Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

78745a2e23b72db291d5988d513b1e12.jpg

 

Время «Ч»

 

 

Mavlon

 

 

Замполит у нас в армии был, капитан. Этнический грек. Если его фамилию, имя, отчество постоянно выговаривать по-гречески, то можно хорошо научится делать куннилингус.


Он нас политинформациями заебывал и тем, что в уставе каждая буковка кровью писана. А иногда нудел про время «Ч». Это, говорил он, не только момент, когда яйца солдата зависнут над окопом противника, но еще и момент истины в жизни каждого мужика. Он может совсем никогда не наступить, и ничего страшного, считай повезло. Но если он наступит, то каждый мужик должен завязаться в узел и оказаться мужиком.

 

Летом девяносто пятого мы зачищали стройбазу Гиляк, что недалеко от Ордженикидзебада в местечке Лакай-беги, хотя это никому ни о чем не скажет. Замполит и еще шестеро солдат заходили в развороченное танковыми снарядами большое складское помещение. Он еще сказал – «Тссс, там сюрприз однозначно будет». И пошел первым. И подорвался на растяжке. Совсем подорвался. А мог бы и солдата вперед послать, например, меня. Имел право. Да и хуй с ним.

В ноябре, в прошлом году умерла бабушка моя. На девяносто третьем году жизни, в окружении зятя, дочери, внуков и уже подрастающих правнуков и правнучек. Все они были у ее смертного одра. Кроме меня. Я смог приехать в небольшой город, что недалеко от Саратова, лишь аккурат к выносу тела. Почти единственное, о чем бабушка просила меня при жизни – кинуть три горсти земли. И еще об одном, правда, я тогда совсем маленьким был и меня побили дворовые выродки – «не реви, соплежуй, никогда не реви, даже когда я помру». Я и тут ее послушался.

 

Бабушка пропустила через себя две войны. На первой служила в медсанбате и имела за это медали и даже орден. Во время второй, уже в начале девяностых, ведала распределением хлеба, полученного на хлебозаводе, по домовой книге в сорокадвухквартирной четырехэтажке. Уважаемая биби-ханум Мариам Гавриловна. При жизни всегда говорила то, что думала, никогда в выражениях не стеснялась и почти до самой смерти курила. Положил на могилу россыпь сигарет с фильтром.

Народу на похоронах много было. Марина вот пришла с каким то дрищом. Экс-жены бывают у всех, а вот бывших дочерей в природе быть не может. И раз уж приехал, то надо зайти, стрельнуть глазом, пребывает ли в достатке моя наследница и по делу ли расходуются ежемесячно выделяемые мною средствА. Благо тут недалеко.


Ну что, вполне сносно, уютно, кот лежит на тапочках. Походил, посмотрел, глянул на себя в зеркало – крут, хули тут говорить. Дочь посидела у меня на коленях, чмокнул её, понюхал макушку, порядок. Иди погуляй, взрослым поговорить надо.


Живут неплохо. Марина отделом на почте командует, недавно купила себе подержанное ведро с болтами. Какой-никакой, а показатель достатка в этих ебенях. Сама за рулём, молодец в общем. Дрищ тоже права имеет, но водить не любит. В его далеком прошлом имела место быть авария, во время которой он чуть не сбил человека, въехал в стену и от удара двигатель влетел в салон. Тогда каким-то чудом никто особо не пострадал. Но с тех пор за руль – никогда. Зарекся. Ну я же говорю - дрищ. Зовут Сережа. Пашет грузарём на макаронной фабрике.

Знаешь, дорогой мой дружок. Я тоже много чего не люблю. Питер вот, например, не люблю. У меня с ним плохие ассоциации, я там стихи начал писать.

Черна покровом рябь Невы,
над Арсенальной тишь и темень.

Громадой бьет из темноты тысячеглазый красный демон.

Из тусклых с желтизной глазниц безмолвный в небо крик проклятий.

И дышит смрадом нор-темниц паук с клеймом из двух распятий.

Хуевый из меня поэт, я знаю. А ты знаешь? Знаешь, что они сиськи показывают? Кричат например – Вася! Пятьсот двадцать три! Вася! Пять, два, три! И показывают сиськи. А ты смотришь на это, повиснув на решке, радуешься за дурачка из соседней хаты, а сам думаешь – «блять ведь это может затянутся надолго». И внутри все опускается по самые пятки, и дышать сразу кажется нечем. Хотя там и так дышать нечем. Не то, что зимой в степи на ветру, когда от свежего воздуха не знаешь куда деться, и на ебальнике лыжная маска, а на руках две пары рукавиц.


Или весенняя мошка, заедающая насмерть цыплят, индюшат и даже птенцов степных орлов. Мухи, откладывающие личинок в причинном месте у овцы. Овцу нужно поймать и этих личинок оттуда пинцетом вытащить, залив потом выеденную червями рану отработкой машинного масла. Ходишь с отарой по степи, как по огромной многокилометровой камере, из угла в угол. День, неделю, месяц, год, второй, третий. И некуда тебе податься. Живешь в землянке, а хозяева прячут тебя в подкопе под кошарой когда приезжает с плановой проверкой участковый. Воешь от тоски, сам себе рассказываешь анекдоты и смеёшься. Сходишь с ума. Ты ебал когда-нибудь забор, друг мой? Давай еще по одной, за то, чтобы с тобой никогда такого не случалось. Обидишь мою дочь – пришибу!

Иногда по утрам не хочется жить, особенно когда, с трудом вспоминая то, что было вечером, смотришь на разбитые костяшки на кулаках. И на хрена ты мне сдался вчера, дрищ? Да будь ты проклят. Я уже фактически интеллигентный человек. Живу культурной жизнью. Даже литераторствую в сети. Может, книжку издам, толстую, как большая советская энциклопедия, куплю себе фетровую шляпу, белый шарф и трость. Возьму в кредит дорогой телефон. А когда умру, горожане поставят мне бюст из бронзы за общественный счет, а сам мэр произнесет речь.

Тружусь в златоглавой. В большом двухэтажном супермаркете, где пять круглосуточных постов, пять таких же подменных, три дневных патрулирующих, один на приемке автотранспорта и один на служебном входе. Веселый, дружный коллектив. С ними не соскучишься. Я, по крайней мере, не скучаю.

 

Половина из них вчерашние саратовские гопники, вторая половина - «эй уася суда хады», дальние, бедные родственники владельцев кирпичных заводов на западном побережье Каспия.


И среди всех я самый старый, мудрый и седой, хоть и младше многих из них по возрасту. И с зарплатой побольше. Вот такой вот парадокс. Важный хожу, в пиджаке и галстуке. Возникают, конечно, определенные ассоциации с моими коллегами по цеху. Но это лишь видимая часть айсберга. На самом деле, дела обстоят намного хуже. Да ну не всем же блистать интеллектом.


А вообще, хоть это из области фантастики, но если в природе останутся одни дурачки, они найдут среди себя самого умного и назначат его руководителем, чтобы он вел их в светлое будущее, как котят слепых. А вот оставшиеся сами с собой умные люди всегда будут искать среди себя самого тупого. Найдут и будут чмырить его. А когда зачморят до гробовой доски, найдут следующего. И так далее. Тупицы это социум. Умники – пауки в банке.

Да ебись оно все конем. У меня сейчас свой веселый кордебалет.


- Малыш, ты чего ревёшь?


- Арбуз хочу. А ты куда засобирался?


- За арбузом.


- Где ты его в два часа ночи в такую холодину найдешь? У нас нет круглосуточных магазинов. Я знаю, в этом положении все странные какие-то, даже глину едят или хотят дешевого вина. Это несерьёзно. Не ходи никуда, а то я плакать буду.


- Хорошо, не пойду. Только ты не плачь, пожалуйста.


- Буду.


- Почему?


- Арбуз хочу.


Через пару месяцев звоню матери узнать что да как, а тут она выдает мне, что Сережка-то Маринкин человека насмерть сбил. «Вот же долбоеб косорукий, за старое взялся» - думаю. Набираю бывшей, посочувствовать, вроде как не чужие люди.

- Ночью мело сильно, а мы опаздывали. Как-будто шутник какой-то фуфайку на лобовое накинул. Я по тормозам, в руль вцепилась и со страху чуть не описалась. А Сережа меня вытащил, посадил на свое переднее пассажирское и лицом об бардачок стукнул так, что кровь из носа пошла. А сам за руль сел. Ты, говорит, о ребенке лучше меня позаботишься. Как раз люди подошли и ДПСники подъехали. До суда его, говорят, домой отпустят, а потом посадят скорее всего..

Надо будет съездить. Навестить Серегу.

А в это время в столице, в досмотровой комнате большого супермаркета рыдал молодой киргиз. Прямо песни пел о том, что в беде они великой всем народом после жестокой войны тамошних севера и юга. И здесь на стройках судьба у них незавидная. Ну истинно народ избранный в рабстве египетском. И что нужда заставила его затолкать в трусы две палки финского сервелата, баночку с маринованными осьминогами и литровую бутыль шведской водки «Абсолют». И он, как истинный мусульманин, именем аллаха клянется, что такой харам больше не повторится, если его отпустят с миром.

