования.

– Это какой вагон? – спросила Мира Варламовна, подойдя к поезду.


Проводница при виде слепой старухи изменилась в лице. Схватила её под руку и закрутила головой в поисках помощи. – Пятнадцатый. А какой вам надо?


– Такой и надо. Какое у меня место? – Мира Варламовна протянула билет под нос какому-то старику, стоящему рядом. Проводница перехватила бумажку.


– Семнадцатое. Это слева. Нижнее. Там. В середине, – она не смогла в уме подсчитать количество отсеков до нужного места и неуверенно махнула рукой в вагон.


- Я найду, дорогуша. Не переживайте. Я ориентируюсь, как летучая мышь.


Актриса постучала палкой между подножкой и перроном и торжественно вошла в поезд.

Как и задумала, Мира Варламовна провела почти всю дорогу у окна. В благородной позе, высоко задрав голову. Лишь изредка она не раздеваясь ложилась. Дремала. Затем вновь водружала свой непроницаемый образ у стола и так картинно сидела, что перелески и станционные домики за окном, казалось, бегут по кончику её еврейского носа.

 

Вокруг происходила обычная вагонная сутолока. Люди озабоченно посматривали на неподвижный профиль, а проводница, без всяких разговоров, сразу принесла чай. Практически вложила стакан в руку актрисе. Мира Варламовна вошла во вкус и превращалась в изваяние.

На противоположной полке расположился её подопечный.
Высокий, худой мужчина лет пятидесяти. С интеллигентным лицом. Лысый, бледный, с тонкими синеватыми губами и нездоровыми пятнами на шее. Мира Варламовна исподволь следила за ним. Мужчина ни на кого не смотрел, скинул верхнюю одежду и, хоть и остался в одной рубашке, тут же покрылся испариной. Все время вытирался салфеткой и разгадывал кроссворды.

В контакт с пациентом Мира Варламовна вошла ночью, перед таможней.
Нащупала принесенную проводницей миграционную карточку и ткнула ею в ухо мужчине.
Мира Варламовна намеренно действовала грубо и резко.

– Заполните. Вот мой паспорт.

Мужчина вздрогнул, увернулся от бумажки и безропотно принялся писать.

– Цель вашей поездки? - спросил он слабым голосом.


Воспаленные глаза его пристально посмотрели в рот Миры Варламовны.
Последняя внушительно изрекла:

– Детские могилы.

Пассажиры плацкартного отсека оторвались от заполнения карточек.
Мужчина покрутил ручку и неожиданно для своего кроткого вида вспылил.

– Мне что, так и писать?!

Мира Варламовна промолчала.
С бокового места сорвалась бабулька в косынке. Замахала руками на мужчину, зашикала на него, отобрала листок с ручкой и, сев на его место, уставила слезливые глазки на старую актрису. Мужчина покраснел и посторонился.
Бабулька запричитала.

– Хорошо, хорошо, хорошо. А вот тут… Ми-сце при-бутя. А! Место пребывания, значит.


– Кладбище, – гробовым голосом сказала Мира Варламовна.


– Ага, – кивнула бабулька и заполнила графы традиционным образом: «Отпуск», «Санаторий».


– Всё, родная, всё. Вот тут распишись,– залепетала она и сунула карточку в руку актрисы.


– Детишек похоронила, да? О Господи Исуси, Господи Исуси! Ничего. Скоро все там будем. Скоро.

Лицо Миры Варламовны не откликнулось ни малейшим движением.
Она по-прежнему сохраняла величественную осанку и не проронила лишнего слова.


Волнение вокруг неё постепенно рассосалось. Подопечный вновь склонился над кроссвордом. Финальную сцену актриса наметила на утро, перед Жмеринкой, то есть часа за два до приезда в Одессу. Проснувшись и приняв своё неизменное положение, она внутренне готовилась к выходу.
Сквозь темные очки следила за мужчиной нервно и зорко, как за движущейся мишенью.

Наконец подошло время.
Когда за окном появились крыши деревенских домиков и в вагоне послышались вопросы «Сколько стоим?», актриса выдвинулась на середину полки. Мужчина напротив тоже высвободил из-под стола колени и, явно намереваясь встать, качнулся вперед.

 

В этот момент, раскладывая трость, Мира Варламовна вытянула руку. Причем ту, на которой был перстень. Получилось, что она ударила подопечного. Удар пришелся в нос. Мужчина запрокинул голову, всхлипнул, но всё же успел по инерции встать. Рядом с ним, так же успев встать, оказалась Мира Варламовна.

 

Удерживая равновесие, актриса кулаком уперлась мужчине в грудь, от чего тот вскрикнул и немного ссутулился. Их лица сблизились. У мужчины носом шла кровь Прикрываясь рукой, он в упор смотрел в темные очки Миры Варламовны…

– О Господи! – басом завопила актриса.


Её физиономия, вот уже сутки сохраняющая невозмутимость, исказилась гримасой ужаса.


– Вы больны!


Актриса разжала кулак на груди мужчины и прижалась ладонью.
– О! О! О!


Старческая рука поползла вверх. Грубо охватила тонкую шею, затем, ощупывая лицо, размазала по нему кровь. На какое -то время рука замерла на глазах мужчины. Черный агат, кровь, морщины… Актриса походила на ведьму, ослепляющую наложением «кровавой руки».
Подопечный, казалось, готовый разразиться ругательствами, вдруг обмяк.

Пара мгновений.
Актриса эффектно отняла руку.

Одновременно она приняла свое прежнее выражение. Уже совершенно спокойно обняла мужчину за талию и похлопала его по правому боку: – Вот тут. Впрочем, вы так больны, что не можете об этом не знать… – мгновенно потеряла интерес, развернулась и, как ни в чем не бывало, пошла в туалет. Вдруг, спохватившись, повернула голову и добавила: – Ещё… Вы так не волнуйтесь. На вас нет смерти. Выживете.

Из туалета Мира Варламовна вернулась, как на поклон. Пассажиры соседних полок не сводили с неё глаз. Бабулька в косынке подошла на полусогнутых и назвала Миру Варламовну «матушкой». Подопечный всё порывался что-то спросить, но не мог. Смотрел на актрису дикими глазами. Погружался в задумчивость, вновь безмолвно вопрошал. Мире Варламовне стало его жалко. Но она, изнемогая от усталости, оставалась в образе. В образе каменной слепой еврейки.

Обратным поездом Одесса – Москва Мира Варламовна проспала всю дорогу.
Все двадцать пять часов.


* * *

Прошел год. За узорной решеткой снова капель.
Коробки с книгами по-прежнему не разобраны и занимают четверть комнаты.
Тот же беспорядок, запах старости и со всех четырех стен физиономия Раневской.

Мира Варламовна сидела в кресле и разговаривала по телефону.

– Я играла такую маргинальную тварь, такую беззубую нечисть, свихнувшуюся на сексуальной почве! Представьте себе. Да, да… Меня чуть не сняли с поезда. А мой подопечный увидел во мне инфернальную сущность… Что-то вроде инкубы. Да. Он сказал, что готов со мной на всё, лишь бы избежать смерти. Да. Москва-Барнаул… Да, я очень плохо себя чувствую. Нет, не из-за этого. Мне трудно дышать. Евгений Олегович, вы мне не звонили год. А между тем мне интересны плоды моей деятельности. Голиков? Это я ездила в Одессу? Рак почки? Да. Помню. Умер? А должен был? И должен был… Понятно. Я не расстраиваюсь. Я не расстраиваюсь...

Актриса задумчиво выпустила дым в потолок.

Она сильно похудела.
У неё выступили скулы и вставная челюсть при разговоре стала навязчиво бросаться в глаза керамическим блеском. Тяжело положив ногу на ногу, Мира Варламовна разглядывала тапочек и говорила спокойным, флегматичным басом.

– Да, да… Это из моей серии попутчиц. Москва - Адлер. Я была старой монахиней. Но немой. Да, немой. Вы знаете, моя древняя голова ни белмеса не держит. Ага. Я не рисковала. Я начертала свое послание на газете. Жив? А должен был? Не должен был. Видите?! Да, да... А что такое? Мне трудно глотать. Боль? Есть. Бывает. Я пью свои. Хорошо, хорошо. Кто? Глио что? Глиопластома? А! Нет. Евгений Олегович, я не беру заграничные поездки. Да. Я не владею иностранными языками. Вы только вообразите себе эту конспирацию! Ага.

В комнату вошел Маркиз, свалился на бок и принялся себя вылизывать.

– Ах ты моя жирная котомойка! Это я не вам… Маркиз пришел. Маркиз? Мой кот. Я позавчера его забрала у соседки. Я же три дня жила в городе Анапа. Взаперти. Да. По утрам в рубище и без зубов я ходила на паперть и просила подаяние, – Мира Варламовна рассмеялась. – Да. И я соскучилась. Соседка меня очень любит. Всякий раз, отдавая Маркиза, я пою ей песню. Вот послушайте, – актриса запела голосом Раневской: – «И летят! И кружат! Пожелтевшие листья березы. И одна! Я грущу! Приходите меня пожалеть». Мира Варламовна оживилась, подобралась в кресле, переложила трубку к другому уху: – Сейчас, сейчас… «Ты ушел! От меня! И текут мои горькие слезы! Я живу! В темноте! Без живительных солнца лучей», – последнюю строчку Мира Варламовна допела через сигарету и преувеличенно томно. – Ага. Узнали? Разумеется. Мы дружили. Но я была сильно моложе. Ко мне это пришло позже. На Таганке, у Эфроса, я была во втором составе в «Дальше – тишина». Вины Дельмар. Да-да… А, ну да, я говорила…

Мира Варламовна замолчала. Она внимательно слушала.

– Ох, Евгений Олегович… Ну хорошо, я приду… Я приду…Непременно. Завтра. Да. Всего доброго. До встречи… Да, да… Заодно я расскажу вам про Азовское море, которое я видела из окна поезда. Да... Поговорим.

Она положила трубку. Замерла.

Стало тихо. Лишь с улицы щебетание птиц и звук моторов. Мира Варламовна сидела, опершись на колени, и крутила на пальце перстень. Подкрашенные брови трагически изогнулись . Лицо вытянулось, темные глаза застыли. На пути их невидящего взгляда сидел кот.

Наконец актриса очнулась, вспомнила только что спетую песню и тихонечко затянула:

- И лет-я-я-ят. И кружа-а-ат….


* * *
Через два дня Мира Враламовна в больничной пижаме вошла в кабинет главврача.
Евгений Олегович угрюмо смотрел на монитор, когда актриса закрывала за собой дверь При этом она ссутулилась, постояла к врачу спиной, а затем развернулась и сделала страшные глаза.


– Помните? «Я ! По делу!» Год! А сколько всего! А ещё говорят, в старости жизнь пуста и скоротечна. Чепуха!

Евгений Олегович перевел взгляд на актрису и ещё больше нахмурился. Встал и проводил её до стула. – Садитесь, Мира Варламовна, садитесь... Я ума не приложу, как такое может быть…

Мира Варламовна, не найдя отклика, смутилась.
Села и, пока доктор возвращался на место, посмотрелась в черный агат.

Евгений Олегович воткнул локти в стол.
– Мистика! Ну ладно бы там кто..! Но… Это же не инфекция в конце концов!

– Прекратите болтать. Что там у меня?

Евгений Олегович осекся, заерзал, повернулся к монитору.
– Мира Варламовна, мне очень неприятно, но…

Старуха перебила его.
– А вы знаете, я ведь не актриса, – она по-прежнему разглядывала перстень. – И никогда не была. И с Раневской не знакома. А ведь мы, как вы теперь можете видеть, даже однофамильцы ,– актриса усмехнулась. – «Даже»! В общем -то, распространенная еврейская фамилия. Фельдман.

Евгений Олегович вновь вынужденно оторвался от экрана: – А как же..?


– А как же, что? Талантливая, да? О, да! Что-то во мне конечно есть. Но театр - это театр!

Мира Варламовна встала и сделала два тяжелых пируэта. Шарканье тапочек эхом пробежало по стенам. Актриса остановилась, оттопырила на себе пижаму и рассмеялась.

- А! Ерунда! В конце концов у меня всё получилось. Я переехала в незнакомый городок и сыграла несколько неплохих ролей. Глупо роптать, правда, доктор? Мне семьдесят два года! Пожила. Хватит. Ну не профессиональная я актриса, ну и что? Но вот вы, например, этого не поняли…

Евгений Олегович откинулся и долго смотрел на старуху.
Затем засуетился, неожиданно покрылся красными пятнами, отвернул в сторону лицо.

Хриплым голосом он произнес:
– Черт! – откашлялся и продолжил: – Вот горе!


Мира Варламовна уже сидела напротив.
– Ну не мучайтесь, Евгений Олегович, говорите уже…


– У жены злокачественное образование. В груди. Мы недавно женаты. И вот. Муж онколог… И такое… Невероятно. Я словно сам это образование… Злокачественное.


Евгений Олегович смотрел куда-то в стену, дергал ногой от чего вибрировал стол.

Мира Варламовна выпрямилась.
– Подождите. А что же вам там неприятно..? Что же у меня? Что вы нашли?


– А… Это... Простите. Я расстроился…. Простите ещё раз. Ну что мне неприятно? Запустили вы себя, Мира Варламовна. Сердечко, сосуды… Всё в раздрай. Вон похудели. Бросали бы вы эту благотворительность театральную. Колесите по всей стране… Черт знает! Не девочка.


– Так у меня что? У меня не рак?


– А вы подумали, что… Я вам говорю, Мира Варламовна, пора вам это бросать. Рак вот вам везде мерещится… Вы, помнится, говорили про литкружки, конкурсы чтецов. Может... Или тоже врали?


– Нет. Это не врала. Хожу. Езжу. В Москву. Поэты. Говорят: контральто у вас... И...

Последнюю фразу Мира Варламовна произнесла как во сне.
Теребила пижаму, страдальчески таращилась на Евгения Олеговича.
Воцарилась тишина, и было слышно, как в коридоре клацают тележки.
Главврач не выдержал и шлепнул ладонями по столу.

– Ну всё, Мира Варламовна. Потолкались тут у нас, пообследовались и ладно. Я вас выписываю. Но накажу нашему фельдшеру заезжать к вам. Хотя, как выясняется, вы меня здорово обманули. Не актриса вы. Хотя, если честно, – главврач встал и положил руку себе на грудь, – ничего подобного я в своей жизни не видел. У вас настоящий талант. Подлинный.


– А что же с вашей женой теперь будет?


– Ну что? Оперируем. Она молодая.


Евгений Олегович рассмеялся и нежно взял актрису за плечи.
– Во всяком случае, милая моя Мира Варламовна, ваши услуги ей не потребуются.

Мира Варламовна грубо хохотнула и направилась к выходу.

– Уф… Напужалася я!

Перед дверью остановилась . Выпятила грудь, сделала мушкетерский жест возле воображаемой шляпы и голосом Раневской воскликнула: – В таком случае прощайте, доктор! - Тут же понизила тон: – Созвонимся, – зыркнула заговорническим взглядом и вышла.

Евгений Олегович неловко улыбнулся её вслед.


* * *

Мира Варламовна умерла спустя месяц.
Её нашли на платформе станции Электросталь. При ней был сборник стихов. По всей видимости, она направлялась в Москву.

 

Евгений Олегович узнал о её смерти от сотрудника выездной службы, который по случаю жил недалеко от актрисы. Родственников у неё не оказалось. Тело пролежало в морге неделю, покуда соседи Миры Варламовны за счет социального пособия не организовали похороны.

 

Евгений Олегович пришел на кладбище. Стоял июль, было пасмурно, листья в кронах деревьев шуршали сплошным непроницаемым фоном. Вокруг могилы стояли старушки. Тихонечко выли. Когда гроб опускали, Евгений Олегович захлопал в ладоши. На молчаливое недоумение старух главврач пожал плечами:

– Она актрисой была. Так принято.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22931177_m.jpg

 

Про верблюдов..

 

 

bezbazarov

 

 

Тот, кто видел районный отдел БТИ после очередного указа районной управы -- легко представит себе последние минуты "Титаника".


Когда я приносил документы -- я записался в очередь 231-м . Теперь за получением долгожданных подписей, я -- наученный горьким опытом -- пришёл загодя и оказался всего лишь 54-м.
Пробившись к окошку -- выхватил тощий файлик с бумажками и по стеночке стал пробираться к выходу.


Дама офисного вида налетела на меня из-за угла стремительно и уверенно. Крепко приложившись ко мне упругим бюстом -- она подняла на меня бешеные от рабочего азарта глаза -- и вдруг выпустила из рук стопку довольных увесистах папок, которые гулко шлёпнулись на грязный затоптанный кавролин.


Я смущённо извинился и попытался собрать это архив, но дама споро присела и сгребла своё барахлишко, не сводя с меня глаз. Потом схватила за рукав и потащила к двери с красивой бронзовой табличкой "Юридический отдел".


"Ну всё, - обречённо подумал я, -- сейчас засудят....".


Кабинет был не то чтобы роскошный, но для БТИ довольно импозантный. Дама подвела меня к креслу для посетителей, бесцеремонно пихнула в грудь -- и я влип в кожзаменитель.


Сама она обошла огромный письменный стол, плотно уселась и стала внимательно меня рассматривать.
Ничего я не понял -- но сидел смирно.


-- Верочка , -- не поворачивая головы вполголоса сказала дама девушке, иступлённо долбящей по клавиатуре в углу за компом, -- иди пообедай...


-- Елена Львовна, ещё сорок минут...


-- Обедай!


Верочку как украли.
Дисциплинка... Я привычно приготовился к неприятностям. И стал рассматривать даму. Красивая женщина средних лет, на вид не больше сорока, ухожена. Привыкла командовать -- это в позе читалось...


Но вдруг она как-то робко и застенчиво улыбнулась -- и у меня сердце пропустило такт.


-- Вы меня не узнали, -- утвердительно сказала она, потом подумала и сняла затемнённые очки.
Глаза... глаза я узнал сразу. Зелёные , с рыжыми точками... такие глаза я видел только однажды и только у одной женщины... девушки... девочки?


-- Очень изменилась, да?


-- Вы знаете, я не совсем уверен...


-- Да узнали, узнали... А вы, Сэнди, почти не изменились, только седой совсем... ну оно и понятно, вы же тогда были практически взрослыми уже мужчинами, а я девчонка совсем... Помните, когда это было?


-- Нууу... лет двадцать назад...


-- Не льсти мне...Тридцать, это было ровно тридцать лет назад, и это тоже был апрель, конец апреля. И я очень хорошо помню и день тот, и дату, и вас всех... потому что...ну, а вы-то что-нибудь помните?


...Конечно же, я помнил... я тогда очень жалел, что номер телефона оказался номером не то прачечной, не то булочной...
-- Я же звонил... только искать не стал -- вы наверняка не захотели бы этого... А так -- да, помню, это был именно апрель...

...вечер, пятница и я шёл по Мосфильмовской в сторону проходной студии, где меня уже должны были поджидать Фил, Лепёха, и Сергей. Программа для пятницы обычная -- портвешок, погулять, найти где весело и -- догулять до понедельника.


Я шёл вдоль забора, тротуар был практически пуст, только вот девушка... как-то она неправильно стояла. Почти у решётки забора, глядя прямо перед собой, высоко подняв голову.... так смотрят слепые в незнакомом месте, не слыша знакомых звуков.
Тоненькая, высокая, в синем, туго перетянутом в талии плаще...


Я почти прошёл мимо... но вернулся.
-- Барышня...


Она даже не повернула голову.


-- Барышняяя.... вы заблудились?


Даже не моргнула.


-- Может быть -- вы ждёте кого-то?


Тогда она всё-таки перевела взгляд -- и меня окатила такая волна отчаяния, что я даже на секунду пожалел, что притормозил.
-- Нет, уже не жду, -- голос был тихий, тусклый, без интонаций.


И глаза, огромные зелёные глазищи с коричневыми пятнышками. И видно было, что она совсем недавно плакала, даже рыдала наверное -- веки были красные и нос припух....


-- Ну и сколько вы тут ещё простоите?


-- А вам то что?


-- Вас дворник заберёт, тут студия, тут нельзя диверсантам стоять...


-- Кому?


-- Диверсантам


-- Я не деверсант...


-- Тогда вы Наташа!


-- Лена...меня Лена зовут...


Редкий случай в моей практике, когда девушка сама, без нажима называет своё имя -- не принято так было в те времена.


-- Знаете, Лена, тут всего в двух шагах остановка троллейбуса, который довезёт вас до любого метро и даже дальше.... или я могу проводить вас...


-- Нет, не надо меня провожать... я...


-- Алёёёёё!!!!Сэнди-и-и-и! Ну ты где?


Со стороны проходной к нам направлялись мои приятели, которые, как видно, довольно долго наблюдали за процессом, как им казалось, охмурёжа....


-- Здравствуйте, барышня, -- Фил был самый элегантный -- у него были настоящие суперрайфл -- а поэтому самый наглый, -- Меня Филипп зовут.


-- Лена...


-- Просто Лена? А что тут Лена стоит и мёрзнет?


-- Мне надо.... спасибо, я поняла про метро и остальное, спасибо... оставьте меня, пожалуйста...


Сказано это было таким голосом и с такими интонациями, что даже Лепёха молча пожал плечами и шагнул в сторону остановки...


-- Я её тут так не оставлю одну, -- почему-то я решил это сразу и твердо.


-- Сэнди, да брось, поехали, на фиг тебе эти сложности, -- вполголоса сказал Фил, и двинулся вслед за Лепёхой, -- пусть себе....


-- Я её не оставлю.


-- Твою мать... -- вздохнул Фил.


Он меня знал давно и выход теперь видел только один:
-- Девушка... что тут вот стоять, как Катерина над обрывом -- поехали с нами. Люди мы честные, хоть и неженатые, вежливые и не обидим, честное слово.
Будем есть пироги. Мы будем пить пиво -- а вы чай. Или тоже пиво -- если захотите....
Поехали-поехали, и не бойтесь -- у хозяина дома очень строгие родители и они как раз пришли уже с трудовой вахты и заступятся за вас, если мы начнём скабрезничать, -- я дал Филу подзатыльник, -- или рассказывать неприличные анекдоты....


...Времена те были спокойные, практически некриминальные, доверчивые, тихие, и люди знакомились просто и без опаски.


И мы не очень удивились, когда Лена вздохнула, шмыгнула носом совсем по-детски и шагнула вслед за нами. И я вдруг почувствовал, как её ладошка скользнула мне в руку. Узкая, холодная ладошка, такая холодная, что моя горячая рука прикипела к ней, как к льдышке на морозе...


Так мы и двинулись -- сначала в магазин за креветками, потом за селёдкой, без которой Лепёха пиво не пил в принципе....


Лена всю дорогу шла молча, держа меня за руку, и было полное ощущение, что вот так её можно просто отвести в лес и оставить волкам -- там и замрёт.


-- И чё теперь? Не бусануть, ни портвешка....,-- бубнил Лепёха, стараясь, впрочем, чтобы никто, кроме Фила, его не слышал. Но я слышал...


-- А то ты не видишь -- Сэнди зарубился. Ну давай их тут оставим и пойдём бухать. Не бросит он ей.


-- Кавалеры хреновы, -- Лепёха очень хотел выпить, -- ну тогда завтра нажрёмся...


-- Ага, а в понедельник я опять тебя в тонвагене запру, чтоб ты продрыхся...нет уж, разгонишься пивком. Побереги здоровье..


-- Ага, здоровье сберегу, а нервы мои? -- Лепёха ныл бы ещё долго, но от Мосфильмовской до улицы Довженко рукой подать.


У Женьки дома оказалась только мать, Раиса Семёновна, врач-рентгенолог, а поэтому женщина резкая и бдительная.


-- Кого привели? -- с порога вопросила она, -- Батюшки... Деточка, как вас-то в эту компанию занесло? Лена? Ну что уж теперь... Вы не бойтесь их, они балбесы, но безобидные... мы с вами будем пить чай, а если эти обормоты попробуют напоить вас их мерзким пойлом -- не поддавайтесь и сразу жалуйтесь мне!


Женька, как хозяин и владелец канистр -- обречённо побрёл за разливным пивом в пивняк напротив студии, носивший гордое название "14 павильон" (на самом Мосфильме их было 13), мы занялись креветками, а Раиса увела Лену -- приводить себя в порядок.


То ли я потом придумал этот "Ах" из прихожей, то ли он был на самом деле.....


На кухню ворвалась разъярённая Раиса, а вслед за ней смущённо вошла Лена..... в коричневом школьном платье с чёрным фартучком и трогательным комсомольским значком на лямочке...


У нас отвисли челюсти....


-- Деточка, ты иди в комнату, посмотри там пластинки, журнальчики полистай, мне с мальчиками поговоритть надо, -- ласково сказала Раиса и нас затрясло.


Лена послушено вышла.


Раиса медленно подошла к нам с Филом, крепко схватила за бороды и безжалостно рванула... У нас синхронно лязгнули зубы...


-- Вы что, совсем обалдели? Вам студийных мало? Она же ребёнок! Где вы её подобрали?


-- Это он, он ! --- Фил мотнул головой, но Раиса держала крепко. -- Это Сэнди её подобрал, она замерзала...


-- Та-а-а-ак... Сэнди - объяснишь?


-- Ей было плохо. Видно было, что очень плохо. Нельзя было оставлять её вот так.....


Раиса ещё раз рванула нас за бороды и отпустила.
Посмотрела в глаза, сначала Филу, потом мне.


-- Почему-то мне кажется, что Сэнди не врёт... что уже подкупает... Но учтите, архаровцы -- пиво не давать, не шалить и в десять доставить девочку домой -- и до порога! Вы и так неисправимые греховодники, если не сказать -- грешники ("ну прям уж" -- бормотнул Фил) -- Да-да, не видать вам светлых реинкарнаций, и вообще скорее верблюд пройдёт сквозь игольное ушко, чем из вас выйдет что-то путное... или там как-то по-другому... но -- не суть... Вобщем - вы меня поняли... Пойду пообщаюсь с девочкой....


Женька вернулся не один, а с Лёнькой, который тащил вторую канистру.


...Вообще домашние посиделки проходили у нас обычно тихо и камерно -- попить, попеть, поговорить именно ни о чём и наметить план на крупный загул уже на субботу...


В этот раз программа несколько изменилась -- но не слишком...
Раиса маханула с нами пива, схрумкала горсть креветок и поманила меня на кухню:
-- Вобщем так -- у девочки, как я поняла, трагедия -- её бросил мальчик, с которым она долгое время ээээ... надеюсь -- лишь дружила, ты понимаешь... О, Боже, шестнадцать лет дурёхе! Теперь она застукала его со своей же подругой и жизнь рухнула...
Вы там без намёков -- но хоть рассейте как-то, отвлеките, хоть одно доброе дело... Нет, вашим верблюдам всё равно не пролезть -- но стремиться к этому надо. Ты понял?


...Никто, собственно, не собирался Лену развлекать специально и нарочито... Но как-то потихоньку она сначала улыбнулась, потом Фил втихаря всё-таки подсунул ей бокальчик пива, который был тут же срочно запит чаем.

 

Хором попели Аквариум, Машину Времени, потом Серёга приволок полуубитую "Яузу 5" -- но с новым альбомом Бэль Эпок. Я тут же потащил Лену танцевать, танцевали мы долго и, как мне показалось -- танцевала она с удовольствием и довольно умело.


Смели креветки, потом издевались над Лепёхой, который пытался съесть селёдку без помощи рук -- но не задев ни одной косточки...


Вобщем -- обычная фигня, если бы не присутствие девочки в школьном платье и с зелёными глазищами, которые смотрели на всю эту суету со странным восторгом....


Ровно в десять в дверях появилась Раиса...
-- Леночка, а родители не будут беспокоиться?-- голосом киношного завуча спросила Раиса, -- Сэнди, ты ведь проводишь девушку?....


Уходила Лена из нашего бегемотника, как мы его называли, с явной неохотой...
Но я видел, как она устала. Даже не от нас, а от того, что было до нас.... Слишком много для одного вечера...


В то время такси в любой конец Москвы обходился максимум в трояк.
Я довёз её до Бережковской, постояли у парапета.....


-- Вы забавные -- тихо сказала Лена, - я думала киношники совсем другие.


-- Мы разные... Плакать больше не будешь? Сегодня хотя бы?


-- Может и вовсе не буду... Жалко, что мне только шестнадцать....


-- Так это и хорошо! -- с фальшивой убеждённостью сказал я.


-- Нет, пока это плохо... А хочешь мне позвонить?


-- Конечно, хоть завтра!


-- Завтра не надо, родители дома, а вот в понедельник... или.. я не знаю...


Она достала шариковую ручку и долго писала на моей ладони номер...
-- Всё, я побежала, вон мои дома, не провожай дальше, вдруг кто увидит -- взрослый дядька, хи-хи...


-- Ну -- пока?


-- Пока... и спасибо вам всем... всем....


Она скрылась между домами, а я ещё покурил у воды и поехал допивать пиво......
 

 


--- Ну, вспомнили?


Я с трудом вернул себя из того апреля в кабинет.
-- Вспомнил... а я ведь звонил тогда, в понедельник... не то прачечная, не то булочная...


-- Да, наврала... ну какие могли быть тогда у нас отношения. И я испугалась... А самое главное.... маме вашего друга я тоже не всё сказала.... страшно стало.....
Когда Андрей тогда меня бросил.... я думала, что беременна, ну понимаешь -- в шестнадцать лет тогда это было... ну слов не найти...


И я решила -- всё. Дальше ничего не должно быть. Знаете, что у меня в карманах было? Все лекарства, какие я нашла у мамы-сердечницы и бабушки-диабетика.... Сейчас я понимаю, что мне и трети хватило бы за глаза... И я твёрдо решила, только не знала куда лучше пойти, то ли на Сетунь, то ли к правительственным дачам, к реке, чтобы не сразу нашли, чтобы не успели.... Совсем уже было решилась ....
Ну вот откуда вы взялись? Я никуда не хотела с вами идти -- а пошла...
Шла и думала -- вот сейчас руку вырву.... а сама шла и шла... Или ты меня вёл.... а потом...Чай пили, вы песни дурацкие пели, прикалывали друг друга...
Всякое думала, пока вдруг не поняла -- ну вот же нормальные ребята, весёлые, наверное надёжные, ну вот казалось бы -- что им какая-то замухрышка посреди Москвы? Но ведь не одни они такие, ну ничего, что они старше -- я тоже стану старше, и встречу если не кого-то из них -- то похожих, и всё у меня хорошо ещё будет.... ничего, что я это тебе... вам вот так?


...Я сидел и слушал эту взрослую, успешную наверное, красивую женщину, которая волновалась так, как-будто это только вчера она стояла, распахнув невидящие глаза, с карманами, набитыми непонятными лекарствами, готовая на всё...


-- Да, теперь я понимаю... Слава Богу, что всё было не зря и вовремя...


-- Спасибо. Я всегда хотела сказать -- спасибо. Только некому было.... А сейчас вас... тебя увидела и как ударило -- так не бывает! До сих пор не верю...


-- Ох, бывает.... не знаю я что сказать... Может быть, стоит...


Она мягко, понимающе улыбнулась :
-- Нет-нет, у меня всё хорошо, семья, сын, тоже юрфак заканчивает. Всё замечательно... не стоит ничего... не надо... не будем... просто вспомнили... я очень вам... тебе...благодарна.


-- Ты... вы уже это говорили.... Ну, тогда я пойду?... да понимаю я..... не волнуйтесь... не беспокойся -- я не буду звонить в прачечные и булочные, а сюда тем более.


-- Я знаю.... я ещё тогда поняла -- не будешь, если обещаешь.... Удачи вам, и друзьям своим передайте -- я их помню, прощайте..


--- Прощай.

 


...Я курил на остановке, пропуская один автобус за другим....


Милая девочка, почему я не прошёл тогда просто мимо, скользнул взглядом, как это бывало тысячи раз? Почему ты доверилась компании весёлых оболтусов, которые и в себе-то самих так никогда и не разобрались?


И жила все эти годы, считая себя чем-то обязанным этим людям, и помнила их. А мы почти забыли тот эпизод, жизнь закручивала, замучивала, только иногда Раиса, Царство ей Небесное, говаривала: "Вас, паразитов, спасает только то, что одно хорошее дело за вами я знаю...."


И вот попрощался я тогда на Бережковской набережной с девочкой Леной, как мне тогда казалось -- навсегда, девочка выросла, вышла замуж, у неё сын, будут внуки, и родители её живы, а не умерли от неслучившегося тогда горя, и -- дай Бог, они все любят друг друга...


И очень хорошо, Лена, что не знаешь ты, как весёлые балбесы превращались в озабоченных мужиков, что Лепёха погиб во второй чеченской на репортажах, и что Женька стал почти олигархом и был расстрелян из "Мухи" в своей машине на развязке МКАДа....


Как долго и упорно мы все вместе лечили Лёньку - но передоз взял своё...


Жила в счастливом неведении, иногда, может быть, вспоминая нас и надеясь, что и у нас всё хорошо....
Воистину, неведение -- это счастье...


...Подошёл полупустой автобус, я сидел у окна, смотрел на плывущие мимо дома...
В тот момент я не думал, что ещё большее счастье -- это то, что не знаем мы будущего своего....
Пройдёт совсем немного времени -- и Серёгу найдут под утро замёрзшим возле его собственного подъезда. Проснувшись под утро от депресняка и предрассветного похмельного ужаса, он пойдёт в ларёк за бутыльком, начнёт лечиться тут же, на ходу, и рухнет в сугроб возле ступенек....


....а Фила всё-таки оставит жена, заберёт дочку и уедет в Брюссель, к своему научному руководителю, с которым уже всё было, как оказалось, давным-давно оговорено....
И Фил поможет ей уложить вещи, проводит в аэропорт,поцелует дочку, вернётся на дачу, выпьет литр паршивой водки, засунет в салон шланг из выхлопной и плотно закроет дверцы.....


...а самого меня вскоре скомкает, сомнёт, скрутит в жгут чувство к чужой мне женщине, чувство позднее, глупое, нелепое в своей наивности и несоразмерности, зажжёт чадяще -- но пощадит почему-то, не даст сгореть дотла, угаснет, позволит с хрустом и болью снова развернуться , пусть надорванным и с опалёнными краями -- но в чистый лист, готовым принять новые фразы, которые всё равно будут похожи на привычную ложь....


...Но всё это будет потом, потом, это ещё не случилось, я просто ехал домой, вспоминая растерянную фигурку возле студии, и думал, что надо просто делать то, что должен и пусть будет, что будет, даже если ты давно и твёрдо знаешь, что твоему верблюду никогда не пройти сквозь игольное ушко....

Share this post


Link to post
Share on other sites

22932061_m.jpg

 

Маленькая Пролетарская Трагедия

 

 

bezbazarov

 

 

Тяжело переставляя ноги, кроша щебёнку подошвами могучих, заляпанных раствором кирзачей, Филимонов подходил к родному дому, уже давно переставшему быть кровом, гнездом и очагом... Ничего хорошего его там не ждало.


Младшенький, Евсей, чалился на Северном Урале, старшенький, Пахом -- прижился переводчиком у сомалийских пиратов, имел долю с каждого борта и домой не торопился, только присылал исправно по сто долларов на Новый Год и День Ребёнка... Защитить отца они не могли.
А жена Любаша... Да-а-а-а, жена-а-а-а-а...


Филимонов глубоко и хрипло, на разрыв бронхов, вздохнул.


Месяц назад в подсобку заглянул прораб Петрович. Ни слова не говоря, Петрович выставил на стол пузырь прозрачной, положил солёный огурец и потупил глаза.


-- Что, кризис? -- спросил Филимонов обречённо, плеща в майонезные баночки по 250 привычных.


-- Он, проклятый. Сворачиваем стройку. Филимонов, ты бетонщик от Бога, но прости, брат -- в бессрочный.....


Так Филимонов стал безработным. И до того не светозарная семейная жизнь его превратилась в ад кромешный и темень безысходную. И не ходить бы в это логово теперь -- да как не пойдёшь, только себе же хуже сделаешь.


Филимонов задрал голову и отыскал свои окна и лоджию на шестнадцатом этаже. Свет горел.
"Пиздец" -- тускло и уныло подумал Филимонов.


...Вечера после бесплодных скитаний в поисках заработка проходили одинаковые, как бритые новобранцы в бане, страшно, неразличимо, с пугающей неизвестностью -- то ли пи..ды получишь, то ли кашу отберут, то ли вообще на х..й, на передок...


Жена Любаша давно исчерпала весь словарный запас, и так невеликий, изматерилась вволю, покрыла жёстким ёбом и Филимонова, и родню его, и лары, и пенаты. Третий день она молчала, только азартно и упоенно красила толстые корявые ногти на ногах в ядовитый красный цвет, лак вонял, на левом мизинце вступал в реакцию с грибком и дымился...


Пищи в этом доме Филимонов уже не получал, телевизор был ему запрещён, книг и газет сроду не водилось.


А ещё Филимонов страдал от воздержания. Он страшно, истерично хотел ебаться. Очень хотел. Организм, расстроенный невзгодами и стрессами требовал продолжить свой, пусть и крайне неудачный, род. Но и тут Любаша была непреклонна, раз не добытчик -- соси х..й.


Сама она нашла выход в лице, а точнее -- в конце соседа Лёвушки. Это было существо тихое, доброе, доктор биологии и безотказный до неприличия. Любаша просто приходила к нему, как на процедуры, и Лёвушка, отложив научные труды -- старался. Любашу он не любил, просто очень боялся. Филимонов думал как-то набить лицо интеллигенту, уже и в дверь соседа позвонил, но услышав:
-- Да-да, простите, извольте немного подождать, только тапочек... ах, да куда же он... -- плюнул и вернулся к себе.


...Посидев в темной кухне, не решаясь даже порыскать по углам в поисках корки, Филимонов на цыпочках направился в "залу-столовую-спальню". Любаша лежала под атласным одеялом, отрешённо глядя в трещинистый потолок. Стараясь не шуршать барахлишком, Филимонов разделся и скользнул в постель.

 

Полежал. Лежать на спине было неудобно, эрегированный до мраморности жилистый Филимоша упирался в вату одеяла и гнулся, поскрипывая.


"Как я живу, как я живу!!!" -- подумалось вдруг Филимонову, --" ведь это просто вегетативная инфузорийность какая-то, плесенная вирусность, ни тебе за футбол попездеть, ни пожрать, ни поебаться, ничего разумного, вечного, доброго нет в жизни моей...".


Задумавшись и забывшись , Филимонов повернулся на бок и положил привычным жестом руку на крутой, как Жигулёвские Горы, бок жены.


Ответ не замедлил. Гулкая затрещина ошеломила Филимонова, но слуха не лишила:
-- Аааа, блять, как трахаться -- так сюда, а как семью кормить, так, как... -- то..., а как -- то...!


Обвинения, страшные и несправедливые, сыпались на обмершего Филимонова, не трогая душу, но терзая разум -- Филимонов сознавал, что с каждым этим неадекватным упрёком он низвергается, пресмыкается, размазывается и уничтожается как человек и специалист бетонных работ.