Очень давно, когда я жил в стране гор, каштанов и ишаков, знал я одного молчаливого, вечно спешащего куда-то человека. Имя его «раб аллаха» - Абдулла.


В те времена, в городе, построенном комсомольцами и зэками, одновременно строившими ГЭС имени бровястого генсека, куда этот генсек самолично даже один раз приезжал, не было мечетей. И среди единоверцев Абдуллы неприличным считалось лишь во время поста перед каким-нибудь мусульманским праздником жрать на виду у всех в общественных пельменных или шататься пьяным по улицам. В остальное время делай, что хочешь – ты Советский человек, а религия опиум для народа.


Так вот, на фоне всего этого шайтанизма Абдулла, живший в соседнем подъезде нашего четырёхэтажного дома, полностью оправдывал своё имя, до состояния белой вороны. Он исправно свершал намаз пять раз в день, даже на работе. А каждую пятницу, как истинный верующий, который должен свершать вечерний намаз обязательно в мечети, он делал девятикилометровый марш-бросок по горам, в кишлак Навды, где ближайшая мечеть находилась.


Семья у него была большая. Вторая половина его, Маврия, всяких хиджабов, паранджей и прочих такого рода тряпок не носила, но, как и положено мусульманской жене, нигде не работала и сидела дома с детьми, которых было мал-мала меньше. А еще Абдулла взял к себе в дом дальнюю очень молодую родственницу, из какого-то кишлака, далеко за городом. Девчонка совершила добрачный грех, так и не став ничьей женой. Селяне камнями ее, конечно, не забили, не средневековье все же, но случай в тех местах вопиющий, поэтому Абдулла и дал ей приют под своим кровом. Аллах милосердный и всепрощающий, и люди должны быть такими.

А когда Союз распался и земляки Абдуллы разделились на ревнителей истинной веры и тех кто хотел, чтобы всё оставалось по-старому, наступили тяжёлые времена, а власть в нашем городке менялась чуть ли не каждые две недели, пришли к нему правоверные с автоматами, звать его, благочестивого, на священную войну против неверных братьев.

 

Он им сказал, что аллах не велит убивать. В коране не написано: расстреляй неверного из пулемета, лиши его жизни, отрежь ему голову, вспори брюхо ему. Там сказано: убей неверного в неверном. Понимать это надо, уважаемые.


Маврия, захлебываясь слезами, рассказывала это потом на лавочке во дворе, когда правоверные увели куда-то Абдуллу. Люди думали - всё, пи..дец ему. Всегда думается, что пи..дец настал кому-то, а не тебе. Но дня через три он вернулся. Лицо в синяках, еле идёт, но живой. А потом к нему пришли его неверные братья. Угу, ты пять раз в день намаз свершаешь, коран читаешь, ты, наверное, ваххабит. И опять Абдуллу куда-то увели. И опять все думали, что с ним будет то, о чем думали в первый раз. И опять он вернулся. Побитый, но живой.

Много воды с тех пор утекло. Я давно уехал оттуда. В городе, скорее всего, построили уже с десяток мечетей и Абдулла, наверное, читает там проповеди безусым дурачкам в тюбетейках. Или по старой привычке ходит вечером в пятницу по горам в Навды. А может, его уже волки давно съели.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22242624_m.jpg

 

«Эммануэль»

 

 

Mavlon

 

 

В свой тринадцатый май Манучехр многое понял. Вот, например, могучую силу печатной буквы. Славик, ровесник и сосед из квартиры напротив, строго на время, дал ему книгу со странным для пионерского слуха названием - «Эммануэль». Почти шёпотом дал. Многозначительно показав пальцем на нужные страницы. И вихри ворвались в неокрепшую душу Манука. Тысячи шайтанов родились в его голове, из которых как мыльные пузыри выскакивали другие шайтаны, а из них шайтанчики поменьше. Матрешки шайтанов заполонили голову Манука.

 

Книгу хотелось прижать к лицу, обслюнявить горячими губами, опуская ниже, к паху, к тому, что набухло и отвердело как камень, и забыться в тумане сладких как рахат-лукум конвульсий. Это вам не «Дети капитана Гранта». На них совсем не стоял. И на Хайяма не стоял. Тем более почтенный бобо Омар был мужчина. Еще и мужчина давно мертвый. Ну нахуй, харам..


Манучехр понял что взрослеет. Вот как вообще происходит это пресловутое взросление? Допустим живет такой, подающий надежды прилежный мальчик, из приличной семьи, где отец, уважаемый муаллим Мирзо Мусоевич, преподаватель в музыкальной школе и руководитель детского духового оркестра, а мама учитель родного языка с полным ртом золотых зубов, а теперь еще и полными молока грудями для младшего братишки.

 

И вот, он, в шортиках, сандаликах и белой рубашке забавляется на беззаботном, майском лугу, звонко смеясь и улыбаясь весеннему солнышку, ловит сачком разноцветных бабочек. Но в какой-то момент его кусает какая-то муха, и у него сразу падает успеваемость в школе, вдруг появляется эрекция и начинают расти волосы на ногах. Ну, будем считать, что именно так это и происходит.

Вообще у Славика много чего было. Его папа с мамой гоняли во Вьетнам. А дед в Германию. Некоторым вот везет в жизни. Путешествуют по заграницам.


Родители строили там, какую-то ГЭС и привезли Славику много шмоток, жвачек, комиксов и вьетнамский пионерский галстук.

 

А дед стрелял по рейхстагу из пушки и привез трофейные игральные карты. Не Славику конечно привез. В сорок пятом еще даже не проектировали cлавикова отца.

 

Галстук показывали на линейке всей школе, и всем было интересно. Карты показывать было нельзя. Хотя они были намного интереснее галстука. Особенно фотографии на них. Поэтому Славик показывал их втихаря. Когда родители были на работе и когда подвыпивший дедаВася громче всех кричал – «Рыба», ударяя ладонью по столику во дворе, а бабМаша уходила в магазин. Да и хуй с ними.

Манучехр прятал «Эммануэль» на чердаке их трехподъездной четырехэтажки, в схроне надежно присыпанном керамзитом. И считал минуты последнего урока, чтобы как горный орел вырваться из клетки на свободу, забраться на чердак, и выкопать свою спящую красавицу. Вчитываясь в каждую букву, Манук испытывал боль и радость, страдание и счастье, изнывая от приторной ревности к этой развратной женщине.

 

Он тяжело засыпал, а утром как только открывал глаза перед ним подводной лодкой всплывала Эммануэль. Недающая покоя пубертатная шиза, перерастающая в идею «фикс». Возвращаясь домой Манук избегал встречи со Славиком, уже изрядно поднадоевшим своим требованием вернуть обратно «Эмму». Он хотел разлучить его с любимой. А вот хуй ему. У него и так есть тридцать с лишним немецких шлюх, пусть довольствуется ими. Ишь, малафья ишачья..

Манук никому не рассказывал о своих сердечных муках. Даже однокласснику и другу Зафару. Почти брату.


Зафар, сын водителя БЕЛАЗ,а аки Ходжамурода, наглухо страдал отсутствием воображения. Он мог не понять его. Ну не дал Аллах мозгов, бывает. Но зато Заф был большим практиком, выцарапывал смотровые щели на закрашенных окнах общественной женской бани, и они частенько ходили гонять "суху" на старую дамбу, под которой был пляж с загорающими русскими женщинами. «Тебе вон ту черненькую, а мне - ту беленькую. Потом поменяемся.. Понеслась!..»

Как-то Зафар предложил Мануку подойти ближе к вечеру к пустырю, что под холмом за школой. Там начинался частный сектор. Туда-сюда - сюрприз, говорит, будет.

 

«Кизяк бараний знает, что там будет..» - думал Манук, но все же что бы там не было, это полюбому лучше, чем втихаря ебать кларнет у папы на работе. И вообще, Зафар большой мастак на выдумки, храни пророк его здоровье..

 


Манук поднялся на холм, когда солнце уже заходило. Пряный майский вечер вращал розу ветров, внизу на пустыре. От восхода шел и громко ругался, здоровенный бородатый мужик с дрыной в руках - "Сюда иди сухадройчник!!!". Это был отец Зафара, водитель БЕЛАЗ,а ака Ходжамурод. На закат улепетывал Зафар, сверкая голой жопой и находу натягивая портки. В центре между ними невозмутимо щипал травку Зафаров «туда-сюда, сюрприз». А на юге, над головой Манука сгущались тучи. Он резко развернулся и побежал. Зафар, блять! Одним словом - чурка ебучий..

 


На лесистых, восточно-европейских равнинах бытует мнение, что в некоторых южных республиках молодой человек, на заре своей юности, в обязательном порядке должен совокупится с самкой ишака. Иначе он, вроде как, не мужчина. Что это своего рода посвящение, с одобрения взрослых. Это немного не верно.

 

Колхоз дело добровольное, этим, бывает, балуются подростки, совсем еще дети, но если тебя застанут за таким занятием взрослые, то мало тебе не покажется. Приблизительно так же у славян дело обстоит с курением. Глава семьи может надрать уши за курево малолетнему сыну, не беря в расчет, что сам очень рано начал курить втихаря от своего родителя, который в свою очередь боялся по этому же поводу своего отца. Потомственные курильщики. Хотя многие и не курят вовсе.

 

Так и здесь, в Азии. Есть потомственные, а есть и не курящие. Вот Манук уверен, что его папа никогда не курил ишачку. Он на момент представил уважаемого всеми муаллима Мирзо Мусоевича в дирижёрском фраке и с глупой улыбкой на лице, задравшего хвост бедному животному. Нет, не может быть, харам, харам..



..Май подходил к своему финалу. Палящее солнце жгло и без того выжженную душу Манука. Он почти все свое свободное время проводил на чердаке, перечитывая и без того уже до дыр прочитаное.

 

Целовал страницы, и даже лизал их краснея внутри себя. Он знал каждую букву, каждое событие, как любой мужчина знает все отверстия горячо любимой им женщины.

 

Эммануэль каждый вечер спокойно засыпала под одеялом из керамзита, а спускавшийся с чердака Манук не мог заснуть. Его будто живьем засовывали в раскаленный тандыр. Голова горела. Горела стертая до крови, многострадальная крайняя плоть. Эммануэль не давала покоя. Она была везде. На тенистых тротуарах, автобусных остановках, за прилавком магазина. Манук смотрел на неё и втягивая воздух ноздрями, невольно вонзал взгляд ей в промежность. Ему начали делать замечания, а чей-то муж даже отвесил оплеуху. Он уже боялся смотреть на мать. С этим надо было срочно что-то делать.
Друг помог. На то, он и друг.

 

***


Венера жила в строительном общежитие и была из тех, в общем-то, еще молодых женщин, которые  постоянно болеют с похмелья и уже не брезгуют малолетками. Побывавший там вездесущий Зафар, теперь готовил к заплыву своего, почти, брата.

 

Водка была изъята из запасов аки Ходжамурода. Без спроса, конечно. Это для Венеры. И это обязательно. Джинсы взяли у Славика. Напрокат. Готовились на заброшенной стройке возле Венериной общаги.


- Ну как я? – волновался Манучехр.


- Как танцор диско.


- Ноги не воняют..?


- У всех ноги воняют. Потому что из жопы растут. Иди Джимми, тебя ждут..


Сегодня Манучехр первый раз в жизни не придёт ночевать домой. Он еще не придумал что скажет завтра родителям. Завтра будет то, что будет завтра. А сейчас, он заберется по решетке первого этажа, дотянется до подоконника второго, и влезет в окно комнаты, где его ждет Эммануэль.

..Щебетанье, проснувшихся ранним утром птиц, раздражало. Вот хули им не спится?!

 

Манучехр брел по улице и терзал себя немыми вопросами. Почему? Как так могло случится? Водка залитая в Венеру, джинсы Славика - все было зря.. Может он боялся, что в комнате неожиданно возникнет бородатый ака Ходжамурод с неизменной дрыной в руках? "Аааа сухадройчник!!!". Хуй его знает, но как Манук не старался, сморщенный, обрезанный стручок не хотел оживать, что в конце концов вызвало истеричный хохот Венеры, которая влила в себя остатки водки со словами «не можешь срать, не мучай жопу» и спокойно заснула.

 

Он просидел слушая её пьяный храп до утра, в ожидании чуда. Чуда не произошло. И теперь брёл вдоль домов, а весь огромный мир сузился до размеров зеленой, коровьей лепешки. Он не мужчина. Как быть дальше? Хоть в петлю лезь..

 

Но Аллах не Тимошка. А истина - всегда где-то рядом. И она явилась ему. На двери недавно открывшегося новомодного заведения - видеосалона, висела афишка из листка тетради в клеточку.

 

«Ночной сеанс. Эммануэль или голая нога из Садоса. Взросл. Вход 1 рубль»

 

Голову Манучехра сжало раскаленными тисками. Пока он, всю ночь унижался перед пьяной шлюхой, Эмма, которая так долго его мучила, всю ночь ублажала кучку похотливых ублюдков за один рубль с рыла!


Манук поднялся на чердак, разбросал керамзит, вытащил ееё, и разорвал на ней одежду из твердого переплета. Свернул листы в трубку и со злостью разрядился. С хуем было все как никогда в порядке.

 

Он достал из кармана перочинный нож. УМРИ ТВАРЬ! СДОХНИ! СДОХНИ!

 

Лезвие вместе со страницами рвало пальцы. Кровь стекала по телу Эммануэль и смешивалась с семенем. Разорванная в клочья шлюха трепыхалась как бабочка на ветру, и, наконец, взмахнув окровавленными крыльями, затихла на полу чердака.

 

Манучехр перевел дыхание, затоптал её глубже в керамзит, присыпал крошкой, и с наслаждением помочился сверху.

 

Он улыбался и еле сдерживал охвативший его восторг. Манук теперь точно знал кто он такой, и как ему надо поступать в жизни.


А за окном чердака, уходил, доживая свои последние дни, май. И вместе с маем, доживало последние дни его детство. Будь оно не ладно..

Share this post


Link to post
Share on other sites

f2a67308a.jpeg

 

История

 

Шева

 

 

…повторяется, но ничему не учит.


Это если история в тривиальном, общепринятом понимании этого слова - как генезис отношений между странами, народами, как объективная реальность, отражённая в фактах, а не псевдонаука.
Но вот когда история - конкретный случай, происшествие, да еще с тобой…

Мне тогда было лет четырнадцать.


В тот день я рано лёг спать. Почему - уже не помню.


Во сне слышу - кто-то трясёт меня за плечо.
Открыл глаза - отец. Я ему – Отстань! Спать хочу, только лёг.


Но он продолжает трясти. И тут до меня доходит: «А ведь отца-то нет, уже два года, как похоронили..»
Открываю глаза по-настоящему - сестра. Она старше меня на три года. Чем-то встревоженная.
Говорит: - Вставай! Что-то странное происходит!..


Я протёр глаза, проснулся окончательно. Смотрю, - мать возле окна стоит, куда-то неотрывно внимательно смотрит. Сестра тоже возле неё стала.


Я поднялся, подошёл к ним, думаю – гляну, что они там такое интересное увидели?


Уже поздний вечер был, темно, но вижу - на дороге светло.
Светло от множества ярких светлячков. Приближающихся к нашему дому.


Когда яркое облако приблизилось к нам, становится ясно, что это не светлячки, а зажжённые факелы. Их несут парни и мужчины в одинаковой защитной камуфляжной форме, стройной колонной по пять в ряд движущиеся по проспекту мимо нашего дома.
Их много. Очень много.
Хвост колонны теряется вдали.


Они громко скандируют название страны, которая почему-то «превыше всего». Еще кричат: Слава нации - смерть врагам! Кто не с нами, а дома остался - тот продался! С нами - правда и Бог!


Я вдруг вспоминаю, как учительница истории рассказывала, как Гитлер пришёл в Германии к власти. Как его сторонники тоже маршировали колоннами с факелами, задирали всех, били тех, кто с ними был не согласен. Полицейские даже их боялись. Почему-то их называли штурмовиками.


Наверное, я правильно вспомнил, потому что когда сестра произносит: – Националисты..

Мать тут же резко возражает ей: - Да нет, это фашисты!


Толпа течёт мимо нашего дома.


У большинства лица закрыты чёрными балаклавами. У некоторых в руках палки, биты, цепи. У многих за спиной оттопыренные рюкзачки.
С чем-то.


Как раз напротив нашего дома вдруг что-то происходит. То ли они кого-то увидели, то ли им с тротуара что-то крикнули.


Колонна мгновенно распадается на отдельные фигуры, которые, не выпуская из рук факелы, бросаются сначала на тротуар, а затем - во двор нашего дома.


По крикам понятно - они бегут не просто так, они кого-то преследуют. Когда несколько человек оказываются рядом с нашим подъездом, я, чтобы лучше их рассмотреть, сдуру, будто бы это помогло, зажигаю в комнате свет.


- Выключи немедленно! – кричит мать.


Ко мне бросается сестра, и я испуганно жму на выключатель.


На лестнице подъезда слышен очень быстрый топот. Кто-то бежит по лестнице. Мы - на втором этаже.
Но шум быстрых шагов уносится вверх, к верхним этажам.


Я почему-то вспоминаю, что выход на чердак заварен металлической решёткой. Мы с пацанами сколько раз пытались уже туда попасть - никак..


Слышен громкий топот преследователей.


Мать нервно кричит сестре: - Проверь, закрыта ли дверь!


Сестра бросается к входной двери квартиры.


И тогда мне становится по-настоящему страшно. Я вдруг понимаю, что если эти люди, ведущие себя как звери, ворвутся в квартиру, нам некуда будет деться. Другого выхода нет.


И еще я понимаю, что застывшие фигуры матери и сестры говорят о том, что они тоже это понимают.