 

Рефлекторно, ограждая своё человеческое достоинство впредь, Филимонов рукой, привыкшей к перфоратору и комсомольской совковой, цапнул Любашу за вибрирующее от визгливых воплей горло и тряхнул.


...и наступила тишина. Филимонов даже не сразу понял, что стало тихо и спокойно, как двадцать второго июня в три часа на Буге. Жена лежала, странно повернув голову и глядя на Филимонова пустым, стеклянным глазом. Не орала, не дралась, не дышала и не жила...


Озябший вдруг Филимонов убедился в этом, поднеся ворсистое ухо к расплывшемуся бюсту Любаши, а затем прощупав пульс во всех мыслимых местах, даже там, где его заведомо быть не могло. "Финита ля... Свобода".


Именно эти два слова всплыли во внезапно пробудившемся мозгу Филимонова.


" Страшно ли мне? Нет. Раскаиваюсь ли я? Да в чём же? Честен ли я с самим собой в столь драматический, судьбоносный, решающе-поворотный момент моей жизни? Да! Но самое главное -- теперь я смогу , наконец, поразмышлять о том, почему вероятность произведения двух событий равна произведению вероятности одного из них на условную вероятность другого, вычисленную при условии, что первое событие уже наступило... А ещё теперь я могу выпить водки".


С этой дерзкой мыслью Филимонов подошёл к серванту, на который ему было запрещено даже смотреть, а не то что открывать. Там ныне почившая Любаша хранила свой винный погребок, распахивавшийся только при появлении подруг или заманённого в отсутствии Филимонова робкого трезвенника Лёвушки.


Обнаружив на полке поллитровку "Флагмана", чекушку коньячка "Московского" и 0,7 "Арбатского" красного -- Филимонов, не присаживаясь, мерно и мощно выпил всё из горла. И ощутил, наконец-то, лёгкую эйфорию.


Медленным, церемониальным, почти полонезным шагом он двинулся на балкон, где уже месяц пересыхал в уголке перил припрятанный бычок LD. Курить в квартире Филимонову было запрещено давно и везде. Было. А теперь нет.

 

Проходя мимо кровати с непривычно безвредной супругой, Филимонов плюнул на атласное одеяло. Постоял. Вспомнил,что очень хотел ебаться. Приспустив семейники, Филимонов взялся за Филимошу, как красноармеец при штыковой атаке. Но из сжатых кулаков Филимонова выглядывала не грозная трёхлинейка с примкнутым штыком, а болталось что-то, напоминающее дохлую кобру, придушенную озорным мангустом.


Не желая смириться с очевидным, Филимонов на коленях подполз к не протестующей, как обычно, Любаше и игриво поводил подвяленным Филимошей по ещё тёплым приоткрытым губам. Тщетно, не возбудило. С кряхтеньем он перевернул супругу на бок и попытался пристроиться сзади. Впустую, азарта не было, желания тоже.


-- Вот так-то, блять! А теперь я не хочу! -- заносчиво и высокомерно воскликнул Филимонов, сползая с атласа на холодный линолеум.


...Ах, как терпко и пряно пахнет ароматный табак, куримый на свежем воздухе, высоко над бренной землёй! Скользя затуманенным взором по бледному, лишайчатому от кратеров диску полной луны, Филимонов мыслил длинно и неторопливо:
-- Квартиру продам... билет куплю... Килиманджаро... водопад Виктории... саванна, и ни одной суки с накладными... да... Ай! Бля-я-я-я-ять....


Тонущий в вязкой, как гречишный мёд, свободе Филимонов немного забылся и, санитарно стряхивая пепел за перила балкона, выронил в бездну драгоценный окурок.

 

"Это ж последний!" -- быстрее молнии, приручённой психом-гением Николой Теслой, мелькнула в голове Филимонова -- и он ринулся вдогонку. И тут ему чертовски повезло! Наконец-то судьба улыбнулась ему -- на траверзе окон пятого этажа он настиг чинарик, схватил его, рассыпая снопы искр, победно хохотнул и сладко, глубоко затян...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

5bcecee.jpg

 

Прилёт терминатора

 

 

Олег Новгородов

 

 

Экипаж авиалайнера Боинг-757 (рейс Москва - Владивосток) по уши погрузился в предполетную подготовку. Всё так и шло бы своим чередом, если бы стюардесса из салона не вызвала капитана.


- А у нас тут проблемы, - сообщила она. По голосу капитан узнал Милочку – самую аморфную и тормозную стюардессу во всей авиакомпании. – Угадайте с трех попыток – что?


- Террористы?! – ужасная догадка мгновенно обожгла голову капитана изнутри.


- Не угадали.


- Пожар в салоне? – уже спокойнее спросил капитан.


- Не-а. Еще одна попытка.


- Это что еще за «Угадай мелодию»?! Докладывай конкретно!


- Короче, в туалете не горит свет…


- Блин, - сказал капитан и отключил связь. Он бы с удовольствием сходил в салон и порвал игривую дурищу на британский флаг, но, к сожалению, был слишком занят в кабине.


Милочка тут же вернулась в эфир.
- Капитан, это еще не всё. Там и замок заклинило.


- Значит, так, Людмила. Если какому-нибудь чудаку потребуется срочно отлить, покажи ему дверь второго сортира. И лично проследи, чтобы он мимо нее не промахнулся.


- Но я еще не сказала вам главного! Там, в туалете, пассажир!


Капитан грязно выругался.
- Только этого еще и не хватало! Подожди, сейчас что-нибудь придумаем.


В наушниках зазвучал голос наземного диспетчера:
- Вы взлетать сегодня будете? К нам циклон приближается, закроем аэропорт самое позднее через тридцать минут.


Пилоты переглянулись. Надо было, действительно, что-то придумывать, причем в срочном порядке. Руководство компании, в которой они получали зарплату, за задержку вылета могло порвать на флаги их самих, не особо разбираясь, кто там у них застрял в клозете. А, если дисп не врет насчет циклона, задержка может получиться примерно часов на восемь. Если еще и не побольше.


- Ну что еще? – спросил капитан Милочку, которая выжидательно дышала в микрофон.


- Капитан, я еще не сказала САМОГО главного! Этот пассажир – помощник какого-то депутата… и он очень сильно пьян. По-моему, это именно он разбил лампу и сломал замок.


Это осложняло и так сложную ситуацию. С минуты на минуту надо трогаться со стоянки, а в сортире торчит невменяемый «крутой». Вообще-то капитану, как лицу, ответственному за образцовый порядок на борту, следовало вызвать службу безопасности аэропорта, чтобы специально обученные ребята отбуксировали «опасный груз» куда-нибудь подальше. Но это только по инструкции. Проблема заключалась в том, что снятие с самолета ВИПов – как бы отвратительно они себя не вели – компания поощряла еще меньше, чем задержки с вылетами. «Это же вам не какое-то быдло!» - возмущался по поводу аналогичных инцидентов топ-менеджер Стручковец, всего два года назад откосивший от армии за огромные деньги папаши-бизнесмена.


- Капитан! – вновь подала голос Милочка.


- Ну?


- Еще он громко ругается и долбит в дверь. Других пассажиров это очень беспокоит.


- Так, я ненадолго, - капитан выбрался из кресла, прихватил с собой пару отверток из летного портфеля и отправился в салон.


Из туалета и в самом деле доносился грохот ударов и отвратительная нецензурная ругань вперемешку с угрозами. Милочка стояла на безопасном расстоянии от двери с трагически-потерянным видом. При появлении капитана она молча показала пальцем – типа, вот, сами слушайте. Капитан послушал. Да, серьезный мужик там засел. Даже и выпускать особо не хочется, подумал капитан, подкидывая на ладони одну из отверток.


- Эй! – воззвал он к пленнику унитазной. – Это командир экипажа. Всё в порядке, сейчас мы вас оттуда вытащим.


Грохот прекратился.


- Слышь, ты, как тебя, командир долбанный! В твоем уродском самолете на хер накрылся замок у дальняка, и из-за этого я тут сижу в дерьме, ты понял меня, пацан? А как только я вылезу, я засуну в это дерьмо твою рожу!


Жестом дав понять Милочке, чтобы не паслась тут, а занялась чем-нибудь полезным, капитан вернулся обратно в кабину. Всё-таки он был летчиком и умел принимать решения быстро.


- Значит, так, - сообщил он второму пилоту. – Гражданин депутатский помощник занять своё место отказался наотрез. Поэтому нормально выруливаем и взлетаем. А после взлета возьмем угол побольше.


- Он же там не пристегнутый! – изумился второй пилот.


- Так в этом вся и суть, - терпеливо объяснил капитан. – Треснется башкой об стенку – глядишь, на человека похож станет. По крайней мере, на какое-то время.

Перед началом руления капитан обратился по интеркому к пассажирам.
- Дамы и господа, убедительная просьба не обращать внимания на то, что в одном из туалетов… - он замялся, подбирая подходящие слова, - творится фигня какая-то. Мы просто заперли там одного психа. Конечно, он никоим образом не угрожает безопасности нашего полета… - мощный удар потряс лайнер от стоек шасси до верхушки киля, - но, заботясь о вашем же комфорте, мы сочли необходимым изолировать дебила от общества. Желаю приятного полета.

Пока Боинг набирал заданную высоту под чутким руководством авто- и второго пилота, капитан вызвал в кабину Милочку.


- Так, быстро ко мне, и список пассажиров с собой возьми.


Милочка явилась так быстро, как могла – и четверти часа не прошло.


- Я уж думал, ты сегодня не появишься, - проворчал капитан.


- Я список потеряла.


- Жалко, мы тебя не потеряли, - он забрал у Милочки список. – Ты знаешь, как этого отморозка зовут?


- Нет…


- Тогда давайте все втроем быстренько проглядим фамилии. Может, что знакомое мелькнет. Смотрим в бизнес-классе.


- Ну вот он, - палец второго пилота ткнулся в предпоследнюю позицию. – Лошакевич Михаил Борисович. Его еще по телевизору показывали недавно – типа, ходячая коррупция такая, бандит и криминальный авторитет. Участвовал в разборках, незаконных захватах собственности, связан с заказными убийствами.


- И при всём этом сидит он не в тюрьме, а в нашем бортовом сортире, - мрачно сказал капитан.

 И что он будет делать, когда мы его оттуда вытащим – мне даже и думать не хочется. Кстати, как он там, Мил?


- Да что-то как-то тихо. Может, спать лег?


- Насчет спать – это вряд ли, - возразил капитан. – В отключке валяется – вот это самое верное.
 

 


Между тем Михаил Борисыч Лошакевич в отключке не валялся, хотя и вышел-то из нее всего полторы минуты как. Мозги сохранили лишь воспоминание о том, как поезд на Воркуту (или не на Воркуту?) вдруг как-то очень уж быстро отъехал от вокзала, а потом и вообще полетел. При этом Лошакевич кувырнулся через унитаз, неизвестно зачем установленный прямо в купе – а дальше полный провал.

 

Сейчас Лошакевич валялся на полу, в темноте – лишь откуда-то из-под двери пробивалась полоска света. А рядом, в унитазе, что-то милозвучно журчало и побулькивало. В черепе тоже что-то побулькивало, только уже не так милозвучно, а заодно и потрескивало. Из-за этого потрескивания Лошакевич никак не мог вспомнить одной очень важной вещи.
А кто он, собственно, такой и как его зовут?

 

 


- Его зовут Лошакевич! – прорычал в трубку телефона огромный представительный мужик в темно-синем костюме, галстуке за полштуки баксов и ботинках с загнутыми носами. Это был непосредственный шеф и работодатель вышеупомянутого. – Ло-ша-ке-вич! Не, блин, это и есть фамилия! А не отчество! Для особо одаренных повторяю: он уполномочен лично мной купить вашу контору. Отдаете ему все документы, а он выписывает чек на сумму, о которой мы перетерли еще на прошлой неделе. Да, и организуйте ему пару охранников, и пусть его встретят прямо в аэропорту. Ясно? И чтоб без херни там безо всякой, если чё – закопаю! Ну, давай, кореш, не болей!


Будущий счастливый владелец завода по обработке драгоценных металлов закурил толстую сигару, отпустил узел галстука и положил ноги на стол. Можно расслабиться. Уж кто не подведет, так это Лошакевич.
 

 


В кабине Боинга-757, выполняющего рейс Москва – Владивосток, капитан, второй пилот и стюардесса Милочка обменивались известными им подробностями – одна другой гнуснее. Им уже было предельно ясно, что живыми из этой истории они, скорее всего, не выберутся.


- А морда у него страшная какая, - рассказывала Милочка. – Как у киллера. Волосы дыбом, борода седая, а в бороде зубы золотые.


- Во рту зубы, - машинально поправил второй пилот, гипнотизируя взглядом навигационный дисплей. – Да, а еще я читал – он мужика «Мерсом» своим переехал, да еще остановился его ногами попинать. Менты подбежали, а он им – пушку в зубы и слинял.


- А прокурора ну точно он сам и завалил, - сказал капитан. – Ну, который на него дело в прошлом году завёл. Беспредел.


- Блин, - сказал второй пилот.


- А Юльку из второго салона он за зад ущипнул, - сообщила Милочка.


- Блин, - сказал капитан.


- А еще я слышал, он жену свою по пьяни из окна выкинул – и тоже ничего. Отмазался.


- Блин, - сказала Милочка.


- Ладно, хватит уже, - распорядился капитан. – Что делать будем? Твое мнение, Людмила?
- Лично я буду тормозить, - ответила Милочка. – Потому что я этого подонка боюсь, и вообще, мне ничего в голову не приходит.


- А тебе? – капитан повернулся ко второму пилоту.


Тот немного подумал.
- А давайте самолет уроним? – предложил он. – Если повезет – останемся в живых. А если его выпустим – точно не останемся.


Капитан почесал затылок. Он еще не дошел до такой крайней степени отчаяния.
- Да-а, хороши помощнички, - буркнул он. – Посоветовали, называется. Твою мать, ну вон он, опять завелся.


Даже в кабине было слышно, как запертый в сортире Лошакевич несколько раз долбанул по двери.


- Пойду пообщаюсь, - сказал капитан.


Стоя перед дверью, он долго не мог решить, с чего начать переговоры.
- Эй, - наконец, придумал он. – Как дела?


- Да вроде ничего, - послышался неуверенный ответ. Лошакевич говорил каким-то новым голосом. – То есть, не совсем. Я не могу выйти из купе. А ты кто?


От неожиданности капитан больно стукнулся головой об дверь. Кажется, намечался какой-то новый поворот событий.


- А почему ты в купе? – удивленно спросил он, чем поставил вконец запутавшегося Лошакевича в полнейший тупик.


- Почему я в купе? – капитану было слышно, как Лошакевич бормочет себе под нос, обращаясь, скорее всего, не к собеседнику, а к своему внутреннему «я». – Ну, значит, ехать куда-то собирался, вот и в купе.


- А-а… Ну, ясно. А я – твой сосед по купе.


- Ночевать в коридоре будешь, - предупредил «соседа» Лошакевич. – Я че-то дверь открыть не могу. Или сам ее ломай снаружи. Кстати, тут еще и света нет.


- Ничего, я сейчас с проводником договорюсь, - заверил Лошакевича капитан. Он уже начал догадываться, что герой криминальных хроник приложился головой несколько сильнее, чем та могла выдержать. – Подожди-ка! Так едешь-то ты куда, мужик?


- Сосед, ты не поверишь, но я че-то никак не врублюсь. Раз я в поезде, значит, точно куда-то еду, так, нет? И еще у меня тут фигня одна…


- Какая?


- Ты, случаем, не знаешь, как меня зовут?


Обдумывая этот вопрос, капитан заметил, что рядом с ним стоит один из пассажиров и с явным недоумением прислушивается к диалогу. Капитан сделал свирепое лицо, и бедняга быстрым шагом удалился на свое место, забыв, зачем приходил. Скоро переполненный мочевой пузырь напомнит ему об этом, но пойти обратно он уже не решится…

- Ну всё, это полный копец, - доложился капитан второму пилоту и Милочке. – Он собственного имени вспомнить не может. Уверен, что едет в поезде. И еще, говорит, у меня тут прямо в купе очко.


- Что не удивительно, учитывая, где он на самом деле находится, - хмыкнул второй пилот. – Бывают же такие ублюдки… извиняюсь, это я не вам! Высота – девять тысяч, в наборе десять двести! Спасибо, до связи. Ну, а нам-то чего переживать? – он сдвинул микрофон гарнитуры. - Раз память у него отшибло, значит, и к нам никаких претензий.


- Это еще как сказать, - возразил капитан. – У него-то, может, и никаких претензий, а вот у его подельников… или чей он там помощник-то?... претензии обязательно будут. И еще какие. У нас же на борту, получается, пакс пострадал, да еще как!


- Это риск, на который мы должны пойти. Но пусть они еще докажут, что это он у нас пострадал, а не в самолет уже долбанутым сел. А вообще, можно ему придумать какие-нибудь новые имя с фамилией, тогда все точно запутаются.


- А потом он вспомнит всё и на меня пальцем покажет – вот, мол, этот урод меня в заблуждение ввел.


- Не покажет. Он ведь с одной стороны двери, а вы – с другой.


- Тут всё не так просто. У него с собой должен быть паспорт.


- Да, над этим надо подумать… Стоп! Кажется, у меня есть идея.

К тому моменту, как лайнер занял свой эшелон и лег на курс, план был готов. Капитан вернулся к двери туалета. Слышно было, как внутри копошится Лошакевич. Знай капитан, что тот как раз рассматривает свой паспорт при свете зажигалки «Зиппа», он бы, возможно, провалил свою миссию в самом начале – но пилоты гражданской авиации видеть сквозь двери не обучены.


- Эй, в купе!


- Ну?


- Я тут твою фамилию узнал. Короче, ты – Васюк Петр Григорьевич, профессиональный сантехник. Направляешься во Владивосток по срочному вызову, там все унитазы протекли.
Молчание.


- А по-моему, мужик, ты гонишь. Я тут нашел свой паспорт, там написано, что я – Лошакевич Михаил Борисович. Кому верить?


В последний раз капитан испытал такие же острые ощущения, когда две недели назад в полете ошибочно сработало табло «Пожар правого двигателя».


- Э… эй, ты чё, какой Лошакевич? – тренированный ум профессионального летчика мгновенно внес в план поправки. – Так ты чё, у Лошакевича паспорт скоммуниздил?


- Да не знаю я, он у меня в пиджаке был. А кто такой Лошакевич?


- Ну ты даешь! Не знаешь, чьи документы при себе носишь? Лошакевич – реальный пацан, да он тебе башку оторвет, если поймает! Ты посмотри, что еще там из его аксессуаров себе присвоил.


В сортире что-то громко икнуло.


- Так, а что мне делать-то теперь? – с легким ужасом поинтересовался Васюк-Лошакевич.


- Не знаю. Пока что сиди и не высовывайся.


- Я и не могу высунуться! Дверь не открывается. А то бы я на первой станции сошел бы!


«Ну-ну», - подумал капитан и удалился. Надо было обсудить продолжение истории с экипажем.


Лошакевич чиркнул зажигалкой и нашел зеркало. Попытался рассмотреть своё отражение, но так и не понял – соответствует оно фотографии в паспорте или нет. Вроде бы там лицо без бороды было. А в зеркале – с бородой харя. Вот это попал так попал.
Зачем, спрашивается, ему понадобилось тырить документы у какого-то реального пацана? Так, а что он еще у него натырил?

- У него действительно с собой есть паспорт! – злобно сказал командир. – И он даже вычитал там свою фамилию.


- В темноте, что ли? – недоверчиво спросил второй пилот.


- У него, должно быть, еще и зажигалка при себе. Я чувствовал себя, как последний идиот, когда ему лапшу про Васюка вешал.


- Вы себя еще большим идиотом почувствуете, когда он начнет в вас из пистолета стрелять. Он себе это может позволить.


- Нд-а-а… Кстати, насчет лапши. Людмил, его надо бы чем-нибудь покормить. Мы ж не фашисты, в конце концов. Нельзя ему просунуть под дверь какую-нибудь картошку с бифштексом? Еда отвлечет его от дальнейшего изучения своих карманов. Хрен его знает, что он там еще найдет.


- А если порвется герметичная упаковка? Тогда ведь низ двери испачкается! Нет уж, не пойдет, - отказалась Милочка.


- А плоского у вас ничего из еды нету?


- Нет. Камбалу и блины у нас в авиакомпании пассажирам не подают.


- Ну, тогда, значит, всё. Пускай голодает до самого Владивостока.


- Вот такие вот мы не фашисты, - нервно захихикал второй пилот.

Незадолго до посадки во Владивостоке новоявленный сантехник Васюк получил от капитана последние указания.
- Что в карманах найдешь, оставь в купе. Потому что наверняка ты всё это надыбал у Лошакевича. Лучше в унитаз спусти. Если на вокзале тебя возьмут его реальные пацаны, у тебя ничего не должно быть. Возможно, отмажешься. И еще. Ты там держись покрепче, а то мы скоро под горку поедем.


Капитан опасался, как бы новый удар головой об унитаз не поставил Лошакевичу мозги на место.


Лошакевич-Васюк принялся вытряхивать всё, что у него было. В унитаз, молчаливо наблюдавший за придурком, ушел бумажник, чековая книжка, паспорт, водительские права.


- Ну, с богом, - сказал капитан и перевел лайнер в снижение. В сортире Лошакевич больно расплющил себе ухо об стену.
 

 


В аэропорту Владивостока у выхода из зала для VIP-пассажиров топтались двое коротко стриженных суровых мужчин в черных костюмах, с красными мускулистыми шеями. Один их вид внушал желание держаться подальше, лучше – километров за двадцать. Оба были оснащены пистолетами, газовыми баллончиками и наручниками. В качестве личного оружия один постоянно таскал при себе кастет, а другой – выкидной нож. Короче, это были типичные представители службы безопасности российской коммерческой фирмы.


Они уже задолбались топтаться, глядя на часы. Человек, которого они ожидали, должен был уже давно появиться, если только в полете он не спрыгнул с парашютом. А, насколько знали охранники, это в планы господина Лошакевича из Москвы не входило.


- Слышь, Серёга, - спросил один другого. – Ну, скоро он там?


- Блин, охренела твоя голова, - ответил Серёга. – Я-то откуда знаю?


Он достал из кармана штанов фото Лошакевича, полученное по электронной почте и повертел его в толстых пальцах.


- Слышь, Серёга, - выждав пару минут, снова спросил напарник. – Долго еще ждать-то?


- Сколько надо, блин, столько и будешь ждать. И ваще, Толян, не доставай меня.


Толян вытащил выкидной ножик и стал им играться. Проходившая мимо иностранка шарахнулась от него в сторону. Толян даже не заметил.


Неподалеку от VIP-зала, в укромном уголке, двое других мужиков, не столь приметных в силу своей специализации, тоже ждали и нервничали. Это были киллеры, нанятые с целью ликвидации господина Лошакевича. Постепенно им становилось невтерпёж.


- Умер он, что ли? – проворчал один из киллеров.


- Небось, нажрался, его из самолета вытащить не могут, - предположил другой.


- Я есть уже хочу.


- Не мог дома пожрать? Чмо болотное.


- Сам чмо. Ладно, пойду спрошу.


Сжимая на ходу жесткий эспандер, киллер подрулил поближе к охранникам. Те окинули его недружелюбными взглядами – им частенько случалось пересекаться по рабочим делам, и друг друга они знали весьма неплохо.


- Ну, чего тебе? – спросил Толян.


- Мужики, долго еще клиента вашего ждать? Запарились уже.


- А кому легко? – страшным басом ответил Серёга. – Мы, между прочим, тоже люди.


- Ну… у вас ничего не отменялось? Точно он должен приехать?


- Точно, точно. Только отвали отсюда, а то ноги оторву.


- Оторвал один такой, - процедил сквозь зубы киллер, возвращаясь к коллеге.


- Ну, что? – спросил его коллега.


- Сами ждут.


- Я догадался. Блин!
 

 


Лошакевич вышел на улицу через зал для простых, не важных пассажиров, чувствуя себя полнейшим Васюком. Это чувство обострялось еще и тем фактом, что при нем не было никаких денег. А то, что было, он спустил в унитаз в поезде, с которого потом почему-то пришлось сходить по авиационному трапу. Лошакевич теперь даже не совсем был уверен, что ехал на поезде, а не плыл на корабле.

 

Порывшись в карманах, он нашел завалявшуюся мелочь (в размере тридцати рублей и четырех сот скомканных евро), и решил, что жить еще можно. Кроме того, он ведь сюда зарабатывать приехал, не так ли? У него уже руки чесались, так хотелось починить какую-нибудь сантехнику. Вот только кому бы предложить свои услуги?

Серёга и Толян вышли из здания аэропорта. Им было ясно, что никакой Лошакевич им сегодня уже не светит. И вообще ничего не светит, кроме крупнейших неприятностей. Оба растерянно оглядывались по сторонам, всматриваясь в лица.


Двое киллеров скромно держались в отдалении, понимая, что ребятам сейчас не до них.


- Эй! – Толян подергал Серёгу за пиджак. – Зырь, это не наш, случайно?


Мимо них какой-то нервозной походкой вышагивал мужик с расплющенным ухом и побитой физиономией. Насколько Серёга помнил, на фотографии Лошакевич был без расплющенного уха, и физия выглядела как новенькая, но в основном сходство имелось. Кто его знает, в какую разборку угодил гость из столицы по дороге во Владивосток?


- Извините, - с трудом выговорил непривычное слово Серёга, махая мужику рукой. – Слышь… те… а это, вы не Лошакевич?


- Не, я Васюк, - тормознул мужик, вытаращивая на огромного Серёгу осоловелые глаза. – А чё?


- Ничё, ползи своей дорогой, пока кости не переломали, - расстроено ответил Серёга.


- Не, ну ты в натуре не Лошакевич? – на всякий случай уточнил Толян, видя, что Серый с горя уходит в себя.


- Да не, Васюк же я, - настаивал на своём мужик. – Кстати, ребят, вам унитаз починить не надо?


- Давай, пошел уже! – рявкнул Толян. – А то я тебе ща починю!


Мужик подтянул штаны и ушел.
 

 


Директор завода по обработке драгметаллов весь извелся в ожидании московского покупателя. Ему этот завод уже осточертел, сбыть бы его с рук поскорее, пока местная мафия не пронюхала о его планах и не лишила его прав на владение собственностью при помощи пули в голову. Между тем, самолет Лошакевича уже давно приземлился в аэропорту и выгрузил всех пассажиров, однако встречающие до сих пор не дали о себе знать.


- Шеф, а он не приехал! – дал о себе знать охранник Серёга через полчаса.


- Что значит – не приехал?!!! – взвыл директор.

- Как, на хрен, не приехал???!!! – реально представительный мужик в темно-синем костюме, галстуке за полштуки баксов и ботинках с загнутыми носами орал так, что его было слышно не только во Владивостоке по телефону, но и по всему Охотному ряду без телефонной связи. – Вы чё там, совсем оборзели? Козлы! Я ща вам туда второй самолет пошлю, только с бойцами! Всех на грелки порвут!!!

Директор завода немедленно отзвонился начальнику своей службы безопасности.
- Витальич, поднимай братву! Кажется, скоро война начнется!


- Какая, нахер, война? – ошеломленно переспросил Витальич.

Киллеры тем временем тоже звонили по сотовому – объяснялись с заказчиком.


- Короче, тот мужик, он не приехал.


- А может, вы его просто прозевали? – вкрадчиво поинтересовался заказчик.


- Да мы чё, своё дело не знаем, что ли? Не было его, и всё тут. Те двое, которые его от завода встречали, тоже в непонятках. Кого нам теперь мочить-то?


- Ну, замочите хоть кого-нибудь, бабки-то вам уже уплачены.


- И чего? – спросил второй киллер, когда первый отключил связь.


- У нашего заказчика совсем крыша поехала. Говорит, мочите, кого угодно.


Второй поразмыслил.
- Тогда давай прикончим вот того мужика, - его татуированный палец ткнул в сторону Лошакевича, пившего пиво на скамейке неподалеку.


- А он тебе что сделал?


- Лично мне – ничего, но, если ты пока еще не заметил, он очень сильно похож на Лошакевича.


- Я заметил. А еще я заметил, что те двое – ну, Толян с Серёгой – его послали куда подальше. Значит, точно не наш клиент. Хотя… ладно, ты прав. Отсутствие результата при наличии результата, похожего на ожидаемый результат – тоже результат.


- Я чё-то ничего не понял, чё ты щаз прогнал.


- Не так уж и важно. Ладно, меняем план.
 


Васюк-Лошакевич тоже менял план. Он был один, в чужом городе, в который его занесло неизвестно зачем. Тот мужик, сосед по купе, вроде бы говорил, что его вызвали на срочную работу. Да, но где эта работа? Вдохнув свежего воздуха, Лошакевич вдруг уловил малоприятный аромат канализации, и, обернувшись, заметил, что устроился на перекур точно напротив общественного туалета.

 

Пока Лошакевич раздумывал над тем, случайность это или судьба, из двери, маркированной буквой «Мэ», вышли, злобно переругиваясь, женщина в халате с бейджем «Оператор сортира» и небритый парень с ящиком инструментов и в комбинезоне.


- А я вам говорю! – втирала ему женщина. – Если не почините, скоро вообще всю площадь перед аэропортом затопит!


- Да мне похрену! – возмущался парень. – Хоть всю Владивостокскую область! Сто баксов за такой ремонт – это издевательство над рабочим человеком, ясно? Так что тоните здесь в своем дерьме, а меня заказчики ждут!


- Да я тебя ща… - начала было женщина, но ее оппонент уже быстрым шагом удалялся, позвякивая инструментами в ящике.


- Ну что за на… - вздохнула женщина, сдув пену с горлышка бутылки в руках Лошакевича, который сидел в десяти шагах от.


Лошакевич решительно поднялся.
- Эй, - сказал он. – Дамочка! Если нужна помощь по сантехнике, то я могу. Я квалифицированный сантехник.


«Оператор сортира» оглядела его с некоторым недоверием.
- Да? А точно? Ну, ладно, заходите, мож, чего у вас и получится.


- Деньги заплатите? – уточнил Лошакевич.


- За консультацию – нет, за ремонт – да.


Первым делом Лошакевич помочился на халяву и только потом занялся оценкой ситуации. Она разворачивалась в недрах одного из унитазов, причем уже сильно смахивала на техногенную катастрофу. Проклятый дерьмосос забился, кажется, до самого земного ядра. Это-то Лошакевич как раз понял очень быстро. Однако пытаясь приступить к спасательным работам, он вдруг с некоторым недоумением обнаружил полное отсутствие у себя каких-либо сантехнических навыков. Но отступать было уже поздно. Сняв пиджак и повесив его на ручку сливного бачка, он начал действовать…

- Отлить сколько стоит? – спросил один из киллеров у дамы с бейджем.


- Десятка.


- Не грина, я надеюсь?


- Слышь, ты отливать собираешься или хохмить?


- Ладно, ладно. Вот десять рублей. Беспредел какой! Я, можно сказать, не хочу нарушать общественный порядок, иду мочиться в положенное место, и с меня тут же десятку сдирают!


- А ты прямо на улице помочись. Штраф тебе дороже станет, - напутствовала входящего в царство испражнений киллера «Оператор сортира».

Присмотревшись к мужику, возящемуся над унитазом в дальней кабинке с надписью на двери: «Перед входом мыть руки», киллер осторожно достал пистолет и снял его с предохранителя. Кажется, тот самый, вот и пиджак отсвечивает. Что же, это выйдет заказчику в дополнительные десять рублей (непредвиденные расходы). Вообще-то, не промахнешься, но выстрел в упор подействует уж наверняка. Двигаясь бесшумно, как пантера, киллер приблизился и навел пистолет на затылок мужика.


Со словами: «Тяжелый, сука» Лошакевич оторвал унитаз от пола, и, неуклюже развернувшись в тесном пространстве кабинки, поставил его киллеру на обе ноги.


Издав дикий пронзительный вопль «ЙООООУ!!!!!!», несчастный выронил ствол и задергался, пытаясь выдернуть ноги из-под придавившей их массы. Увы, тяжеленный, твердый, совковых еще времен унитазище мгновенно приплюснул и превратил в ласты оба киллерских ботинка…
Лошакевич-Васюк, охреневая, созерцал дело рук своих…

 

 


Директор завода по обработке драгметаллов обсуждал с начальником службы безопасности оперативную боевую обстановку. Одна группа братвы уже выехала в аэропорт на грузовике для почетной встречи десанта из Москвы.


- Вот уроды, - ругался господин директор. – Обещали нам какого-то Лошакевича с чековой книжкой, никакого Лошакевича не прислали, да теперь мы ж еще и виноваты.


- Разводка, - авторитетно заметил «безопасник». – Его, небось, и не было, Лошакевича этого. Ну, ничего страшного. Как-нибудь разрулим.


Зазвонил телефон. Сняв трубку, директор, поперхнувшись, узнал голос местного полуолигарха, который сам давно уже положил глаз на завод, но платить за него не хотел, а предлагал бартерный обмен: консервную фабрику. Фабрика эта находилась в таком состоянии, что проще было ее снести и построить новую. Полуолигарх же имел наглость утверждать, что это отличнейшее, современнейшее производство.


Первые шесть минут разговора полуолигарх изрыгал матершину, не объясняя толком, чего ему надо.


- Слышь, - наконец, окликнул его директор. – А поконкретнее никак нельзя?


- Да я тебя ваще закопаю конкретно! Ты сегодня покупателя из Москвы ждал?


- Ну?!!!


- Я киллеров посылал его убрать?


- Ну… Не знаю. Посылал?


- Да!!! Так вот, этот твой покупатель, Лошакевич этот, изуродовал моего киллера!!! Тот теперь ходить не может!!! Это… знаешь, это уже просто западло!


- Нет, это называется «производственная травма», - объяснил директор и сделал отбой звонка.

 

– Так, Витальич, теперь у нас еще и с местными проблемы начались.


- Это с кем, который с консервами, что ли? Хреново. У него стволов побольше будет…


- Но есть интересная информация. Судя по всему, они пытались ликвидировать Лошакевича, но он им вломил. А это значит что?...


Витальич посмотрел на шефа вопросительно. Он куда лучше умел прессовать, вышибать и мочить, но не думать.
- А это значит, что Лошакевич всё-таки приехал. И я хочу знать, почему твои лохи его упустили. Так, быстро давай сюда этих уродов.

- Да не было там Лошакевича! – оправдывался Серёга, потупив взгляд, чтобы не смотреть на своего жуткого начальника. – Не, ну был ваще мужик один, похожий, но мы его спросили, он Васюком назвался каким-то…


- Если ты, жлоб, чего не доглядел, я тебя самого Васюком назову, - пригрозил начальник службы безопасности. – Так и на могиле твоей напишут. А под настоящей фамилией мы тебя в розыск объявим, понял?!!! А теперь – бери оружие, боеприпасы и с пацанами, которые остались, занимай круговую оборону. Если кто с консервов приедет – открывай огонь без предупреждения. Только не вздумай задавать лишние вопросы.

Беснуясь возле своего «Хаммера», еще не растаможенного, но уже прошедшего тюнинг до уровня боевого танка, полуолигарх выкрикивал боевые лозунги.


- Всех уродов расстрелять! Совсем охренели! Намылились толкнуть мой завод московской шелупони! Ну всё, хватит уже деликатностей! Я, как реальный па… как цивилизованный человек, заказываю этого московского киллерам, а он мне их калечит, как будто так и надо!!! Всё, блин, гражданская война, нахрен! Передел!!!


За собственным ором он едва расслышал мобильник.
- Аллё!!!


- Шеф, ребята с драгизделий подтянулись к аэропорту.


- К аэропорту? – поперхнулся полуолигарх. – Это не к добру. Видать, че-то задумали. Небось, хотят меня как-то кинуть, но вот только как??? Эй, пацаны! Стрелку в аэропорту забили. Устройте там мочилово!!! Резню! Чтоб там все в крови потопли!...
 

 


Транспортный Ан-12 совершил посадку в аэропорту «Владивосток» точно по расписанию. Прямо на ВПП опустилась рампа, и на бетонку скатились три бронированных джипа с московскими номерами. В них сидели вооруженные до зубов бойцы в камуфляже и представительный мужик в ботинках с загнутыми носами, в галстуке за пятьсот баксов и тоже в камуфляже. Взревев моторами, джипы погнали к выезду с летного поля. Бойцы натягивали на себя спецназовские маски и проверяли автоматы. Местным не жить. Лошакевича им никто не простит.

Охранники с завода драгизделий заняли боевые позиции на площади перед зданием аэропорта. Примерно раз в полчаса к ним подъезжали милицейские наряды и спрашивали, что за митинг. Их посылали на уйх.

Автобус с братвой полуолигарха несся к аэропорту «Владивосток», сбрасывая скорость только на очень крутых поворотах. Полуолигарх лично сидел рядом с рулем и следил, чтобы водила не сильно давил на тормоз. Пора разобраться с директором завода по драгметаллам раз и навсегда. А то, понимаешь, нацелился в авторитеты областного масштаба. Подумаешь, бывший вор в законе!

 

 


В канализации дерьмо бурлило и бушевало под самыми люками, словно «Девятый вал» Айвазовского. Оно едко пропитывало почву и подбиралось к поверхности. Из-за общего забива труб, начавшегося с местного платного туалета, вся канализационная сеть под площадью возле аэропорта преисполнилась дерьма. Всё висело на волоске, а, точнее, требовалось лишь немного подпихнуть это дело сверху, чтобы омерзительная жижа вырвалась на свет божий.

В кабине Боинга-757, готового отправиться в обратный путь, капитан выслушал сообщение с земли и повернулся ко второму пилоту.
- Рядом с аэропортом – вооруженная бандитская разборка. Какое счастье, что мы хотя бы Лошакевича нейтрализовали, с ним всё могло быть еще хуже.


- Да, ну, а взлет нам разрешили?


- Забыл спросить. Сейчас узнаю, - и капитан привычно нажал тангету радио.

Когда прозвучали первые выстрелы, камуфляжные бойцы в джипах мгновенно залегли вокруг своих машин и тоже открыли стрельбу. Мирные жители мгновенно исчезли с театра военных действий, словно их ураганом сдуло. Вскоре были понесены первые потери: один из пацанов из охраны завода потерял зажигалку «Зиппа» вместе с карманом, печенкой и половиной туловища (в него угодила граната), а со стороны москвичей двое нарвались на автоматные очереди и очень сильно пострадали.

 

Одному братку вообще отстрелили внешние половые признаки, и это его ужасно расстроило, поскольку ближе к вечеру собирался ими попользоваться (а как же, владивостокские бабы и всё такое). Представительному мужику в камуфляже и в галстуке пулей снесло полбинокля, в который он пытался подсчитать количество противников. Сражение продолжалось в ожесточенном молчании.