Передо мной на обоях в светлом пятне качаются ветки дерева. Это тень от фонаря на столбе под нашим окном. Ветки качаются туда-сюда.
Как маятник.


И я успеваю подумать о том, что сейчас наши жизни - как маятник. Мы подвешены. Качнётся в одну сторону - всё обойдётся. В другую - неизвестно…
Но нам повезло.
А кому-то - нет.


Слышно, как их ведут по лестнице с верхнего этажа. Через дверь слышен девичий голос, видно успокаивающий своего спутника: - Они же пообещали, что не тронут, не трясись ты так!


В окно мы видим, как их выводят из подъезда. Толпа вокруг этой парочки сразу становится гуще. Коптят факелы.


Куда-то повели под стеной дома - из окна нам уже ничего не видно.
И вдруг - страшный, нечеловеческий, звериный крик.
И второй, девичий: - За что?!! Вы же обещали! Сволочи, мразь…
И потом - плач.


На следующий день пацаны во дворе говорили, что вчера вечером у нас зарезали человека. Показывали даже место возле стенки дома с бурыми пятнами.
Но по местному телеканалу и в городской газете ничего не было.
На мой вопрос мать, глядя в сторону, строго ответила: - Забудь! Ты ничего не видел.

Спрашиваете, где произошла эта история?
Хороший вопрос.
На который не так легко ответить.
Пусть будет - в Уганде.
Или Уругвае.
Страна на У.
По-любому - уродина.

 

 

 

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

c902fe3837.jpg

 

Once Upon A Time in Eldofeni...

 

 

bezbazarov

 

 

Юный Гумус ненавидел Ван Коомпоста.... То-есть ненавидел так, что темнело в ушах и звенело в глазах, а во рту становилось сухо, как наутро после покера в харчевне "Сожри и Сдохни"....


Гумус вполне отдавал себе отчёт в причинах столь резкого отношения к этому добродушному скандинаву, совсем недавно приехавшему в их деревушку Эльдофени изучать Хищного Банана. Конечно же -- любовь! Гумус страстно, до поллюций, любил прелестную Энурезию, единственную дочку и наследницу дона Поноса, самого богатого жителя их деревушки, рантье и придурка.

 

И кокетка Энурезия вроде бы была не против ухаживаний проказника Гумуса, который веселил её своими проделками -- то он мазал дёгтем ажурные ворота каслинского литья в гасиенде дона Поноса, то отравлял колодец на ранчо дона... Коровы дохли с громким мычанием, что очень Энурезию возбуждало.


Но вот приехал этот здоровенный Ван Коомпост -- и роман дал трещину. Гумус недоумевал: чем мог заинтересовать этот толстяк молодую, полную жизни и феромонов красавицу? Ведь ничего интересного, кроме, пожалуй, привычки раз в месяц мастурбировать на открытой веранде на полную луну, распевая при этом песни группы "ABBA"... А так полный лох и ничтожество!

 

К чести Ван Коомпоста нужно сказать, что сам он к Энурезии никакого интереса не проявлял и сутками охотился на Банана, что ничуть не смущало и не отвращало красотку.


Страдающий Гумус стал уходить далеко в сельву, меткими выстрелами из рогатки он сгонял стаю красномошоночных анаконд с самой высокой ёлки, забирался на вершину, обдирая жопу, и всматривался в даль.... Может -- бросить всё и уехать? Мир так велик и населён! Вот там, за полем, несёт свои воды могучая и полноводная Чумазонка, а за ней расстилается бескрайняя помойка, полная тайн и чудес! Манило всё это Гумуса, манило, но страсть к Энурезии гнобила порыв....


И Гумус возвращался домой страдать. Был он сиротой, его родители сгинули в сельве задолго до его рождения, и он никогда их не знал. Воспитывала его няня, добрая и интеллигентная Фекалия, доцент и кулинар, но что могла добрая женщина посоветовать юноше? Кастрацию? Холощение? Алколголизм? Импотенцию посредством неумеренного потребления местной текилы? Всё это и так ожидало Гумуса в ближайшее время, но пока-то он страдал! И Фекалия страдала вместе с ним.


Но однажды утром, потчуя воспитанника оладьями из опоссума, которые Гумус жрал даже в страданиях, Фекалия осенилась:
-- Дурень! Как же я сразу не сообразила! Тебе непременно надо посоветоваться со стариком Гемморроемм, он живёт давно, трудно и весело, и он даст совет -- как тебе зажить так же!


Ошеломлённый столь простой мыслью Гумус замер с оладьей в зубах -- и впрямь, как же раньше не пришло это в голову Фекалии, доцент всё-таки, не хвост крокодилий! И, добив тазик с оладьями, он побежал к дедушке Гемморрою, жившему уединённым анахоретом в своём трёхэтажном коттедже в центре деревни.


...Дед Гемморрой был известен всем, давно и везде. Ещё до завоевания Чумазонии португальцами он тужился на берегах полноводной Чумазонки, и был уважаем как аллигаторами, так и другими пресноводными существами. И был он светел разумом, бел головой, сух телом и спор делом -- девок топтал до сих пор, что твой Многочленистый Монодрил. Кто ещё даст добрый совет, как не дед Гемморрой? Гумусу он всегда разительно напоминал Мика Джаггера на концерте в Детройте, а это о чём-то говорит!


Выслушав исповедь Гумуса, в которой парень приврал только процентов на семь, дед Гемморрой громко расхохотался, отложил потрёпанный "Фендер-Стратокастер" модель 1959 года с шлифованными струнами и сказал :
-- Друг мой! Страсть твоя проистекает от незнания и невидения! Лечится она проще, чем трепак, делай, как я скажу -- и будет тебе щастье!....

 

***


Следующий рассвет распалённый и обнадёженный Гумус встречал в кустах за гасиендой дона Поноса. Усыпанный бриллиантовой росой гуще, чем зеркало мушиными какашками, Гумус ждал. И дождался! В жемчужной дымке утреннего тумана, едва касаясь лопухов и репейника прелестными ножками, как бы плывя, как бы паря, на тропинке к сортиру появилась прекрасная Энурезия...

 

Свежесть юности и зрелость сексапильности столь гормонично сочетались в этом воплощении совершенства, что у Гумуса перехватило всё, что в принципе перехватывалось.... Но он очень хотел исцеления, поэтому не рукоблудил и молчал, притаившись.


Игнорируя будочку, Энурезия подошла к кустам, в которых прятался Гумус, широко и сладко зевнула, подобрала пеньюар и споро присела....


Гумус озяб, несмотря на тропики. Зрелище было незабываемое, как Ниагара или смена караула у Букингемского Дворца.


Энурезия застонала, её ножки напряглись, из плетёных ЛеМонти сандалий вылезли пальцы и впились в податливую чумазонскую почву.... Поясница покраснела и покрылась крупными градинами едкого даже на расстоянии пота..


Гумус в ужасе зажмурился..

 

Хлюпнуло.

 

Энурезия обернулась, блеснула налитым кровью глазом, тонким переманикюренным пальчиком поковыряла что-то на земле, удовлетворённо гукнула и заняла первоначальную позицию. Грозно зачавкало, ухнуло и чпокнуло. Затихли пичуги в ветвях и земноводные в водах....

 

Предобморочный Гумус разожмурился -- и вовремя! Вал смрада, визуальный и страшный, катился прямо на него! Вал уже достиг секвойи, на которой сидел Лупоглазый Орёл, и гордая птица камнем упала с дерева, умерев на лету, как и полагается орлу!

 

Гумус не хотел стать героем, он хотел жить долго и весело, как Мудрый Гемморрой -- поэтому он быстро пополз назад, не разворачиваясь, как электричка в далёкой и мёрзлой Московии, которой один хрен, в какую сторону ехать...

 

Краем глаза Гумус успел заметить, что Энурезия подпрыгивает, в тщетной попытке хоть ещё чем-то погадить, но это уже не интересовало отвращённого Гумуса -- он разлюбил это чудовище навсегда! Фея оказалась красноглазым резервуаром перебродившего салата и отварной форели... А Гумус любил оладьи тётушки Фекалии.


...Через полчаса по местному времени Гумус стоял на берегу Великой И Многоводной Чумазонки, дыша полной грудью, исцелённый и весёлый. Прищурившись, он всматривался вдаль, он видел там своё будущее и будущее своей деревни Эльдофени, и было оно прекрасно и удивительно! И Гумус радостно засмеялся, юный и свободный для настоящей разнополой любви, оладий и текилы.

Share this post


Link to post
Share on other sites

7a8efbd2.jpg

 

Евреи на Луне

 

 

Джанеттт Тайгер

 

 

Евреи поселились на Луне в 2053-м году, примерно через пять лет после
окончания Исламских Войн в 40-х годах, когда весь Ближний Восток был уничтожен атомными взрывами. Оставшиеся два миллиона рассеянных по миру евреев,, собрались вместе и выкупили тёмную сторону Луны, которую не хотел колонизировать никто другой. Были организованы космические баржи и все евреи, а также те, кто имел хоть какую-то связь с ними, cобрались и улетели туда, где никто и ни за что не мог их обвинить. Баржи назвали "ковчегами", кроме людей они несли по паре от каждого земного животного и растения.