Стараясь не обращать внимания на стрельбу, Лошакевич закатал рукава и склонился над открывшейся после съема унитаза дырой в полу. Там, генерируя убийственные миазмы, лениво переплескивалось через верхушку трубы жидкое дерьмо. Как непрофессионал, считающий себя профессионалом, он видел единственный выход, и собирался им воспользоваться. Надо пробить засор вантузом. Крепко сжимая в руках ручку вантуза, Лошакевич мощно опустил его в трубу и принялся толкать вниз…

 


Вздымая клубы пыли, автобус с пацанами полуолигарха влетел на площадь, отгородив воюющих друг от друга. В момент появления его пассажиры были в большинстве, даже если приплюсовать местных к московским. Однако, едва начав высаживаться, полуолигарховцы быстро попали в меньшинство, угодив под огонь сразу с двух сторон. Не понимая толком, что ваще происходит, они принялись палить и туда и сюда, но настолько беспорядочно, что лишь одна пуля нашла свою цель, отстрелив начальнику службы безопасности Витальичу пряжку ремня и всё, что за ней было.

Лошакевич вновь и вновь заносил свой карающий вантуз над трубой, неистово двигая дерьмо…

Первыми не выдержали канализационные люки. Словно пробки из бутылок с шампанским, они взлетели над площадью, а один, оказавшийся под днищем автобуса, прошил его насквозь, прежде чем умчаться в пространство. Затем асфальт вдруг вздыбился.

 

Стрельба прекратилась – братва пыталась осмыслить происходящее, но оно не очень-то и осмысливалось, особенно, когда площадь вдруг дала трещину, и из нее хлынул жидкий, омерзительный, желто-коричневый океан. Залегавшие под площадью коммуникации, не выдержав напряжения, обрушились вниз и полностью погребли под собой секретный правительственный тоннель.

 

В живописную воронку, которую наблюдала с вертолета съемочная телевизионная бригада, начало засасывать совершенно деморализованных и не обученных плавать в дерьме бойцов, а также их командиров.

 

Тем временем в МЧС решали, стоит ли посылать своих людей в зону откровенно боевого конфликта, или лучше подождать, пока там разберется спецназ. Когда эмчеэсовцы, наконец, прибыли на место, спасать оказалось уже некого. Вытащить на поверхность удалось лишь один ботинок с загнутым носом…


Пока на площади перед аэропортом творились все эти ужасы, оставшаяся на заводе драгизделий охрана доблестно отстреливалась от подъехавшей милиции: согласно полученному указанию, Серёга лишних вопросов задавать не стал, а просто скомандовал открыть огонь.

…Лошакевич отставил вантуз и вытер рукой забрызганную физиономию, отчего она стала гораздо грязнее, чем была до этого.


- Кажись, пошло, - констатировал он, глядя, как жижа быстро опускается от горловины трубы и исчезает в темноте.


Ему еще предстоял большой и удивительный сюрприз при попытке выйти на улицу…

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

22957823_m.jpg

 

Юля и Рома

 

 

bezbazarov

 

 

...-- Ну -- разбежались, ага? Спокойно так, без претензий, ага? Было хорошо, да что хорошо -- классно было, но, Юль, всё проходит и эта... ну... встретишь кого-нибудь... а у меня теперь и времени.... и вообще...


Ромка бормотал , старательно пряча глаза , поглядывая то на прохожих, то на подъезжающие и отъезжающие троллейбусы, то на ободранных голубей -- только б не смотреть на бледную Юльку.

 


... Познакомились вроде и просто --- но с изюминкой. Ехали на эскалаторах навстречу друг другу, Ромка поднимался, Юлька плыла вниз. Встретились глазами -- и Ромка, ни секунды не размышляя, рванул наверх, перемахнул турникет и ссыпался на станцию. Успел, да и немудрено -- Юлька и не думала уезжать, стояла у стеночки и встретила запыхавшегося Ромку радостным :
-- А я думала, что не будешь догонять....


И началось... Кино, провожания, телефонные разговоры ночь напролёт ни о чём, Ромкины отработанные и проверенные приёмчики, вроде засовывания букетов в ручку входной двери, надписей мелом под окнами "Юлька, я тебя люблю!", шоколадок "Алёнка" за 80 копеек и прочая фигня.


Дефлорация произошла в новогоднюю ночь на даче у друзей. Юлька оказалась темпераментной и ненасытной, и вообще после того, как Юлька вошла во вкус -- интим стал в их отношениях превалировать. Ромке даже бывало неуютно, особенно вот, например, когда в автобусе на задней площадке Юлька взяла его руку и засунула себе под плащ, всё глубже и глубже, пока ромкин палец не попал в мокрую щёлку и не завяз там. Растерянный Ромка послушно пальцем зашевелил, а Юлька вдруг закатила глаза, шарахнулась спиной о поручень и застонала. Все пассажиры обернулись, а Ромка крикнул:
-- Эпилепсия, припадок!


По-счастью, тут случилась остановка, и Ромка выволок одеревенелую от оргазма Юльку из автобуса.


И вообще, как-то Ромка инициативу потерял. Когда Юлька приходила к нему -- скромно тупила глазки, всей большой ромкиной семьёй пили чай, потом они уходили к нему в комнату "слушать музыку " -- и едва закрывалась дверь, как Юлька просто расстёгивала Ромке брюки и присасывалась, стеная и дрожа. Ну а уж что творилось, когда удавалось отцепить пустой флет у кого-то из друзей!


Неделя шла за неделей, месяц за месяцем, Юлька собиралась на подготовительные в Полиграфический, Ромка -- закончил третий курс МИРЭиА, постепенно они перестали ходить в кино и на сходняки, если удавалось уединиться -- трахались с первой минуты и до упора, а говорить было не о чем. Ромку оформление книг не трясло ни разу, а Юлька не знала, что такое электричество.


К тому же Ромка встретил однокласника, тот тёрся в театральном, затащил в свою компанию, Ромка с гитарой пришёлся ко двору. А ещё герлы были из "Кулька", от московской богемы тащились, и к ним в общагу на Левобережной можно было ездить на перепих без проблем, а не искать пустой флет без предков.


Юлька, конечно, похолодание ощутила, но вот решительный Ромкин шаг проморгала. А он позвонил и сказал, что -- всё....


-- Что -- всё?


-- Ну, некогда мне теперь, Юль, четвёртый курс, трудно, потом -- ну что тянуть-то? Не жениться же... а так -- ну погуляли, вроде... нет, я не в том смысле, я...


-- Ты меня бросаешь.


-- Ну не так, чтоб бросаю..


-- По телефону....


-- Ну, давай встретимся...


Встретились они, как всегда, у той же станции метро, где и познакомились -- "наше место".
Юлька приволокла пакет с Ромкиными книжками -- тот тщетно пытался приучить её к фантастике.


-- Это что?


-- Раз мы расстаёмся -- мне не нужны твои книги!


-- Да брось ты!


-- Нет-нет, мне чужого -- вот теперь -- не надо! Ты ведь бросаешь меня?


-- Ну -- разбежались, ага? Спокойно так, без претензий, ага? Было хорошо, да что хорошо -- классно было, но, Юль, всё проходит и эта... ну... встретишь кого-нибудь... а у меня теперь и времени... и вообще...


Никогда Ромка не думал, всё будет так вот просто и буднично -- "не хочу - ну и не надо".
И не тягостно ему было, и не жалко ничуть.


-- А книжки себе оставь, что я с ними таскаться буду. Вроде как -- на память... Ну, ладно, пока, что ли? Пора мне...


Ромка сделал несколько шагов и оглянулся -- Юлька вслед ему не смотрела, она как-то странно прижала ладошки к животу и смотрела на них, что-то шепча себе под нос. Пакет с книгами валялся на тротуаре, прямо в луже.


"Да и фиг с тобой" , -- подумал Ромка и свернул в переулок.


...Юлька после ухода Ромки ещё постояла минут десять, нашёптывая, потом медленно подняла голову и осмотрелась. Мимо шли люди, в луже у её ног валялся пакет с какими-то книгами. Ну и пусть. И Юлька решительно вошла в метро.


На перроне, возле остановки первого вагона, она долго рассматривала себя в огромное зеркало для машинистов, поворачиваясь то левым боком, то правым, потом показала язык.
Вздохнула и стала ждать поезда. Подлетел состав, люди вышли и вошли, "Осторожно, двери закрываются! Следующ...".


Стоя у края платформы, Юлька дождалась, пока состав разгонится и прислонилась плечом к предпоследнему вагону.Плащ прошуршал по железу -- и Юлька до пояса провалилась в бездну.

 

Краем вагона и стойкой решётки ограждения тоннеля её разрезало пополам, как секатор режет ветку. Широко и густо окатило зеркало. Верхнюю половину поезд утащил в тоннель, нижняя упала на рельсы. Взлетевшая от удара туфля гулко ударилась о стену, встала на каблучок, покачалась -- и упала на бок. Из тоннеля послышался скрежет тормозящего поезда. Сначала кто-то вскрикнул, а потом многоголосый женский визг истошным органным аккордом заполнил подземелье.


...А Ромка, очень довольный бесконфликтным разрешением проблемы, в этот вечер засел с "театралами" в "Зодиаке" . Для отмаза брали только сушки, портвешок проносился свой.
Часам к десяти, уже наплясавшись и потирая отбитые в "бампе" бока, начали говорить "умно". В театральной теме Ромка тонул, поэтому просто вышел на улицу, продышался, потом покурил, а когда вернулся -- на его месте сидел маленький сухой паренёк и что-то втолковывал компании.


-- Друг, тут я сижу...


-- Да ладно, братка, ща свалю... я только вот говорил пацанам -- красиво танцуете, и ваще ребята вы, походу, правильные, с понятиями, вот так и надо, чтоб всё по уму, чтоб красиво...


-- Друг, ты б к своим шёл бы, вон тебе девушка твоя машет....


Из-за соседнего столика пареньку что-то семафорила подружка с рыжим "конским хвостом" и оттопыренными ушками.


-- Хто машет? Аааа... это моя чебурашка... иду-иду!


-- Прилетит Чебурашка
В голубой комбинашке,
И бесплатно покажет стриптиз!
Крокодил Дядя Гена
Вынет хуй до колена -

Это будет наш главный сюрприз! , -- пропел Ромка, подталкивая встающего парня. Но тот вдруг плюхнуля обратно на стул :
-- Тебя как зовут?


-- Роман меня зовут, давай-давай...


-- А меня Гена... а это, между прочим, моя невеста...


-- Да мне по бедру, как вас зовут, вали к себе за стол, козёл...


-- За козла отвечаешь? -- заскрипевшим голосом спросил паренёк.


-- Легко! -- весело ответил Ромка.


Парень посмотрел Ромке в глаза , взял со стола пустую 0,7 и опустил под стол.
-- Значит -- отвечаешь.


-- Да отвечаю! Вали давай!


Звякнуло стекло, парень привстал и перегнулся через стол.Плечо у него дёрнулось, и "розочка" врезалась в ромкину шею, точно под левой скулой. Боли Ромка не почувствовал, он успел увидеть, как откуда-то плеснули чёрной краской на руку парня, на его лицо, на скатерть...
А потом кто-то выключил свет.

Share this post


Link to post
Share on other sites

cc5044a52.jpg

 

Танатос 78

 

 

Немец

 

 

«Смерть — это маленький мусорщик, тихий, как мышь.
     Он ездит в общественном транспорте
    и никогда не скажет ничего интересного».

 

    Тибор Фишер, «Пальчики оближешь»

 

 

 

 

    1

 

    «Нельзя прожить жизнь и ни разу не получить кулаком в челюсть».


    Это было первое, о чём я подумал, отрываясь от земли. Согласно закону гравитации, моё тело должно было двигаться по отрицательной параболе с конечной точкой на кафельном полу в трех метрах от точки старта.

 

Восемьдесят килограмм моей материальной составляющей так и поступили — не в моей компетенции противиться физике. Я летел, и целое мгновение мусолил эту псевдофилософскую банальность. Сказать откровенно, не первый раз в своей практике я обращался к подобному аутотренингу. Потому что моя физиономия помнит отпечатки почти трёх сотен кулаков.


    В полёте меня развернуло, так что я грохнулся на бок, сильно ударившись правым локтем, но успев подложить под щёку левую ладонь. Иначе я выплюнул бы несколько зубов.


    «Хотя один всё равно выплюнуть придется», заключил я, ощупывая языком ротовую полость. Наручные часы на левом запястье находились в пяти сантиметрах от моего лица. Я скосил на стрелки глаза, пытаясь сфокусировать зрение на столь коротком расстоянии, и отметил, что времени осталось полторы минуты — вполне достаточно, чтобы успеть повредить себе ещё пару рёбер.


    «У меня заурядная и скучная работа, но иногда в ней появляются интересные моменты», — это была уже третья мысль, посетившая мой разум, с момента, как меня отфутболил кулак верзилы. Следом я подумал, что слишком много рассуждаю за интервал времени в пару секунд. Я давно заметил, что мой котелок варит лучше, если его немного встряхнуть. Но инстинкт самосохранения пресёк поток внутреннего монолога; он уверял, что в данной ситуации надо не мысли генерировать, а отползать в сторону, пока тяжелый ботинок не постучался в почку. Так я и сделал. Перевернулся на живот и пополз к писсуару.


    Отползая, я думал о том, что удар, которым меня наградил верзила, заслуживает почётного места в коллекции. Такие удары можно собирать, как марки, монеты, или что там ещё коллекционируют… Яркий, правильный, без единой лишней детали. Сразу видно, что человек, обладающий способностью к подобным апперкотам, не разбрасывает их направо-налево, но всегда абсолютно точно знает, кому и зачем зуботычина предназначается.

 

Так что данный инцидент можно рассматривать, как дань уважения к моей скромной персоне. А можно, как наказание за глупость… Да, вот в чём причина! Глупость — это грех, до которого человек додумался сам. Не Господь. В списке смертных грехов она не значится. Потому-то я глупостью и злоупотребляю. Не в силах посягнуть на запреты божественные, я с удовольствием посягаю на запреты людские. С моей однообразной работой это хорошее развлечение, хотя начальство (если прознает) за подобные выходки по голове не погладит.


    — Ну что, ещё будут наставления? — интонация голоса верзилы намекала на угрозу.


    Я перевёл себя в сидячее положение, прислонился спиной к писсуару и потрогал пальцами челюсть. Немыслимо, но она оказалась цела, апперкот её не сломал и даже не вывихнул! Хотя, к чему патетика? Если бы эта челюсть была менее прочна, моя коллекция зуботычин не насчитывала бы двести семьдесят восемь экземпляров.


    — Хороший удар, — сказал я довольно искренне и поспешно добавил, дабы оппонент не успел сменить гнев на милость, — но ты, баран, так ничего и не понял! Да, я вижу, что слово у тебя не расходится с делом, и моё тебе за это почтение. Только, видишь ли, времени у тебя осталось меньше минуты, а ты тратишь его на физические упражнения, когда впору заниматься умственными! А то и духовными!


    — Я смотрю, с первого раза ты не понимаешь. — Он сделал шаг в мою сторону. — Я ведь и убить могу…

 

    Явился в этот бар я пятнадцать минут назад. Опоздал немного, планировал быть пораньше. Что тут поделаешь, пробки. Если транспортные коммуникации — артерии города, то автомобильные пробки — их тромбы.


    Я умостил свою задницу на высокий табурет у стойки, с надеждой посмотрел на бармена. Бесполезно, меня он не замечал. Я не обиделся, привык уже, что бармены, кассиры, продавцы, контроллеры, секретарши etc — одним словом обычные живые люди, не воспринимают меня, как раздражитель зрительных нервов. Так что я решил не затягивать игру в гляделки, и обслужить себя сам.

 

Я встал, завернул за барную стойку, снял с полки стакан и бутылку текилы, вернулся на место. Мне удалось пропустить три порции, прежде чем бармен обнаружил сие безобразие. Он молча таращился на початую бутылку и стакан рядом с ней секунд десять, потом настороженно оглянулся по сторонам, наконец, сгреб всё и спрятал под стойку. Меня он так и не заметил, но четвертую порцию мне уже не хотелось, потому я сосредоточил внимание на «клиенте».


    Он сидел за столиком в центре бара и хлыскал водку, занюхивая её лимоном. С ним приключилась болезнь сердца, и узнал он об этом совсем недавно. По этому поводу и пил, хотя врачи строго настрого запретили. Впрочем, в случае с моим «клиентом» медицина ему всё равно бы не помогла. Медики ведь только думают, что спасают людей, на самом же деле всё гораздо сложнее. То есть проще. В нашей работе, к примеру, тоже бывают огрехи, ничего идеального не существует, но по сравнению с медициной мы — атомный хронометр, по которому весь мир сверяет часы.


    Я, не спрашивая позволения, умостился за столик моего «клиента», и пристально так на него уставился.


    — Проблемы? — спросил крепыш, спокойно выдержав мой взгляд.


    С сердцем такая ерунда — если оно больное, чаще всего по внешности его обладателя этого не определить. Вот и «клиент» мой, мужчина тридцати шести лет, рослый, с развитой мускулатурой, крепкими кулаками и скошенным лбом неандертальца. Кому придет в голову, что в кармане у него пузырек нитроглицерина?


    — У кого? — в свою очередь спросил я и взглянул на часы.


    — У тебя. Чего вылупился?


    Времени оставалось семь минут, потому я решил пропустить вступление и сразу перейти к сути:
    — Наверное, грустно прожить жизнь в спортзале, чтобы в один прекрасный момент узнать, что твоё сердце никуда не годиться, и отныне тебе ничего нельзя поднимать тяжелее килограммовой гантельки?


    Брови неандертальца полезли вверх, отчего его узкий лоб почти исчез.


    — Ты кто такой? — рявкнул он.


    — Моё имя? Зачем оно тебе? Не будем тратить время, потому как осталось его не много, а мы ещё ничего не обсудили. Итак… После такой новости ты понимаешь, что даже сексом тебе нельзя заниматься по-человечески, без боязни, что сердце не согласится с оргазмом и пошлёт своего хозяина к чертям. Легкая пробежка — здравствуй, реанимация. Случайный стресс — сыграл в ящик. Резкая смена климата — склеил ласты. Приснился ночью кошмар — дал дуба. Признай, одной ногой ты уже в могиле. Самое время подумать о том, как ты прожил эту жизнь, чего сделал хорошего, как много набедокурил, и построить гистограмму совершенных грехов, чтобы определить с какого начинать каяться. Который из семи ты любишь больше всего?


    Удивление в глазах моего «клиента» меркло, взамен проявлялась злость. Голос стал больше походить на рык.


    — С какой это радости я должен тебе исповедаться?!


    — Вполне возможно, что тебе больше некому будет исповедаться. Ты не протянешь и до утра. Или до вечера? Как думаешь, много у тебя времени? Ultima forsan (лат.) (Может быть, это твой последний час), как писали на церковных башенных часах в средние века.


    — Проваливай отсюда, придурок! — прорычал мой собеседник.


    За соседними столиками народ начал оглядываться, перешёптываться, кивать головами в нашу сторону. Я был с ними согласен, верзила и в самом деле вёл себя агрессивно.


    — Не делай поспешных, к тому же неверных выводов, — посоветовал я собеседнику. — Во что я тебе скажу: забудь про злобу, у тебя нет на неё времени.


    Он схватил меня за отворот пиджака.
    — Обычно я так долго не терплю, — процедил он, пытаясь убить меня взглядом.


    Признаться, от такого взора — бык, готовый вышибить лбом ворота, не меньше, у меня мурашки по коже бегают, вот и тогда я почувствовал, что спина вспотела. Но что делать, раз уж я ввязался в эту глупость, надо было доигрывать спектакль до конца.


    — Может быть, поэтому у тебя и проблемы с сердцем? Знаешь, нервы на нём сильно сказываются. И потом, видишь ли, уважаемый, я не могу никуда деться, в данный момент я на работе…


    Я хотел было ещё раз попытаться ему втолковать, что он попусту тратит время, которое мог бы использовать гораздо продуктивнее, но неандерталец приподнял меня над стулом и придал ускорение пинком в сторону туалета. Я едва устоял на ногах. Как только я переступил порог сортира, он захлопнул за собой дверь и подарил мне тот великолепный апперкот.

 

    Я улыбнулся. Нет, вы послушайте, что говорит эта тупица! Убить меня! Светить светом, темнеть темнотой, убить смерть — тавтология! Ну да времени развивать тему словесных каламбуров уже не осталось, стрелки отчаянно тикали в направление драматической развязки.


    Я поднялся на ноги, отряхнулся, скрестил руки на груди и подарил своему клиенту последнее, что ещё можно было успеть ему подарить — взгляд глубокой скорби по никчемному болвану, который прожил жизнь зря и ничегошеньки в ней не понял.


    — Ты не можешь меня убить, — доверил я ему одну из своих тайн.


    И вот он — миг трагической развязки сей короткой, но ёмкой пьесы! Я закинул правую руку за спину, а запястье левой поднял на уровень груди, так, чтобы часы оставались в поле зрения. Голосом конферансье, объявляющего знаменитого актера, объявил:
    — Як Вениамин Гаврилович, ты умрёшь через шесть, пять, четыре…


    На третьей секунде мой «клиент» вдруг согнулся, в его глазах отразились ужас и боль.


    — Кто… ты?.. — прохрипел он.


    — Меня зовут Танатос 78, — больше не было смысла скрывать от него правду, которая ему всё равно не понадобится. С людьми всегда так — ищут что-то, ищут, а потом вдруг находят и оказывается, что оно им сто лет не нужно. Иногда меня успевали спросить, почему именно 78? На это я отвечал: потому, что есть и Танатос 77, и Танатос 79. И это чистая правда.


    Верзила уже стоял на коленях, уткнувшись лбом в пол. Странная штука жизнь — минуту назад он припечатал меня мордой к этому кафелю, а теперь сам бил ему челом. Никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом.


    На последней секунде мой «клиент» выудил из кармана пузырек нитроглицерина, но дрожащие пальцы его тут же выронили. Белый бочонок с лекарством неторопливо покатился к писсуару. Впрочем, лекарства всё равно бы не помогли. Если в Книге Судеб напротив твоего имени стоит дата и время (а появляется она там не в момент рождения, но проявляется в течение жизни, и приняв чёткие очертания, становится смертным приговором), никакая пилюля уже не поможет. Увы.


    Верзила замер и плавно завалился на бок. Финальная сцена, coda. Можно опускать портьеры и гасить «юпитеры».


    Дверь туалета открылась, парень уставился на лежащего человека, нерешительно приблизился, потрогал за плечо, сказал «эй», убежал. Через минуту здесь собралось уже пять человек.


    — С ним и в зале было что-то не так, — делился впечатлением один из пришедших. — Он разговаривал сам с собой и махал руками, словно хотел кого-то схватить.


    — Может, почуял Смерть…


    Я улыбнулся. Зачем меня чуять? От своих «клиентов» мы не прячемся.
    Я достал из внутреннего кармана ежедневник и напротив троесловия «Як Вениамин Гаврилович» поставил галочку. Ниже располагались ещё два имени — мой объём сегодняшних дел.


    Такая вот работёнка. Чуть-чуть статист, немного клерк, самую каплю душеприказчик. Распространенное заблуждение, будто наш брат является, дабы кто-то умер раньше положенного срока в корне неверно. Наше дело засвидетельствовать, что реальные события не расходятся с параграфом Книги Судеб. Всего-то. Я же говорил, пресное однообразное занятие. Если бы не эти маленькие спектакли, которые я себе втихаря от начальства позволяю, можно было бы свихнуться от скуки. Мы даже души умерших не трогаем, этим занимается отдельная служба.

 

    2

 

    Я сидел на парапете девятиэтажки, свесив ноги в тридцатиметровую пропасть, и смотрел, что делается внизу. Там ничего особенного не происходило. Лёгкий ветерок заставлял дрожать листья тополя, чуть дальше носились по проспекту разноцветные автомобили. С такого расстояния они казались игрушечными. В жизни всегда так — чем дальше отдаляешься от предмета, тем больше проявляется его сущность. Игрушка — вот суть любой материальной ценности. Люди же стремятся приблизить к себе безделушки, чтобы узреть в них иллюзию иного смысла. Отсюда вывод: жадность и скупость от глупости. Что это, метафизический закон взаимодействия живой и неживой материи?..


    Я болтал ногами, генерировал ответы на этот никому не нужный вопрос и старался попасть плевком в прохожих, если они оказывались подо мной. Впрочем, целился не очень тщательно, постоянно промазывал.

 

Нормальный ответ так же не придумывался. Да и зачем отвечать на идиотские вопросы? Достаточно сказать: не знаю, но вопрос хороший. Тем самым ты остаешься как бы интересным собеседником, и ограждаешь себя от необходимости искать ответ на бесполезный вопрос.


    Я убивал время, потому что моя «клиентка» опаздывала. Я уже начал беспокоиться, не вздумает ли она выскочить в последнюю секунду, чтобы сразу кинуться с парапета вниз головой, лишив меня возможности перекинуться с ней парой слов. Но «клиентка» не стала отходить от классической схемы, по которой полагалось выйти на последний рубеж, на Рубикон жизни и смерти, и собрать некоторое количество зевак. Самоубийство — это же спектакль, а каждому актеру требуется по крайней мере один зритель, иначе действо потеряет смысл. То есть, не смысл, а драматизм и пафос.


    Она забралась на парапет.


    — Хорошая погода, верно? — задал я невинный вопрос.


    Моя «клиентка» чуть не оступилась. Она выпучила на меня распахнутые глазища, не в силах постигнуть, откуда я взялся.


    — Не пугайтесь ради Бога, — попросил я. — А то вы свалитесь раньше положенного срока.


    На ней было лёгкое шёлковое платье, и ветер обклеил им её стройное точеное тело, зачесал назад подол и волосы. Готов поклясться, час назад она приняла душ и надела чистое бельё. От неё даже пахло духами. Это же так символично — свидание со Смертью. Не скрою, это тешило моё самолюбие, но девушка была совершенно не в моём вкусе. То есть, не в плане сексуального притяжения, с этим-то всё было как раз в порядке. Но, во-первых, в её лице уже не было жизни, её глаза умерли задолго до того момента, когда она отважилась на самоубийство, а я предпочитаю живые натуры, фонтанирующие энергией. А во-вторых, за такую выходку меня могут отправить в длительный «отпуск» ниже центра Земли. Так что «свидание со Смертью» для моей «клиентки» обещало быть совершенно не тем, чего она ожидала. Ни тебе романтики, ни высоких переживаний — бумц, и от тебя кровавая клякса. Обыденно, скучно и банально.


    — Вы не остановите меня, — уверенно заявила юная особа и опустила взгляд к подножию пропасти.


    Там уже собралось целых два зрителя. Один стоял, запрокинув голову и указывая на мою «клиентку» пальцем. Второй прижал к уху ладонь, должно быть, звонил по сотовому телефону.


    — Боже упаси! Я и не собирался вас останавливать. Скажу вам больше: я не имею право вас останавливать. И даже ещё больше: у меня не получится вас остановить, потому что дата вашей кончины прописана несмываемыми чернилами в Книге Судеб. А это значит, что теперь даже вы сами себя не остановите. Просто потому, что вы уже мертвы. Вы умерли для этой жизни давно, и теперь ваше тело догоняет свой тлен. Моя же задача — засвидетельствовать этот кульминационный момент.


    Я взглянул на часы. У нас оставалось пять минут. Девушки снова обратила на меня взор.


    — Вы повторили слово в слово моё… Кто вы? — законный вопрос.


    — Танатос 78.


    На секунду она задумалась.
    — Когда-то я читала греческие мифы… Вы Смерть? Смерть — человек? — в этом вопросе должно было быть удивление, если бы не было столько безнадежности.


    — Не знаю, — сознался я искренне, — но вопрос хороший. А человек — это Человек?


    — Не так я себе представляла Смерть, — мой вопрос она бессовестно проигнорировала; вот она — людская природа, даже на смертном одре человек остается эгоистом.


    Зрительный зал увеличился на пять ротозеев. Тип, который минуту назад звонил, теперь выставил в сторону моей «клиентки» руку, стрелял солнечным зайчиком. Видимо, надеялся снять на телефон акт суицида.


    — А как вы меня представляли? Я должен был захватить косу? — я говорил с улыбкой. Почему, собственно, я не мог позволить себе легкое издевательство?


    — А она у вас есть? — пришлось отметить, что этой особе палец в рот класть не следует. Она продолжила равнодушно. — Хотя, какая разница… Символом больше, символом меньше…


    Часы напоминали о скоротечности времени, оставалось три минуты.


    — Сегодня вы, наконец, обратите на себя внимание, — заверил я свою «клиентку». — Смотрите, даже милиция подоспела.


    К группе ротозеев подъехал УАЗик ППС, стражи порядка в количестве трёх человек выбрались из машины, задрали головы, пытаясь разглядеть мою «клиентку». Ничего больше они не предпринимали, решили ограничиться работой, сходной с моей — засвидетельствовать кончину, чтобы потом вписать её в свои протоколы. В свои игрушечные Книги Судеб.


    — Сознайтесь, вам приятно, что люди наконец-то воспринимают вас не так, как обычно? — я сознательно толкал девушку на исповедь. Что за спектакли без монологов?


    Она молчала ровно пять секунд, потом её прорвало:
    — Я не знаю своих родителей. Мне говорили, что меня нашёл милицейский патруль в мусорном баке. Мне тогда было три-четыре месяца. Если бы я не орала, то и они бы не обратили внимания.


    Я отметил, что воли к жизни в младенчестве у неё было гораздо больше. Это нормально, в грудном возрасте люди попросту не знают, что такое сломаться, они борются до самой смерти. Сломаться можно, только имея мораль и принципы. Без них ломаться нечему.


    — Потом детский дом. В тринадцать лет я потеряла девственность и совсем не по своему желанию. Каждую ночь нас сдавали в «аренду» наши же охранники. Всех, кто хоть отдаленно напоминал женщину. В шестнадцать я уже была стерильна, потому что перенесла кучу венерических болячек. Материнство мне заказали раз и навсегда.

 

В семнадцать я покинула этот гадюшник, в надежде, что моё тюремное заключение закончилось, и теперь, наконец, начнется новая жизнь, полная… тепла и света. Выходного пособия хватило на билет в плацкартном вагоне в один конец до города, о котором я мечтала, как об Эдеме. Но оказалось, что если у тебя нет денег, то ты совершенно никому не нужна. Ты можешь лечь на тротуар и подохнуть с голоду, а если кто-то и протянет тебе бутерброд, то это окажется обрюзгший пятидесятилетний мужик, который надеется трахнуть тебя, как только ты очнешься от голодного обморока. Ничего не изменилось, меня по-прежнему сдавали в «аренду», только теперь я за это получала деньги, и могла снять комнату в общаге, да поступить учиться.

 

Мой парень сбежал от меня, как только узнал крупицу моего прошлого... Сейчас мне двадцать два и у меня нет будущего! Потому что моё прошлое кошмар, и настоящее едва лучше! Да, я хочу собрать побольше зрителей, потому что я их всех ненавижу!!! — она уже кричала, она практически скатилась в истерику. — Потому что никто из них никогда не относился ко мне по-человечески!.. Я хочу заляпать их безразличные сытые рожи своим дерьмом! Мерзкие твари! Ублюдочная жизнь! Ну а ты, хренова Смерть, какого чёрта ты явился?!


    О, какой накал страстей! Апофеоз действа достигал кульминации. Но, извини, милая, первая роль всё же остается за мной. Мой спектакль, мне и решать.


    — Было бы странно встретить Смерть в отсутствие оной, вы не находите?


    Я улыбнулся и перевел взгляд на часы. У меня оставалось всего сорок пять секунд. В пору было поторопиться.
    — Mores cuique sui fingunt fortunam, — голосом Римского Папы возвестил я.


    — Что это, чёрт возьми, значит?!


    — Это переводится, так: каждому человеку судьбу создают его нравы. Я не могу похвастаться глубоким пониманием Закона Жизни, но даже та малость, которую я разумею, говорит мне следующее: человек не может и не должен жить, не имея воли к жизни. Иначе род человеческий попросту выродится. Ваша воля к жизни началась и закончилась в мусорном баке, когда вы орали, призывая на помощь. Как только хранитель правопорядка взял вас на руки, она иссякла. Вас приласкали, и вы расслабились, обретя ошибочную истину о том, что если звать на помощь, обязательно кто-то придёт. Это опасное заблуждение. Спасителей нет, а спасение редкость и случайность. Вас били — вы молчали. Вас насиловали — вы терпели. А с чего вы взяли, что счастье должно само приплыть к вам в сияющем ковчеге?


    — С того, что кто-то рождается, имея за своей спиной табун нянек и сумму на личном счёте, — я не совру, если замечу, что в её голосе проступила злость. Наверное, это мой талант — вызывать у умирающих злобу.


    — Положим, это так. Но с другой стороны, вы никогда не задумывались, почему в королевских семьях такой большой процент смертности детей? Возьмите любую царскую династию и посмотрите на количество не состоявшихся царевичей и принцесс, ушедших из жизни в младенчестве. Вам всё станет понятно — нет воли к жизни, нет и жизни. И потом, зачем смотреть на других? Чего вы там хотите увидеть? Как они воюют с жизнью? Но ведь этот опыт нужен только тем, кто борется, верно? А вы боролись? Вы убили кого-то из своих насильников, или хотя бы пытались это сделать? Хрен там! Вы плыли по течению канализационных сбросов, в надежде, что оно впадает в чистую реку с чудесными островами. И сознательно гнали от себя мысль, что так не бывает.


    — А разве убийство — это не грех? — в её голосе прозвенела нотка сарказма.


    — А самоубийство разве не грех? Впрочем, это не так уж и важно. То есть важно, когда речь идет о маньяках убийцах, к которым, вы не относитесь по определению.


    Солнце клонилось к горизонту, наливаясь, словно глаз быка огненно-рудым пламенем. Мой любимый цвет. Мои любимые оттенки. Мы мило общались, но времени оставалось совсем чуть-чуть. Я поднялся в полный рост и возвестил:
    — Итак, Суинина Валентина, вам осталось жить девять, восемь…


    — А если я передумаю? — в её возражении не чувствовалось силы, не было там и упрямства, что подтверждало теорию.


    — Бросьте. Сделайте в этой жизни хоть что-то сами. В противном случае за вас это сделает Рок. Порыв ветра, или карниз под ногами обвалится. Ни Жизнь, ни Смерть не обманешь. Решайтесь, иначе даже ваша кончина будет пуком без запаха. Три…


    — Вы чудовище… — безжизненно уронила девушка и шагнула вслед за словами.

 

    Пока её бренное тело неслось к земле, я достал ежедневник. Снизу послышалось дружное «а-а-ах», следом одиночные и бессвязные проклятья — кровь и дерьмо Валентины достигли своих адресатов. Я поставил галочку напротив её имени, спрятал ежедневник в нагрудный карман и обратил свой взор вниз.


    Народ не спешил расходиться, и я их понимал — не каждый день случается наблюдать самоубийцу, чьё тело взрывается фонтаном внутренностей, обильно сдабривая фекалиями одежду зрителей. Об этом теперь можно будет рассказывать целый месяц, поражая слушателей реальными и выдуманными подробностями. И потом можно будет вспоминать время от времени душещипательное шоу, потому что оно, как не крути, окажется одним из самых ярких переживаний. Такова природа человека — в своей памяти люди мусолят не что-то действительно значимое, а то, что будоражит потаённые стремления. Греховные стремления. Потому что нет ни одного индивида, который никогда бы не думал о самоубийстве.

 

    3

 

    К своему последнему на сегодня «клиенту» я пришёл раньше на целый час. «Клиент» был писатель, и я надеялся провести это время в приятной беседе.


    Вечер давно сгустился до состояния гуталина, и в комнате было темно, хоть глаз выколи. Из всех присутствующих осветительных приборов горела только настольная лампа, примостившаяся на край письменного стола, да ещё монитор компьютера мерцал призрачным сиянием. В пятне света от лампы лежала раскрытая тетрадь. Левая страница была исписана на треть, на правой покоилась ручка. Лицо моего «клиента» скрывал монитор, его пальцы стучали по клавиатуре.


    Пора было начинать спектакль. Я покачнулся на стуле, ожидая услышать скрип ножек, но вместо этого услышал грохот свалившихся на пол восьмидесяти килограмм моей материализовавшейся глупости. Бедный стул не ожидал такого к себе отношения и попросту подо мной сложился. Стук пальцев по клавиатуре прекратился, «клиент» выглянул из-за монитора, и уставился на меня, сидящего на обломках разрушенной мебели.


    — Если бы вы постучали, перед тем, как явить мне чудо своего существования, я бы вас предупредил, что этот стул держу исключительно для непрошенных гостей, — совершенно спокойно сказал писатель, но всё же нотка удивления в его голосе присутствовала.


    Мне подумалось, что на роль режиссёра в этом спектакле претендует ещё одна персона.


    Я поднялся на ноги и произнёс стандартное извинение. И что, по-вашему, сделал он? Взял правой рукой настольную лампу и повернул её светящее око в мою сторону. Такая вот вышла сцена: он сидел за столом и совершенно невозмутимо рассматривал меня в прожекторе лампы, а я стоял перед ним, словно провинившийся школьник перед директором. Словно подозреваемый на допросе! Нет, этот фрукт умел поставить кого надо на место!


    Я почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля и решил сразу же выложить ему главное, дабы соотношение сил вернулось хотя бы к знаку равно:
    — Я здесь не по собственной прихоти, но всецело из-за вас.


    — Невероятно убедительно! И когда же я услышу, чем именно заслужил внимание столь занятой особы?


    «Черт знает что! Пора взять себя в руки, пока он не утрамбовал меня в абсолютную психологическую точку».


    — Можно убрать свет? — спросил я очень ровно.


    — Выключатель за вашей спиной, — отозвался он и вернул настольную лампу на место.


    Я включил освещение и оглянулся в поисках, куда бы примостить задницу, твердо решив не продолжать разговор в стоячем положении. Писатель откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки, и с удовольствием за мной наблюдал. У стены располагалась небольшая кушетка, я сел на неё, закинул ногу на ногу.


    — Меня зовут Танатос 78, — представился я.


    — Оригинально, — похвалил писатель. — Бог смерти семьдесят восьмой по счету. Должно быть, есть Танатос 77 и Татанос 79?


    — Совершенно верно, — меня приятно удивило способность моего «клиента» к мгновенным умозаключениям. Надежда на приятное времяпровождение, начавшая было гаснуть в момент поломки стула, вновь обретала силу.


    — Красивая мысль. Пожалуй, я это запишу.


    Он и в самом деле взял ручку и принялся что-то царапать в тетради.


    — Приятно знать, что кто-то разбирается в доолимпийской мифологии, — продолжил он, не поднимая от тетради глаз. — Хм… целая рота Танатосов. Так сказать, бригада зачистки, потому как одному Танатосу за всем человечеством не уследить…


    — У вас мало времени, — я не стал дожидаться, когда он соблаговолит снова обратить на меня внимание.