Земля ликовала – наконец -то она избавилась от евреев!. Большие празднества прошли в Европе, Африке, Азии, Южной и Северной Америке, известных теперь как Северное Объединение Исламских Государств - их мирно захватили на выборах 2040-го года. Конгресс, в котором было мусульманское большинство, и Президент немедленно внёсли поправки, сделавшие ислам главной религией США и остального мира. Земля была официально провозглашена Judenrein -территорией, свободной от евреев. Это заявление сделал Хансом Ибн-Гитлер, пра-пра-правнук Адольфа Гитлера, которого вырастили в Бразилии и придерживали для этого великого момента.

Это было нелегко для евреев, но, в некотором роде, не слишком отличалось от того, что они переживали за всю свою историю. Некоторые бывшие израильтяне (оставшиеся в живых только потому, что были за границей, когда взорвались бомбы) говорили, что на Луне будет проще потому, что там не будет исламских фанатиков. Это, естественно, вызвало широкие дискуссии с  евреями, которые считали, что если рядом не будет радикальных мусульман, это будет недостаточно сложно, а потому будет препятствовать прогрессу.

Другие евреи говорили, что жизнь в месте без атмосферы, растительной и животной жизни и температурами близки к абсолютному нулю предоставит достаточно сложностей. Другие спорили о том, что споры непродуктивны. Ни для кого это не оказалось сюрпризом, что, в конце концов, на два миллиона евреев было построено миллион синагог, в которые не ступала нога другого миллиона евреев.

Так же не оказалось сюрпризом, что в течение трёх лет евреи создали контролируемую среду обитания, добились фантастических урожаев и небывалого приплода скота. Благодаря успехам клонирования и генной инженерии появилось множество новых сортов растений и видов животных, которые быстро плодились и размножались, а также имели некоторые улучшения (коровы с шестью сосками, куры с четырьмя ногами). Благодаря научным и медицинским достижениям население стремительно росло, многие болезни исчезли, старость значительно отодвинута.

Было создано также министерство связи с Землёй, где работали бывшие продюсеры и постановщики Голливуда, они посылали на Землю фильмы о жизни на Луне. Было решено, что "Новости Луны" будут транслировать на Землю только негативные факты. Опираясь на опыт 6000-летней истории был сделан вывод, что не надо давать землянам повод для зависти. Киноиндустрия делала фильмы о жизни евреев, еле-еле выживающих на Луне. Инженеры разработали иллюзию куполов, показывающих пустыни, - на случай, если Земля пошлёт разведывательные корабли, чтобы проверить, что происходит на Луне.

Годы шли, пролетали десятилетия, бар-мицвы, свадьбы, брит-милы - все они праздновались в искусственном мире, который создали евреи. В общем и целом на Луне были мир и спокойствие. Дела шли совсем неплохо, некоторые еврейские писатели даже называли лунную базу "Эдем-2". Естественно, другие евреи не соглашались, много времени было проводилось в спорах и несогласии. Дебаты длились днями, а иногда и неделями.

А в это время на Земле жизнь без евреев разваливалась. Произошло возвращение к Средним Векам: только официальная религия была признана правильной, все остальные были зажаты и бедствовали. Другая интересная аномалия проявилась в том, что на небывалые высоты поднялся антисемитизм. Если раньше зло, как правило, выплёскивалось на евреев, то теперь этого "громоотвода" не было. Один раввин на Луне сказал, что Бог обратился к нему и сообщил, что собирается уничтожить Землю из - за того зла, которое на ней сконцентрировано. Раввин попросил у Бога передумать.

Люди смеялись над раввином, но в один прекрасный день наблюдатели отметили ужасное явление на Земле. Жители Луны заворожено смотрели на огненные шары, стремительно поглощающие голубую планету Земля. Несмотря на то, что их заставили покинуть Землю, истинный дух еврейства всегда присутствовал на Луне, и никто не желал ничего плохого своему старому дому. (Точно так же, как в традиции пасхального вечера, когда проливают несколько капель вина в память об утонувших египтянах, и нет радости по поводу погибших, несмотря на то, что они были врагами). На Луне евреи погрузились в глубокую печаль. Ортодоксальные евреи рыдали, молились, раздирая на себе одежду.

Ужас апокалипсиса был заснят и передавался в эфир, целые страны были сметены с лица Земли в мгновение ока. И тогда пришла последняя весть с Земли - это была безнадёжная речь, которую кричали в эфир сотни дикторов. В последних словах умирающей цивилизации было проклятие евреям! "Евреи были причиной всех наших проблем - они нас бросили разбираться с тем бардаком, который они тут оставили. Если бы они не забрали лучших учёных и инженеров, мы бы победили. Наши враги - евреи! Бей жидов!"

Прошло некоторое время и эксперты разобрались в том, что произошло на Земле в её последние дни. Антисемитизм, постоянно усиливающийся с тех пор, как евреи покинули родину, достиг своего 
апогея, и все страны решили начать массированную атаку на Луну. Атака была санкционирована ООН. Однако в навигационной системе случилась неполадка, из-за которой запущенные в сторону Луны ракеты столкнулись в верхних слоях атмосферы и пролились на Землю радиационным дождём обломков и электронными помехами. Они вызвали автоматическую реакцию оборонных систем всех стран с ядерным оружием, результатом чего и стал настоящий Армагеддон.

Примерно через неделю после ТОГО ДНЯ, как он теперь назывался, было обнаружено движение некоего тела в сторону Луны. Неужели это одна из ядерных ракет? Неужели всё погибнет? Оказалось, это был старый космический корабль, из тех, которые использовались в ранних семидесятых прошлого века. Когда он приблизился, с корабля пришло сообщение: "Мы - последние представители Земли - по двое из каждой страны - и мы идём с миром". Некоторые евреи радовались тому, что остались спасённые, другие требовали изолировать или расстрелять корабль.

Раввин, у которого было видение о разрушении Земли, сказал, что Бог хочет дать им шанс, и кораблю было разрешено лечь на орбиту Луны. Кораблю передали, что его обитателям будет выделен район на Луне, где они смогут жить. Однако те не согласились, они заявили, что евреи обязаны их принять к себе и дать им все привилегии. Ведь по еврейской религии пришелец имеет те же права, как и гражданин. Раввин с видениями всё же предложил разрешить визитёрам посадку. Но командир корабля не поверил инструкциям раввина, и в результате корабль рухнул в один из лунных кратеров.

Среди обломков ракеты был найден пакет. В нём обнаружилось следующее послание: "Когда-то существовала великая планета, которая называлась Земля. И было на Земле много народов, и жили они между собой в мире, кроме евреев. Там, где были евреи, были проблемы. Евреи приносили с собой смерть, ненависть и раздор. В конце концов мы изгнали их с нашей планеты, но они забрали с собой изобретателей, учёных, врачей. Мы решили уничтожить остатки евреев на Луне. С первого раза не получилось, и наш корабль является последним шансом для Земли. Тот, кто найдёт эти записи, должен знать - ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ЕВРЕИ!"

Эта запись сохранилась в Музее Памяти Земли в Кратере Ривки. Это всё, что осталось от цивилизации, которая не понимала значения слов "Тот, кто благословит евреев, будет благословлён. Тот, кто проклинает евреев, будет проклят".


P. S. Перед нами последние дни истории планеты Земля, которыми поделились еврейские колонисты 453-ей Солнечной системы Галактики М. Командир еврейской колонии на Марсе говорит, что и Венера будет полностью колонизирована к 2120-му году. Земля в данный момент необитаема, но если темп роста зелёных насаждений сохранится, Земля будет готова принять евреев, возвращающихся с других планет, к 2136-му году...

Share this post


Link to post
Share on other sites

a16ea03081aa3300e23bb50815e7a8a4.jpg

 

Зимняя сказка

 

 

Фелискет

 

 

Полночь… Глухая-преглухая, даже с новейшим слуховым аппаратом ни фига Полночь не слышит, что там на печи бормочет во сне Учёный Кот.

 

Все спят. Все, да не все — Камчадал уже у вулкана сидит, извержения гейзера ждёт, чтобы утренний чаёк заварить; Байкалец лунку просверлил, омуля ловить будет, однако. А к западу от Рифейских гор все в объятиях Морфея почивают, это вам и ГлавНачСайт подтвердит. Хотя нет, не подтвердит, поскольку и сам спит.

 

Над зимним сказочным лесом Месяц выкатил. Безбоязненно на небе сидит, знает, что злокозненный Чорт под боком у Солохи сопит, пока Вакула в Полтаве на ярманке.

 

Вот и Звёзды на небе появились, а по Месяцу Лунатики на санях гонки устроили. Неполживые Си-Эн-Эны говорят, что Лунатики точно видели прилунения Аполлонов, но сами Лунатики этого эпохального события и не наблюдали, ничего не слыхали и не видали.