    Писатель положил ручку и поднял на меня глаза:
    — В самом деле? — честно сказать, я не знал, издевается он, или говорит серьезно.


    Я согнул левую руку к локте и постучал пальцем правой по циферблату.
    — Вам осталось сорок шесть минут.


    Он снова откинулся в кресло, не сводя с меня пристальный взгляд.
    — Мне кажется, ваш розыгрыш затянулся, — произнес он после паузы.


    Действо входило в привычное для меня русло. Я мог бы поиздеваться но, честно говоря, именно с этим человеком мне хотелось провести общение в более конструктивной форме.


    — Вам нужны доказательства? Извольте. Вам сорок шесть лет, вашу жену зовут Людмила, и в данный момент она смотрит сериал по шестому каналу. Вашей дочери двадцать, зовут Наталья, живёт отдельно, не замужем...


    — Я поражен! — перебив меня, заявил мой «клиент», не соизволив изобразить на лице даже тени удивления. — Чудо! Как вы смогли?!


    На этот раз меня трудно было сбить с выбранного курса.


    — …Страдаете головными болями. Потребляете много кофе и никотина. Любимый алкогольный напиток коньяк. Сидячий образ жизни. За последние полгода три раза теряли сознание прямо за столом. Типичные симптомы переутомления…


    — Всё это мне прекрасно известно, — оборвал он меня, впрочем, уже с долей заинтересованности, — не могу только взять в толк, зачем пришлось тратить столько времени на изучение моей биографии?


    — Позовите вашу жену.


    — Это ещё зачем?


    — Танатос не существует для обычных людей. Но вы другое дело. Вы уже сели в лодку, которая вскорости отправится через Стикс, и Харон уже готовит вёсла.


    — Люда! — заорал мой «клиент» так неожиданно, что я даже подпрыгнул.


    Очевидно, ему надоело моё шоу, и он решил закончить его сию минуту.


    — Это у вас интерком такой? — вставил я шпильку.


    — Приятно знать, что моя Смерть имеет чувство юмора, — парировал он.


    Дверь кабинета открылась, женщина переступила порог.
    — Чего ты кричишь? — спросила она.


    — Э-э… — начал писатель в замешательстве. — Ты ничего не замечаешь тут странного?


    Женщина обвела взглядом кабинет, её взор на мне не задержался, скользнул и улетел дальше. Лицо моего «клиента» окаменело.


    — Что я должна заметить? — спросила его жена.


    Для убедительности я хлопнул в ладоши, женщина даже бровью не повела. Писатель встал из-за стола и подошёл к жене. В его походке чувствовалась скованность.


    — Люда… — произнес он и привлек жену к себе. — Я ведь не похож на… шизофреника?


    — Господи, Слава, что с тобой? — она немного отстранилась и заглянула мужу в глаза.


    — Всё хорошо, — заверил её писатель, и попытался улыбнуться. — Слушай, мне ещё час поработать надо, ты меня не отвлекай, хорошо?


    — Хорошо, — отозвалась женщина, не сводя с мужа взгляд. — Ты чего-то нынче совсем бледный. Брось уже свой компьютер, завтра допишешь…


    — Нет, надо сегодня. Обязательно сегодня. Слушай. Ты прости меня, если что-то не так… Я не идеальный, никогда не был идеальным… но я любил тебя и люблю. И Наташку люблю…


    — Да что с тобой?! — встревожилась женщина.


    — Всё нормально. Ступай.


    Он проводил её до двери, у самого порога резко притянул к себе и озадачил поцелуем в губы, потом мягко вытолкнул из кабинета и закрыл дверь на ключ.


    Я наслаждался. Какая человечная сцена! Редко кто из моих «клиентов» соглашался поверить в реальность моего существования, и как следствие своей скорой кончины. В основном они планировали навестить на следующий день психотерапевта, дабы пожаловаться на странные видения, в надежде, что эскулап выдаст им соответствующую пилюлю. Человек, он ведь в душе надеется на вечность. В людском понимании всё плохое случается с кем-то — не с ними. Но даже среди тех, кого удавалось убедить, почти никто не пытался за оставшееся время привести в порядок свои дела. Дела своей души. В данный же момент я был свидетелем обоих явлений сразу.


    — Сколько? — спросил писатель; его голос чуть заметно вибрировал, но в целом он держался достойно.


    Я взглянул на часы.
    — Тридцать восемь минут.


    — И… как это будет?


    — Кровоизлияние в мозг. Быстро, безболезненно и навсегда.


    Лицо писателя вдруг озарила улыбка.
    — Что, не цирроз печени?! — вопросил он с изрядной долей патетики, и я должен был признать, что он отличный актер.


    — Нет, — заверил я с улыбкой.


    — Отлично! — воскликнул писатель и спрятался под стол.


    Через мгновение он появился снова, держа в одной руке бутылку коньяка о семи звёздах, а в другой два стакана. Два обычных граненых стакана.


    — Надеюсь, моя Смерть со мной выпьет? — спросил он, усаживаясь на кушетку рядом со мной.


    Впрочем, мой ответ его мало волновал, ибо он уже наполнил обе посудины. Набулькал больше половины в каждый.


    — Конечно, — отозвался я, потому как не видел причин, не позволяющие мне пить на рабочем месте.


    — У меня есть тост, — заявил писатель. — Multa renascentrum, quae jam cecidere  (лат.) (Многое может возродиться из того, что уже умерло). Так пусть же на моем прахе взрастет нечто достойное!


    Его произношение было не идеальным. Так бывает, если человек учит язык по книгам, но он снова меня приятно удивил. Я улыбнулся и поднял вслед за ним над головой стакан. На целую секунду мы стали гражданами Рима, поднимающими серебряные кубки на пиршестве слова Горация.


    — Fiat voluntas tua (лат.) (Да будет воля твоя), — блеснул в свою очередь я знанием латыни. Кому, как не мне, знать мёртвый язык.


    Писатель отпил половину, поставил стакан на пол и достал из кармана пачку Camel, протянул мне сигарету. Мы закурили. Коньяк вернул ему расположение духа, на щеках проступил румянец, в глазах промелькнули лукавые искорки.


    — А нельзя ли попросить об отсрочке? — как бы между прочим, поинтересовался он.


    Определенно, этот типчик мне нравился всё больше и больше. За невинным тоном вопроса скрывалось желание выторговать себе Жизнь.


    — Бросьте. Вы не Энтони Хопкинс, а я не Бред Пит, которые играют во всем нам известной драме. И потом, право, не стоит принимать на веру любое человеческое отношение к Смерти. Вы же видите, насколько они разнятся с реальностью.


    — Вы следите за нашим кинематографом? — мой «клиент» с любопытством заглянул мне в глаза.


    — Это не самое плохое развлечение, с учётом существования в вечности.


    — Понятно. И что… совсем не было прецедентов?


    — Наверное вы думаете, что вместо того, чтобы в свои последние минуты дуть коньяк, следует очертя голову бежать в больницу? Увы, ничего не выйдет. Я не убийца, всего лишь статист. Я пришёл не глотку вам перерезать, а засвидетельствовать кончину. Вы всё равно умрете в назначенный срок. На месте не окажется нужного врача, или вас собьёт по дороге пьяный мотоциклист, или вас отправят делать обследование, вместо того, чтобы положить на операционный стол. Разница будет только в том, что ваша семья заплатит за работу врачей, которые искромсают вам голову, и только. Медицина не в состоянии остановить неизбежное. А его величество случай совсем не случаен, как бы странно это не звучало. Он — указующий перст Рока.


    Писатель смотрел в одну точку на полу, он был серьезен.


    — И что, никогда не бывает исключений?


    — Очень редко и только в способе. Так сказать, в инструменте Судьбы. Ну, например, обезумевший от моего появления человек вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, как он планировал сделать изначально, выскакивает на улицу и попадает под грузовик. В результате его голова всё равно разлетается на куски.


    Писатель поднял стакан, кивнул мне и выпил. На этот раз без тостов.


    — Я написал двенадцать книг. Но осталось столько не реализованного, — в его голосе была тоска, и я его понимал, и даже уважал за это, потому что мало кто из умирающих жалеет о не созданных мирах. — Я всегда торопился, хотел успеть как можно больше, и успел бы, будь я собраннее и целеустремленнее, что ли… Меня не хватало моей семье, моим друзьям, я убегал от них в свое воображение, когда собирался писать, или в работу, когда уже писал. А в итоге, я всё равно не успел. И что получается? А то, что пенсия мне заказана. Рукой Всевышнего мне не отпущено её.


    — Красиво звучит, — похвалил я.


    — Не проводить мне время в сладком безделье на трансатлантическом лайнере посреди густо-синей океана, не любоваться альпийскими лугами из окон швейцарского отеля, не жмурить глаза на слепящие снежные вершины Тибета, — складывалось впечатление, что он пишет новый роман. — И даже внуков на руках не держать… Mori licet, cui vivere non placet. (лат.) (Можно умереть тому, кому не нравится жить). Не имеющие воли к жизни и на жизнь не претендующие уйдет незаметно, словно и не было его никогда, но я-то хочу жить! И чёрт с ними — с Тибетом, Атлантикой и прочими шедеврами руки Господней, всего всё равно не увидишь, всего не охватишь, для этого надо прожить сотню жизней! Я сам выбрал себе такую жизнь, и теперь не собираюсь пускать по этому поводу сопли, или искать виноватых! Мне не отсрочка нужна, мне нужно доделать начатое, и дать моим близким хоть немного того, в чём я им так безжалостно отказывал!


    Его взгляд был твёрд, как кремень, он пытался проткнуть им мой череп.


    — Есть кое-что, чего вы не понимаете, — возразил я. — Вы думаете, что не успели сделать что-то важное, хотя на самом деле всё самое важное уже сделали. Человек всегда мессия, просто обычно он не знает в чём его миссия заключается. Как следствие, момент завершения миссии проходит для него незамечено.


    Писатель чуть отстранился и наклонил голову, его глаза по-прежнему изучали моё лицо, но теперь в них была задумчивость.


    — Вы хотите сказать, что я уже выполнил свою миссию, и поэтому умру?


    — Нет. Кончина человека иногда совпадает с моментом выполнения его миссии, но далеко не всегда и не обязательно. Человек, выполнивший свою миссию в двадцать лет, вполне может дожить до седых волос.


    Мой «клиент» вновь наполнил стаканы. Я взглянул на часы — оставалось двадцать четыре минуты.


    — Вот как… И какое такое предназначение может быть у трехлетнего ребёнка, заживо сгорающего в доме из-за окурка, оброненного алкашом в соседней квартире? — он говорил жёстко, как может говорить человек, который терял близких и чувствует за собой право на злость, право на несогласие с Законами Мироздания. — Или может быть, проясните, какое предназначение у пятидесяти детей, взорванных в запертой школе бесноватыми террористами? Или у семилетней девочки, которая умирает от рака гортани?!


    Я неторопливо отхлебнул коньяку, и только сейчас обратил внимание, что напиток был очень даже приличный. Я молчал целую минуту, давая своему оппоненту время успокоиться. Мне совсем не хотелось превращать беседу в бесцельную грызню.


    — Солнце дает жизнь всему живому на земле, — начал я спокойно, — но уберите атмосферу, и оно превратит эту планету в выжженную пустыню. Я к тому, что солнцу плевать на ваше к нему отношение. Оно такое, какое должно быть, и никакое иначе.


    — Я пока что не улавливаю связи, — холодно обронил писатель.


    — Закон, по которому существует всё сущее — это просто колоссальная сила. Она ни добрая, ни злая. Её главная цель — существование вселенной. И в этом смысле она всегда благо, и доказательство этому то, что вселенная таки существует, и заметьте — человечество существует тоже. Понятия о добродетелях, которые вы воспитали в себе тысячелетиями, несомненно нужны, как некий механизм наведения порядка именно в жизни людей, но на этом его смысл заканчивается. Вы, люди, слишком любите себя. Настолько, что готовы возводить собственное горе в ранг Господнего наказания. Но дело то в другом. Все объекты вселенной взаимосвязаны, и если что-то происходит с одним из них, это скажется и на других. Не на всех, но на некоторых обязательно скажется.


    — И что, если умирает ребенок, то где-то загорается звезда? — его губы скривились в грустной улыбке.


    — Хм… — признаться, он меня озадачил. — Скажу честно, не знаю. Но вопрос хороший.


    — Я тоже так отвечаю, когда нет желания искать ответ, — вот как он меня попустил.


    Я сделал паузу для глотка алкоголя. Взглянул на часы — шестнадцать минут. Я собрался было продолжить объяснение, но писатель меня опередил:
    — Я понимаю, о чём вы говорите. В картине, которую вы обрисовали, вселенная — это бесконечная паутина, трехмерная паутина. А может и многомерная. Узелки этой решетки — объекты. В мире людей это отдельные человеки. Понятно, что все они как-то связаны между собой. Если человек умирает, то некоторые связи рвутся, некоторые наоборот соединятся, минуя уже несуществующий объект. То есть, от этого умершего узелка расходятся волны изменения связей, как от камня, брошенного в воду.


    Я в очередной раз поздравил себя с отличным собеседником. Мой «клиент» в двух словах обрисовал то, на что мне бы потребовалось получасовая речь.


    Писатель прикурил очередную сигарету, неторопливо выдохнул дым, поднёс к губам стакан.


    — Эх, знать бы, что умру не от цирроза печени, больше бы себя баловал сим чудным напитком, — произнёс он, блажено прикрыв глаз. — Скажите мне, уважаемый, каким образом моя смерть скажется на развитии вселенной?


    Тут я мог либо гадать, либо мыслить логично. Я предпочел второе.


    — Допустим, дело будет обстоять следующим образом: это поднимет рейтинг вашего творчества. Выйдет несколько статей о ваших книгах, вас переиздадут большим тиражом. В конце концов, совершенно незнакомый вам человек на другом краю планеты прочтёт ваш роман, и что-то такое его там заденет настолько, что он изменит взгляды на жизнь, и сделает то, чего раньше никогда бы не сделал. То есть, пойдет цепная реакция, и результаты будут обязательно.


    — Допустим? — переспросил писатель очень серьёзно. — То есть, это только возможно и вовсе не факт, что именно так и произойдет?


    — Да поймите, я не знаю, что именно случится. Для этого надо отслеживать миллионы причинно-следственных связей. Это занятие не по моему разумению. Увы. Я смотрю на вашу жизнь почти так же, как её видите вы — родился, учился, работал, родил детей, написал кучу книг, умер. Начало вашей истории теряется в глубоком прошлом, и положено оно совершенно неизвестными вам людьми и силами. И будущее будет таким, каким оно будет, отчасти и благодаря вам тоже. Пытаться постигнуть всю картину в данном контексте невозможно. Это всё равно, что открыть толстую книгу на середине, прочитать одно предложение и уразуметь о чём идет речь в романе, чем он начинался и чем закончится.


    Писатель кивнул.


    — Что ж… — произнес он задумчиво. — Всегда мечтал стать знаменитым посмертно.


    Он улыбнулся и протянул в мою сторону свой стакан. Мы чокнулись, я допил коньяк, бросил взгляд на часы, и мне стало грустно. Хронос — кровавый каннибал, безжалостный пожиратель реальности, он оставил нам всего лишь четыре минуты.


    — Что, совсем не долго? — очевидно, он прочитал на моём лице сожаление.


    — Да. Увы.


    — Приятно осознавать, что моя жизнь, и тем более смерть, явления хоть и малозначимые, но необходимые в существовании такой громадной сущности, как вселенная. Надеюсь, я её не подвел… Ну а я… Я ни о чём не жалею. Я пытался создавать свои собственные сущности. Ведь сказано же, что мы по образу и подобию сотворены… стало быть и творческое начало у нас от той самой силы, о которой вы говорили. Я спокоен, и... готов.


    Он и в самом деле говорил спокойно, а я… я не нашёлся, что ему ответить.


    Писатель разлил по стаканам остатки коньяка, мы звякнули стеклом, молча выпили. Мне хотелось сказать ему что-нибудь, но ничего толкового в голову не приходило. Моя черепная коробка не соизволила родить даже занюханную банальность. Возможно её, мою голову, следовало стукнуть, дабы она заработала снова, но в этой комнате кандидатур на эту процедуру не оказалось. Я просто сидел и пялился на свои часы. И когда осталось несколько последних секунд, я поднял глаза и встретил спокойный взгляд писателя. Он спросил:
    — И как оно там, на том берегу Стикса?


    — Там так же спокойно, как и у вас в душе, — соврал я, потому что понятия не имел, какой там ответ. — Прощайте.


    И он умер.

 

    4

 

    Звёзды давно уже висели над городом, словно россыпи спелой черешни. Луна пряталась за горизонтом, и если бы не огни набережной, мерцающие на противоположной стороне реки, было бы совершенно темно — на этой стороне не работал ни один фонарь.


    Этой ночью нас собралось пятеро. Танатос 112, 63, 81, 140 и я — ваш покорный слуга, семьдесят восьмой по счету. Сто двенадцатый отвинтил пробку, бутылка текилы пошла по кругу.


    — Как прошел день?


    — Нервно. Кто у тебя был?


    — Коммерсант, банковский клерк, шестилетний ребенок. У тебя?


    — Адвокат, дизайнер, домохозяйка, школьник… А ты?


    — Спортсмен-вышибала, девушка-самоубийца, писатель.


    — Пенсионер, военный в отставке, парнишка на роликах, наркоман.


    — Проститутка, ветеран, грудной младенец, бомж.


    — Ничего не меняется…


    — Да уж…


    — Слушайте, что заявил мне мой «клиент», который адвокат. Сказал, что если его ждёт Страшный суд, то у него есть к Богу пару претензий, которые его, адвоката, оправдают. И ещё он добавил, что жизнь его была полное дерьмо, следовательно, свой срок он отмотал заранее, так что ад ему не светит, в противном же случае он построит из апелляций Вавилонскую башню, залезет на неё и доведет до истерики всех архангелов.


    — Смешно.


    — Ridiculus homunculus (лат.) (Смешной человечек).


    — Да, забавный человечишка попался. У тебя было что-нибудь интересное?


    — Последние полчаса провел в автомобиле «клиента». Коммерсант сорока двух лет от роду. Я сидел на заднем сиденье, и он понятия не имел о моём присутствии. Всё это время «клиент» объяснял сам себе совершенно умиротворенным голосом, что абсолютно все люди уроды, и что он их патологически ненавидит. Потом не вписался в поворот.


    — Мой дизайнер спросил, почему я так ужасно выгляжу? Сказал, что для его Смерти, я кажусь слишком обыденно. Должно быть, в его представлении Смерть обязана быть эталоном готичности.


    — Забавно. А ты?


    — Мой «клиент» — писатель. Он спросил: если умирает ни в чем не повинный ребёнок, то где-то загорается звезда?


    — Хм…


    — Интересно.


    — И что ты ответил?


    — Ничего. Но я думаю… я думаю, что это возможно.


    Предутренний сумрак размазывал звёзды по небу. Текилу допили, и нужно было возвращаться к работе. Люди, они ведь ждут нас. Даже если не знают об этом. Потому что каждая минута их жизни может оказаться последней.

Share this post


Link to post
Share on other sites

23164184_m.jpg

 

Колпак

 

 

Артем Фатхутдинов

 

 

Виктор в очередной раз перевернулся с боку на бок, затем лег на живот, через десять секунд он оказался на спине, и, наконец, встал с кровати.


Электронные часы на тумбочке показывали 1:58. Спать оставалось всего четыре с половиной часа, но сон приходить категорически отказывался. Вместо него в голове водили хоровод дурные мысли, отогнать которые Виктору не удавалось никаким образом.


- Что случилось? – хриплым шепотом спросила Ирина, приподнимая растрепанную голову с подушки.


- Ничего. Просто не спится.

 

 

Осторожно на цыпочках, чтобы не разбудить ребенка, Виктор прошел на кухню и сделал из чайника несколько глотков прохладной кипяченой воды. Так вот ты какая – совесть, подумал он. Через мгновение решение было принято и, допив оставшуюся воду, он направился обратно в спальню.


Вся эта история началась прошлым утром, когда Виктор в самом лучшем расположении духа как обычно около семи утра вышел из дома и направился к своей машине. Утро было просто замечательным. Синее небо без единого облачка, капли росы на траве, свежий воздух, еще не разогретый июльским солнцем и не отравленный выхлопными газами тысяч автомобилей, которые в данный момент мирно отдыхали в тишине дворов спального района, ожидая появления своих хозяев, чтобы вернуться в незаконченную вчера вечную гонку.


Открыв машину, Виктор завел мотор и вышел подождать, пока тот нагреется. Обойдя автомобиль, он вдруг увидел, что на правом заднем колесе отсутствует колпак. Сердце его упало. Потерял!


Чертыхаясь, Виктор стал внимательно осматривать машину со всех сторон в поисках других сюрпризов. Но все было в порядке, исключая то, что на одном колесе вместо блестящей серебристой пятиконечной звезды зияла черная дыра стального диска с пятнами грязи непромытых участков.


- Что-то стряслось? – услышал он голос рядом с собой. Это был пожилой мужчина в красной футболке и синих джинсах. Он с брелока открыл большой черный внедорожник, припаркованный рядом с его машиной и повернул ключ в замке зажигания.


- Да вот... колпак потерял! – сокрушенно ответил Виктор.


- Колпак? – усмехнулся сосед, - вот ерунда! Тут во дворах таких машин, как твоя, десятка два наберется, а то и больше. Сними с любой, да и все.


Он ловко запрыгнул в водительское кресло и подмигнул Виктору:
- Ха, колпак!


Через секунду внедорожник с визгом тронулся и пронесся по пустому утреннему двору.


Больше всего на свете Виктор любил порядок. Он начинался с расположения папок на рабочем столе его компьютера и заканчивался мягкой салфеткой с бардачке машины, чтобы стереть лишнюю пылинку с панели.

 

Отсутствие колпака на колесе – это был очаг хаоса в его жизни. Забудь про него сейчас, завтра ты будешь ездить с перегоревшим габаритом, а послезавтра – с дыркой на бампере. Виктор не мог этого допустить, поэтому мысль о колпаке не давала ему покоя. Его новый «Cолярис», без единой царапины, с еще пахнущим новым автомобилем салоном, теперь казался ему чужим. Подъехав к офису, он попытался припарковать его таким образом, чтобы люди, выходящие из здания, не видели его позора, а включив компьютер, первым делом стал искать в интернете стоимость нового колпака.


Стоил колпак не сильно дорого – около тысячи рублей. Но и эта сумма была для Виктора весомой, учитывая ежемесячные отчисления за ипотеку и автокредит. Кроме того, привыкший к порядку во всем, он тщательно планировал свой бюджет, и эта лишняя тысяча явно выпадала из общего плана. Что уж говорить о том, что автосалон, где можно было купить искомый колпак, находился чуть ли не на другом конце города, куда после работы из-за пробок добраться было крайне не просто. В общем, взвесив все обстоятельства, Виктор решил отложить покупку колпака до выходных.


Дурное настроение не покидало его весь день. Вернувшись вечером домой, поужинав и усевшись за телевизор, Виктор лишь делал вид, что внимательно смотрит передачу, на самом деле, прокручивая в голове мысли о том, на чем можно сэкономить, потратив лишние деньги на колпак.


- Папа, когда ты мне купишь мстителя? – услышал он вдруг рядом с собой голос сына.


- Что? – Виктор не сразу въехал в вопрос.


- Мстителя. Ты уже давно обещаешь мне купить его, но все время забываешь.


- Какого еще мстителя?! У тебя игрушек мало? – внезапно взорвался Виктор.


Алеша стоял рядом, потупив взор. Отец выдохнул и понял, что был слишком резок с ребенком.


- Зачем тебе он? – уже спокойно спросил Виктор.


- Сейчас у всех есть мстители, - грустно произнес Алеша, - у Саньки – Халк, у Захара – Капитан Америка, а я хочу Железного человека. Или Человека-Паука. Или...


- Сколько он стоит, твой Мститель? – перебил его отец.


- Где-то тысячу, - скромно ответил сын.


Виктор вздохнул.
- Леш, сейчас денег нет, давай поговорим об этом позже.


- Ну, вот, - насупился Алеша, - ты говорил мне это уже раза три.


- Разве?


- Да.


Действительно, Виктор что-то подобное припоминал, но всегда отмахивался от подобных просьб. Покупать какую-то фигурку за тысячу рублей, которая если не сломается через неделю, то через две отправится в забвение, потому что вместо «мстителей» появятся какие-нибудь «завоеватели» или другие черти. Вот еще!


Перед сном он пошел выгуливать собаку. Проходя истоптанными дорожками погрузившиеся в вечерние сумерки дворы, Виктор вдруг вспомнил слова утреннего незнакомца. Черт возьми, в самом деле только в двух соседних дворах он насчитал целых три «соляриса» с колпаками, как у него. А что если действительно взять да и снять один?


Вообще Виктор был честным человеком. Он ни разу ничего в своей жизни не украл, да и сама идея об этом была ему отвратна. Но сейчас при мысли о колпаке он почувствовал возбуждение и небольшой впрыск адреналина.

 

Действительно, думал он, снять колпак да и все. И не надо думать, на чем сэкономить, не надо ехать через весь город, не надо стыдливо парковать машину, чтобы изъян был не виден. Уже сейчас все будет в полном порядке.
Нервно покусывая губы, Виктор навернул по меньшей мере пять кругов по соседним дворам, пока не приметил машину, стоящую в самом углу под тенью деревьев. Он несколько раз прошел мимо нее, оглядываясь по сторонам и наверх, где с балкона или окна могли увидеть его злодеяние. Опасно, рассуждал он, а я еще с собакой, увидят и запомнят не меня, так ее. Да и что это вообще мне взбрело в голову? Я же не вор какой-то, а добропорядочный человек.

 

Рассуждая таким образом, Виктор уже собрался идти домой, но в какой-то момент, в очередной раз проходя мимо чужого «Cоляриса» на не своих ногах подскочил к машине и отодрал заветный колпак. Колпак отошел почти бесшумно с легким щелчком, но даже он показался ему громче грома. Сунув колпак под футболку, Виктор быстрым шагом направился в свой двор, постоянно оглядываясь – нет ли погони. Погони не было, только колпак царапал живот острыми пластиковыми краями.


Оказавшись возле своего автомобиля, Виктор снова воровато огляделся и пристроил колпак на место. Затем он внимательно осмотрел машину со всех сторон. Никакого намека на кражу не было. Колпак был абсолютно идентичен остальным, и казалось, что с момента покупки на этом колесе стоял именно он. Решив не привлекать к себе больше внимания, Виктор тут же решительно направился домой.


Но облегчения не было. Вместо спокойствия, которое он вроде бы должен был обрести после случившегося, ведь проблемы, которую нужно было решать больше не было, Виктор беспокойно ворочался в постели и никак не мог уснуть.


Он думал о хозяине автомобиля, который теперь оказался в ситуации, в которой еще недавно был он сам. Теперь бедняге придется ехать за чертовым колпаком, тратить время и деньги, размышлял Виктор. А как он расстроится, когда завтра утром обнаружит пропажу. Я-то потерял колпак, а в его проблеме будет виновный. И этим виновным буду я! Что он мне сделал плохого? Может быть владелец того «соляриса» хороший человек? Может даже этот человек – женщина. А вдруг это одинокая женщина?


Вот в такие цепочки скручивались мысли в голове Виктора пока наконец в 1:58 он не вскочил с кровати. Выпив кипяченой воды из чайника, он твердо решил завтра вернуть колпак и, немного успокоившись на этом, забылся до утра беспокойным некрепким сном.


Следующим вечером он прямиком направился в тот двор, где сутки назад совершил кражу. «Солярис» стоял в том же углу, но на другом месте, а значит хозяин брал машину. Обойдя вокруг автомобиля, Виктор убедился, что колпака нет и осторожно вытащил его из-за пазухи. Когда вновь прозвучал щелчок, дело было сделано.


С чувством выполненного долга и огромным облегчением Виктор направился домой. В ту ночь он спал, как убитый.

 

***

Егор никогда не был верующим или набожным человеком. Напротив, девизом его существования было – живи для себя, окружающие сами о себе позаботятся. Честность, порядочность, доброта – это все, конечно, хорошо, но в реальном мире мало помогает выжить.


Однако в то утро он стоял перед своей машиной в благоговейном страхе, как будто за рулем его «Cоляриса» сидел сам Святой Петр, а на салонном зеркале болтались не миниатюрные боксерские перчатки, а ключи от ворот Рая. Разумеется, машина был пуста, но колпак! Колпак!


Три дня назад, припарковавшись во дворе, он заметил, что одно колесо его железного коня  потеряло декоративный колпак. Невеликая потеря, решил он, и в ту же ночь свистнул аналогичный с машины в соседнем дворе. Делов-то на две минуты, подумал, он, когда с щелчком вставил ворованный колпак в свое колесо, и удовлетворенный направился спать.


Каково же было его удивление, когда по прошествии одного дня колпак с того же колеса пропал снова!
Егор задумался. Совпадение? Случайность? Стоя утром возле своей машины и размышляя над произошедшим, он не услышал, как сзади к нему кто-то подошел.


- Молодой человек, возьмите почитайте.


Перед ним стояла старушка системы «божий одуванчик». Маленького роста и согнутая в пояснице, она едва доставала ему до груди. Из-под берета торчали пряди седых волос, лицо было бледным и морщинистым, но яркие голубые глаза светились жизнью.


- Это бесплатно, сынок, возьми, - она протянула ему тонкую книжицу в мягкой обложке.


Егор задумчиво взял подарок и пролистал. Дешевая серая бумага, мелкий шрифт. На обложке было написано «Евангелие», а внизу комментарий – «Распространяется бесплатно».


- Спасибо, - буркнул он и бросил книжку на пассажирское сидение.


Произошедшее весь день не выходило из его головы, и к вечеру он решил начать новую жизнь. Все ясно, решил он, я совершил в своей жизни немало плохих поступков, и сейчас Бог дает мне шанс исправится. И дело было не только в колпаке. Он вспомнил про своих любовниц и вечно обманутую жену, вспомнил друзей, которых предавал ради звонкой монеты, коллег, с которыми поступал нечестно, он даже вспомнил, как в шестнадцать лет украл деньги из отцовского кошелька, чтобы купить бутылку вина. Ну и, конечно, колпак. Пожалуй, одно из самых безобидных его преступлений, но, видимо, именно оно стало последней каплей, которая где-то на небесах переполнило чашу с его прегрешениями. Пропажа краденного колпака и бабуля с Библией – намек более, чем явный.


Весь вечер Егор читал Евангелие, а перед сном, прокручивая в голове все свои недобросовестные дела, пообещал сам себе больше никогда в жизни не совершать нехороших поступков, а за совершенные - извиниться перед Богом.


В выходные пойду в церковь, подытожил он, и заснул со счастливой улыбкой на губах.


По прошествии одного дня Егор стоял перед своим автомобилем в изумлении и страхе. Колпак! Краденый колпак снова был на месте! Он жмурился, протирал глаза, больно щипал себя за руку, но видение не пропадало. Егор присел на корточки и осторожно потрогал колпак рукой. Что же это может значить?


Ответ напрашивался сам собой. Господь, видя его раскаяние, решил проверить его искренность, подвергнув искушению. Он поднял голову к небу, как будто рассчитывая увидеть знамение или услышать подсказку, как ему поступить. Но кроме обрывков белых облаков в лазурной глади ничего не увидел. Впрочем, решение, что делать дальше, было у него уже готово. Нужно купить себе новый колпак, а старый – вернуть владельцу.
 

***


Когда Виктор увидел, что колпак снова установлен в его колесе, то чуть не сел прямо на асфальтовую дорожку. Волшебство!


Он не верил в чудеса, поэтому судорожно прокручивал в голове возможные причины произошедшего. Но обыденных обстоятельств, при которых колпак мог снова оказаться на месте, он представить не мог. Итак, рассуждал Виктор, я краду колпак с соседской машины, но потом, мучимый угрызениями совести, возвращаю его владельцу. Через один день он снова оказывается у меня!


Вариантов может быть два,  думал он, крутя баранку на пути к работе. Возможно, Бог, видя мое раскаяние, решил вознаградить меня и вернул мне мой колпак. А может быть, что Он проверяет, насколько мое раскаяние сильно, и возвращает мне краденый колпак, чтобы испытать меня.


Чтобы определить, какой из вариантов правильный, Виктор решил вечером осмотреть соседскую машину. Если он не обнаружит там колпака, то непременно вернет его на место. Если же колпак на колесе обнаружится, то свой с чистой совестью он оставит себе.


Вечером выйдя на ритуальную прогулку с собакой, Виктор прямиком направился в соседний двор. Затаив дыхание, он приблизился к чужому «Cолярису». Все колпаки были на месте! Он было уже хотел вздохнуть с облегчением от того, что вся эта история наконец закончилась, как обнаружил, что колпак, стоявший на искомом колесе, отличается от остальных. Нет, он был точно таким же, но блестел, как будто только несколько часов его достали из упаковки. На нем не было потертостей, грязи, пыли, разводов от дождевой воды. Одним словом, было абсолютно ясно, что колпак новый.


Что же это получается, размышлял Виктор. Если владелец купил себе новый колпак, то тот, что стоит на моем колесе и есть краденый. Если он краденый, то его нужно вернуть. Но поскольку теперь у соседского «Cоляриса» полный комплект колпаков, то возвращать старый просто бессмысленно! Что же делать?


Виктор потоптался возле чужой машины, затем сделал несколько кругов по двору и, в конце концов, придумал решение, которое оставит его совесть чистой. Это же так элементарно! Нужно просто вернуть деньги.


Вернувшись в злополучный двор, он извлек из заднего кармана аккуратно сложенную тысячную купюру и приблизился к машине. Дождя не предвидится, поэтому, если я засуну ее под дворник, то она благополучно перейдет к новому владельцу, решил он и,  аккуратно приподняв стеклоочиститель, сунул под него купюру.


В этот момент двор прорезал яркий свет ксеноновых фар. Виктор резко отдернул руку от чужой машины и увидел, что во двор заехал черный джип. Водитель припарковался на неизвестно откуда взявшемся свободном месте рядом с ним и ловко выпрыгнул из машины. Это был тот самый мужчина, который несколько дней назад посоветовал ему украсть колпак. Он был одет в ту же красную футболку со странной надписью «life to burn» и синие потертые джинсы. Короткая стрижка, седые виски, широкая грудь и мускулистые руки. Спортсмен или военный, подумал Виктор и насупился.


- Добрый вечер, - приветливо поздоровался с ним водитель джипа.


- Здравствуйте, - сдержано ответил он и покосился на лобовое стекло «Cоляриса». Из-за того, что он резко отдернул руку купюра закрепилась под дворником не очень хорошо, но поправить ее в присутствии незнакомца было невозможно. Сейчас он уйдет, и я закончу, решил Виктор. Но человек в красной футболке, казалось, не собирался покидать двор.


- Отличная погода, - заметил незнакомец и откупорил бутылку пива, которая вдруг оказалась у него в руке.


- Согласен, - произнес Виктор, еле сдерживая раздражение.


Его собеседник сделал несколько больших глотков и извлек из кармана сигареты.
- Угощайтесь, - он протянул ему открытую пачку.


- Спасибо, бросил, - ответил Виктор, переминаясь с ноги на ногу.


Красный усмехнулся, закурил и выпустил в него струйку дыма.
- Похвально, - отметил он, - но мне это не грозит.


- Отчего? - поинтересовался Виктор.


- Люблю огонь! – рассмеялся мужчина, обнажив идеально белые ровные зубы, отлично контрастирующие с загорелой кожей, и присел на краешек скамейки возле подъезда.


С меня хватит, подумал Виктор, дернул за поводок и направился в сторону дома. Черт с ней, с этой тысячей, тем более этот тип, похоже, вовсе не собирается никуда уходить. В конце концов, я ее оставил, а не зажал себе. В темноте купюру не видно, а ветра вроде нет. До утра доживет, а там уже и хозяин объявится.


- Всего доброго, - бросил он сидящему на скамейке мужчине и торопливо засеменил по двору.


- Спокойной ночи! – услышал он вслед.


Когда Виктор скрылся за углом дома, незнакомец усмехнулся и сделал глубокую затяжку, доведя мерцающий огонек до самого фильтра. Задержав дыхание, он с большим напором выпустил струю дыма в ночной воздух.

 

Через мгновение листья деревьев затрепетали под дуновением ветерка, в ночной тишине отовсюду послышался нарастающий шорох, ветер усиливался, пока наконец резкий порыв не залетел в двор, разметая листья, пыль и мелкий мусор. Докатившись до конца двора, он сначала приподнял кончик тысячной купюры, зажатой между лобовым стеклом и дворником «соляриса», а затем вырвал ее, отправив катиться сначала по дороге, а затем по газону, пока она не улеглась под сенью развесистой черемухи, растущей на детской площадке.


На следующий день, в приветливый субботний полдень, Виктор, вернувшись из церкви, сидел в кресле и с нескрываемым удовольствием смотрел свою любимую передачу. Ирина уютно позвякивала на кухне кастрюлями, готовя обед. Настроение было умиротворенное и домашнее. Надо бы позвать Алешку с улицы, подумал он, но тут же входная дверь хлопнула, и сын сам залетел в гостиную.


- Папа, смотри, что я нашел! – закричал Алешка, подбегая к отцу.


В своем кулачке он держал смятую тысячную купюру, а лицо светилось радостью и гордостью.
- Она настоящая? – с надеждой спросил он.


Виктор взял деньги и рассмотрел водяные знаки.
- Настоящая, - улыбнулся он.


Алешка запрыгал от счастья.
- Теперь ты купишь мне мстителя? – возбужденно спросил он.


- Конечно, - ответил отец, уже ничему не удивляясь.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

23187716_m.jpg

 

Дачная война

 

 

Олег Новгородов

 

 

Пенсионеру Чумовому очень не нравилось то, что глава налоговой службы Кузец прямо рядом с его дачей выстроил своё родовое поместье. В свою очередь, Кузец вообще не понимал, зачем ему нужен дачный участок пенсионера Чумового справа от фасада (если смотреть со стороны гаражных ворот). Такое полнейшее взаимонепонимание не могло не вылиться в открытый конфликт.

Налоговик Кузец был неотличимо похож на одного бывшего министра, только тот сидел, а Кузец, наоборот, ходил. С такой же недовольной миной.

Поразмыслив, налоговик Кузец отправился на переговоры к пенсионеру Чумовому. Он предложил определенную сумму в долларах за то, чтобы Чумовой передал ему права на свою собственность и убрался восвояси в город – нянчить внуков. Чумовой отказался от предложения, и, в качестве резюме по результатам переговоров, схватил со стены старую берданку и пафосно отстрелил Кузецу ширинку на кожаных штанах, в коих Кузец имел обыкновение рассекать по своему поместью.

 

Громко матерясь и угрожая Чумовому расплатой, Кузец убрался с его территории кратчайшим путём – через грядки с укропом. Вечером он перетер тему с хорошим знакомым из коллекторской шараги «Росвзыск», и тот пообещал прислать братков, которым не впервой укрощать пенсионеров.

На ближних подступах «Бумер» с братками застрял три раза, причем в третий – навсегда (срезая путь, водитель повел машину через ручей, глубина которого оказалась по пояс, если стоять на крышу «Бумера»). Пока Кузец спасал братков, пенсионер Чумовой проник в его дом и с его же собственного мобильника вызвал полицию.

Полиция приехала другой дорогой и застала «подозрительных личностей» в тот момент, когда они пытались согреться после купания, откупорив бутылку водки в гостиной налоговика Кузеца. При них обнаружилось больше огнестрельного оружия, чем разрешено законом, так что наряд счел необходимым доставить гостей господина Кузеца в отделение.

 

Братки пытались отговориться, что приехали без злого умысла, а хотят просто подсушиться и попариться в сауне, но командир наряда пообещал, что их обязательно подсушат в КПЗ, а вместо сауны там отличная параша. Недоумевая, почему сержант полагает, что параша, пусть и отличная, может послужить достойной заменой сауне, бригада разместилась в полицейском «Уазике».

 

Когда огни «Уазика» растаяли вдали, Кузец широким шагом отправился бить морду пенсионеру. Но Чумовой спрятался в избе и повесил на дверь бумажку с надписью «Открывается на себя». Налоговик Кузец так никогда и не узнал, что дверь открывалась внутрь. Ободрав себе все пальцы, он взял свое охотничье ружье, и, со второго раза попав в сарай пенсионера Чумового, вынудил трухлявую постройку развалиться навсегда.

Пенсионер Чумовой воевал на фронте, и на попытку раскачать ситуацию не повелся. Вместо этого ночью он, вооружившись старыми солдатскими кусачками, обстриг колючую проволоку с забора Кузеца и аккуратно разложил «нарезку» прямо перед гаражными воротами последнего. Наутро, попытавшись выехать через эти ворота, налоговик проткнул все четыре колеса своего джипа, а, выйдя из машины, заодно проколол себе два кроссовка и обе ноги.

 

Пока Кузец, истекая кровью, звонил в «скорую помощь», Чумовой посредством взятки в две бутылки «Столичной» подкупил тракториста Сидорова И.И., дабы тот сломал свой старый трактор прямо на дороге, по которой предстояло проехать машине «скорой». В результате предпринятых Чумовым действий, медикам пришлось добираться к пострадавшему пешком, волоча с собой тяжелые носилки.

Пострадавший Кузец от госпитализации отказался (медики его поддержали: раны не серьезные, а переть на себе тушу 110 кило - пусть Гиппократ сам). У налоговика созрел план жестокой мести.

Изготовив специальную котлету с отравой, Кузец предложил это угощение кошке, постоянно отиравшейся на участке Чумового и принятой Кузецом за личное животное пенсионера. Как оказалось, ошибочно. Кошка, едва не издохшая в страшнейших мучениях, принадлежала предпринимателю Бабаеву, который проживал тремя участками дальше, носил кроссовки на два размера больше, чем Кузец, и вдобавок обслуживался именно в его налоговой.

 

Выйдя из комы, животное проявило признаки потери памяти и показаний дать не смогло. Бабаев с огромной кувалдой в руках пришел к Чумовому и потребовал сообщить, КТО и ЧЕМ накормил его излюбленную кисоньку, и пенсионер театральным жестом указал в сторону поместья Кузеца и сказал, что «этот мерзавец давно на кошку глаз положил». Бабаев заглянул на огонек к Кузецу и несколько раз положил кувалду ему на голову.

За оставшийся вечер Кузец извел в доме весь анальгин и все расходные материалы для холодных примочек на огромные шишки, украсившие его череп после знакомства с кувалдой Бабаева. Тем временем пенсионер Чумовой ловко подложил в биотуалет Кузеца самодельную бомбу.

В половине первого ночи главналоговик нетвердым шагом направлялся в биотуалет с целью выполнить очищение кишечника, но, не успел он преодолеть и половину пути, как мощный взрыв очистил его участок от биотуалета.

Аналитически оценив возможные последствия своей партизанской деятельности, пенсионер Чумовой приступил к маневру «заманивание противника». Он купил билет на вечернюю электричку до Москвы и весь день готовил свой участок к возможному вторжению. При помощи лески, протянутой через печную трубу и огородное пугало до калитки, он создал систему «ответный удар».

 

Суть этой системы заключалась в следующем: как только калитка будет открыта, тяжелое грузило сорвется с лески и врежется в пришельца где-то примерно между глаз. В качестве грузила пенсионер использовал свою самую матёрую чугунную сковородку. На случай, если этого окажется недостаточно, Чумовой трудолюбиво выкопал на ведущей к дому тропинке целых три ямы глубиной в полтора метра и аккуратно прикрыл их старыми простынками, поверх которых набросал дерна.

Кузец, хромающий на обе ноги и испытывающий легкое головокружение с приступами тошноты, также не собирался ночевать в родовом поместье. Мужественно борясь с общим недомоганием, он установил медвежий капкан, самострел, бьющий дробью, с инфракрасным датчиком приближения, полил крыльцо оливковым маслом, а в прихожей поближе к двери установил стул с утыканным гвоздями сидением – чисто на всякий случай. Не понаслышке зная суровый, несгибаемый характер пенсионера Чумового, Кузец вполне допускал, что тот, вопреки капкану, самострелу и намасленному крыльцу, всё же проберется внутрь дома. Здесь ему наверняка захочется присесть и немного передохнуть. Ну что же, мягкой посадки!

С наступлением темноты ни Чумового, ни Кузеца в их владениях не было. Этот факт не укрылся от вора Кукубяко, который твердо вознамерился чем-нибудь поживиться сначала в одном, а затем и в другом доме. В глухую полночь он перемахнул через забор Кузеца (ходили слухи, что там денег жопой жуй) и начал движение к окнам коттеджа из красного кирпича…

Он как раз достал из внутреннего кармана мини-ломик и пару раз взмахнул им, разминая локтевой сустав, когда на его левой щиколотке с лязгом сомкнулась стальная пасть медвежьего капкана. Едва не взвыв от неожиданной боли, Кукубяко заплясал на одной ноге и тут же был засечен самострелом. Мощный залп начисто снёс все его джинсы и превратил любимые семейные трусы Кукубяко в нелепые лохмотья. Вне себя от бешенства, Кукубяко рывком взобрался на крыльцо. Тут же его плененная нога поехала на масле, молниеносно вознеслась вверх, нанеся грабителю сокрушительный удар в лоб; выполнив тройное сальто, несчастный мешком костей откатился обратно к забору.

Кукубяко был человеком, мыслящим трезво. Он понял, что здесь ему ловить нечего – чертовы чиновники умеют обезопасить свою собственность. С отвращением разжав капкан, он отшвырнул его подальше и двинулся грабить пенсионера Чумового. Потянув на себя калитку, Кукубяко услышал свист чего-то тяжелого, несущегося сквозь ночной воздух, и в следующий миг встретился с чугунной сковородкой.

Очнувшись, он долго не мог вспомнить, кто он и что он. Потом память прояснилась, и Кукубяко на четвереньках, чтобы избежать летающих смертоносных предметов, пополз по тропинке к чернеющему во мраке дому пенсионера. На четвереньках же он и приземлился на дно первой ямы. Уже ничему не удивляясь, он выкарабкался на поверхность и продолжил своё путешествие. Буквально через полметра ему вновь пришлось испытать неприятное чувство свободного падения. С мыслью о том, что всё это начинает здорово надоедать, он вновь вылез наверх. И через четыре секунды снова ушел вниз.

Высунув голову из третьей ямы, Кукубяко прикинул оставшееся расстояние и возможное количество подстерегающих его ям и других ловушек. Ну уж нет, на сегодня с него хватит. Последовательно упав в две предыдущие ямы, он выбрался на свободу и взглядом, полным ненависти, окинул оба места своих несостоявшихся преступлений.

- Чума на оба ваши дома! – процедил он и поплелся прочь. Ему надо было срочно показаться врачу.

…Лихо подрезав на повороте старый «Запорожец», за рулем которого пенсионер Чумовой возвращался из Москвы посмотреть, что получилось, Кузец на четвертой скорости помчался по извилистой дороге – он тоже хотел посмотреть, что у него получилось. Увиденное его вполне удовлетворило: кто-то явно побывал в его поместье. Капкан… вот он, сработал, самострел… вот он, разряжен, на крыльце следы от чьей-то пробуксовки. Замок вроде бы не тронут – значит, гнусному старикану мало не показалось. Открыв дверь, Кузец швырнул в гостиную сумку с прикупленным про запас пивом, достал сигареты и с сардонической усмешкой уселся на ближайший стул…

Припарковав свой «Запорожец», пенсионер Чумовой долго стоял, вслушиваясь в дикие вопли, доносящиеся из поместья Кузеца. Потом вопли постепенно затихли, и пенсионер, подобрав с грядки отлетевшую сковородку, хранящую на себе вмятину в форме лобных долей чьей-то головый, и осторожно обходя ямы с сорванной маскировкой, отправился заварить себе кружку горячего ароматного чаю.

Вскоре к Чумовому пришел, едва волоча ноги и перевязанную толстым слоем бинтов задницу, Кузец и сказал следующее:

- Так, папаша, короче, в натуре. Мне тут твоя избушка на курьих ножках в хрен не уперлась! Ко мне тёлки-сотрудницы ездят, и серьезные люди, а ты ландшафт портишь! Или сваливай отсюда по добру, или всё – нанимаю киллера! Въехал в тему?! Сроку тебе – двое суток!

И Кузец ударил по столу, заставив всё на нем подпрыгнуть и опрокинув себе на штаны кружку горячего ароматного чаю. Страдая от тяжелого ожога, он удалился обратно в своё поместье.

Пенсионер Чумовой уложился в одни сутки и продал свой участок (шесть соток) вместе со всей недвижимостью олигарху Дохорковскому, который за следующие сутки снёс старую избушку Чумового бульдозерами и приступил к закладке фундамента под модерновый общественный платный туалет со множеством очко-мест. Это строительство производилось компанией Дохорковского в рамках развития инфраструктуры нового проекта компании: «Платные туалеты – «Помочись и облегчись!»».

 

На шоссе, перед поворотом на дачный комплекс, установили огромный плакат, предлагающий услуги страждущим «всего в пяти минутах езды». Дорогу привели в порядок и утыкали ее обочины указателями направления. Возведение туалета было завершено в рекордно короткие сроки. Пока Кузец, обалдевший от такого неожиданного развития событий, пытался посчитать налогооблагаемую базу, строители выполнили последний тюнинг объекта, и трубы дерьмостока оказались нацелены точно на поместье Кузеца.

Великолепно отделанный, со всеми удобствами, включая небольшое кафе и наносушилки для рук, туалет пользовался огромной популярностью среди автомобилистов. Кузец, по совету своего адвоката, сидел за столом в беседке и писал официальную жалобу на имя губернатора, когда оператор дерьмослива произвел первый пробный сброс «отходов производства».

Жалоба промокла насквозь и развалилась, а налоговик Кузец едва доплыл до своего гаража. Впрочем, запустить двигатель верного джипа ему так и не удалось – тот и сам нахлебался жидких отходов до полной неработоспособности.

Кузец помыл руки в туалете, выпил на завалявшуюся в кармане мелочь кофе с пирожным и уехал домой. Больше он никогда не возвращался в своё родовое поместье, затопленное по самую спутниковую антенну.

Share this post


Link to post
Share on other sites

23188515_m.jpg

 

Девяносто третий год

 

 

AbriCosinus

 

Эпиграф
Девяносто третий год
Виктор Гюго

 

 

 

Я лежу, уставившись в потолок палаты. Стараюсь не шевелиться и наслаждаюсь свободой. Прооперировали меня в 12 дня. Спустя час отошел наркоз, и рана заныла, набирая обороты пожарной сиреной. Как всегда, наркоз был местный. За 30 неполных лет - 8 операций, и всю дорогу – местный наркоз.


- Какой-то я не общий, - говорю сам себе. И в который раз за ночь радуюсь тому, что тупая сволочь больше не сможет контролировать меня. Углы пододеяльника уже высохли, остались только жесткие рельефные вмятины от зубов. Я точно знаю, что теперь боль будет только при неловком повороте или вздохе. Это значит, что я контролирую ее. Так существенно лучше.


И почему я отказался от обезболивающего? Вот каждый раз – отказываюсь. И вроде не мазохист.
Это похоже на увещевания очередного антиалкогольного джинна перед тем, как поплыть на 200 грамм. Ведь знаю, что потом будет 300, и - скорее всего, больше. Утром – реализуется все, что антиалкогольный правозащитник напророчил, а все равно затыкаю рот добродетельному стражу и ныряю.


Здесь вот – тоже: ну на девятой-то операции можно бы научиться: радость, на волнах которой плывешь из операционной - продажна. Пока сестрички везут меня на горизонтальной каталке, скромно млею от осознания того, что перешагнул, что вот – час назад ссал и маялся, теперь же, бля – герой, мужественный и гордый ветеран. А в палате продажная радость легко и незаметно сдастся этой тупой сволочи. Как раз после того, как Наташка предложит укольчик, а я снисходительно откажусь…


Ну – теперь все. Если лежать ровно, то только пульс мелким тяжким колоколом бьет под повязкой. Это уже не боль. Так себе, физиология.


Оглядываюсь осторожно, стараясь не поворачиваться. Классная больничка – с моим-то опытом! В палате на четверых - туалет, душ. Курить втихаря можно в душе, пока врачей нет – это я уже вчера выяснил.


Сигареты продаются на третьем этаже, в кардиологии – там буфет. «Явы» нет, но болгарских несколько видов в наличии. Пока сам не хожу – пошлю Коляна. Спит у окна. Четырнадцать лет, а шило в жопе – спиралью и двойное, судя по оборотам: одни гормоны столько не наворотят.


Еще вчера его мамаша выбивала для сынка место в нашей седьмой хирургии. Аргументируя низким вырезом в окрестностях бороды Ибрагима Эдуардовича, она технологично шла к победе. В это время бесконтрольный Колян мухой влетел на пост к медсестрам и напросился на помощь.


Более скорой помощи в седьмой хирургии не видели и вряд ли увидят. Схватив лоток с пробами крови, этот ангел-охренитель, плевав на лифт, поскакал в лабораторию на второй этаж своим ходом (точнее – прыжками). До лестницы добежать не успел – а вот до неоновых лампочек в коридоре допрыгнул ровно три раза. Собственно, все.


Прошло две минуты - зрительский шок потребовал времени на адаптацию к яркой действительности. Моментально неутомимая обладательница запредельного декольте организовала второй внеплановый раунд переговоров с Ибрагимом. Уже в закрытом режиме. В кабинете заведующего.


Вышла потная и радостная, легко кинула девчонкам на посту денег. За ликвидацию натуральных декораций «Кошмара на улице Вязов», размазанных по узорчатому линолеуму вперемешку с останками пробирок и лампочек. Так Коля Журков прописался в нашей 72-й палате.
Кого-то завтра подселят? Неважно – спать.


…Боль, как стайная собака, огрызаясь и подло наскакивая, медленно передвигается по кругу и заставляет все время держать ее в зоне контроля, но - все-таки отваливает, тявкая и тоскуя...


Я наконец-то падаю. Наконец-то я физически падаю в постель от усталости. С полным ощущением того, что до этого момента по-гулливерски висел на тонких тросах, фиксирующих меня по всему периметру и одновременно вытягивающих из меня все мое нутро. Которое и так уже потрачено под ловким скальпелем бородатого Ибрагима.


… Утром бодрый Колян, не знающий категории «наглость» - как Журден, не ведавший, что говорит прозой, - стал прыгать и лупить по всем кроватям тощей больничной подушкой. Так эта обезьяна подчиняется приказам двойного шила, а других побуждений, видимо, не было от природы. Отбарабанив свою постель, Колян чечеткой прошелся по двум пустующим и логично замахнулся своим орудием эволюции надо мной.

 

Я стремительно выныриваю из эйфории безболезненного существования за секунду до удара.


- Колька! Я же после операции! Гандон штопаны-ы-й! Сук-к-к..Ох…Ну я теб-б-… Ох…


Стоп! Кричать нельзя! Как хорошо, что подушка мягкая… Как хорошо…


Юный балбес, побелев от страха – «Дядь Сереж, я забыл, извини, я не хотел…» - вылетает в коридор и пропадает до обеда.


Лежу, скривившись от досады. Оглушает разворачивающаяся сирена. Ощупываю повязку. Кровь есть, но немного. Может, обойдется. Колокол молотит, как метроном на репетиции «Венгерской рапсодии».


- Здорово, мужики! А, ты один… У тебя буду соседом. Сашка, – в палату въехал, широко улыбаясь и протягивая руку, худой парень в серой застиранной больничной пижаме. Под распахнутой пижамной курткой повязка. От подмышек до пояса. Управляет Сашкиным колесно-кресельным транспортом неизменная Наталья. Наша главная хранительница и надежда в отсутствие врачей.


Когда Создатель изготавливал Наташку, он забил на каноны и слепил ее по образу и подобию груши. Исполнение незамысловато описывается одним числом и двумя параметрами: 140 кг веса на 140 см роста. Третий параметр при таких жестких границах не потребовался.


Наташкин бюст может поспорить с задницами многих толстушек. Задавшись вопросом, что может составить конкуренцию Наташкиному заду, есть шанс зависнуть, как компьютер китайской сборки.


Наташка небрежно, но гарантированно безопасно сгрузила новичка на вторую кровать у окна. Устроила полиэтиленовый пакет с барахлом рядом с тумбочкой. Огляделась, и развернула кресло на выход, описав широкую дугу добротным тылом:
- Бывай, Кондратенков! - задорно блеснула глазенками вечно ищущей и неунывающей. Поглаживая себя левой рукой по филейным территориям, повела транспорт на место парковки.


Сашка поправил, морщась, повязку под курткой и вступил в контакт:
- Давно?


- Второй день. Там еще один, с тобой рядом лежит – урод малолетний, бродит сейчас по коридору.


- А, видел. Он там что-то разбил в ординаторской и в столовой стул сломал, Кан с ним сейчас базарит в холле.


- Кан?


- Кореец, знаешь? Нормальный мужик. Мой лечащий.


- Я только Ибрагима знаю. Вчера меня оперировал. А ты сам сколько здесь?


- Две недели. И еще, может, месяц пролежу.


- Я тоже належался по жизни. Девятый раз режут.


- Хроник, что ли?


- Да нет, все разное, но по два-три раза. То носовую перегородку выпрямляют – так три раза ломают.

Долотом таким специальным. То ногу, то руку в студенчестве рубил-ломал. В детстве грыжу резали справа. Сейчас вот железа в гараже наворочал – та же дрянь слева, с каким-то осложнением, блять…


- А я - веришь – первый раз в больнице. Но так же, как у тебя – по два раза, но за раз.


- Как это, не понял?


Тут в палату въехала беззаботная Наташка:
- Кондратенков, на процедуру.


Сашка, кряхтя, вполз на инвалидный трон, который покинул пять минут назад. Улыбнулся, превратившись в двойника артиста Гаркалина, и надежная Наташка укатила его в процедурную.


Возврат Сашки хитроумно использовал Колян. Опасливо высунув виноватую морду из-за могучей Наташкиной талии, он продвигался за ней, безотрывно глядя на меня. Прямо как фашист – в атаку на партизан, прикрываясь женщинами и детьми. Женщины и дети, в одном флаконе собранные в Наташке, были не против. А может, даже и не заметили сущую мелочь на монументальном фоне.


- Коля Шнурков, заходи, - пригласил его весело Сашка и протянул руку из кресла.


- Я Журков! – яростно прошипел профессиональный разрушитель.


- А я думал, - Шнурков, но ладно, заваливай!


Я демонстративно промолчал и Колян был восстановлен в конституционных правах.
Надо сказать, что мы с Сашкой спелись быстро. И уже вечером этого дня нашли средство спасения больницы от гибели, т.е. от Коляна.


Юному недругу был показан примитивный фокус «прилипшая ложка». Я зажал в правом кулаке больничную алюминиевую ложку. Повернул кулак сжатыми пальцами вниз. Левый указательный палец незаметно подвел под кулак с ложкой. Разжал кулак, одновременно левым указательным пальцем прижав ложку, и растопырил правую пятерню. Ложка, прижатая скрытым от зрителя указательным пальцем, «повисла» в воздухе.


Выждав несколько эффектных секунд, я резко отвел левую руку, подбросил ложку вверх, поймал и передал Коляну:
- Тренируйся!


- А как, дядь Сереж? – задыхаясь от потрясения, прошептал могучий Терминатор, на глазах перерождающийся в великого Гудини.


- Знаешь анекдот про миллион китайцев в шелковых трусах? Там еще про эбонитовую палку длиной в километр?


- Ну.


- Знай, Колян: это не анекдот.


- ??!


- Это - правда.


Колян не на шутку встревожился:
- Ну-у-у…


- Трешь ложку об одеяло. В ложке накапливается электричество. Когда много накопится – прилипнет к руке. Даже минуту может висеть. И больше, – многозначительно глядя в сумасшедшие глаза, отчеканил я.
Блокировав реинкарнацию вождя краснокожих, мы с Сашкой недолго оставались без дела.


…Следующим утром комплектация боевого экипажа палаты была с успехом завершена. Прибыл бодрый малыш восьмидесяти двух лет. Доверчивый дед Антошкин.


Дед Антошкин успешно замкнул вектор жизненного развития в кольцо, в котором отсутствуют противоречия в категориях «дедки» и «детки».


Дед Антошкин ходил в коротких брюках с широкими подтяжками, которые плотными меридианами разделяли глобус пухлого животика. Имел две пары тапок и ставил стул рядом с палатой, выбираясь в холл, чтобы посмотреть программу «Время» по телевизору.


Сашка тут же взял его в подробную разработку:
- Дед, а вот чего ты садишься рядом с палатой? Телевизор-то вон как далеко, небось плохо видно?


- А эт-то, Саша - палату могу потерять, - доверчиво улыбался Антошкин, - а так – вот она, рядом.


- Хорошо. Ответ принят. А вот зачем тебе, дед Антошкин… две пары тапок?! – коварно гнул допрос Сашка.


- А в одной паре я - в коридоре и в палате хожу. А в другой – на процедуры и к врачам, - гордый за свою хозяйственность, отвечал дед и белый пушок на его голове довольно колыхался.


В обед Сашка встретил деда, возвратившегося из столовой, молчанием. Строгим нахмуренным взглядом окинул Сашка деда, и тот затаился. Разочарованно и горько посмотрел Сашка на нарушителя, устало лежа на ответственном посту:
- Дед!


- Что, Саша?


- Подойди ближе. Еще. Еще ближе.


- Что такое? - испуганно прошелестел потенциальный преступник, оглядывая себя со всех сторон и интенсивно проверяя ширинку.


- Это я спрашиваю – что такое?! Почему ты в парадных тапочках ходил в столовую?! А?!


- Да я… Извини, Саша, - запутался в показаниях пойманный рецидивист. И только увидев, что Сашка безмолвно хохочет, придерживая живот и стараясь не потревожить шов, застенчиво улыбнулся и попытался отшутиться:
- Так точно, больше не будет!...


Вечером дед рассказывал нам свою юность:
- Был у нас мятеж в Тамбове. Генерал возглавлял. Нет, атаман. Этот, как его… Еще простая такая фамилия…


Для отработки версии тамбовского атамана перебрали десятка три «лошадиных» фамилий. Утомившись, знатоки отечественной истории заскучали и принялись за кроссворды.


Перед отбоем сияющий дед, напряженно шептавший три часа, просиял на всю палату:
- Вспомнил! АНТОНОВ!


Сашка прижал покрепче повязку и прыгающими от сдерживаемого смеха губами еле прошептал:
- Дед АНТОШКИН, ну нельзя же мне смеяться! Хорош…


…Новый день, как занавес на сцене, открыл Колян с горячей ложкой. Будущий король иллюзионистов натирал теперь ложку в 74-й палате. Для верности. Там одеяла были поновее.


- Дядь Сереж! Смотри! – Колян устроил ложку вдоль правой ладони и начал медленно переводить руку в вертикальное положение. Ложка зафиксировалась почти стоймя и, провисев несколько мгновений на слегка согнутых пальцах фокусника, звонко соскочила на пол.


- Ты видел?! Ты видел?! – возбужденно вопил Колян, - электричество накапливается! – а еще, дядь Сереж, мне тетя Света из семьдесят четвертой сказала, что я пер-ди-сри… перди-сри-жида… Щас, спрошу еще раз!
Колян молниеносно растворился в коридоре. Мы с Сашкой тревожно переглянулись.


- Перди-сри-жида-тор! – влетел Колян, как будто и не исчезал.


- Престидижитатор, - облегченно вздохнул я.


- Ну да, я так и говорю. А кто это?


- Престидижитатор, ну как тебе объяснить… Это человек, который может заставить висеть в воздухе не только ложки, но и вилки.


Колян уже был на полпути к столовой. То, что столовая закрыта, не имело ровным счетом никакого значения…


Во вторник Сашку на перевязку не вызывали. К нему пришла хирург Анна Сергеевна.
- Кондратенков, готовьтесь!


- А что, сегодня Андрей Михалыч не будет меня чинить? – весело спросил Сашка.


- Андрей Михалыч сегодня выходной. Сегодня, Кодратенков, я вас буду шить – в тон рассмеялась Анна Сергеевна. Присев на стул у Сашкиной кровати, она аккуратно сняла повязку, внимательно осмотрела разрез, легонько побарабанила пальцами по животу:
- Так больно?


- Нет.


- А так?


- Да мне, Анна Сергеевна, давно уже не больно – усмехнулся Сашка, - привык.


- Ну, тогда начали. Потерпите, Кондратенков?


- С вами – всегда!


Анна Сергеевна действовала быстро и сосредоточенно. Подвела большую кривую иглу к разрезу. Повозившись пару секунд, резко дернула вверх и вытянула иглу с ниткой. Потом – еще раз. И еще. Сашка широченно улыбался после каждого прокола и намертво застывал на пару секунд в начале нового стежка. К концу манипуляций Анны Сергеевны Сашкино лицо блестело от пота.


- На сегодня все. Потихоньку стягивается. Молодец! – врач собрала инструмент инквизиции в металлическую коробочку, наложила Сашке повязку, и ушла, цокая каблуками.


Сашка устроился поудобнее, осторожно поправил повязку и хохотнул:
- Вот так, Серега, без наркоза! А ты все – местный, местный. Меня шьют на живую, как костюм…


Потом дотянулся до вафельного полотенца, висевшего на спинке кровати, ловко зацепил его и долго промокал лицо.


…Ночью я, медленно шаркая тапками и кланяясь скрутившему меня шву, направился в душ. Покурить. Банка с чинариками – за умывальником, экономим последний «Пегас». Свет из-под двери острым лезвием резал темноту палаты – значит, там Сашка.


- Чего, не спится?


- Да, вот тоску разгоняю.


- Сань, а тебя правда два раза резали за операцию?


- Да. Я-то вообще операцию не помню. С бодуна был, - Сашка засмеялся, коротко глянув на меня исподлобья,- наверное, даже бухой еще. Он затянулся почти скуренным бычком, аккуратно перехватив повыше фильтр, отклонился от дыма в сторону и продолжил:
- Там, на кругу около метро есть палатки торговые, знаешь?


- На Вешняках?


- Ну да, я не знаю как это называется, ну рядом с метро Ждановской…


- Выхино.


- Ну один хер. На кругу с одной стороны – палатка, а через круг, наискосок – две. Вот там меня и приложили.


Сашка потер ладони, глянул на правую, развернул тыльной стороной и показал мне:
- Вот это третья операция «за раз», видишь шрамы – тоже оттуда. Я приехал за денежкой к заказчику. Он недалеко здесь живет – рядом с магазином «Океан». Мы с братом краснодеревщики.


- Кто?..


- Ну, мебель индивидуальную под заказ делаем. Ручная работа по эскизам. Разные там Людовики-шмудовики, новодел короче. Но делаем хорошо. Второй такой мебели в Москве не найдешь. Вот и этому нефтянику сделали стенку. Брат дома остался, в Долгопе, а я за бабками приехал. Шесть тыщ долларов, представляешь? За семь лимонов тянет. - Сашка покопался в банке, выбрал бычок подлиннее, закурил:
- Весь день прождал его. Мужик нормальный, не обманул, привез деньги около одиннадцати вечера, отдал шесть тыщ, как договаривались. Я деньги в сумку положил. Нефтяник еще нож-косяк мой отдал - мы с братом забыли, когда инструмент собирали.


Короче, пошел я к метро. И потянуло меня отметить. К одной из палаток подошел, взял литр «Рояли» и пару «Херши - вкус победы», батончики какие-то польские шоколадные – блок. Стакан с собой был. Привязался мужик, так, датый немного. Ну и пошли мы с ним в подъезд в девятиэтажку. Рядом с большим универмагом.


- «Вешняки».


- Один хер. Короче, часика два в подъезде посидели. Смотрю – на электричку до Казанского не успеваю, метро закрыто. Ну, думаю, перезимую до утра. Брателло чего-то совсем уже окосел и уполз. Я еще дюзнул – хорошо так! И поперся опять к палаткам этим. Потянуло, бля, в компанию.


А там распальцованные приехали. Трое. Двое в бордовых пиджаках, а один в кожаном плаще. Я так понял, хозяева точки, приехали бабки подсчитывать, дневную выручку. Ну и квасили, конечно. Ага… Короче – как они узнали, что я с Долгопы, с ног сбили и стали пинать. Сумку отобрали. Я голову и яйца руками прикрыл и отползал тихонько. Они деньги в сумке нашли. Сумку пустую бросили и ушли в палатку. Я – опять в тот же подъезд бегом да волоком. Уже совсем окосел, развезло меня.


- Утро уже было?


- Не, часа три может, да не помню. Говорю, уже совсем не стоял на ногах. Нащупал нож в кармане сумки. Хотел еще пойти к палаткам, порезать их, скотов. А руки-то уже не слушаются. Сам вот весь изрезался, кровищи натекло. Остался до светла. Еще «Рояли» принял. Живот скрутило – все горит, лежу и вою. Потом от боли стал трезветь. Дышать плохо, проблевался кровью, живот болит…Потом кое-как на улицу выполз. Какая-то тетка вызвала скорую по автомату – так рассказывали. Скорая меня сюда привезла – и сразу на стол.


- Что – бухого сразу на операцию?


- «Бухого на операцию!»- передразнил меня Сашка, - у нас в Долгопрудном хирурги косые людей режут. А здесь видно было, что мне кранты. Кан говорит, руку зашили в последнюю очередь. Сначала меня разрезали – в желудке или где там - ожог от «Рояля». Паленка оказалась.


- В пищеводе.


- Что в пищеводе?


- Я говорю: ожог не в желудке, в пищеводе. Наташка говорила.


- Ну один хер. Не знаю. Короче, этот пищевод починили и зашили. А кровь идет и идет. Так рассказывали. В общем, - опять, тут же по этому же шву распороли еще ниже и в мочевом пузыре дырки нашли. Так меня эти палаточные испинали. Яйца спас, а вот мочевой пробили. Кан соперировал второй раз, зашили снова. И вот никак разрез не закроется. Кан зашивает потихоньку – ну ты видел, как Анна Сергеевна шила, - Сашка посмотрел на сгоревший бычок, выбросил в унитаз и замолчал.


- Да ладно, Сань, главное – живой остался… А долго еще зашивать будут?


- Медленно получается. Не знаю.


- А чего к тебе никто не приезжает?


- Моя работает в две смены и по выходным. Ехать с Долгопы до сюда далеко. Приезжала два раза. У меня же дома двое пацанов – Тимка и Димка, - улыбнулся Сашка, - она одна их тянет.


- Сколько им лет?


- По четыре года. Вот пластался, хотел денег заработать. Да еще брата деньги…


Дверь в душ тихо открылась и на пороге возник смуглый самурай. Даже какой-то сегун. Самурай был без рогатого шлема, но в белом халате. Сурово оценил искреннюю композицию «не ждали». Демонстративно шумно втянул тонкими ноздрями застоявшийся табачный перегар и тихо сказал:
- Кондратенков, я же просил Вас – пока меньше ходить. Пока рано. Давайте, помогу Вам.


- Андрей Михалыч, последний раз, чес-слово!...


На меня дежурный врач Кан вообще не посмотрел. Придержал Сашку за пояс, довел до кровати и, тихо закрыв дверь, покинул нас.


…Сашка интересовался разными техническими вопросами. От нечего делать мы перебрали с ним кучу тем – почему летает вертолет, как влияют на погоду запуски спутников, как качественнее гнать самогонку. Однажды он спросил:
- А ты знаешь, как сделать гранату, ну, не гранату, а, что-нибудь такое, типа коктейля Молотова?


- Подробностей не знаю, но, кажется - просто – керосин в бутылку, тряпку как фитиль, поджигаешь и бросаешь. Бутылка лопается, керосин загорается. Или бензин туда наливают.


Сашка задумчиво спросил:
- И всякие ларьки базарные можно зажечь?


- Ты чего? Да брось ты! На фига тебе это надо, Сань?.. Да пусть они лесом идут!


- Да ладно, что я – дурак что ли, так просто спросил, - Сашка и перескочил на свежие больничные новости.


…В день выписки все шло по традиционному кругу. Как сказал классик, бессмысленно и беспощадно. Старшая сестра не могла найти Ибрагима для печати на выписке. После обнаружения Ибрагима не могли найти старшую сестру с выпиской. Потом потеряли их обоих на два часа. Я плюнул, и завалился на кровать в одежде. В ожидании конца света.


Колян, узнав секрет фокуса – не обрадовался. Наоборот, обиделся и попрощался со мной сухо, можно сказать, официально. Осознал потерю непродуктивно прожитых двух недель. Особенно в сравнении с количеством потенциальных подвигов, которые он не совершил. Порванные три одеяла и шесть испорченных ложек не послужили утешением.


Дед Антошкин прощался со мной нежно и деликатно. Рабочие тапочки стояли под кроватью.


Я зашел к Ибрагиму. Отдал пакет с коньяком и конвертом.
Наташка притащила выписку и, благодарно пыхтя, забрала мои последние апельсины и шоколад.


Сашки нигде не было. Он уже немного передвигался. Но так и не пришел в палату, уковыляв куда-то с утра.

***
Я сижу дома и рассматриваю снегопад за окном. Первая новогодняя ночь, прошедшая абсолютно «всухую». Больничный давно закрыт, обычная институтская жизнь затянула меня в обычную свою конвейерную бессмысленность.

Медсестры с медбратьями курят, столпившись
У дальнего выхода с видом на морг,
Где все существуют, объективно сплотившись
И где все равно – что продрог, что промок.


«…Пресс-служба ГУВД Москвы сообщает… Новогодняя ночь прошла относительно спокойно… поступило 117 сообщений и заявлений граждан, в том числе по 30 преступлениям… в районе метро «Выхино» сгорело два торговых павильона, обнаружено два трупа, один пострадавший в реанимации…»

Поймав на автомате радиосообщение, я мгновенно засек сгенерированный ответный сигнал. В голове заработал знакомый тяжкий колокол.


…Значит, Кан зашил Сашку… Значит, Кан зашил Сашку… Почему же колокол бьет все сильней и тревожней… Подожди… Есть причина… Есть продолжение…Скороговорка, ожившая вне моей воли, рассыпалась в алфавит и разом сложился новый текст… Это не Сашка… Это не он… Это не он… Он не дурак… Не он… Не он… Разрыв логики…

Как славно живьем, и как скверно иначе
Проследовать мимо трехмерных дымов
От тех сигарет, белоснежно торчащих
В пространственный грунт кучевых облаков.


Черт, что за хрень, какой грунт..! Откуда это… Значит, Кан зашил Сашку… Кан зашил Сашку… Это не Сашка… Это не он… Не он… Не он…

***
…Суд приговорил: признать Кондратенкова Александра Вениаминовича виновным… и назначить ему наказание в виде 12 лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима…


 

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

84b8dfc.jpg

 

Сага о советском рейнджере

 

 

Анатолий Антонов

 

 

       Как-то даже и не верилось, что человек, рассказывающий мне эту историю, является главным её героем и, фактически, единственным наиболее активно действующим в ней лицом.


Роскошная шевелюра абсолютно седых волос, доброта чуть прищуренного взгляда с искорками веселья, мягкость речи и несуетная плавность движений в лучшем случае разве что дополнительно характеризовали его, руководителя одного из подразделений Авиапредприятия «Газпромавиа». Но по ходу повествования постепенно приходило понимание того, что неспроста это именно он из окна своего московского кабинета на Ленинградском проспекте может почти воочию наблюдать ситуацию и на Северном полюсе нашей планеты, и на самом южном её материке. Жёлтые саванны Африки и зелёные пампасы Южной Америки для него отнюдь не tеrra inkognita. А о старушке Европе и «необъятьях» любимой Родины и говорить не приходится.

       Наконец наступил момент, когда за плавностью движений Евгения Решетнякова я разглядел осторожную грациозность пантеры; доброта прищура трансформировалась в профессионально цепкую наблюдательность; а седые волосы утверждали - от диванных подушек голова белеет не так, да и гораздо позже.

       Деды-прадеды его, донские казаки, испокон веков несли приграничную службу на южных рубежах России, как на роду было и написано. В Небесной Канцелярии тоже, небось, даром хлеб не едят и, как время пришло, так в военный комиссариат Ростова указ и спустили: определить сего отрока по линии предков. И в августе 1966 года попал наш Евгений в центр подготовки пограничных войск, город Нахичевань, что в Азербайджане. Потому как время тогда было СССРовское, и ещё популярен был в народе известный шлягер, как скажут сегодня, - «Все вокруг советское, все вокруг моё».

       Но, если без ёрничества, то в этом центре шлифовали и гранили вчерашних пацанов очень серьёзно. И, по истечению девяти месяцев, на охрану государственной границы заступали вполне дееспособные молодые пограничники.

       За это время их много чему учили и потом они много чего могли. Если вспомнить Маяковского, то у «советских» тогда была «собственная гордость», и набившие сегодня оскомину американские рейнджеры, мало чем отличались от тех наших «погранцов», хотя цели подготовки были различны. Конечно, главным было - общее физическое развитие, граница слабых не потерпит. Затем - единоборство. Рукопашным схваткам уделялось до половины учебного времени. Причём инструкторы, как правило, в совершенстве владели техникой нескольких видов единоборств, в том числе и восточных.

 

Приёмы рукопашного боя отрабатывались в сотнях учебных схваток до автоматизма. Бой ногами, только руками, со штык-ножом (вместе с автоматом он так же обязателен в наряде пограничника), использование автомата как дубины - всё это 18-19-летние мальчишки заучивали очень старательно.