 

По снежной равнине на белом коне едет Принцесса, занятая поиском прекрасного Принца, сбежавшего из-под венца. По секрету скажем, что Принц, хорошо изучивший характер эмансипированной Принцессы, навязанной ему венценосными продвинутыми родителями, не стал искушать судьбу и рефлексировать подобно принцу датскому, а по-быстрому смылся в перпендикулярный мир к милой Мэри, которая восхитительно готовит гуся в яблоках.

 

Принцесса пока этого не знает и, встретив на пути Чудо-Юдо Лесное Снежное, которое по слухам знает всё, вопрошает его:

— Эй, чувак, случаем не знаешь где мой бойфренд?


— Где, где — в Караганде, чувиха! У меня рабочий день закончился, иди-ка ты к птице Сирин, она сегодня на суточном дежурстве.

 

Птица Сирин, обернувшаяся в целях экономии бюджетных средств в Снегиря, послала Принцессу далеко-далеко… аккурат в Тридевятое Царство.

 

Вот и Тридевятое Царство, по которому наша героиня плутала полтора месяца, поелику у Коня отказал GPS-приёмник.

 

Утомлённая Ночью, оголодавшая и совсем без макияжа, Принцесса на опушке Волшебного Леса наткнулась на Домик, уютно светившийся окошками. Не утруждая себя стуком в дверь, Принцесса хозяйской поступью вступила на Порог.

 

В проёме в обрамлении Ледяных Кристаллов жарко горело Пламя. Наша героиня, с младых ногтей привыкшая то коней на скаку останавливать, то в горящие избы вламываться, решительно переступила Порог…

 

…и превратилась в Рубиновую Ягодную Гроздь, лежащую на Алмазном Фрактале — эксклюзивное ювелирное изделие Высокой Моды.

 

Птица Сирин, увидев это событие на Контрольном Мониторе, подумала про себя: «Есть же ещё дуры в селеньях, что куда ни попадя без спросу лезут! А с другой стороны — как без них пополнять Бюджет?! На мелких услугах погоду не сделаешь, а вот эксклюзивное ювелирное изделие Высокой Моды на аукционе Сотби-омега на кругленькую сумму потянет».

 

В Зачарованном Лесу лакомились мороженой рябинкой Снегирь-Сирин и Сорока-Алконост.


— А что, сестрица, — спросила Сорока-Алконост, — много ли вы выручили за Рубиновую Ягодную Гроздь на Алмазном Фрактале?


— Да слёзы от кота Фелискета — Гроздь фальшивкой оказалась.


— А что так?


— Да Принцесса-то и вовсе не Принцессой была, а дочкой придворного золотаря.


— Да как же это вышло-то?


— Как, как, роды у Королевы тяжёлыми были, её саму с Того Света еле вытащили, а новорождённая дочка в ящик сыграла. Ну, врачи, чтобы не испытать королевский гнев, и того: поменяли здоровенькую дочку золотаря на мёртвого королевского младенца, пока роженицы спали. Такие вот дела…


Сестрицы замолчали, увлечённые поеданием рябинки, а кот Фелискет на тёплой печи перевернулся на другой бок, проворчав: «Приснится же такая, прости господи, ерунда на оливковом масле!»

Share this post


Link to post
Share on other sites

19027885abe5533e4847cda5a502870b.jpg

 

Притяжение луны

 

 

Mavlon

 

 

Человек я сентиментальный. И как-то даже чуть не расплакался, когда зарядил в ухо своей жене. Поэтому то, о чем я расскажу, так или иначе связано с любовью.

 

Я трижды женат, официально со штампами в паспорте, и это не считая сожительниц в промежутках между браками, знакомых дамочек в промежутках между промежутками, ну и просто бл@дей по всей этой статистической кривой промежутков и браков. А потому вполне могу говорить о женщинах как о нации, с их несуразным менталитетом, понятным только им самим глупым языком и дурацким днем независимости в первой декаде марта.

 

Лицо женской национальности, несмотря на данное ей свыше право быть хранительницей очага, всю свою жизнь стремится рушить построенное, рубить посаженное и плодить себе подобное. Это я как отец трех дочерей говорю. И даже отойдя в мир иной, она способна через много лет выскочить как чёрт из табакерки там, где ее и не ждали совсем.

В детстве я не любил мыло. Оно сильно щипало глаза, потому что было сделано из заживо сваренных беспризорных собак и кошек. Мне это кто-то внушил. Какой-то добрый человек. Наверное Амаяк Акопян. По заданию партии, для нашего счастливого детства.

 

Он зомбировал весь наш двор, улицу, весь запропащий городишко на Волге. Всех, не достигших половой зрелости. Из наших голов, как мыльные пузыри вылетали различные фантастические нелепости и оспаривать их было бесполезно. Лучше вообще ни о чем не спорить. И не доказывать, например что ты раскосый, а не косоглазый, и что Салават Юлаев это и город и человек. Что твой папа космонавт, а мама раньше была певицей и даже до сих пор иногда дает концерты. И что тебя зовут так, как зовут большой и легендарный крейсер.


Ну конечно же космонавт! Улетел навсегда в космос и поэтому его никто, никогда не видел. И мама дает концерты. Возле вино-водочного, перед небритыми типами с рожами похожими на те, что висят на доске возле милиции.

 

Да в честь тебя дебил, даже баржу ржавую назвать стрёмно, татарва косоглазая!!! И мы били его. Но не сильно, без ненависти. Просто, чтоб не умничал.

А вот этих мы ненавидели. Так искренне, как это могут делать только маленькие звереныши, носящиеся с одной на всех фуражкой, надетой на чью-то ушастую голову прямо на улице, каким-то возвращающимся домой дембелем.

 

Мы, морщясь называли их «собачниками» и были уверены что если опять начнется война, и на нас нападут немцы, собачники все как один уйдут в полицаи. Прямо со своими удавками на конце длинных палок. Только вместо собак и кошек будут отлавливать людей. Сволочи. Обозвать кого-то собачником, было все равно что плюнуть ему в рожу. Они были хуже всех. Хуже фашистов. Даже хуже музыкантов духового оркестра провожающего мрачные процессии до загробного мира, и бравшие за это деньги. Деньги пропахшие мертвечатиной.

Вся стая забралась на чердак, чтобы с крыши обстрелять из рогаток грузовик-живодерку, нассать в кульки и сбросить на него бомбы. Там мы и застали Марата. Застали врасплох. Он поймал муху, оторвал ей крылья и засунул в уретру того, что ещё нельзя было назвать хуем, но уже стояло. Муха жужжала.

 

Глупая улыбка, на его глупом лице протянула – «Пи-и-и-ся». Так он и получил свое погоняло. Да они у всех были. Звонкие как оплеухи. Их щедро раздавала стая, за малейшие, выпирающие черты характера или внешности, и стая была беспощадна. Стая была всемогуща. Она решала всё. Кто прав, кто не прав, а кто и пидарас вообще. Или того хуже - «собачник».

 

Она решала чем сегодня заниматься. Идти в соседний район заколачивать «банки» в чужие ворота или поджигать брошенный строителями битум за гаражами. Насрать под окнами новой училки или прыгать с моста в реку. Я ударился об воду, а не вошёл «солдатиком» как хотел. Очнулся уже на берегу. Рядом никого не было. Кроме Писи. Он сидел сверху и бил меня по щекам - «Ушан, очнись, Ушан».

- Слезь с меня, нах..й, сука, мухоёб!!!

Паршивый июнь, в девяносто шестом, в Питере. Всего двадцать градусов, а с тебя пот в три ручья. Я месяц как демобилизовался, чуть отгулял, поцеловал маму, сел в поезд и уже дней десять, с утра до вечера, шараёбился по городу на Неве, в поисках вчерашнего дня.

 

Нах..я я сюда приехал? Горбатиться не было желания, негорбатиться не было мозгов, а в милицию не брали потому что не было местной прописки. Совести тоже не было, по словам приютивших меня на «пару дней» каких-то родственников армейского дружка, еще тянувшего лямку.

 

Деньги кончались. Кончалось терпение, и я уже всерьез подумывал брать на испуг продавщиц в одиноких ночных ларьках , с помощью зажигалки и брызгалки с бензином. Благо небольшой доармейский опыт имелся.

 

Я был в отчаянии, я спустился в метро. И в толпе пингвинов, семенящих к эскалатору, увидел его! Такое редко, но случается. Он уже подымался наверх. Как Гагарин на пути в космос. И солнце взошло в подземке. И кажется было эхо. Пингвины удивленно посмотрели на меня. Да похуй.


***


Пися жил здесь уже три года. Жил полной, кипучей жизнью. Он нелегально копал в лесах за городом, и выкопал немецкую каску. Периодически участвовал в соревнованиях где-то в общежитиях вьетнамцев и даже выиграл там кимоно и бутафорский меч-катану, которым, тем не менее, можно было запросто убить.

 

Он надевал каску, кимоно, брал меч и перед фотокамерой садился на шпагат между капотами ищущих покупателей новеньких мерседесов в автосалоне неподалеку. И ему за это платили. Он подрабатывал грузчиком в порту. У него была девушка.