 

Потому как офицеры и сержанты-инструкторы не уставали повторять: в этой школе учиться плохо вредно для здоровья - здесь получишь «два», там получишь пулю. Отличное знание автомата и умение из полностью разобранного состояния привести его в боевое не более чем за 15 секунд, считалось даже не нормой, а обязанностью. Без промаха поражать цель в падении, на звук, на свет, уметь ориентироваться на местности, выдерживать часовую и более неподвижность - они научились и этому. И конечно идеологическое воспитание: «Границы СССР - священны и неприкосновенны!» - этот тезис был основополагающим и, собственно, для подтверждения его в жизни их и готовили.


Евгений в дисциплинах преуспевал. Возможно, именно поэтому распределён он был не просто на линейную заставу, куда мечтал попасть он все эти девять месяцев учёбы, а на самый почётный её участок - первую в СССР «именную», имени Героя Советского Союза пограничника Бабушкина, погибшего на ней в 20-х годах.

 

Да - почётный, да - престижный, но, наверное, и самый ответственный, самый сложный это был участок границы. Потому как именно этот пограничный отряд, расположенный на окраине крохотного южного городка Джульфа, куда был распределён Евгений, угораздило охранять границы аж трёх государств: СССР, Ирана и Турции. И если с Ираном мирный договор о не нападении, о не нарушении границ и существовал, то у Турции на этот счёт было своё собственное мнение, которое она с нашим государством согласовывать не собиралась.

 

Поэтому сухопутный участок границы СССР - Турция считался самым напряжённым из всех многочисленных километров границ нашей родины (граница с Японией, ещё одной пограничной страной, с которой у СССР, а теперь и России, мирного договора нет до сих пор, не в счёт, так как сухопутных границ у нас с нею нет). Впрочем, наши пограничники давно поняли, что подобные договоры на «тонком Востоке» понятие весьма условное и об этом разговор ещё впереди.

       Небольшая (30-50 метров шириной), но истинно горная река Аракс делила городок Джульфу на две части: советскую и иранскую. На окраине советской находилась застава, где впервые Евгений заступил на боевую вахту. До государственной границы с Ираном, которую с апреля 1967 года после завершения учёбы и охранял Евгений, оставалось не более 500 метров.


А буквально немногим более чем через полгода довелось Евгению на собственной шкуре испытать и цену знаний полученных им в пограничном центре, и цену мирных договоров с «братьями-иранцами», и цену жизни, и смерти.

       Этот день, 20 ноября 1967 года, начался для заставы со штатной, и в принципе уже привычной для Евгения, команды «В ружьё!». Необычным оказалось лишь то, что на этот раз через их участок границы в четыре часа утра с иранской стороны решила пройти не кучка нарушителей из десятка наркокурьеров или, допустим, шпионов, а на пограничников напал отряд из 150-200 хорошо вооружённых бандитов, причём многие были на лошадях. По сути, мини-армия Ирана (раз с его стороны) вероломно напало на СССР, то есть - пошла войной.

 

По существу же, и к этому на этих границах давно привыкли, разнонациональное отребье Ирана - абсолютно безграмотное, нищее и вечно голодное, но с оружием никогда не расстающееся - объединилось «по интересам» и просто решило «сходить» в сытый и благополучный, по сравнению с ними, Азербайджан и «мало-мало» его пограбить. О политических последствиях, а так же возможности собственной смерти, никто, естественно, не задумывался, а потому – «Аллах акбар!» и… Но – «Границы СССР - священны и неприкосновенны!», и несколько десятков пограничников принимают бой.

       Это потом уже Евгений привыкнет к тому, что подобные бои местного значения случаются с регулярностью 2-3 раза в год, не считая мелких, гораздо более частых. Это потом уже он не будет удивляться тому факту, что во время подобных происшествий пограничная служба иранской стороны как будто вымирала: не то, что не участвовала в подобных инцидентах, но и вообще её было и не слышно, и не видно. И это-то, очевидно, позволяло как «до», так и «после» представителям и той, и другой стороны поддерживать между собой, внешне во всяком случае, самые дружественные отношения.

 

Евгений и его товарищи многих из этих 30-40-летних усатых дядек-жандармов (в Иране пограничную службу несут обыкновенные жандармы, командируемые на границу на срок до шести месяцев из разных районов страны) знали не только в лицо, но и по именам.

 

Иногда на мосту, соединяющем обе половинки Джульфы, футболили друг другу камешки, обменивались сувенирами (втихую, ибо прямой контакт с «дружественными представителями» с той стороны без санкции был, конечно же, нарушением). «Эй, аскер (пограничник - А.А.), что ты так боишься, спрятался, отгородился - иди к нам, мы нападать на вас не собираемся!» - иногда дружелюбно подначивали с той стороны Аракса, глядя на безмолвно настороженные кусты на нашей стороне.

 

И действительно: у них не было ни КСП (контрольно-следовая полоса), ни колючей проволоки, ни секретных дозоров. Но факт этот говорил лишь о том, что нападения с нашей стороны они и в самом деле не опасались.

       Но именно с иранской стороны летели тогда пули в Евгения и его товарищей с АКМСами в руках, держащих оборону в нескольких километрах от расположения заставы, каждый в своём месте, специально подготовленном для подобных случаев. Рожок в автомате, один запасной, по мере необходимости во время боя специально выделенные подносчики принесут ещё.

       У соседа справа и чуть впереди патроны в обоих рожках закончились быстрее - он условным жестом показал это, приподнял автомат вверх. Евгений бросает ему свой запасной рожок, а через несколько секунд патроны кончаются и у него. Оглянувшись в поисках подносчика, увидел - на него в упор смотрят: дуло чего-то явно смертоносного, и глаза… Красные и какие-то мокрые, они горят ненавистью из-под низко надвинутой на лоб папахи.

 

Усатое лицо бандита, лет тридцати, кривит косая улыбка, он уже понял, что автомат у Евгения пуст, и своим стволом показывает ему - к скале. Испугаться Евгений просто не успевает, времени на это не было. Прижимаясь спиной к скале с подспудной мыслью - ну откуда же ты так не вовремя взялся! - он слышит выстрел – пуля рикошетит рядом слева, ещё один - рядом справа. Стоя в 3-4 метрах от Евгения бандит развлекался, но особенно играть этим времени не было, третья пуля должна была быть только в него.

 

Не додумав ещё эту мысль до конца, Евгений со всей силой спиной и руками отталкивается от скалы и бросается бандиту в ноги. В момент прыжка слышит третий выстрел, но ему не до того - куда попала пуля, не до этих мелочей. Главная его цель – карабин, его необходимо выбить из рук бандита. Каким-то образом это получается. Затем - головой его об камни, бить руками, ногами… Кровь, вражеская и своя, начинает заливать глаза, но всё же замечает Евгений, как бандит из-за голенища сапога пытается вытащить тесак и вспоминает - у него ведь штык-нож на поясе! Левой рукой отбив бандитскую руку с ножом, правой, невероятно извернувшись, сдёргивает с пояса свой и всаживает его в живот бандиту. Тот закричал, завалился набок.

 

Евгений встаёт, выпрямляется во весь рост, смотрит на умирающего, корчащегося от боли бандита и чувствует - его повело: не может сосредоточиться, его подташнивает, окружающее как в тумане. Вдруг подоспевший подносчик патронов сбивает его с ног - убьёт ведь шальной пулей! - а у него в голове одна мысль: надо бы помочь этому человеку. А тот стонал всё тише, тише, да так и затих.

       Долго потом он ему снился со всеми этими подробностями. И первая седина на левом виске обнаружилась на следующий день, парикмахер сказал.

       Исход того боя оказался для заставы хорошим: к шести утра отбив нападение, в своих рядах не обнаружили ни раненых, ни убитых. А такие случаи, к сожалению, были, ведь на войне как на войне. Но тот, убитый Евгением, оказался сыном какого-то князька или вождя. И некоторое время на заставе ожидали возможной мести со стороны родственников, тем более, что они могли оказаться и на нашей, советской стороне.

 

По заставе было даже пошли слухи о переводе Евгения на другую заставу, от греха подальше. Но зам. по разведке отстоял - разбрасываться такими людьми?! - а через две-три недели после происшедшего, когда на базе их подразделения начали формировать группу специального назначения, предложил перейти в неё. Конечно, Евгений новый свой статус принял с благодарностью, а Фортуна, повернув своё колесо, начала готовить его к новым испытаниям, но можно сказать и - подвигам.

       Внешне для него ничего не изменилось. Он был всё так же рядовой и всё так же ходил в наряд на границу. Но теперь, в свободное от основной службы время, в очередном своём ученичестве постигал он достаточно специализированные науки и умения. Как то: тщательное изучение местности, граничной с их погранотрядом глубиной до 50 километров; свободное чтение топографических карт; умение быстро, грамотно и подробно чертить на чистом листе бумаги план местности любой сложности; основы знаний разговорной (иранской) речи; умение убивать противника быстро и бесшумно, и совершенное знание мест на теле человека наиболее подходящих для этого… - и так далее.

 

Степень серьёзности их подготовки характеризует хотя бы тот факт, что схватку с ножом преподавали им теперь не на бутафорных ножах из дерева, а на самых настоящих штатных штык-ножах. Из-за чего у многих поначалу были всамоделишние порезы. И хотя разведчиками их официально не называли, по существу, конечно, да - они были группой разведки.
 
       По прошествии стольких лет, откровения эти, конечно же, никакой секретностью не обладают, да и время сейчас такое, информированное, и продолжать жить по принципу – «я не я и лошадь не моя», и отрицать очевидное, держа весь белый свет за дураков, просто-напросто глупо. А потому, преодолев целомудренную застенчивость, скажем откровенно: да - ходили, ходят и долго, очевидно, будут ещё ходить разведчики разных мастей через существующие границы в тех самых, разведывательных целях. Со временем, наверное, меняется метод перехода границ и способы, но цель-то прежняя. Вот и в те времена, основной задачей этой особой пограничной группы было проводить через границу настоящих шпионов или - разведчиков.

       Обучение закончилось через три месяца. А потом пошла обычная пограничная жизнь с её дежурствами на границе, плюс другая, тайная от остальных пограничников и весьма романтичная, что уж тут скрывать. Задания перед группой ставили разные. Порой - со своей стороны доставить на ту сторону одного или более человек на расстояние до 15 километров в заранее указанную местность. Порой - с той стороны, с такой же приблизительно глубины нахождения взять под охрану человека и доставить его на эту сторону. Причём, время встречи на той стороне, тем более место, назначалось с точностью до минут и метров, что и выполнялось неукоснительно.

 

Бывали и объединённые задачи. Например, однажды ночью (понятно, все эти операции проводились группой только в ночное время за редчайшим, быть может, исключением) Евгений и его товарищи «взяли» в пяти километровой зоне вроде бы обычного иранца и сопроводили его в обыкновенную среднюю школу Джульфы, где проходило что-то вроде партийного собрания. Охраняли школу до трёх часов, а затем до рассвета доставили в то самое место, откуда и «взяли». С виду самый настоящий пастух, но Евгений знал, «пастух» был старшим офицером разведки, а работал там и действительно - пастухом.


В подобных рейдах обычно участвовали немногочисленные группы, от трёх до пяти человек. Возможно, в целях скрытности, а может просто берегли. Но инцидентов на время службы Евгения в этой ипостаси, у них с иранскими пограничниками не было. А ходили они на ту сторону границы довольно часто и, надо сказать, не всегда только на встречи с резидентами, разведчиками и иными работниками щита и кинжала. Редко, но бывали у этих ребят и свои, личные «разборки» с представителями той стороны, и чаще на их территории.


Но, прежде чем рассказывать об этой стороне их работы тогда, предоставлю возможность сегодня Евгению Сергеевичу Решетнякову предварительно немного высказаться.

       - Эти годы были лучшими в моей жизни. Во-первых, было жутко интересно заниматься этим делом - учиться охранять границу и охранять её. А во-вторых, застава - это совсем иной, свой мир, и все мы жили единой и очень дружной семьёй. Честь старшему по званию никто никогда не отдавал, это было как-то не принято, хотя уважения к старшим по званию от этого было ничуть не меньше. Дедовщина - у нас и понятия такого не было. Молодых берегли, учили всему, что знали и умели сами, потому как на границе каждый зависит друг от друга, от профессиональных навыков партнёра по наряду.

 

«Батя» наш, начальник заставы майор Алексей Иванович Князев - теперь уже можно назвать его фамилию, столько лет прошло, жив ли - после моего дембеля тоже увольнялся в запас, 25 лет в пограничных войсках отслужил. Так вот, нашего Алексея Ивановича настолько все любили и уважали - все! - что ему никогда никому на бытовом уровне, что-либо приказывать было не нужно. Он только глазами указал - вот это надо сделать, и любой, тем более рядовой - умереть был готов, а задачу выполнить. Вот где-то так, прямо. Независимо, территории расположения заставы это касалось или границы.

       Теперь, после этих объяснений, более понятно будет и дальнейшее повествование.


На каждом метре границы пограничников не расставишь и всех ухищрений, от желающих её нарушить, не предусмотришь. Бывали случаи, когда нарушители проскальзывали сквозь наши заслоны и уходили. Чаще на ту, иранскую территорию, но иногда и на нашу, в СССР. Фактически - это ЧП.

 

И за три года, шесть месяцев, четырнадцать дней и пять часов службы Евгения на границе, лишь однажды на одной из застав такое нарушение осталось безнаказанным. На их заставе подобного не спускали никогда и никому, а работала по всем этим случаям - их группа. Однажды на территории Азербайджана по следам выследили и задержали нарушителя лишь на пятые сутки. Обычно же всё заканчивалось гораздо быстрей.

 

С прошедшими в сторону Ирана было, естественно, сложнее - всё же чужое государство. Но только никто и подумать не мог допустить ЧП на заставе, подвести «Батю», - моментально за нарушителем устремлялись ребята из спецгруппы. Нарушитель, отойдя от границы вглубь своей территории километров на 5-10, с наступлением рассвета делал привал, логично рассуждая, что теперь-то он в безопасности, раз у себя дома. Если засыпал он с этой мыслью, то пробуждался совершенно с другой, потому как именно на рассвете «тёпленького» его и вязали, а через час-другой приводили обратно на заставу.

       Лишь однажды подобная практика имела очень необычные формы даже для видавших всякие виды. Границу в сторону Ирана перешёл опытный нарушитель, имевший в своей памяти особо важные сведения, влияющие на безопасность СССР. Сведения были важности государственной, проход этот обнаружили не сразу. Время ушло, группу посылать было рискованно. И тогда вызвался один, можно сказать самый сильный, опытный и умелый, товарищ Евгения по спецгруппе. Умру, а принесу эти секреты обратно - сказал он.

 

Он не умер, а вернулся на следующую ночь. Осторожно опустив вещевой мешок к ногам командиров, сказал только: очень уж большой и несговорчивый попался, секреты здесь. В вещмешке оказалось голова того нарушителя. Неизвестно, ужаснул или восхитил командиров этот поступок, но разведчик обязан был доказать выполнение задания, скальп в данном случае не подошел бы. На войне - как на войне? Но подобные случаи, как и гибель наших пограничников во время отражения налётов банд, были единичны.
 
       «Солдат спит, служба идёт!». Известное это армейское изречение неизменно коснулось и нашего Евгения, срок его службы приближался к завершению. 7 ноября 1969 года у него был обычный наряд на границу. Необычность заключалась лишь в том, что была 52-я годовщина Октябрьской революции, по тем временам праздником для страны священным, и застава находилась на усиленном режиме ещё с 25 октября.

 

Стиля несения службы непосредственно на граничном рубеже это усиление особенно не меняло и касалось больше тыловых её территорий. Это были частые и тщательные проверки документов, транспорта и груза у населения передвигающегося в приграничной зоне, а главное - значительное увеличение мест контроля. Для этого требовалось гораздо больше обычного пограничников и, как следствие, в течение 2-3 недель спать в сутки им доводилось не более 4-5 часов.

 

Усталость накапливалась. Но, наряд на границу мог отменить только или второй мировой потоп, или министр обороны. И, справедливо не веря в чудеса, Евгений (теперь уже ефрейтор, а для границы это звание самое серьёзное, даже без намёка на иронию, не так, как у армейского братства других родов войск) со своим напарником-первогодком с 23-х до 4-х утра заступил на охрану Государственной Границы.

       Граница - это очень серьёзное место и наряд на границу, он - всегда боевой. Соответственно и регламент поведения: разговоры в наряде запрещены, только условные жесты; курить - нельзя; спать - тем более. Конечно нарушения пограничниками допускались. Человеческий фактор, он и есть человеческий. И офицеры, проверяющие наряды, знали, что они кое-что слегка и нарушают. Если ловили - наказывали очень строго. А так, не попался - и молодец. Самый большой проступок в наряде - это установленный факт сна, это всегда ЧП. На заставе Евгения таких случаев не было.

       Итак, Евгений на своём участке, где-то 100 метров длиной. Слева и справа такие же приблизительно участки с двумя пограничниками на каждом, но подконтрольные Евгению: и как ефрейтору, и как одному из группы спецназначения, и как старослужащему.

 

Приняв границу, пройдя по всему её участку, доложил по проводному телефону (ими был оборудован каждый участок) на КП - всё в порядке. Где-то к половине двенадцатого ночи или ближе к двенадцати решает - можно немного и прикорнуть. А практика в таких случаях была следующая: выбираешь в камнях нишу, ремень автомата наматываешь на руку, автомат под себя и - отключаешься. Одной минуты на засыпание хватало вполне и это на всю жизнь остаётся («Сейчас у меня, правда, две уходит», - огорчённым тоном признался в своём кабинете Решетняков). Просыпались они тоже чутко. Дежурный наряд в общей казарме поднимает выборочно: тихо подходит к спящему, легко касается плеча и чуть слышно называет имя - всё, человек мгновенно приходит в сознание.

       «Отдыхай, Витя, - командует Евгений своему молодому напарнику, - минут 30 - 45 у тебя есть». Для Евгения, чтобы подзарядиться энергией, достаточно было отключиться на 5 минут, и он опять был бы свежим. Молодому, он понимал это, надо дать времени побольше. Естественно, пока напарник спал, ситуацию вокруг Евгений контролировал полностью. Это только в кино на ночной заставе демонстрируют глухую тишину. В действительности же тишина на границе звонкая: то шакал где-то вдалеке закричит - как ребёнок заплачет, то зашумят крылья ночной птицы, то ветка где-то хрустнет. Чтобы разбираться во всём этом, опыт нужен большой и внимание. Подошёл срок, поднял Евгений своего партнёра. Минут 15 походил с ним по участку. Как, спросил, самочувствие? О, ответил тот, спасибо, всё в полном порядке. Ладно, опять командует Евгений, теперь я на 10 минут, сразу поднимешь, как придёт время. Отошёл в укрытие и вырубился.

       Проснулся Евгений сам минут через 10-15 от какого-то тревожного ощущения. Прислушался - тишина, но какая то неестественная, глухая. Первая мысль - где молодой? Скосив глаза, увидел того на открытом месте, привалившимся к скале, в расслабленной позе, спящим.

 

В мгновение подскочил к нему, дотронулся до плеча. Тот вскакивает, в его руках нет автомата. Где?! Но молодой только растерянно что-то мямлит. Самая простая догадка - подшутил проверяющий офицер. Звонок на соседний участок - офицера не было. Соседям с другой стороны - проверяющего не было, но только что звонил, спрашивал как обстановка. Евгений понимает, что дела совсем плохи, шутками уже не пахнет. На соседнем, не подконтрольном ему участке земляк-старослужащий с собакой - срочный звонок ему.

 

Через минуту тот прибегает, и собака определяет: с той стороны приходили двое, и ушли обратно. А с иранской стороны, через реку и немного по диагонали, был их пост: стандартное строение из белого известняка с горизонтальной крышей, метров 20-25 квадратных, с окнами без стёкол, метрах в 100 от воды. Следы вели к реке в направление этого поста.


Всё стало на свои места. Времени на размышление не было - часы показывали около часа ночи, и в возбуждённом сознании Евгения уже предстал весь позор, на который он обрёк не только себя, но и всех весьма дорогих ему людей. «Батя» - год до пенсии остался, многие годы был лучшим начальником заставы на всю эту южную границу. Ответственный дежурный - заместитель начальника заставы по разведке, майор, его прямой шеф, столько в него вложил. Застава - неизменное многолетнее первенство в округе по всем показателям, все свои, как братья.

       Чувство стыда исчезло, а в голове намертво встала одна единственная мысль: ещё можно успеть догнать нарушителей, спасти положение даже ценой собственной жизни. Но умирать можно и потом, а сейчас - обязательно вернуться с автоматом. Евгений принимает решение. Он отдаёт молодому свой автомат со словами: «Кто бы ни пришёл, кто бы ни спрашивал - отвечать: он где-то здесь, пошёл по участку. Я постараюсь побыстрее». Ростовчанин предлагает в помощь себя и собаку, ведь там, по ту сторону границы жандармов семеро, это хорошо известно. Но Евгений отвечает - нет, достаточного одного нарушения. А потом, вдруг автомат - это предлог, хитрая провокация: они вдвоём уйдут, а в это время на ослабленные участки пойдут вооружённые бандиты?

       Только со штык-ножом на поясе, сбросив всё лишнее (температура воздуха градусов 10 - 12), но в брюках и гимнастёрке пошёл Евгений в привычный рейд на ту сторону, но в непривычных обстоятельствах.

       Аракс преодолел легко, изучен был досконально. Без заминок пришёл и к посту жандармов, разве что замирал временами на месте при кратковременном появление луны в разрывах туч.

       В домике была темнота и тишина, если не брать во внимание храп. Немного постоял перед входом - а может засада? Ведь с момента их ухода с его участка прошло менее часа. Внутренне приготовившись к неожиданностям Евгений боком, в полуоткрытую дверь проскользнул в помещение. Что поразило сразу - спали все одетыми, лёжа прямо в соломе, на каких-то кирпичных примитивных лежаках. Опять мелькнуло – может, притворяются? Он пройдёт немного в середину этой единственной комнаты, а они накинутся все разом? Ведь по всем разбойным правилам должны были радоваться, отмечать как-то свой успех - русских обобрали! А здесь…, значит они либо ни причём, либо автомат уже где-то в другом месте. А в каком, где?
 
       Появившуюся было растерянность, мгновенно подавил, внутренне собрался, заставил себя успокоиться. Следы вели явно в их сторону, значит, в первую очередь надо обследовать оружейную пирамиду. Он знал, где она находится, знал, что у них она горизонтальная, а не вертикальная, как у нас, да ещё и застеклённая. Посмотрел на храпящих, сразу увидел старшего, так как знал его в лицо. Прокрался к пирамиде. Но разглядеть что-либо за стеклом было невозможно. А главное, как он и опасался, - пирамида была под замком. Примитивным, но срывать не будешь, нельзя издавать и шороха. Ключ! Он может быть только у старшего.

 

Прокрался к нему. Ещё раз убедился, что это именно он и слегка толкнул в плечо. В момент его пробуждения, между 3-м и 4-м ребром - штык-нож в сердце. В такой ситуации человек умирает бесшумно совершенно. Сонный - может захрипеть. Проснувшийся - издать горловой звук. В момент пробуждения - самый тихий способ.
 
       Быстро осмотрел карманы жандарма - ключа в них не оказалось. В груди похолодело: неужто пришёл не туда, автомата здесь нет, а человека убил зря? Время подпирает, в помещении из-за луны то темнеет, то светлеет. А он начинает злиться и чувствовать всё более явно - здесь автомат! И кто-то из спящих об этом знает и в том повинен. Но не убивать же всех подряд!

 

Убрал эмоции, опять проанализировал всё известное. Ушло драгоценных минуты две, но в результате опять стал действовать. Нашёл заместителя старшего. С минуту, наверное, концентрировался, потому как - не так-то просто убивать человека. Затем - штык-ножом! Залез в карманы - есть ключ! Моментально к пирамиде, открывает: их М-16, длинноствольные винтовки и - разобранный наш "калашников"!

       С ликованием в душе и бьющимся сердцем (нашёл! спас положение! теперь эти семеро, или сколько их там осталось, ни за что его не остановят!) разобранные части автомата, и патроны тоже, начал рассовывать по карманам. Позже, спокойно размышляя, сам удивился этому своему поступку - почему же просто не собрал автомат, ведь в другой ситуации он собирал его менее чем за 15 секунд с завязанными глазами. Но, тогда, наверное, помешала радость. А она была неимоверной, пополам с облегчением.

 

Всё рассовал, прикрыл пирамиду, что-то взял в правую руку (левая обязательно должна быть свободной, она отбивает нападение и захватывает противника) и уходить, пока не проснулись. У выхода, только перешагнув порог, нос к носу столкнулся с… ещё одним жандармом.

 

Рослый, на полголовы выше Евгения (а он и сам далеко не подарок, под метр девяносто) и Евгений узнаёт его в лицо - точно из этой семёрки! Но где же он был?! И почему он их сразу не пересчитал?! Недоумённое лицо жандарма – и тот узнал его несомненно - Евгений видит как днём и немой вопрос в глазах: «Чего надо?». Они непроизвольно даже кивают друг другу. Но, правая рука Евгения уже перебрасывает деталь автомата в левую и выхватывает с пояса нож. Только теперь сделать это бесшумно не удаётся, жандарм вскрикивает.

       Встреча и финал - всё было молниеносно и заняло доли секунды, максимум секунду. Евгений действовал как безупречный механизм, на подсознании. За спиной возникли какие-то крики, но он напрямую, теперь не маскируясь, но петляя, так как ожидал выстрелов вслед, нёсся к реке. Боковым зрением увидел, что с нашей стороны пограничники встали во весь рост с автоматами наизготовку, демонстрируя этой стороне возможность прикрытия Евгения огнём. В воде постоянно нырял, старался находиться меж валунами.

 

Реку пересёк за 2-3 минуты, но, только отбежав от берега метров на 10 и упав среди своих кустов, оглянулся назад. Жандармы, потоптавшись на берегу, отчаянно жестикулируя и тихо переговариваясь, повернули обратно. Конфликт обозначился, но замер. На весь рейд времени ушло менее получаса.

       Прибежал на свой участок. Ничего не объясняя, кинул детали автомата молодому: «На, собирай, если чего не хватит…». Всё оказалось на месте, даже патроны. Два представителя с соседних участков и ростовчанин с собакой моментально разошлись по своим местам. Евгений вышел на связь с КП - всё в порядке, нарушений нет. «А с тобой?», - видимо зам. по разведке что-то в голосе услышал. «В норме», - ответил Евгений.

       Под утро их сменили. Тот факт, что на Евгении одежда немного влажная ни у кого вопросов не вызвал, временами чуть накрапывал дождик. Они легли спать, а в 8 утра или около того на заставе случился переполох. Общий приказ: поднять все ночные наряды, доложить подробно, как проходило ночное дежурство, кто что видел, наблюдал и так далее.

 

Оказалось, иранская сторона на месте официальных встреч, на мосту, подняла большой флаг (бело-зелёно-жёлтый, два на три метра), а это означало только одно, согласно существующего протокола: есть пограничный конфликт, на переговоры вызывается военный представитель в ранге не ниже командующего Закавказским пограничным округом. И, значит, на границе произошло нечто экстраординарное.

 

За большим флагом, следующим шагом могло быть обращение в МИД и автоматический переход конфликта из пограничного в межгосударственный. Существовал и малый флаг, действительно небольшой, треугольной формы. Поднимался для решения местных, локальных проблем: коза пропала, почту передать - на связь вызывался начальник заставы или дежурный по ней.

       Но в сегодняшней ситуации командование заставы попало в глупейшее положение: большой флаг поднят, какой-то серьёзнейший конфликт на границе произошёл, это несомненно - иранская сторона глупостями на таком уровне заниматься не стала бы - генерал на разбирательство летит, так как время встречи обозначено точно и опаздывать на него не допускается, а местному командованию о причине конфликта ничего не известно, потому что ночные смены им доложили - происшествий нет!

       Очередь побывавших в ночной смене через кабинет начальника заставы двигалась довольно быстро. Заместитель начальника по разведке, выйдя из кабинета, чтобы пригласить следующих, взглядом пробегая по шеренге ожидающих, резко остановился, увидев лицо молодого напарника Евгения. «Так. Все свободны. Ты, - обратился к молодому, - и ты тоже, - пальцем на Евгения, - заходите». «Рассказывай», - потребовали от Евгения первого. «За время несения службы, нарушений Государственной Границы не обнаружено!», - отрапортовал тот. Шеф по разведке внимательно на него посмотрел: «Свободен. Подожди в коридоре».

 

Уже через пять минут молодого куда-то увёл вызванный в кабинет капитан. Евгения, было, зазвали обратно, да выручил садящийся на территории заставы вертолёт: прилетел озабоченный командующий Закавказским пограничным округом генерал-майор Песков. Начальник заставы вместе с генералом сразу поехали на встречу, шеф по разведке тоже исчез, бросив Евгению – «Пока свободен». Застава затаилась.

       Обратно на заставу машина с генералом и «Батей» приехала где-то через час. Но, заметил Евгений и все, настроение у сидевших в ней кардинально изменилось. Во всяком случае, улыбки генерала и майора были видны хорошо. А произошло с ними за это время вот что.

       Иранская сторона заявила советской протест, в связи с тем, что прошедшей ночью с советской стороны на пост иранской жандармерии было совершенно бандитское нападение группой неизвестных лиц. Предполагается, однако, что это были советские пограничники. Группа, вырезав полпоста, беспрепятственно ушла обратно.

       Советская сторона попросила два часа для выяснения обстоятельств и, получив согласие, всем составом выехала на указанное иранской стороной место конфликта, с лучшими кинологами и собаками. Специалистами этот клубок Ариадны был распутан за 10 минут. И оказалось: с иранской стороны на советскую приходило два человека и ушли обратно; с советской на иранскую уходил один человек и тоже вернулся. Вывод лежал на поверхности: два иранских жандарма незаконно пересекли границу СССР и силой увели на свою сторону советского пограничника. Советский пограничник сумел освободиться от пут и, добывая себе свободу, убил в неравной для себя схватке троих иранских жандармов и сумел бежать. Для изложения иранской стороне версия была более чем безупречна. Тем более, как мы понимаем, иранской стороне истина была хорошо известна.

       А пока высокий командный состав благодушно наслаждался чаем в тени огромного дерева, дожидаясь условленного часа для второй встречи с иранской стороной, через двор заставы незаметно шмыгнула неизвестно откуда взявшаяся овчарка. Подбежав к сидевшим на лавочке в ожидании развязки пограничникам, она ткнулась носом в сапоги Евгения, тут же уселась на землю и как-то глухо, почти простуженно лайнула. И убежала обратно. Это видели все, в том числе и попивающие чай. Евгений внутренне похолодел, хотя этот собачий демарш вряд ли стал неожиданным откровением для лиц, желающих знать истину. Молодой наверняка всё уже рассказал, что знал, не хуже собаки.

       К назначенному часу делегация уехала на встречу, и рассказала иранцам о геройском поведении в плену советского пограничника и о том, какие нехорошие иногда бывают иранские пограничные жандармы - пытаются подорвать дружественные отношения между государствами. И корректно спросила: остались ли ещё у иранской стороны претензии к советской стороне. Претензий не осталось. Большой флаг был спущен.

       Пару раз пытались подступиться к Евгению явно неофициально – ну, расскажи подробности. Но – «За время несения службы, нарушений Государственной Границы не обнаружено …» – и отступились. Генерал перед вылетом вызвал в кабинет начальника заставы: «Ну что - расскажешь, как было дело?» – «Никак нет, товарищ генерал-майор, не было никаких происшествий!». «Ладно, сынок, у меня ещё служба долгая, я подожду, всё равно расскажешь». С тем и улетел. А Евгений продолжал служить. Без молодого, потому как тот исчез неизвестно куда.

       10 января 1970 года выходит приказ о демобилизации. С заставы увольняют в запас по 1-2 человека, не более, чтобы не оголять границу. Евгений уходил первым. Попрощался со всеми. Из заставы доставили в Нахичевань, а оттуда в 18.05 отходил поезд в Ростов-на-Дону. Уже до поезда часа полтора остаётся, время собираться на вокзал, как вдруг сообщают – явиться к генералу. Так всё и похолодело внутри у Евгения: опять врать, выворачиваться? – ведь стыдно уже, столько раз одно и тоже.

 

Заходит, докладывает о прибытии отнюдь не радостным тоном. «Ну-ну, - перебивает его генерал добродушно. - Я же обещал тебе, что дождусь. Рассказывай подробности и имей в виду, что я знаю много больше, чем ты думаешь». Подполковника какого-то вызвал, по виду - особист. Тот сел в стороне, тоже слушать приготовился.

 

Евгений было опять за старое: нарушений не было, ничего не видел. Генерал опять перебивает: «Брось. Я же тебя до сегодняшнего дня специально не трогал. Меня только подробности интересуют». Евгений чуть ли не со слезами на глазах: «А майору, начальнику заставы, от моего рассказа ничего не будет? Он не пострадает?». Генерал особиста призывает в свидетели: «Нет, ты только посмотри! Да если он таких бойцов воспитывает, так кто же его упрекнёт? Он – молодец! Не бойся, всё в порядке с твоим «Батей» будет, вот тебе моё слово».

       И, наконец, Евгений «раскололся»: сам нарушил, не уследил за молодым, потерял бдительность, а когда всё увидел, оценил, решил любой ценой вернуть оружие. Страх и за себя был, конечно, но, прежде всего, за заставу, за «Батю» – подвёл. Пошёл туда. Нашёл автомат. Троих пришлось убить.

       Короткими, рублеными фразами докладывает Евгений. Генерал обращается к подполковнику: «Да, начальник заставы хорошо воспитал. Ну что, сынок - молодец! На твоём месте я бы поступил точно также. Откровенно – тебе положен орден Красной Звезды. Но ошибку ты допустил, хотя хватило мужества и умения её исправить. А потому – возьми-ка вот это на память, и в знак моего личного уважения». И подаёт генерал Евгению «Командирские» часы, юбилейные, позолоченные. «Носи, сынок, на память о службе на границе. Не опоздаешь на поезд?».

 

Евгений коробочку эту с часами к груди прижал, как Звезду Героя, волнуется, счастлив. Оттого, что наконец-то раскрылся, хотя ему и с самого начала особо стыдиться было нечего, но боялся он товарищей своих подвести. Оттого, что генерал его понял и так тепло, так по-человечески с ним попрощался. Оттого, наконец, что неожиданный и потому ещё более ценный подарок получил. «Служу Советскому Союзу! – Вскинул он ладонь к зелёной фуражке. - Никак нет, не опоздаю, товарищ генерал-майор!». Пожал ему руку генерал, похлопал по плечу и отпустил.

       Часы эти подаренные ходят до сих пор. Каждые пять лет Евгений делает им смазку. Раньше носил постоянно, сейчас редко. Но ходят нормально, только секундную стрелку поменял.

       Я те часы видел.

Share this post


Link to post
Share on other sites

23237524_m.jpg

 

Слоник

 

 

Джон Вексив

 

 

Сказать вам по правде, я не шибко-то и люблю играть пробками в школе. Коридор перед классами довольно узкий, ученики носятся по нему, как кем-то подгоняемое стадо бизонов в загоне, а старшие ребята так и норовят пнуть твоего слоника куда подальше под общий гогот товарищей. Но самое неприятное во всей этой затее - скользкий, как дождевой червь, линолеум. Никак у меня не получается к нему приспособиться, все время проигрываю. И ведь ставишь же пробку к самой стене, метрах в десяти от ног соперника. Без толку. Всего один меткий удар - и твой синий солдатик летит в правый карман чужих брюк.

Во дворе нашего поселка подобное просто невозможно. Асфальт у подъезда неровный, с небольшими ямками и трещинами, мало кто отважится на улице пулять своим колпачком издалека, с Камчатских соток.

Двор - это тактика, бесконечные маневры, неторопливая шахматная партия. Сидишь в глухой обороне, ожидаешь ошибки противника, момент, когда он даст слабину, подставит головушку под удар топора. Окажется его солдат или слон прямо перед тобой и останется тебе лишь слопать его, как слегка поджаренную молодую картошку с маслятами воскресным вечером.

Генка Хомяков, мой одноклассник, наверняка разделяет подобное мнение. Коллекция пробок у него, судя по заявлениям друзей, внушительная, около двухсот штук в ней. И ведь, не припомню ни одного случая, чтобы Генка играл в стенах родной школы. Можно, конечно, предположить, что часть колпачков он отвинтил от маминых духов и стянул с дорогих одеколонов. Но, согласитесь, не все же двести.

Значит, Хомяков - мастер игры в пробки. Жалко только, проверить его уровень и сравнить со своим не представляется возможным, поскольку Генкин дом расположен в небольшом селе в четырех километрах от поселка. В школу он обычно приезжает на автобусе, на нем же возвращается домой после занятий. Так что одно сплошное разочарование с этим Хомяковым.

Своими "пробочными" мыслями я как-то поделился с другом, Женькой Петровым. Женька - человек дотошный и жутко рассудительный, в пробки играть не умеет ни во дворе, ни в школе, но толковый совет по проблеме, причем с глубоким, как Мавританская впадина, анализом, дать может запросто, к бабкам не ходи. Выслушав мою речь, полную исключительной досады, он в задумчивости сжал рукой свой не в меру острый подбородок, а спустя минуту сказал:

- Договорись с ним о четверге.

- А чем четверг лучше других дней, Женя?

- На дворе май, близится конец недели. Занятия заканчиваются раньше обычного. Сыграете на последней перемене перед физрой. Бизоны в коридоре бегать не будут, обещаю.

Мы оба рассмеялись.

- Если ты все еще сомневаешься, - добавил он шутливо, - то сообщу я тебе, сын мой, что со спокойной душой на каникулы ты сможешь уйти, лишь сыграв с Генкой в пробки. Сыграй с ним, сын мой, обязательно сыграй.

- Ладно, уговорил. Осталось только уломать самого Хомякова.  Думаешь, он согласится?

- Считаешь, откажется? С кем ты рубился в настольный теннис прошлой весной, напомни-ка? А мяч кто в школу приносил? Генка такой же азартный осел, как и ты.

- Хорошо, но если ничего не выйдет...

- Если ничего не выйдет, мы оба будем кусать себе локти. Нет, минуту. Кусать локти буду только я. Причем, это будут твои локти, сын мой, поскольку своих мне попросту жаль.

- Угу, - рассеянно ответил я, и на этом междометии наш разговор о колпачках закончился.

К моему вящему неудовольствию, в самый неподходящий момент Генка Хомяков простудился и, нужно полагать, лежал у себя дома в постели, окруженный подушками, столиком с лекарствами и заботой близких. Пару дней я ходил вокруг его сиротливой парты, высматривал, выискивал, не спрятался ли он где, пока, наконец, в полном отчаянии не спросил о самочувствии Генки у его товарища-односельчанина, Сережки Пенчукова. Сережка - парень большой и не особо добрый, задавать ему лишние вопросы не рекомендуется, себе дороже выйдет. Однако, на этот раз что-то у него в голове, наверное, хлопнуло, и он отнесся ко мне вполне приветливо. Возможно даже вспомнил о совместных уроках математики на прошлой неделе, когда учительница попросила меня подтянуть его немного.