Три года назад Пися умудрился устроиться на какой-то судоремонтный завод и ему дали койк
o-место в общаге, недалеко от больницы имени Костюшко. Через какое-то время, он ушел с завода и койкo-место, естественно, забрали, но коменда выделила ему комнатушку в полуподвале, бывшую раньше подсобным помещением. Причины были. В общаге шла нехилая текучка, прибывало много понаехавшей синей лимиты и вели они себя часто соответствующим образом.


А когда борзота этой самой лимиты зашкаливала, и коменда не могла с этим справится, в дело вступал Пися. Вообще сам вид коренастого, раскосого татарина в немецкой каске и вьетнамской катаной в руках заставлял задуматься. И некоторых даже ржать.

 

Но после слов типа – «ебать мой хуй, вот это клоун» - вновь прибывшие ребята часто сильно жалели что их произнесли. Вплоть до вызова для их спасения от разъяренного клоуна, наряда мусоров. Мусора приезжали и уезжали, а Пися спокойно возвращался в свою келью.

 

Двухъярусная армейская кровать, связки труб отопления по стенам, вешалка, тумбочка с телевизором, столик, фрамуга-форточка по потолком, через которую всегда видны чьи-то ноги, и подвешенная на цепь большая, видавшая виды боксерская груша. Милый, уютный уголок шизанутого спортсмена. В этот же вечер я перебрался к нему.

Накрыли поляну. Я потратил последнее на пол-литровую «Наша марка», но пить пришлось одному. Пися даже пиво не употреблял. Ему нельзя было. Когда-то давно, классе в девятом, мы всей нашей ебанутой компашкой нюхали клей на крыше пятиэтажного дома и Пися увидел растущее прямо из стены, большое апельсиновое дерево. Чуть ниже крыши. Полез срывать плоды. Мы не стали его останавливать. Думали Пися и нам нарвет.


Где-то полгода он пролежал в коме. А когда вышел из больницы, то человеком его назвать было трудно. Если он выводил свое скелетоподобное тело во двор подышать воздухом, то прежде чем сесть на лавочку, клал под жопу большой кусок поролона. Хотя жопой это нельзя было назвать.

 

Но видимо есть на свете высшая справедливость, дающая силы сирым и убогим. И Пися довольно быстро восстановился, с головой уйдя в спорт. Всей своей пробитой головой.

 

Начиная с двухсотграммовых детских гантель, он уже через года полтора стал похож на накачавшегося Брюса Ли в юности. И только шрам от операции на голове куда вставили пластину слегка портил этот образ.

 

Мы заходили иногда к нему. В его комнате, из вещей обычного обихода были только кровать и шторы на окнах. Остальное только, гири, гантели, грифы, блины, шведская стенка, со станком для работы на грудь в жиме лёжа, и повсюду початые пачки сухой смеси «Малышка» с торчащими из них ложками. Жрал наверное обеими руками. В общем наши дороги разошлись. Он пошел своим долбоебским путем, набивая кулаки и ноги, мучая железо, а мы своим, не менее долбоебским, торопясь выжать весь цимус из жизни, оставляя саму жизнь на потом. А что потом? А потом мне пришла повестка из военкомата.
 

***


«Ты брат мой» - говорил Пися, и искренне пытался мне помочь устроится в Питере, ежедневно обшаривая своих знакомых в поисках работы для меня. Я мотылялся за ним как хвост по всему городу. Было весело.

 

«Просто у тебя рожа, как у наемного убийцы» - констатировал Пися, когда нас в очередной раз отфутболивали - «может тебе волосы отрастить?»

 

Иногда он брал меня с собой на подработку в порт, чтобы я не чувствовал себя нахлебником. А когда делать было нехуй, я пил пиво, а Пися избивал свою грушу. Частенько переходя на крик - «Притяжение луны!».

 

Как-то ночью, когда мы уже лежали на своих ярусах и о чем-то пи..дели, вернее ни о чем, я спросил его:
- Слы, Пись. А что это за.. «Притяжение луны»?


- Ты помнишь я с крыши вниз башкой ебнулся?


- Помню. Ты вроде за апельсинами полез. Или за арбузами.


- Вот это первое, что я произнес, когда через полгода очнулся. Врачи сказали.


- Ну и чо?


- Хуй в очо. Мне просто легче становится.


- Когда в очо легче, что ли? Ну ты и дебил.


- Заткнись уже и спать давай. Завтра с утреца опять в порт..

Вечерами, Пися одевался в чистое и сваливал к своей девушке. Аня. Она работала медсестрой в больнице имени Костюшко, жила на втором этаже этой же общаги и вила из Писи веревки. Он давал ей денег, сколько бы она не попросила. А если не хватало, то куда-то исчезал и вскоре возвращался с нужной суммой.

 

Он частенько покупал ей золотые побрякушки. Он дарил ей ЦВЕТЫ! И даже в разговоре только со мной, называл её Веснушкой. ВЕС-НУ-ШКОЙ, бл@ть! Ее солнышко, видишь ли, любит.

 

А мне достаточно было только одного взгляда. Её взгляда. Таким оценивают жеребцов на конюшне.

 

Она была конопатым уебищем с круглосуточно мокрым местом между ног. Я мог поспорить с Писей, что вот прямо сейчас пойду и поимею его Анечку, бл@ть, во все доступные для этого щели. И выиграл бы спор.

 

Но! Пися выкинул из окна второго этажа пьяного Анечкиного брата, когда тот пришел к ней за что-то разбираться. Пися пообещал сломать руку какому-то заму какого-то врача, «мешающему Веснушке нормально трудиться», подкараулил того у подъезда и сдержал обещание.

 

Он прочитал мне нотацию, когда обнаружил в нашем мусорном ведре использованные гондоны и трусы одной моей знакомой наладчицы из соседней общаги. Типо, что подумает Веснушка, если вдруг зайдет и увидит это бл@дство. Он хотел на ней женится! Влюбленный шаолинь с мозгами набекрень. Да и хуй с тобой, идиот..

Пися как блох, нахватался множество знакомых всяких-разных мастей и в начале июля мы с ним поучаствовали в шоу. По демонтажу небольшого рынка на окраине Питера, во время которого какой-то нерусский пытался раскроить мне череп топором.

 

Я долбил битой по лобовухе жигуленка, когда он неожиданно появился сзади. Но Пися оказался быстрее, зарядив обрезком трубы ему прямо в глаз. Лезвие топора изменило траекторию и только ветерком пронеслось по волосам на моей голове. А я лишь успел подумать – «Бля», как всё уже закончилось.

 

Всех участников представления заранее предупредили что надо как можно громче кричать – «Хайль Гитлер», и другое тому подобное. Громче всех кричал Пися, бегая по рынку в своей каске. Потомок татаро-монгол и истинный ариец. Хотя что мне, что ему, что любому другому, был до пи..ды этот Гитлер и его идеология.

 

Ни на одном из нас не было пресловутых берцев с разноцветными шнурками. Не было дебильных подтяжек с бритыми затылками. Только хмурые, внешне не примечательные личности, приехавшие что-то искать в северную столицу. Такие как мы с Писей.

 

Нас каким-то образом собрали на старой овощебазе и дали команду – «фас». Ну вообще это не удивительно, в те веселые времена, в Питере, бывало даже киллеров нанимали по объявлениям в газетах.


Подпалив прямо с товаром парочку фанерных будок, все набились обратно в тот же желтый обшарпанный ПАЗ-ик, на котором приехали, и благополучно свинтили. После чего на рынок должны были подъехать мусора, бывшие в курсе и, видимо, вежливо ожидавшие где-то за углом.

 

От них толку мало, поэтому хозяева рынка обратятся за защитой от распоясавшихся «нацистов» к какому-нибудь серьезному человеку. Вот к организатору шоу скорее всего и обратятся. И еще далеко не факт, что этот авторитет славянин по национальности.


Да и в рот их еб@ть, мы все заработали по сотке баксов на рыло, а нас Писей вообще подозвали к темно-синей «BMW» и спросили "хотим ли мы расти". А когда мы дружно закивали гривами, сказали что найдут нас и дали еще по сотке. Радужные перспективы замаячили перед нашими глазами. Мы решили хорошо это отметить.


И мы хорошо это отметили. Настолько, что я до сих пор иногда пытаюсь укусить себя за локоть с чувством, что когда-то давно, отобрал у ребенка конфетку, или горько обидел седую старушку. Или просто воткнул нож в спину человека.

Вот продираешь зенки, спускаешь ноги с кровати, а под ногами пропасть. И сидишь как китайский болванчик, схватившись руками за тяжелую голову, а в ней всплывают события прошлого дня и ночи. Одно за одним. Как дохлые рыбы.


Как мы втроем, с Аней, гуляли по парку, ели мороженое, фотографировались у розового куста и гипсовых пионеров. Как затарились дорогущим бухлом в модном лабазе, вызвонили какую-то толстуху и поднялись к Ане в комнату.