- Я вчера был дома у Хомяка. Он сказал, что у него вирусный нейроглицерин и в школу раньше среды или четверга он не придет.

- Где Генка подхватил эту гадость? - подумал я и попросил Сережку об одолжении:

- Скажи ему, чтобы принес с собой пробки, устроим турнир на перемене.

Пенчуков, как ни странно, Генке Хомякову все передал, но сыграть на перемене нам с ним не довелось. До конца учебного года оставалось несколько дней, и наша классная, Вера Константиновна, заставила всех мыть парты.

Я не большой поклонник настольного искусства, поэтому свою небрежно выведенную фамилию и малюсенький цветок, накопившиеся за год, я стер быстро. А вот Хомякову со своей подружкой предстояло корпеть над разрисованной партой минут двадцать, так что о пробках можно было забыть.

Пока я мысленно ругал Веру Константиновну за ее дурацкую идею, Генку за его пагубную наклонность рисовать и себя за то, что не додумался провести поединок на месяц раньше, в класс залетела новость. Не знаю, каким уж образом ей удалось это сделать при всеобщей столомойке, но оказалась она чрезвычайно приятной - урок физкультуры отменялся.

Честно говоря, чего-то такого стоило ожидать. Наш физрук в свободное время занимал должность директора школы и на уроках появлялся довольно редко. Нас это весьма огорчало, ведь только глупые ослы вроде Меридианова не хотели играть в волейбол или баскетбол. Мои же товарищи готовы гонять мячик в спортзале часами.

Но не сегодня! Сегодня у нас с Генкой на уме лишь пробочный турнир. С мячиком побегать мы всегда успеем, а вот отобрать у противника несколько колпачков в честном поединке, заставить соперника признать поражение, показать всему миру свое превосходство... Эх, об этом можно было только мечтать.

Радостная новость вскоре дошла и до парты Хомякова. Мне даже показалось, что Генка стал работать энергичнее, успевая при этом бурчать на "боевую подругу”, чтобы та торопилась. Глядя на эту парочку, понимаешь, как хорошо все-таки сидеть за одной партой с Женькой Петровым. Женька - чистюля. Ему и в голову не придет разукрашивать свою половину стола шариковой ручкой. А ведь он замечательно рисует.

Вообще, изобразительное искусство - это Женькин конек. Полгода назад, когда нам учительница истории задала написать работу по эпохе Зарождения, Женька посоветовал мне взять Рафаэля. У меня было право выбора на том уроке, я этим правом воспользовался и не пожалел. В тот день, по дороге домой, Женька рассказывал мне о старцах Рафаэля в Ватикане.

- Моя мечта, Коля, - говорил он мне, - это поехать в Италию и увидеть своими глазами "Афинскую школу". Я прочел биографии Вазари, изучил художественную энциклопедию, теперь осталось попасть в сам Ватиканский дворец.

После минутного молчания он спросил:

- Знаешь, почему Рафаэль стоит для меня на первом месте, в отличие от того же Леонардо или Микеланджело?

- Почему? - дежурно поинтересовался я.

Особой разницы между тремя я не видел, довольствовался и тем, что прежде что-то мельком слышал о каждом из них. То есть, мог поддержать разговор в случае надобности.

- Да Винчи и Буонаротти умерли в глубокой старости, успев создать почти все, что задумали. По сути дела, они израсходовали свой талант без остатка. Санти же, - объяснял мне мой друг, - покинул этот мир молодым. Когда я об этом размышляю, я думаю не о том, какие шедевры он создал, а скорее о том, что ему не суждено было произвести на свет. Я представляю себе все эти грандиозные здания, полотна, фрески, целые музейные залы его картин, и это несозданное манит меня к Рафаэлю, заставляет по особому взглянуть на то, что он успел нам подарить, вызывает желание когда-нибудь посетить Ватикан или Дрезден.

Для меня все эти названия звучали как экзотические продукты в маминой кулинарной книге - казались мне такими же далекими и непонятными. По-своему, мне, конечно, нравились красочные иллюстрации картин Рафаэля в библиотечной энциклопедии. Однако, ни о каких поездках я не мечтал. Разве что летом на море съездить с родителями. А так, что может быть увлекательнее дворовых игр? Четыре квадрата, три палки, пробки, вкладыши, те же казаки-разбойники, прятки, наконец. Ты выходишь на улицу в пять вечера, когда спадает дневной зной, а возвращаешься около десяти, лишь после того, как мимо дома пронеслась последняя электричка, повиляв тебе на прощание своим хвостом.

Как это часто бывает, томные мечтания и мысли прерываются чем-то малоприятным. В класс вошла низенькая, полноватая женщина - школьный библиотекарь. Узнав о том, что урок физкультуры отменили, она решила выдать нам книги на следующий год. С одной стороны, мне не терпелось заглянуть в новый учебник литературы, а лучше всего истории; найти в нем что-нибудь занимательное, схватить начатую пачку овсяного печенья со стола на кухне и отправиться в средние века покорять Иерусалим вместе с крестоносцами. С другой стороны, сарацины могут и подождать. Я очень не люблю сюрпризов - они меня частенько сбивают с толка. Ведь договорились же, что учебники получаем в пятницу. Стоит ли выдавать их на день раньше, когда рюкзак и без того забит тетрадями, спортивной формой и рисовальными принадлежностями?

Этот вопрос я задал Вере Константиновне. Она молча, с явным неудовольствием, покачала мне головой - мол, даже не начинай, - и я со всеми ребятами из нашего класса побрел в темную библиотечную подсобку получать своих нетерпеливых крестоносцев и сарацинов.

Генке идея с книгами тоже не особо понравилась.

- Сдалась нам эта макулатура? Что, мы ее читать сегодня будем, что-ли? - злился Хомяков, пронося по коридору очередную стопку хрестоматии.

- А почему бы и нет? - возражал ему на ходу Женька. - После школы я приду домой, разогрею на плите свой любимый фасолевый суп, поем его и обязательно пролистаю учебник географии. Елена Борисовна пообещала, что в начале следующего года познакомит нас с серьезным материалом по Западной Европе.

- Ой, не дай Бог, - удачно передразнил Хомяков учительницу по географии и мы дружно рассмеялись.

Вскоре, книги аккуратными стопами лежали на первой парте каждого ряда, ожидая своих временных хозяев. Я оглядел классную комнату. В ней отсутствовало человека три-четыре, в основном, двоечники. Но среди них оказалась и Ленка Кобелева. Слабым ребятам-то все равно, а вот ей явно не повезло. На следующий день, если она, конечно, появится в школе, ей достанутся девять трухлявых, как египетский пюпитр, учебников, которых не жалко было бы и выкинуть.

Пока я рассуждал о неприятностях Кобелевой, - кому охота мучиться с исписанными и рваными книжками целый год? - к классной руководительнице подошел Женька и попросил ее об одолжении:

- Вера Константиновна, я бы хотел отложить Ленины учебники. Она, по-видимому, заболела и не пришла сегодня на уроки.

- Хорошо. Мы положим ее книги в мой шкаф в учительской, - согласилась классная.

Подобных вещей, если честно, я никогда не понимал. Мой друг постоянно становился объектом насмешек со стороны Кобелевой и ее подружек. Частенько подшучивали они над его серьезным видом, его манерой вести разговор, ехидно называли друга Альфредом, либо обращались по имени и отчеству - Евгений Викторович. Тем не менее, к шуткам Женька относился снисходительно, а к самой Кобелевой, зачинщице нападок, вполне доброжелательно.

Окажись я на месте друга, то повел бы себя иначе. Первую же попытку надо мной посмеяться я бы немедленно остановил, даже если для этого мне пришлось бы отправить половину нашего класса куда подальше или объявить им всем “бойкот”, как любит выражаться Женька. Мои товарищи об этом знали и старались лишний раз меня не задевать. И верно. Кто в здравом уме захочет бойкотить с человеком, который организовывает большинство игр во дворе?

Наконец, все учебники были уложены мною в школьный рюкзак, который раздулся и стал похожим на холщовый мешок, полный  капусты.

- Сумки оставляем? - крикнул мне Генка через всю комнату.

Не успел я ответить, как в наш разговор встрял дежурный по классу, Сережка Посевин.

- Никаких сумок! Забирайте с собой, я скоро начну тут полы мыть.

- Мы их сверху на парты положим, - попробовал было поспорить Хомяков, но без особого успеха.

- Нет, не положите, я их в коридор выкину, - Посевин умел быть невыносимым, когда сильно этого желал.

- Я тебя сам сейчас выкину, - огрызнулся Генка, но сумку оставлять в классе не решился.

Он с трудом взвалил ее себе на плечо и поплелся к двери. К нему присоединились Женька, Генкин "секундант" Пенчуков и я. Если бы наша компания шла вот так по улице, да еще поздним вечером, то издали могло показаться, что мы только что выбрались из квартиры какой-нибудь одинокой вдовы, а теперь пытаемся унести награбленное, но у нас это плохо получается. По счастью, коридорчик, где мы планировали сыграть с Хомяковым в пробки, располагался вблизи от классной комнаты.

Когда мы оказались на месте и, как могли, старательно уложили наши рюкзаки в углу возле мусорной корзины, Генка у меня спросил:

- Чем будем играть, фестивалькой или слоником? Выбирай.

Как у уважающего себя игрока в пробки, в кармане у меня лежала блестящая фестивалька - миниатюрный костяной колпачок от одеколона "Красная Москва". Однако играть ею я не любил. Она с силой ударялась о неровный асфальт во дворе и могла запросто треснуть или разбиться. К тому же, по размеру фестивалька значительно уступала слонику - колпачку от "тройного одеколона", - и ее было довольно тяжело зажать между ботинками, чтобы нанести прицельный удар. Очень часто удар срывался и фестивалька летела совсем не туда, куда должна была по задумке лететь. Поэтому в поединке с Хомяковым я предпочел слоника.

- Сколько ты принес с собой солдатиков? - поинтересовался Генка.

- Пять штук.

- А чего так мало-то? - разочарованно воскликнул он.

- Больше обычно не беру. А у тебя сколько?

- Не знаю, штук двадцать, наверное, - ответил Хомяков и показал на оттопыренные карманы, набитые пробками.

- В любом случае, я играю только на пять солдатиков. Если я их у тебя выигрываю, то игру прекращаю.

- Можешь отобрать у меня в бою и больше, я расстраиваться не стану.

Такого благородства от Генки я не ждал, но от предложения отказался.

- Пяти будет вполне достаточно.

Я стараюсь учиться на чужих ошибках, когда не получается - учусь на своих. Несколько лет назад я за один вечер проиграл соседскому сыну все свои вкладыши. Я буквально подарил ему тройку новеньких машин "Турбо", двух итальянских футболистов и апельсиновую сборную Голландии с Ван-Бастеном, Риикардом и Гуллитом. Моему разочарованию тогда не было предела. Я просил обидчика вернуть мне хотя бы сборную, угрожал ему, плакал, но тщетно. Он был беспреклонен.

С тех пор, я собрал себе в коллекцию пару сотен вкладышей, выменял с десяток футбольных сборных, включая любимую Голландию. Но самое важное, я понял, что никогда не следует рисковать всем, идти во-банк. Нужно быть крайне осторожным, рассчитать свои шансы, оставить пути для отступления пока не слишком поздно. Как говорят генералы в учебнике по истории, отступить, чтобы выступить вновь, но не яростно, без оглядки, а осмотрительно, потихоньку продвигаясь вперед. Продвигаться так, как это делает ослепший человек - небольшими шажками, нащупывая препятствия и обходя их стороной.

Вот почему я никогда не выносил из дома свыше пяти пробок на отдачу. Если я их быстро проигрывал, что случалось не часто, в этот вечер я больше не играл. Когда я выигрывал у противника пять-семь колпачков, то я завершал поединок, даже если чувствовал, что мог бы отобрать в игре еще с десяток солдатиков и покуситься на чужую фестивальку или слоника. Помня о случае с вкладышами, я делал все, лишь бы не нажить себе врагов из-за пары дорогих пробок. Их всегда можно было выменять и никогда не стоило выигрывать.

Поединок с Хомяковым не заладился у меня с самого начала. После вбрасывания в игру наших двух слоников, мой колпачок упал на бок, а Генкин встал вертикально, днищем вверх. Я тут же оказался в невыгодной позиции, ведь у меня в запасе имелся один удар, а у Генки целых три.

- Осталось выбить еще четыре, - ухмыльнулся Пенчуков.

Как ни обидно, но Сережка был прав. На улице я мог бы пнуть свою пробку так сильно, что за три хода противник ее скорее всего не достал бы. В маленьком школьном коридоре, зажатом стенами со всех сторон и “вызывающим кластофобию”, как говорил Женька, бежать было некуда, оставалось только атаковать. Без особой надежды я пульнул слоником издалека – разумеется, промахнулся, - а Хомякову хватило и двух ударов для точного попадания.

Я вынул из кармана несколько пробок, покрутил их в руке, выбрал желтого пластмассового солдата и передал трофей Генке.

- А чего она такая замызганная? - возмутился мой соперник.

- Других у меня с собой нет. Дома отмоешь, если захочешь.

Я не обманывал Хомякова. Остальные колпачки выглядели ненамного лучше. Это было нашей военной хитростью. Когда серьезный игрок собирался выйти на улицу, чтобы сразиться с сильными противниками, он отбирал самые грязные, потрепанные и старые пробки; то есть те, с которыми было не так жалко расстаться в случае поражения. Генка об этом прекрасно знал и тоже пользовался схожей тактикой. А рассердился он скорее потому, что его солдатики на отдачу оказались, как на беду, чуть почище и поновее моих.

Следующую игру взял я. Генка попытался выбить моего слоника со средней дистанции, но риск себя не оправдал. Его пробка шлепнулась рядом с моей и я легко в нее попал, едва пнув свой колпачок носком кеды. Недолго раздумывая, Хомяков вернул мне моего желтого солдатика. Мне даже показалось, что он сделал это с радостью.

Если и так, то радость его длилась недолго. Через мгновение пробка снова перешла к Генке. Так мы с ним обменивались ею минут десять, пока не вмешался Женька.

- Вы положите ее на подоконник. Если она будет стоять справа от середины, то, значит, она твоя, - друг показал на Генку, - а если слева, то твоя, Коля.

Однако меня эта скрытая похвала Женьки, похоже, сглазила. Мне пришлось попрощаться со своими солдатиками в трех перестрелках подряд. Генке везло, он довольно скалился, я же потерял концентрирование и был сейчас злой, как старшеклассник Мишка Кабиткин. Мишка всегда выходил во двор в плохом настроении. Я не знаю, чего он там ел у себя дома, но физиономия у него постоянно была кислой. Мы на него не особо обращали внимание, нашу компанию он редко задевал, а вот младшие ребята его боялись. Частенько подходил он к кому-нибудь из них сзади и неожиданно давал подзатыльник. Мне также вот хотелось огреть Генку по голове, но я, в отличие от Кабиткина, себя сдерживал.

В очередной раз мне удалось отыграть свою желтую замухрышку, от которой соперник избавлялся при первом удобном случае. Правда, затем я опять потерял трех солдатиков кряду и остался без единой пробки на отдачу.

- Если хочешь, можешь сбегать домой, набрать еще колпачков, - предложил мне взять реванш Генка, - у нас с Серегой времени вагон.

Я был жутко расстроен своим проигрышем, но понимал, что в школьном коридоре мне ничего не светило в поединке с Генкой. Я отказался.

- Трусишь? - попытался подначить меня Хомяков.

- Да нет. Просто мне удобнее играть на улице, здесь тесно, и я не привык. Приезжай к нам летом - устроим турнир во дворе.

- Ладно, пошли, Серега. И ведь не знал же, что он такой трус.

Я открыл было рот, чтобы обозвать его как-нибудь пообиднее, но меня опередил друг.

- Стой. Вытаскивай своего слоника.

При этом он сам вынул несколько колпачков, показать серьезность своих намерений.

Сказать по правде, Женька играл посредственно и его желание сразиться с Генкой приравнивалось к стремлению совершить самоубийство, никак не меньше. Он мог бы сразу взять и отдать Хомякову все свои пробки. Отговаривать его, впрочем, было бесполезно, он чрезвычайно упрямился и никого не слушал.

Это походило на натуральное избиение младенца из сказки "Тысяча и одна ночь". В отличие от меня, Женька принес с собой два десятка солдатиков и теперь терял их одного за другим с невероятной скоростью. Генка только успевал открывать пошире свои, и без того, набитые карманы. Справедливым этот поединок назвать было никак нельзя - слишком уж разнился уровень игры двух ребят. Но остановить дуэль мне не удавалось, как я не пытался.

В ответ на мою просьбу, друг лишь нервно качал головой, а Генка отмахивался рукой и напоминал мне, что я - трусливый заяц, не то, что его нынешний соперник.

Наконец, Женька сдал всех своих солдатиков, и у него остался только новенький синий слоник, которым он и проигрывал, собственно говоря, обычные колпачки.

- Ну что, идем? - нетерпеливо спросил Хомякова Сережка Пенчуков. Он уже в полной мере насладился сегодняшним выступлением приятеля и хотел домой.

- Подожди-ка минуту, - ответил Генка и обратился к неудачливому противнику, - как насчет отыграться?

Этот ненавязчивый с виду вопрос имел вполне определенную цель - вынудить Женьку поставить на кон своего слоника.

- Если ты продолжишь, то только в долг, - посоветовал я другу.

- Ну нет, в долг я играть не собираюсь, - отмел этот вариант Хомяков, - хочешь вернуть свои пробки, Петров, ставь слона.

Подумав немного, Женька, бледный и уставший, сам на себя сегодня не похожий, - откуда такое безрассудство и азарт, спрашивается? - согласился проиграть Генке своего слоника.

Ребята вступили в бой с опаской, старались сильно не рисковать, дожидаясь рокового промаха соперника. Впрочем, его-то ждать и не пришлось. Как и в первом поединке со мной, Хомякову повезло. После его ловкого подброса носком, слоник закрутился и встал днищем вниз. Генка получил право на пять ударов подряд, что на гладком линолеуме влекло за собой Женькино немедленное поражение. Правда, Хомяков решил выпендриться. Вместо того, чтобы попасть в чужую пробку как можно быстрее - со второго или третьего раза, - Генка стал подводить свой колпачок потихоньку, мучая своего противника. Когда настал черед пятого хода, Женькин обидчик со всей дури влепил по синему слонику и тот отлетел на несколько метров.

- Вот и все, синий слоник теперь мой! - заявил Хомяков и поднял с пола колпачок.

- Ничего он не твой, - неожиданно возразил Женя, - ты его своими кедами сбил с места.

- Неа, я не трогал ногой твою пробку, все было по-честному.

- Ты сбил моего слоника кедой, иначе он так далеко не отлетел бы, - настаивал на своем друг.

Они принялись отчаянно спорить, а я не мог никак поддержать Женьку, поскольку не видел, что произошло на самом деле.

- Отдай мне моего слоника, ты его не выиграл!

- Не канючь! Умей проигрывать с достоинством.

- Я тебе сейчас покажу достоинство. А-ну давай назад пробку! - друг попытался вырвать слоника из Генкиных рук, но безуспешно.

Тут я тоже начал напирать на Хомякова:

- Генка, верни пробку. Ты и без нее выиграл сегодня предостаточно.

Пенчуков молчал, позевывая от навалившейся на него скуки, помощи ждать было не от кого, и Хомяков сдался, не выдержав нашего натиска:

- Ну и подавись своим слоном! - крикнул он и швырнул пробку в угол к рюкзакам, забитым новыми учебниками.

Затем случилось то, что мало кто мог ожидать. Два соперника, все еще ругаясь, одновременно подошли к сумкам, и в тот момент, когда Женька нагнулся подобрать синий колпачок, раздосадованный Генка схватил свой рюкзак и со всего маха ударил им по затылку моего друга. От силы удара Женька стукнулся лбом о линолеум и тихонько застонал.

- Ты что творишь, - я подбежал к Хомякову и толкнул его двумя руками. Он потерял равновесие и ухнул на пол вместе со своей сумкой.

Это падение привело Генку в чувства. Он понял, что совершил нечто ужасное. Ему еще до конца не было ясно, насколько именно. Думаю, он представлял себе что-то вроде разбитой мячом чашки в родительском серванте или лопнувшей шины велосипеда, взятого у старшего брата без спроса.

Так или иначе, Хомяков осторожно дотронулся до Женькиного плеча и жалобно, как некормленный котенок, произнес:

- Извини, Жень, я не хотел.

После этой сакральной фразы он подхватил рюкзак и вместе с Пенчуковым отправился прочь.

- Как ты? Голова сильно болит? - спросил я у друга.

- Не очень. Кружится немного и в глазах темно. Но это скоро пройдет.

- Ты уверен?

- Да. У меня уже было такое, когда коленкой больно об асфальт ударился, - успокоил меня Женя.

Вскоре ему стало получше. Мы взяли наши сумки и медленно пошли по коридору к выходу.

На крыльце школы стоял Мишка Кабиткин с еще одним парнем, своим сверстником.

- А-а, Петров, тебя-то я и жду! - Мишка неожиданно схватил друга за руку и принялся его трясти, - как ты меня назвал вчера, напомни-ка?

- Не трожь его, - отпихнул я Кабиткина от Женьки, - ему сейчас нехорошо.

- А ты не суйся. Это наши с Петровым дела.

Хоть я и был года на два моложе Мишки и на полголовы ниже, он меня побаивался - знал, что у меня много приятелей, которые могут, в случае острой необходимости, его отдубасить как следует. Я этим обстоятельством решил воспользоваться.

- Отстань от него, а не то позову друзей, они с тобой разберутся.

- Ха, испугался я твоих друзей, - фыркнул Кабиткин, - у меня свои есть.

- Отлично. Вот мы и посмотрим, чьи друзья сильнее,  - принялся я додавливать Мишку, - Когда ты хочешь встретиться?

Для вида я посмотрел на часы и добавил:

- Давай сегодня в шесть вечера возле твоего подъезда? С моей стороны будет человек пятнадцать. Надеюсь, ты приведешь не меньше. Вот подеремся-то!

Кабиткин, если имел бы такую возможность, с удовольствием меня удавил бы за издевку прямо здесь, на свежевымытом крыльце родной школы. Увы! Мишкины друзья существовали лишь в его воображении, а мои на самом деле. Я был для него неприкасаем, являлся эдакой индонезийской священной коровой, которую трогать запрещено, даже если очень хочется.

- Не собираюсь я ни с кем драться, - струхнул старшеклассник, - катитесь-ка вы оба. А тебя, Петров, я еще поймаю, мало тебе не покажется.

При этих словах он картинно, лишь бы не остаться должным, ударил Женьку сзади ботинком.

Во время нашей беседы с Кабиткиным, Женя молчал, как будто его она никоим образом не касалась, как будто спор велся не о нем, а об осеннем сборе баклажанов на дачном участке.

- Тебе все еще плохо? - спросил я.

- Да нет. Загляделся я на вишню, - показал он рукой на длинную, в два ряда, посадку деревьев вдоль дороги, и как-то тоскливо сказал, - недели через две поспеет, можно будет уже рвать.

Вскоре мы подошли к Женькиному подъезду и попрощались:

- В субботу идем на ставок купаться. Ты обещал, - напомнил я другу.

- Вода ведь все еще холодная, - едва заметно поежившись, ответил Женька.

- Ничего. Как в прошлом году. Мы нырнем и тут же загорать. Поди не замерзнем.

- Ну, хорошо. До завтра, Коля.

- До завтра.
 
На следующее утро я проснулся поздно. Неспешно потягиваясь, я мельком взглянул на настенные часы над книжной полкой и тут же вскочил с кровати. Полдевятого! Уроки ведь уже начались.

- Мама! - вбежал я в кухню, - почему ты не подняла меня в школу?

Произнес я эту фразу скорее из любопытства, а не от большого расстройства или обиды. Не так уж и страшно пропустить занятия в конце года. Скорее даже приятно.

Она сразу не ответила и почему-то от меня отвернулась. А когда повернулась обратно, то прошептала:

- Коленька, сегодня ночью Женю увезла скорая.

Только сейчас я увидел, что глаза у мамы красные от слез.

- Он в больнице?

- Рано утром Женя умер.

Я выбежал на балкон.

На улице не шел дождь, тучи не нависали над крышами домов. Не было слышно громовых раскатов, не сверкала молния, ветер не срывал листву с деревьев, не ломал хрупкие ветви. Дороги не разъело слякотью, прохожим не нужно было перепрыгивать через лужи, чтобы не замочить ноги.

Светило теплое майское солнце. Цвела акация. Запах ее душистых цветов доходил до верхних этажей зданий. Приближалось крымское лето, а вместе с ним желанные школьные каникулы.

В дверях соседнего подъезда показалась тщедушная старушка. С трудом перебирая ногами и опираясь на палочку, она, очевидно, шла в магазин за хлебом. Напротив, в тени на скамейке под раскидистым орешником сидели две молодые мамы в летних ситцевых платьях. Одна что-то увлеченно рассказывала, вторая сдержанно улыбалась и кивала в ответ головой. Рядом с ними стояли две новенькие коляски, в которых малыши забавно тянулись друг к другу ручками. Знакомство это, впрочем, не было таким же приятным, как беседа молодых женщин. Один из ребят попытался ударить второго. Его мама, заметив это, отодвинула коляску в сторону, и малыш заплакал.

Я вернулся на кухню. Она была пуста. Лишь на клеенчатом столе, в самом его центре, лежал синий слоник, который мне предстояло отдать Генке.

Share this post


Link to post
Share on other sites

b7292f25.jpg

 

Утро Аустерлица, вечер Ватерлоо

 

 

Антон Чижов

 

 

Ночью позвонил брат. По межгороду. Шипя в трубку, булькая, будто давясь, он лепил нечто дикое и бессмысленное. От его речей облезал мозг, а в душе распускались недобрые чувства. Да заткнись ты, попустись, билять, гаркнул я на него, и он затих, засопел обиженно из своей Кандалакши, может наливая попутно какого говна в немытую чашку. Пьёт, конечно, тут к доктору не ходи, когда он не пил то, но звонит редко, раз в сто лет, и тут стало мне как-то совестно за понты, и тон свой, и за дрянной сон, который бы лучше не видеть. Излагай ровно, Саша, попросил я, и вообще извини, не хотел, прости, брат. Он примирительно всхлипнул соткой, и тоже стал ровен.

1.
Утро началось раньше обычного, что для лета совсем и неплохо, если только ты живёшь сам по себе и спокоен.  Мне же предстояло жить для других, а это нервирует.


Если кратко изложить суть братских чаяний, то было как-то так: утром в Питер прилетает его бывшая с дочкой, они транзитом из своего Осло, и вот надо их как-то принять, заселить, помочь чем могу, и чем не могу тоже помочь, потому что всё там непросто.


Я пил третью чашку кофе, ожидая такси, такой на ногах и стремительный, набирая мать, и понимая, что мобильный она не берёт просто из принципа, назло мне, а городской плотно занят, может и просто со сброшенной трубкой, если не из принципа, то этим бляцким котом, с которым они напару имеют честь меня ненавидеть. И чорт бы с ними, коли так, но меня в кои веки зарядили семейным общением, и тут мать была очень в тему.


Тема была бы очень простой, даже банальной: два любящих сердца, единство чувств, надежды, чаяния, вся ботва, да ещё замешанная на отъезде в страну водопадов и фьордов, романтика и т.д. И всё состоялось, и жизнь с чистого листа, и плод любви, и... И всё бы неплохо, да только плод любви оказался весьма экзотическим фруктом. А экзотика обернулась сучьими петлями с одной стороны, и русским пьянством второй половины. Вообщем, всё единство развалилось на сплошные противоположности.

 

Пьющий индивид был удалён поближе к славянским корням, непьющая и передовая особь осталась крутить хвостом в скандинавском раю со всеми удобствами. Причине разлада было шесть лет, и она осталась с мамой, там, где всем детям лучше. Повторюсь, что всё это крайне не ново, не будь эта девочка поколения next, а точнее  -  индиго.


Она хорошая, сказал мне вчера брат, ты её сразу узнаешь. Я не так уж много знал о савантах, но «человека дождя» представлял, и перспектива прожить сутки под одной крышей с особой считающей зубочистки меня вдохновляла не очень. К тому же, если на то пошло, то брат этот был мне кузеном, да ещё каким-то левым напрочь, третья вода на киселе, и вся наша связь держалась разве на моей матери, которая как-то врубалось в родство. Ну и паре-тройке капитальных пьянок, произошедших давно и случайно. В общем и целом я как раз был не при делах, это мать её видела, поклонницу кленового сиропа, и она, мать, скинула Саше мой телефон, ей и разгребать, думалось мне, а я помогу. Если что.
Но мать не брала трубку.

2.
Я её сразу узнал, братец не соврал, отдам должное.
Отпустив тачку и стоя на воротах, я внешне безразлично шерстил взглядом толпу безликих норвегов и шведов, в душе надеясь, что не услышу дикого визга, не увижу конвульсий, или чего там ещё ожидать от особи новой расы, входящей в пору гормонального взрыва. «Как их в самолёт-то пускают? – неприязненно слушал я собственное бурчание, – Ехали б поездом, или паромом...А лучше дома сидели, вот зачем из Осло в Барселону переть, если для тебя родина там, где все вещи на своих местах, а по жизни занимает лишь один вопрос: кто там на какой базе?! Демократия, нахуй...».

 

И тут я заметил, как в зал проследовало создание женского полу тех самых лет двенадцати, большеглазое и с мыслью на лице. Её природную красоту, – а она была очень и очень красива, – оттеняла мягкая тень интеллекта. Что не мешало ей со вполне пролетарским упорством волочить за собою конкретный баул на колёсах. Сопутствующая  русско-норвежская мать выглядела ярко и приземлённо, причём была налегке, с каким-то дурацким рюкзачком из породы безвкусных.

– Инга? Я от Саши, – шагнул я навстречу той, что постарше и с рюкзаком.


– Ой, привет! – навстречу мне гостеприимно раскрылась джинсовая рвань, и я ощутил родственное тепло уверенной тройки.


Та, что помладше и с чемоданом отрешённо изучала что-то вдали, типа горизонта событий.


– Соня, познакомься с дядей. Он папин...друг. Да, друг, поздоровайся.


Девочка без особого интереса кивнула головой, ну а я произвёл весь набор положенных жестов: приветливо улыбнулся, наклонился, вякнул что-то вроде как мы выросли, Соня, протянул руку...


Инга мягко, но уверенно придержала меня за рукав. Я непонимающе взглянул на руку, в лицо, и вдруг понял, что здороваться мы не будем. Улыбка  была из породы жёстких и скорбных, мол, извините, но у нас вот так вот, мы такие. Да и ладно, сказал бодро я, но чемоданчик-то я возьму, куда девушке с таким чемоданом, и тут впервые глазастый фрукт подал голос:
– Это мой кейс. Я его должна отвезти сама.


Голос был нежен и убедителен. Пришлось отобрать у Инги рюкзак, и отконвоировать дам на стоянку. Стремительным наше передвижение было не назвать, да и встречные люди слегка насторженно косились на подобную расстановку сил, но зато я был вознаграждён ещё парой бодрых прикосновений, даже приобнят за талию, и в итоге сопящий от усердия савант стал представляться чем-то вполне закономерным на фоне растущего обоюдного интереса.

– Как она к такси? - поинтересовался я для страховки.
– Да отлично, – чарующе промурлыкала родня, – Соня очень спокойная, если ей не перечить.

Звучало это убедительно, но на всякий случай я выбрал водителя славянина и в возрасте. Девочка легко рассталась с милой сердцу  поклажей, я усадил их на заднее сиденье, сам сел к водиле, и решительно назвал ему адрес мамы. Хотя, если честно, уже появилась шальная мысль отвезти эту пару к себе, для знакомства поближе. Инга чем-то очень располагала к подобным манёврам.


Но сначала я решил понаблюдать за рассудительной девочкой Соней. Ну, и порадовать свою мать, раз уж выпал такой чудный случай.

3.
Программа была простой. Мы отгружаем к матери Соню и барахло, а сами идём по делам, благо в Питере Инга была давно и неправда. А там мы вернёмся, посмотрим чего как, и отъедем ко мне на ночлег. Или что-нибудь в этом роде. Как срастётся.


 На предмет матери я не особо сомневался. Если девочка была савантом, то мать моя просто безумна во всех смыслах. После смерти папаши она стабильно пила коньяк, курила «Беломор» и играла в шахматы с котом Яшей. Из-за этой злобной скотины я в итоге и съехал из центра. Раз в неделю я закидывал матери торбу продуктов, папирос, и, надышавшись кошачьими ссаками, отбывал восвояси. Изредка мне предлагался коньяк неизвестного происхождения, но дело кончалось криками, шипеньем, а однажды  они меня поцарапали. Мама до сих пор щеголяла ярко-красными когтями, а Яков был таким от природы. Где эта пара доставала коньяк, я не ведал, ибо не видел мать за пределами квартиры со времён поминок.


А вот как Соня, спросил я, ведь ей может быть скушно. Ей не может быть скушно, был ответ, она найдёт чем заняться, и они с бабой Ирой(во как!) прекрасно ладили друг с другом, когда та приезжала к ним в Берген. Правда Соня тогда ходила по дому голая, у неё был такой период, но может быть это не так страшно, она, Инга, тоже ходит до сих пор, а чего тут такого? Да отлично, отметил я, прекрасная привычка, я только за. Но там кот Яша, как Соня к котам? Она не боится животных? Соня, спросила Инга, ты не боишься животных? Нет, металлической птичкой чирикнула Соня, чего ж их бояться, они сами боятся, это ж животные, а мы, мама, люди. Вот так.


К тому времени,когда порядком облуневший пенсионер вырулил на Литейный, я злорадно потирал руки, предчуствуя порок сердца у  наглого перса. А мама выдержит, думалось мне, она сама мать, я ведь тоже, хоть не савант, но совсем не подарок.


Телефон мать так и не взяла. Но мы сами поднялись и позвонили.
 
 4.
С Ингой мы провели чудный день. Июньский Питер хорош, да и с пивом стало как-то полегче. Особенно хорошо выпить пивка на веранде, поближе к Неве, никуда не торопясь, вырвавшись из душной квартиры, где по стенам никотин, везде шерсть, пыль и морок. Признаться, мне стало жаль Соню, но я поступил подло и по-мужски: предпочёл зрелую даму наивной юности. Думаю, что меня можно понять. Мы смотались довольно шустро, я успел лишь отметить что в прихожей Соня расставила обувь, в ванной определила место полотенцам и щёткам, бескомпрмиссно потребовала выдать ей то, то, и то(что незамедлительно было извлечено из чемодана, и выдано — какие-то журналы, головоломки, ребусы).

 

С бабой Ирой они как-то очень легко обнялись, я даже подивился, глядя, с какой нежностью когти обнимают спину девочки. Помню разобравший меня смех от взгляда Яши. Яша будто оказался без штанов, и понял это единственный, отчего страдал неимоверно, растеряв всё барство и лоск, обиженный невниманием к персоне, раздавленый пренебрежением и чем-то ещё, каким-то флюидом, который деформировал его, смял, и понизил в статусе до обыкновенной плюшевой твари, которую разве что звать яшей, да и то, надо ли оно кому.


Я сбегал в магазин за стандартным набором, подобострастно купил коньячку, а когда вернулся, то получил свежевымытую Ингу, наказ вернуться к шести на обед, и уже совсем было метнулся, но вдруг заметил Соню. Она стола и глядела на шахматную доску.

 

Баба Ира, разрядник по шахматам, как раз пытала Яшу каким-то диким гамбитом, или чем там ещё, так вот Соня смотрела на доску. Молча, спокойно, сосредоточенно. А потом подошла, и сдвинула какую-то из фигур. Это шахматы, затянулась беломориной мама Ира, и слон ходит не так, сейчас я тебе покажу, тебе интересно? Соня кивнула, и мы с Ингой быстро ушли, подталкивая друг друга в различных частях тела, и даже наслаждаясь возникшей теснотой в прихожей, и в лифте, и вообще как то вдруг стало некуда руки деть, даже на улице. Теперь мы свободны, сказала тонко пахнущая эросом Инга, если Соньке понравятся шашки — это надолго. Шахматы, поправил я. Да ей без разницы, уж поверь. Верю, идём по пивку? Ну конечно!

5.
Одиннадцать раз! Подряд!
Я не знал, кто был смешнее. Возмущённая духом мать, или  униженный Яков. Первая могла хотя бы запить возмущение коньяком, второй просто обвис ушами и выглядел полным кастратом.


Расслабленные пивом, но воодушевлённые, мы вернулись ровно к шести, тик в тик, готовые выслушать может попрёки, а может и хуже чего, вроде гадких намёков, тут уж мать была в своём амплуа, а по нашим рожам только слепой бы не прорубил, что к чему идёт и по экспоненте. Но! Увидели мы крах амбиций, боль Наполеона, для которого солнце Аустерлица с утра закончилось полным Ватерлоо к вечеру.


 Я расставлял тарелки, Инга чтото пилила рыбным ножом, а мать вздевая руки вещала и пророчествовала. Оказалось, что заслуженный мастер спорта потратил всего полчаса на то, чтобы донести до сознания ребёнка принципы игры. Да и то, всё это в вальяжной подаче изобретателя Сети, жующему в уши дураку падишаху. Соня внимательно прослушала вводные. Внимательно просмотрела пару начал. Впитала пару защит. Запомнила слово гамбит. А потом они расставили всяк своё войско, и...
-- Одиннадцать раз подряд!


Надо отдать должное маме: она человек справедливый. С придурью, но честна. И это был яркий пример, когда восхищение мастерством превозмогло горечь поражения.


А что Соня? Она равнодушно собирала какой-то самолёт, и ничего не касалось её, ни эти рулады, ни сверлящий взгляд Якова. Совсем ничего. С нашим возвращением баба Ира и шахматы ушли в иной мир, и она просто забыла о них. Я вдруг понял, что она совсем одинока. Совершенно одна. Как одна моя мать. Как один где-то Саша, пьющий одинокую водку свою. Как один я, если вдуматься, со всей своей суетой вокруг его, Сашиной, бывшей. И она, эта дурочка, одинока, измучена собственной дурью и скукой, от которой и Барселона, и я, и весь этот бред....


-- Это не сюда, - маленькая ручка переместила столовое серебро и салфетку, – Надо вот так.


– Спасибо, Соня, извини, я не знал, как надо правильно.


Пугающая серьёзность во всём. Молчание, прерываемое лишь по делу. И это дело, как правило, имеет значение лишь для неё.


За обедом мы выяснили, что надо есть первым.Что вторым. Зачем хлеб. Почему ушёл папа.
Если честно, мне становилось всё страньше и страньше.


После папы над столом повисло молчание, от которого нас избавил приступ паники — из набора с головоломкой пропал какой-то кунштюк, и она раскричалась, без слёз, гневно колотя ручкой по столу, завывая. Я обшарил весь пол, греша на зловредного чорта Якова, готовый убить его, суку, если эта хрень сейчас не найдётся, и вдруг она раз! - и нашлась. И опять спокойствие воцарилось, и внимательные ручки вдумчиво зашустрили, собирая какую-то китайскую дрянь, под звон вилок, под вежливые беседы, под коньячок.


Она устала, сказала Инга, мы ведь с шести утра летим, а ещё завтра, может поедем к тебе, ей в половину  надо лечь, иначе будет труба, то что сейчас — детский лепет, поверьте.22.00 — душ. 22.30. - лежать., слушать сказку. Ровно в одиннадцать она повернётся на левый бок и заснёт. А если нет? Переутомление, чортовы шахматы, чортов беломор, будь он проклят? Нет, что ты, она заснёт ровно в одиннадцать. Потому что так надо.

6.
Так и было. Мы даже прошлись пешком, вылезли за пару кварталов до моего дома. Белые ночи, как никак. Эх, засмеялась Инга, да у нас они всю дорогу такие. Или просто полярные.


 На сей раз чемодан тащил я, после аэропорта он потерял значение в глазах Сони, став очередным пазлом дурного мира вокруг. Зато она строго останавливалась на каждом светофоре, и комментировала, когда можно, когда нет. Отсутствие машин её ни капли не убеждало. Я начал понимать, что в чём-то её мир правильнее моего, разухабистого не в меру, без критериев и канонов.


Пришли, я выдал им полотенца, бельё. Раскинул все диваны. Голова начинала шуметь от алкогольных смесей, чада и суеты. Может ей соку, воды? Да, неплохо бы соку. Шампанского? Пива? Пива, конечно, чего праздновать.  Я отправил их в ванну и вышел в ночник.

7.
– Саша, всё нормально, я встретил, завтра отвезу. Всё нормально, да. Слушай, она у тебя красавица. Нет, не Инга, с ума не сходи. Соня, да. Сейчас укладываются, я в лабаз. Да не ори ты, голова уже квадратная, соку я вышел купить твоей дочке. Ты знаешь что она с матерью учудила? Хаха. Разгром. В шахматы. Ну вот научилась, твоя же дочь, ну. Да совершенно нормальная, Саш. Она тебя вспоминала. Блять, да хуле мне врать то тебе, идиот пьяный?! Ну хочешь вернусь наберу тебя, сам услышишь?! Ладно, нет так нет. Ладно, я понимаю....

Слушай, не пей ты там, как скотина, она тебя любит. Видел я, видел, какая она. Хороший ребёнок, всем бы таких. Встретитесь, не ной. Бухать завязывай, и всё будет. Тьфу, да иди ты со своей Ингой, отбой.

8.
Соня в пижаме выглядит как ребёнок из модного журнала. Если бы не лицо, если бы не лицо. Влажные волосы, усталые глаза. Выпивает стакан сока, подходит ко мне, обнимает, целует в щёку. Спокойной ночи, ты как папа. И уходит слушать сказку. На часах 22.30. я в ахуе.

9.
23.05. Мы сидим и пьём пиво. Соня спит на левом боку, уже пять минут, я посмотрел, мне не верилось. Но это так, это правда. А не проснётся? Нет, хоть и пушки стреляй. Пьём пиво, каждый думает о своей артиллерии.


Почему она вдруг меня обняла? Потому что ты папа. Так надо, целовать папу с мамой на ночь. Но ведь я не он. Да, я знаю. Звонил, ему, кстати, сказал что всё хорошо. Пьёт? Нет, сухой. Ага. Как же. Ну так мы будем снимать кино, или как?


Нет, ты знаешь, Инга, не будем. Извини.
Не вопрос, я сама понимаю. Давай спать, завтра снова. Скорей бы уже  Испания, море. Извини, я спать.
Спокойной ночи.
Гуд найт.

10.
Утром, в аэропорту, мы уже действительно совсем по родственному обнимаемся с Ингой, она целует меня в щёку. Аккуратно наклоняюсь к Соне. Она свежа и серьёзна. Такой вот крепкий бутон. До свидания, Соня, я рад что с тобой познакомился. Приезжай ещё. Она обнимает меня как вчера вечером, но теперь уже при свете дня, целует, смотрит, и утвердительно заявляет: Ты как папа.


И пока я гляжу им вслед, о думаю, хорошо это, или всё-таки плохо? Что я как папа? Наверное, всё-таки, хорошо.

11.
Мы сидим с матерью, пьём коньяк. Яков свысока поглядывает в мою сторону, я ему несколько неприятен. Мать интересуется, отодрал ли я гостью. Нельзя сказать, чтобы я был особо шокирован. Она человек проницательный, а манера выражаться у нас в крови, это фамильное, чай не смерды. Одиннадцать раз, ржу я, нет, конечно. Ну и правильно, подливает она мне ещё на полпальца, я так и думала. А девчёнка хорошая. Да уж. Ты, кстати, не знаешь, а они, эти дети, комплексуют? Отчего? Ну симпатичная девка, а шестой палец на руке. Серьёзно? Я и не заметила. А я заметил. И ты знаешь, это тот случай, когда это очень нормально, даже идёт. Ей идёт.


Мы чокаемся за красоту во всём мире, во всех её формах и проявлениях, а Яков деловито намывает гостей, что немного тревожит.

Share this post


Link to post
Share on other sites

23244004_m.jpg

 

От Гумилёва 4-12

 

 

Константин Смелый

 

 

ЦОЙ ЖИВ! напротив бассейна в Реутове. ИО: Виктор Денисович. Снимает двушку вместе с хорошей, в прошлом любимой, женщиной по имени Бачило Светлана и школьницей Дашей от её несчастного брака. Выгуливает кота. Читает классику. Работает инженером по установке и ремонту оборудования.

Имён гораздо меньше, чем людей. Мне досталось это. Роль у него будет эпизодическая, но сеанс привыкания лучше начать сразу. Хотя бы к середине спектакля мне обязательно нужно превратиться из анекдота в человека. Иначе все потратят время зря. Особенно вы.

Внимание! Пялимся во все глаза и привыкаем: вот это пузатое, круглощёкое, кучерявое, очкастое, грузино-украино-корейское называется «Виктор Цой» и чинит импортные экструдеры, среди прочего. Как однослойные, так и двухслойные, трёхслойные и плоскощелевые.

Пока вы хихикаете, я поведу рассказ издалека: от эргономического стола Марины в московском офисе. Там наш нулевой километр. Оттуда начинаются все путешествия во все концы Российской Федерации, а также в её начало. Сегодня в Бирюлёво, послезавтра в Пермь, через неделю в Новосиб с заездом в Кемерово. Бывает, в месяц ночую дома полторы недели.

За двенадцать лет наша контора установила более тысячи единиц немецкого оборудования для работы с полимерной дрянью.

При этом каждый третий заказчик уверен, что правила эксплуатации нужны только на территории Германии. Каждый второй патологически экономит на сырье и пихает, пихает наполнитель, пока у него вообще не перестанет что-либо выдуваться. Модно также ставить машину в пустующий цех тридцать пятого года постройки, да так чтобы зияло серое небо в потолке, набухала плесень на стенах и теплилась одна ржавая батарея на пятьсот квадратных метров.

Нет и не светит конца моим странствиям.

Однажды в Улан-Удэ задали неуместный вопрос:

- Вы любите свою работу?

Там у директора производства была в офисе вчерашняя студентка на побегушках. Худенькая, начитанная, с какими-то цветными бирюльками в косичках. Он широким жестом отрядил её показать мне театр оперы и балета, а после накормить бурятской кухней. В театре давали оперу Шостаковича по Лескову – и, по-моему, на уровне; я не разбираюсь ни в музыке, ни в сценическом искусстве. А в ресторане, когда стали заказывать, моя провожатая объяснила, краснея до слёз, что шеф не выделил бюджет на напитки. Я замахал руками, взял на свои, потом ещё, и ещё, и под конец услышал:

- Виктор, скажите, вы любите свою работу?

Долг нормального человека требовал сказать правду («зарплата белая – езжу по стране – грех жаловаться») или, на худой конец, отвесить интеллигентный комплимент («как видите, хожу в оперу с интересными людьми»), но правда на тот окосевший момент уже казалась фальшивкой, а комплименты всю жизнь застревали у меня в глотке из-за комплекса пухлой, узкоглазой неполноценности. И я завёл трухлявую шарманку про то, как бесконечные разъезды, несмотря на все тяготы, лишения и авиакомпанию «Кубань» (царство ей небесное), дают мне главное, а именно иллюзию вечного движения в прекрасное далёко, и тем самым временно спасают от прожорливой пустоты, которая рано или поздно догоняет нас всех, чем бы мы ни занимались по основному месту работы, и впивается нам прямо в мещанский загривок.

Потом в голове всплыл Лесков, уже без Шостаковича, и я принялся подавать выездной ремонт экструдеров под соусом «Очарованного странника», но вскоре заткнулся, потому что девушка с бирюльками в бурятских волосах уже не слушала меня, а рыдала навзрыд, прикрываясь тоненькой рукой с красивыми, некрашеными ногтями. Она, само собой, лила слёзы не по горькой доле поддатого подмосковного клоуна. Она, как тут же выяснилось, плакала об унизительной зарплате, о бесполезном дипломе, о пожилой матери, о невозможности уехать или хотя бы найти понимающего мужика, а главное – о своей пустоте, жить с которой ещё не научилась, а я кивал и корчился от стыда в лоснящемся кресле, обещая себе больше никогда не пить в командировке ни единой капли сверх неизбежного.

С тех пор (а прошло аж полтора года) я нарушил эту клятву лишь однажды: в подъезде №2 дома №4 по непролазной улице Гумилёва.

На малой родине №3.



***


Название города Марина зачитала мне по слогам.

- Это в Вологодской, – встрял Паша из-за перегородки.

- Это не может быть в Вологодской, – я задёргал пальцем над клетками «Эрудита». От неожиданности из головы выпало слово на 35 очков. – Это в Курской. Там с таким же названием есть. Который в Вологодской – мелкий слишком.

Марина защёлкала мышкой.

- Да нет – да вроде бы…

- В Курской мы не ставили, – отрезал незримый Паша. – В Вологодской ставили. Тарас ездил Марченко. Которого потом уволили, и Цоя взяли как раз.

Тарас Марченко, человек-легенда. Однажды доехал до ульяновского заказчика с опозданием на двое суток, поддатый и растерявший смысл жизни заодно с документацией. Полез на кого-то с кулаками. Так мне рассказывали.

- «Автобус номер семьсот семьсьт пять от вологодского автовокзала», – подтвердила Марина. – «Три часа в пути» тут написано.

- Три часа сорок минут, – я отложил телефон с «Эрудитом». Надел очки, чтобы видеть удалённые предметы. – И то если без заезда в Сокол.

Паша уважительно высунулся из-за перегородки.

- Ты чё, Цой, – был там?

- Жил, – сказал я. – Семь лет.

- Я и не знал…

- За-ме-ча-тель-но, – Марина замолотила по клавиатуре. – Как из Воронежа вернёшься, махнёшь по цоевским местам на Вологодчину. Че пэ Егунова Ирина Валерьевна от встречи с земляком растает. Глядишь, апгрейд закажет. Ты её не знаешь, случаем?

Я качнул головой.

- Я с первого курса там не был.

- Вау, – впечатлился Паша.

- Ро-ман-тич-нень-ко, – сказала Марина. – Возвращение блудного Цоя. Всплакнёшь? – она достучала ответ ЧП Егуновой и потянулась за телефоном. – Меня, когда в Карабаново не ездила месяц, и то на слезу прошибает. В машине прямо.

Меня тоже всю жизнь прошибает. То слеза, то смех, то липкий пот из ладоней, то любовь к женщине, состоящей в несчастном браке. Кроме того, аллергический чих и зудящая сыпь на заднице. Вечно не ко времени. У брата однажды зачесалось под коленками перед медкомиссией – и его враз нашли негодным к действительной строевой. Мазь какую-то прописали смешную. У меня же зачесалось перед отъездом в лагерь на Чёрное море – и я проторчал всё лето в пункте назначения 775-го автобуса, где оставалось лишь клацать зубами в холоднющей речке, получать в «узбецкую морду» от гопника Герасика и прятаться по жидким кустам вокруг дома №4 на улице Гумилёва.

Но в этот раз не прошибло. До вылета в Вологду не случилось ни сыпи, ни душевного трепета. Только изжога, Воронеж и невнятная боль в нижней челюсти, слева. Такую обычно терпишь месяца полтора-два-три, пока Светлана Бачило не разгадает твою прокисшую харю и не погонит к зубному.

После Воронежа, кстати, заскочил домой часов на восемь. Выпил на кухне 0,33 бледного пива с чёрствым зефиром – спиной к телевизору, очками к пафосному закату за верхушкой дома, которого не было полгода назад. Шла последняя неделя июня. Дашка жарилась у бабушки в Бердянске, Света после вечернего семинара заночевала на офисном диване в центре Москвы, а «Вологодское авиапредприятие» готовило последние вылеты, оставшиеся до закрытия линии «Вологда – Внуково – Вологда».



* * *


О смерти рейса ВГ 2389/2390 мне рассказала работница Вологодского аэропорта. Я стоял в гулком зале ожидания, у плакучего фикуса в кадке, и крутил головой, не веря своим глазам. Спешить было бесполезно. Во-первых, на последний 775-й автобус я уже опоздал. Во-вторых, я приземлился где-то между Брежневым и перестройкой – прямо в детство, обшитое лакированными досками и расписанное через трафарет фломастером и гуашью. «В аэровокзале на перроне не курить» – в таком духе.

Обратно в настоящее меня выдернула женщина в форме:

- Закрывается аэропорт, молодой человек. Кого вы ждёте?

Ей было далеко за сорок.

- Закрывается? – не понял я. – Насовсем?

- Сначала на ночь, – она смотрела на меня с личной неприязнью. – Потом насовсем. Не видите, что вышли все, кроме вас? Сейчас уедет общественный транспорт – пешком в город пойдёте.

На последних словах неприязнь обернулась участием. Из-за фикуса вышел рыжий кот, круглый от всеобщей любви, и потёрся об колготки телесного цвета. Женщина потянулась, чтобы почесать его за ухом, но тут же одёрнула себя.

- Это трагедия, – залепетал я непонятно зачем. – Это же представляет культурную ценность. Ваш аэровокзал. Его надо под охрану государства. Я летаю много по стране, видел аэропортов пятьдесят, не меньше. Но такого нетронутого, в таком прекрасном состоянии… Вот стулья только эти заменить белые… Можно прямо в список ЮНЕСКО…

Женщина цокнула каблуками. Расправила плечи. Нарисованные брови изогнулись. Участие померкло.

- Вы из Москвы?

В Москве я отвечаю «нет», за границей «yes», а в пространстве между Москвой и заграницей у меня в голове от этого вопроса подвисает программа. Секунд на пять.

- Ээээ…

- Вам везде музей, сэр? – женщина взялась за нижний край своего чёрного пиджака. Внезапно я понял, что ни в какой она не в форме, а просто в костюме. – Краеведческий музей вам везде? Экспонаты у вас? От Калининграда до Владивостока? – с каждым вопросом ненависть в её голосе делалась громче. – Тут сто человек без работы будет. Сто! Вы это понимаете, нет? Все пассажирские рейсы отменяют с первого числа. Осенью закроют полосу – и будет вам музей ваш под открытым небом. Летайте через Череповец – добро пожаловать! Хоть в аренду! Хоть покупайте всё здание! На вертолётах катайтесь, кино снимайте, свадьбы играйте, что хотите делайте, – её лицо багровело под осыпающейся пудрой. – Люди по тридцать пять лет здесь работают. Музей ваш содержат в «прекрасном состоянии». По тридцать пять лет! У людей тут дом второй. Кому породнее первого, между прочим, – она посмотрела вверх, на второй этаж, словно обращалась не ко мне.

- Простите, – я вытер вспотевшие ладони об брюки. – Я не имел в виду…

- Мы таких, как вы, нагляделись, сэр, – теперь она держалась за пиджак обеими руками. – Таких охотников за экспонатами. Вас ещё тогда, ещё в девяностые развелось, как нерезаных. Не забуду, никогда не забуду, как у меня мать на почтамте работала заведующей. Явилась к ней парочка московская. Увидели, что там картина в полстены: Ленин в Кремле телеграфную ленту читает. Всю советскую власть провисела картина. Во время войны висела. Поколения целые на неё смотрели. А этим что? «Ой, боштымой, какая прелесть!» Пальцами сразу тыкать: «Ой, какой экземпляр! Ой, где тут у вас начальник?» Пришли к матери, кошелёк достают с долларами: «Сколько стоит?» Мать как услышала, как встала из-за стола, как посмотрела им в рожи наглые…

- Нет, нет и нет, – сказал я против собственной воли.

Женщина подалась в мою сторону.

- Что?

- Ну, ваша мать – она сказала, – я сглотнул. – Они спросили: «Картина с Лениным продаётся»? А она им: «Нет, нет и нет!» Весь же город потом цитировал. А мы жили как раз у почты – где «Рябинушка», в том доме…

Иначе говоря, не доехал я до вологодской гостиницы, которую забронировала Марина. Спал на диване, промятом двумя поколениями работников аэровокзала. Вернее, спал я уже утром, в 775-ом автобусе, а на диване просто ждал шести часов под покрывалом с петушками, сложив руки на груди и наблюдая белую ночь за окном. Рыжий кот сопел на табуретке у моего изголовья.

Кота звали Яшка, в честь самолёта «Як-40», а женщину в чёрном – Елена Петровна. Оказалось даже, что её племянник учился в лесотехникуме, когда мой отец там преподавал. Её мать, не продавшая Ленина, до сих пор жила через дом от «Рябинушки». В общем, я не смог отклонить гостеприимство, которым Елена Петровна заглаживала вину перед «земляком». Я съел все пельмени с майонезом. Согласился со всеми проклятиями в адрес Минтранса. Расхвалил «Як», выполнявший рейс «Внуково – Вологда», включая бортовой кофе с печеньем.

Наутро Елена Петровна сама вызвала мне такси до автовокзала.

- Иии, Витя, чтобы никакой гостиницы! – погрозила она на прощанье. – Технику свою починишь – сразу прыгай в автобус и прямиком ко мне. Посажу тебя завтра с утра на последний московский рейс. Из нашего, как ты говоришь, музея…

Я пообещал постараться. Когда сел в такси, она всё ещё стояла в своём костюме и неофициальных шлёпанцах на сырой от росы бетонке, внезапно ссутулившаяся, и машинально махала рукой. На её лице застыло странное вопросительное выражение. Я помахал в ответ. Прищурился, компенсируя недостающие диоптрии в старых очках.

Лучше б не прищуривался. Елена Петровна смотрела мимо меня – то ли в прошлое, то ли в будущее. В её глазах блестели слёзы.



* * *


ЧП Егунова не растаяла от встречи со мной. Она сама приехала из Ухты только в начале нулевых. Теперь, после смерти мужа, пыталась продать все торговые точки и уехать «куда получится, лишь бы скорее».

Экструдер томился в бывшем «Бюро похоронных услуг» на улице Карла Маркса. Цокольный этаж. Микроклимат внутри напоминал раздевалку бани, в которую я ходил с отцом, когда горячую воду отключали на нашей половине города.

Я потыкал пальцем в потёки на облупившейся стене. Посмотрел на Егунову.

- Сыровато, Ирина Валерьевна. Трубы под полом дырявые?

Егунова кивнула.

- Тот ваш парень тоже говорил: «Нельзя сюда ставить».

Оплывшее лицо, строгие круги под глазами, отливающая медью стрижка. Она была года на три-четыре старше меня.

- Зачем же поставили?

- А покойника моего спросите, – Егунова пожала плечами. – Зачем купил, зачем поставил, зачем угробил. Моча ударила – вот зачем. Загорелся вдруг идеей, когда пятый магазин открыли: полиэтилен дуть свой. «Свой окупится враз!» «Расширение профиля!» «Вологду снабжать будем!» В ссуду опять залез… – она брезгливо похлопала блок управления. – Он же и полгода не проработал, аппарат ваш.

- Так что ж вы раньше не…

- Стеснялся он, – усмехнулась Егунова. – Муж стеснялся вам звонить. Так и простеснялся до инфаркта. Стыдно было, что сказали дураку не ставить в сырой подвал, а он поставил. Наорал ещё на парня вашего. А парень ему: «Да мне-то что? Да хоть в болото ставьте. Только придётся ремонт вызывать через месяц»…

Егунова надеялась запустить машину после пятилетнего простоя и сбагрить за полцены. Я тактично промолчал. Мне в помощь она пригнала трёх сиплых парней с нездоровыми лицами. Старшему было года двадцать три. Они, к счастью, не знали ни меня, ни отца. До девяти вечера мы разбирали экструдер, чтобы перевезти его в сухое место.

Двое парней работали на совесть, пускай медленно. Третий, как того требовала статистика, путался под ногами и каждые пять минут бегал курить или трепаться по телефону. В конце концов от него запахло пивом и наглостью.

- Всё, – сказал я. – Хватит на сегодня. Завтра полдевятого на этом же месте. Ты, – я посмотрел на третьего, – можешь не приходить.

Он сплюнул мне под ноги.

- Да нах.. сдалось тыщу лет!

- Вот и я так думаю.

Выпроводив парней, я какое-то время препарировал машину в одиночестве. Около десяти пришла Егунова и выгнала меня на свежий воздух.

- Подышите кислородом, Витя, – приказала она, запирая склеп с экструдером. – Прогуляйтесь по городу юности.

Я вспомнил, как совсем недавно, в наивные утренние часы, мечтал удрать из города юности на вечернем автобусе.

- Может, тут гостиница где возникла? – спросил я без особой надежды. – Помыться и поспать бы…

- Возникла, – ошеломила меня Егунова. – У нас же завод мебельный строят пятый год. Фундамент уже готов. И отель для спецов заезжих. Где «Рябинушка» – в том доме. Помните, как дойти?

От бывшего похоронного бюро до «Рябинушки» (её Егунова тоже мечтала продать) было минут семь неспешным шагом. Я мог бы проделать этот путь с закрытыми глазами. Я мог бы дойти вслепую до любой точки города, существовавшей семнадцать лет назад, то есть вообще куда угодно, рискуя разве что свалиться в разрытую линию парового отопления или уткнуться в «Ладу» с тонированными стёклами, поставленную на ночь поперёк фрагментов исторического тротуара эпохи позднего социализма.

Но я не стал бродить вслепую. Я шёл, трусливо озираясь, – по Карла Маркса, потом через двор до Гагарина, сто шагов мимо хлебопекарно-макаронного ПТУ, ныне лицея, потом направо на Восьмого марта, мимо Нарсуда, ещё через двор, в котором раньше были деревья, скамейки и песочница, а теперь выставка продукции «АвтоВАЗа» поверх незакатанной щебёнки, – и перевёл дух перед искомым подъездом.

Деревянную дверь заменили железной. Козырёк сняли. Вместо него висело слово «ГОСТИНИЦА» в косой раме.

Был, не следует забывать, погожий июньский вечер. От полосы закатного солнца под крышей родной пятиэтажки щемило сердце.



***


Площадку первого этажа расширили за счёт прихожей Кирсановых. Стойкой администратора служила школьная парта. Там лежала раскрытая тетрадь в линеечку. На шум вышла изумлённая девчонка лет восемнадцати в домашнем халате. Я протянул ей паспорт.

- Цой… Виктор… Денисович… – списала она в тетрадь. – А вы никак не…

- Никак, – перебил я. – Вообще никак.

Секунды три девчонка хлопала ресницами.

- Тут семья Цоев жила в подъезде раньше… – пояснила она, оправившись от моей грубости. – Я подумала, может вы родственник…

Я покраснел.

- Извините. Да. Мы жили в тридцать шестой. На четвёртом этаже, слева. Там… свободно?

- Везде свободно, – фыркнула она.- Щас постельное вынесу с полотенцем.

Я взошёл по лестнице с охапкой слежавшегося белья и комком в горле. От волнения долго не мог открыть расхлябанный замок.

Внутри ностальгию как рукой сняло. Жухлые фотообои, лоснящийся диван, пыльный телек на казённой тумбочке. Кроме планировки, ничего похожего на прошлое. Кровать в комнате родителей, похоже, списали из местной колонии для малолеток – заодно с тумбочкой и партой администратора. Самое то для любителей гнуть колени и скрести пол продавленной сеткой.

Я бросил бельё на бурый матрас и прошёл в кухню. Плита была накрыта куском картона с надписью: «Плитой не пользоваться!» В отключенном холодильнике стояли стаканы и стопки. Штопор лежал прямо на столе.

В санузле, впрочем, было чисто, если не считать грибка между кафелем. Я принял душ, суеверно стараясь не ступать на участки ванны, где эмаль уже слезла. Снова оделся. Сел подле штопора и съел курицу, которую мне дала Егунова. Пока ел, понял: сон опять отменяется.

Проблема была не в короткой кровати. Проблема была в том, что вид из окна кухни не испоганили ни фотообоями, ни засаленным диваном, ни вырубленным сквером. Там, со стороны почты, вообще ничего не изменилось. Огромное небо бледнело над зачарованной половиной города, которая, как и прежде, начиналась заколоченным ларьком перед крыльцом телеграфа, продолжалась густыми тополями вдоль улицы Восьмого марта, ненадолго прерывалась военкоматом, слегка омрачалась школой, но завершалась на ударной ноте, у самого истока всех чудес – дома №4 по улице Гумилёва.

Я встал, чтобы немедленно идти туда, где тоска о чуде всегда была сильнее страха. Потом, уже с порога квартиры, вернулся на кухню. Взял штопор и сунул в карман пиджака.



***


До перестройки «Гумилёв» был Фёдор, без вариантов.  Гумилёв Фёдор Платонович, член РСДРП с 1913 г., деятель ВЧК-ОГПУ-НКВД, герой Гражданской войны. Лично насадил советскую власть в трёх уездных городах и 28 волостях. Невидимый соратник Ленина по картине, которую спасла мать Елены Петровны (полное название: «В. И. Ленин читает телеграмму Ф. П. Гумилёва о разгроме белогвардейского наступления на г. Котлас»).

Ф. П. Гумилёв избежал расстрела, преставившись в 1935 г. от грудной жабы. Он сиял в пантеоне революции до конца восьмидесятых, когда за хлебозаводом раскопали массовое захоронение буржуазного элемента с характерными дырками в черепах. Был резонанс. Районная газета напечатала записки очевидцев гумилёвского рвения в карательном отделе вологодского губкома. В те годы, если помните, недолго бытовало мнение, что убивать нехорошо даже от имени государства. На всех восьми домах улицы «Ф. Гумилёва» букву «Ф.» закрасили синей краской.

А потом, в девяностые, ещё и накарябали белую букву «Н.» – криво, впопыхах, февральской ночью, балансируя на хлебном ящике. Я знаю, потому что карябал сам.

Мои зыбкие гуашевые «Н.» давно смыло. Вместе с ними растаяли последние клочки асфальта на проезжей части. Свернув на Гумилёва, я двинулся по краю подсохшей каменистой жижи, приправленной сплющенными пивными банками. Дом номер восемь: два облезлых этажа с досками на окнах. Магазин «Вологжанка»: пустой кирпичный сарай с выбитой витриной. Короткий шок: в первом подъезде дома №4 открыли лабаз по имени «Стимул».

На скамье у лабаза общались два парня в спортивных костюмах. Между ними стояло пиво в пластиковой таре. Из двери «Стимула», распахнутой навстречу ночи, лилась музыка.

Парни поглядели на меня. Я рывком отвёл взгляд и прошёл мимо них – наглым, хозяйским шагом, словно кто-то ждал моего прихода прямо в двенадцатой квартире, стушив курицу и выставив на стол фужеры для шампусика, словно кто-то надел платье, накрасил гаснущее лицо, уложил хрупкие волосы и сунул в диван свежую простыню и одеяло в свежем пододеяльнике, ну а я сурово выполнял мужской долг: купить шампусик в комплекте с пузырём покрепче, сожрать курицу и не снять носки перед совокуплением.

Алкоголь в «Стимуле» был задёрнут занавеской.

- А шампанское у вас есть, девушка?

Она смерила меня из-под закрученной чёлки.

- После одиннадцати не продаём.

- Да я честно не проверка! Мне бы шампанского только …

Она вытащила из-под кассы блокнот для учёта спиртного, проданного с 23.00 до 8.00.

- Шампанского нету. Вино белое возьмёте?

Я взял бутылку чего-то желтоватого, вышел из лабаза и, никуда не глядя, проследовал вдоль стены во второй подъезд.

Кратер в полу за порогом закатали цементом. Вероятно, здесь больше не бывало апрельской лужи глубиной до 12 см. Я постоял в полумраке у почтовых ящиков, не зная, что делать. Я понимал, что идиот, что надо просто выйти обратно и тем же наглым шагом вернуться в «ГОСТИНИЦУ», употребить полбутылки и отрубиться в кровати для малолетних преступников. Но малая родина №3 вышибла из меня всё самообладание, накопленное за семнадцать лет.

Я пошёл вверх по лестнице. Между вторым и третьим этажом было окно с широким подоконником. Отсидеться, как раньше. Принять для храбрости. Лишь бы из двенадцатой квартиры никто не вышел. Хотя кто оттуда выйдет? Отец умер, мать вроде при ней в Нижнем. Брат? Не мог он здесь остаться…

- Здрасте, – сказали мне с подоконника.

Пацан. Безобидный пацан в джинсах и чистой футболке. Лет пятнадцать, вряд ли больше. Лохматый, усики вьются. Поддельные конверсы на ногах. Под глазом свежий фингал. На футболке Егор Летов. Очков только не хватает на носу для полной травоядности. Сам стремается так, что руки дрожат. Худенькие руки, бледные – смотреть жутко.

- Привет, – я протянул ему свою дряблую клешню. – Витя.

- Юра.

Он вложил в рукопожатие все свои силы. Было почти больно.

- Я присяду, не возражаешь? – я перешёл на шёпот.

- Да без вопросов, – шепнул он, отодвигаясь.

Я сел как можно дальше и вытащил из кармана штопор. Начал ковыряться в пробке. Юра смотрел в пол. Его пальцы скребли подоконник.

- Вино пьёшь? – спросил я, выдернув пробку.

- …Без повода не пью.

- Молодец. Хорошее правило.

Я чуть не стукнул себя лбом об стену за пошлость сказанного.

Жидкость была сладкая, с тонами жжёного пирожка и леденцовым послевкусием. Я запрокидывал голову и упорно глотал, пока 12° не заявили о себе моим же шёпотом:

- «А мир был чудесный, как сопля на стене…» – попытка втереться в доверие была такой дешёвой, что стало жарко, но градусы помогли дошептать до конца. – «А город был хороший, словно крест на спине… А день был счастливый, как слепая кишка…»

- «А он увидел солнце», – осветился Юра.

О гадский мир, где безотказны лишь дешёвые уловки. Минут пять мы шептались о «Гражданской обороне». Юра достал телефон и показал фотку своей комнаты. Комната выглядела соответствующе. Потом возобновилось молчание. Только зычные отголоски общения перед «Стимулом» доносились с улицы. Только булькала жидкость в бутылке, задираемой к потолку.

- Она тебя не любит? – спросил я наконец.

Он вздрогнул, как будто его кольнули под лопатку.

- Кто?

- Она, – я дёрнул подбородком в случайном направлении.

Юра посмотрел в жидкий сумрак между квартирами второго этажа.

- Которая меня не любила – она в двенадцатой жила, – я ткнул горлышком в правую дверь на третьем этаже.

- Моя в десятой… – он осёкся. – Ну, не моя, в смысле, а которая…

- Понимаю.

Дверь на десятой была железная, выкрашенная серебристой краской. Юра снова порылся в телефоне и показал мне штук двадцать портретов девочки с рыжеватыми волосами и вздёрнутым носом. Иногда она гримасничала, иногда наигранно хмурилась, иногда, застигнутая врасплох, улыбалась улыбкой, после которой можно было уже ничего не объяснять, но Юра, конечно же, всё объяснил – горячечным шёпотом, местами окая от волнения: какая она не такая, а совсем другая, читает книжки, учиться будет в Питере, Вконтакте постит не хиты сообщества «Всё будет vodka-vodka», но японские стихи и песни на французском, а на Спрашивай.ру спрашивает такое, что не всегда и въедешь с первого раза.

- Моя тоже книжки читала, – я шептал не менее горячо. – Я с ней заговорил первый раз, когда нас в область послали на олимпиаду по литературе. Я шестое место занял, она четвёртое. Болтали в автобусе всю дорогу обратно… Слушай, Юрка… Понимаешь, Юрка…

Он смотрел на меня с душераздирающим доверием. У меня перехватило дыхание. На язык рвался монолог – как тогда в Улан-Удэ, но искренний, без красивостей, без единой фальшивой паузы. Сейчас. Щас глотну и всё расскажу. Скажу: Юрка, понимаешь, она тебя не любит сто процентов, тут бесполезно рыпаться, бесполезно куковать в подъезде и ловить ****юли от гумилёвских, но это фигня, что она не любит, это не конец света, Юрка, потому что она не чудо, она просто нормальная, какая должна быть, и ты нормальный, как надо, и поэтому тебя тут припечатало к подоконнику. Не парься слишком, Юрка: когда ты отсюда свалишь, из этого зазеркалья, их будет до кучи, нормальных, которые с японскими стихами и французскими песнями, в каждой многоэтажке, в каждой общаге, где зубрят гуманитарную хрень. А эта – кто вообще знает, что из неё вылупится? Зам областного министра культуры, активистка «Единой России» с 2008 г., которая бредит в твиттере про пятую колонну и происки пиндосов? Есть же прецедент прямо из этого подъезда. Есть, сука, прецедент. Не парься, Юрка. Главное, свалить не забудь. Хотя бы в Череповец, Юрка.

Я открыл рот, липкий от винного напитка, чтобы прошептать всё это, но поперхнулся воздухом. В голове нечаянно вспыхнул свет. До меня дошло, с кем я разговариваю. Мне было шестнадцать, я дрожал на краешке вселенной в её подъезде, потому что она ещё ни разу не сказала прямо, что не любит меня, как вдруг припёрся я, пухлый жлоб в очках и пиджачке, и прочитал мне онегинскую лекцию про то, что всё фигня, а жизнь начнётся с понедельника. Сияющая жизнь с произвольной женщиной напротив бассейна в Реутове. Дивные московские новостройки. Благородный ремонт экструдеров по грязным городам и вымирающим весям.

- Юр… – от стыда было трудно говорить. – Юр, ты Гумилёва уже читал?

- Поэта который? В школе чё-то было…

- У него есть в тему. Мне помогало, когда я здесь… Ты стихи как – нормально переносишь?

- Нормально, – закивал он.

- «Старый бродяга в Аддис-Абебе…» – я помнил текст на четвёрку, пару раз сбился, «пальмовую рощу» сделал «берёзовой», но после «неврастении» слова покатились сами и вовремя стали заклинаниями: «…когда волны ломают борта. Я учу их, как не бояться. Не бояться и делать что надо. И когда женщина с прекрасным лицом. Единственно дорогим во вселенной. Скажет: я не люблю вас. Я учу их, как улыбнуться. И уйти, и не возвращаться больше…»

Я умолк.

- Это всё? – шепнул Юра.

- Всё, – сказал я. – Остальное не в тему пока.

- Красиво…

- «Мои читатели» называется, – я выпил последний глоток и встал с подоконника. Белая ночь дрогнула за окном. Качнулась лестница. – Ты повесь вконтакте. Она заметит, – я поставил бутылку на подоконник. Вытащил бумажник. Сунул нос в отделение для визиток. – Кончились, чёрт… Марине надо сказать…

Мятая визитка нашлась в пиджаке. Я протянул её Юре.

- Выходи на связь, если что.

Кивая, он взял визитку и увидел текст на лицевой стороне:


ВИКТОР ЦОЙ
Специалист
по установке и обслуживанию оборудования



- Извини, что не Егор Летов, – сказал я в ответ на его взгляд.

- Ничего, – он вдруг улыбнулся той же улыбкой, что была у девочки в телефоне. – Я Цоя раньше тоже слушал.

Мы пожали руки на прощание. Я сгрёб с подоконника бутылку. Потопал вниз, играя пальцами, сжимавшими горлышко.

Общение у «Стимула» приросло новыми участниками. Кто-то крикнул мне вслед что-то длинное, но когда я не отреагировал, не случилось ничего, кроме гортанного смеха. Я свернул на Восьмого марта, пересчитал тополя (один срубили, остался пень) и уже подходил к почте, когда сбоку вылез говоритель по телефону и куритель сигарет из егуновской троицы. Он был не один – его было четверо – и, узнав меня, немедленно стал залупаться. И кто знает, Михал Афанасьич, какой гнусной уголовщиной ознаменовалась бы та ночь, если бы несчастные дурачки, обречённые не дожить до сорока, не оставили меня в покое, едва я выхватил штопор, занёс бутылку и заревел, как раненый морж, что уебу всех за Юрку и его право на юность.

А экструдер так и не заработал. Посоветовал Егуновой продать его на запчасти. Она, кстати, молодец. Не торговалась ни секунды, когда я сказал, что её случай гарантия не покрывает ни с какой стороны.

Share this post


Link to post
Share on other sites

23244539_m.jpg

 

Не люби меня осторожно

 

 

Константин Смелый

 

 

Она и правда была очень умной и, конечно, с еврейскими генами, и жила в самом культурном районе культурной столицы, и прочитала все хорошие книги, которые было физически возможно прочитать за двадцать лет, и закончила школу с золотой медалью, и никому не пришлось подтирать ей двойки в журнале и писать за неё выпускное сочинение, потому что двоек у неё никогда не было, а её сочинения экзальтированная учительница литературы читала вслух своим институтским подругам.

 

Подруги ахали и говорили, что и Лотман не копнул бы глубже, и когда она поступила в университет, она стала членом всех профильных научных обществ, и так и не узнала, как делается шпора, и выучила четыре языка вместо двух, и пожилой завкафедрой чувствовал, что все эти душные годы академических интриг и писанины прошли не впустую, когда видел её в аудитории.

 

Почувствовав это, он сразу начинал бояться за неё, а вдруг она всерьёз и на всю жизнь со всей этой филологией, но он напрасно боялся, потому что она, несмотря на всё внешнее безумие, была нормальной девушкой и не гордилась втайне тем, что знает слово «полисиндетон», а просто знала его и всё.

Она была умна ненавязчиво и легко и всегда мечтала совместить безудержную общественно-научную карьеру с типовым женским счастьем, и даже тот лейтенант, за которого она в конце концов почему-то вышла, не мучился своей интеллектуальной немощью на фоне её ай-кью и устремлений, но в сторону считал всё это простительной бабьей придурью. Ибо она умела готовить не хуже, чем проводить параллели между старо-норвежским и средне-верхненемецким, и занималась любовью даже с большим энтузиазмом, чем делала доклады на многочисленных –ских чтениях, а что ещё нужно для счастья добротному, уравновешенному лейтенанту, да и в целом человеку. Но всё это произошло пот