 

Я никогда не уговорил бы Писю выпить. Но Веснушке упертый баран ни в чем не мог отказать. Ему хватило двух рюмок чтобы в невменозе растянутся на диване. Вскоре туда же отправилась толстая дура. У неё, правда, глотка по лужёней была, но я с каким-то азартом вливал в неё водку, вино, пиво. А потом мы с Веснушкой всю ночь ломали кровать. Нах..я, а? Вот нах..я?


Свет с коридора, через приоткрытую дверь, освещал пышные формы на диване, и рябое лицо на кровати рядом со мной. Писи в комнате не было. Надо поговорить с ним. О том, что бл@дей на друзей не меняют. И что ему было доказано, кто она по жизни. Всю эту байду.


Посмотрел на маленькую чугунную пепельницу на столе. Она легко поместится мне в карман. И если, вдруг, мои аргументы не дойдут дo него, и костолом не оставит мне выбора, мне известно куда надо бить.


Я готов был к прыжку тарантула, когда открывал дверь в нашу комнату. Но Пися просто сидел на кровати. Он не сказал ни слова, и лишь посмотрел на меня глазами пса, которого за что-то пнул хозяин.

 

Немой вопрос читался в этих глазах. Опухших и красных. Может это из-за двух рюмок они у него так, а может потому что она действительно бл@дь. Для меня, для самой себя, для кого угодно, но только не для него. Х..й его знает, но все что я хотел ему сказать застряло в горле.


..Я уходил по коридору с баулом на плече, а в спину мне били глухие удары в грушу – «Притяжение луны, притяжение луны, притяжение луны».
 

***


Вот где сейчас встречаются многие, потерявшиеся, без пяти минут старпёры? В соцсетях. Я иногда люблю сюда залазить, посмотреть как живут неудачники из моего детства. Кто спился, кто освободился.

 

У меня-то всё удачно. Я катился по жизни, то румяным колобком, то кубарем, и прикатился к тому, что имею. И чувствую себя не хуже, чем какой-нибудь патологоанатом. По крайней мере, могу заверить любого малыша в том, что мыло не делают из бездомных собак и кошек. И не варят их живьем, а гуманно сжигают. Да и страшные удавки давно уже в прошлом. А в настоящем есть только милые на вид трубки со шприцом и снотворным. Малыши спят спокойно, и на мою машину не сыпятся бомбы из кульков с мочой. Все довольны.


Цепная реакция лайков донесла давнишнюю фотографию. Я, Аня и Пися у розового куста с пионерским памятником. Молодые, весёлые. И свежие, как только что вылупившиеся из яиц кобрята.

Стало интересно.

 

Так, так. Шафигулин Марат. Вся жизнь в фотографиях. И на аватарке совсем свежее фото, где с ним, поседевшим и потрепанным жизнью, в обнимку стою.. Я. Молодой светловолосый и лопоухий. В курсантской форме. «Сын. Пушкинское радиоэлектроники. Пятый курс».

 

Я никогда не учился в военном училище.


Бля...


Бля...


Что-то маленькой змейкой закралось в нутро, два дня там ползало и, наконец, заставило написать ему. Мы созвонились.


Придурок всё-таки женился на Ане. За что боролся на то и напоролся. Значит прирос оглоблей к ажурным труселям, простил ей все обиды и молча носит рога. Ну, кесарю-кесарево.

 

Банальная жизнь, работа, зарплата, воспитание высерка. Чужого высерка. Ничего интересного, пора прощаться.


- Лады, Марат. Рад был пообщаться. Жене привет передавай.


- Аня умерла. Тогда еще. Во время родов.


- Э-э-э-э-э.. Прости. Бля. Но как мачеха к сыну относится?


- Я после Ани ни с кем не сошёлся.


- Да как ты один-то, с пиздюком?!..


- Да вот так. Сначало трудно было. Потом привык. Вернулся на судоремонтный. Люди помогали. Квартиру дали. Я же инвалид.


- Бля.. Сына-то как назвал?


- А ты угадай с трёх раз. У меня же кроме вас с Веснушкой никого, никогда и не было.

..Дрон, ты куда пропал? Андрей? Ушан, что там с тобой?!


- Да ничего, Марат. Притяжение луны, брат. Притяжение луны....

 

 

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

22394434_m.jpg

 

Час Пик

 

 

bezbazarov

 


Переход с "Боровицкой" на "Библиотеку им. Ленина" разделён решётками на два рукава - левый пуст , заплетён и охраняем красно-белой угрожающей лентой, а в правый рукав вливаемся мы -- покорные пассажиры. Скорость просачивания нормальная, темп -- "прощания с... в Колонном Зале Дома Союзов".


На моей левой руке висит Подруга - существо простодушное и прекрасное. Непросто перемещаться в пространстве на длинющих ногах, да ещё и в ботфортах на многосантиметровых шпильках, но так ей удобней со мной целоваться - только чуть подпрыгнуть. Я зову её в шутку "Моя половина", но это не матримониальный позыв, просто она ровно вдвое моложе и вдвое легче.


Подняв на меня тоскующие, прекрасные глаза цвета зелёного бутылочного стекла, она тихо говорит :
-- ... у тебя нет машины.


Это конец фразы, всё, на что хватает её буферной памяти, начни она свою мысль озвучивать сначала -- " мы вынуждены толкаться в этой толпе, я все ноги оттоптала, я устала, я сейчас расплачусь, а всё потому, что..." -- она забыла бы, из-за чего, собственно, огород городился.


Да, машины давно уже нет, я счастлив, что нет, одной проблемой меньше. Терпи, Подруга, ведь природа так щедро тебя одарила, вон -- мужики оборачиваются, старательно делая при этом вид, что разыскивают кого-то в толпе позади, а сами шарят, шарят по тебе масляными глазами, и слюни просто шипят у них на губах. Некоторые, совсем охуевшие от увиденного, специально замедляют шаг, нарушая общий темп, отстают, заходят нам в тыл и гладят, гладят глазами твою попку, потея и завидуя до усёру этому толстяку в драной джинсе, который волочёт за собой такое сокровище, и не очень-то бережно волочёт.


Но ещё больше они бы завидовали, если бы увидели близко глаза этого чуда -- огромные, прозрачные, незамутнённые ни одной мыслью и даже намёком на какие-либо мозговые биохимические процессы, готовые эту мысль породить. Девственность разума. Это меня и подкупило в своё время....


В это время раздаётся бодрый топот "казаков" и под ленту, перегораживающую левый, пустой проход, подныривает Ковбой Мальборо, спортивный, уверенный, красивый и зубастый. Окинув снисходительным взгдядом нас, тупое стадо, сбившееся в тесном проходе, не решающееся пройти там, где пройдёт вот он, супер-пупер -- кент резво бежит по пустому проходу и скрывается за поворотом. Лязг и грохот. Как раз и мы достигаем угла и я заглядываю через головы... Нда-а-а-а.....


Резвый мажор с разгона влетел в открытый кабельный жёлоб. Не зря висела ленточка.... Левая нога провалилась, видимо, первой, и сейчас вывернута, как у кузнечика -- коленкой назад. Открытый сложный. Сам кент лежит на животе, раскинув руки. Вот он шевельнулся, отходя от шока, и по всем станциям и переходам разносится вопль раненой электрички. Видать, даже со смещением....


А толпа течёт, шаркая подошвами, равнодушно поворачивает головы, кто-то ухмыляется, кто-то качает головой -- " а не выёбывайся!"...


...Спускаемся на перрон, я стряхиваю Подругу с локтя, привычно оглаживаю по всем местам, до которых дотягиваюсь... и заглядываю в глаза. Ё-ё-о-о--о..... Ну вот, это должно было случится.... Слеза дрожит в уголке прекрасного глаза цвета первосортного зелёного бутылочного стекла, а в глубине зрачка горит искорка Разума, несомненно - его, блин....


-- Бедный... ему, наверное, так больно... вот до чего доводит тяга к оригинальности, вот чем кончается торение неторенных путей, это участь всех первопроходцев, людей неординарных....


Она всхлипывает, произнося слова, которые были слышаны, записаны на подкорку, смысл усвоен, но употребление - было невозможно ранее. И надо ж было случится, что сострадание, жалость к павшему уроду разбудили сознание, всколыхнули... блянах, вобщем -- фенита ля. Теперь она быстро прикинет палец к носу, теперь по экспоненте -- "не пара", "гусь свинье", " ты выпил мою молодость, как стакан портвейна и закусил девственностью...". Всё это уже было, не хочу умножать плохое... Прощай, святая простота, и будь...


Подходит поезд, разъезжаются створки дверей, Подруга заходит в вагон -- а я... я поощрительно и напутствующе шлёпаю её по тугой попке в последний раз, двери закрываются и поезд уползает в нору.

 

Я быстро иду к выходу, врезаюсь в толпу, вытекающую из прохода, на котором с моей стороны крупно предупреждено -- ВЫХОДА НЕТ! , лавирую против течения, не обращая внимания на недовольных, перепрыгиваю через турникет и выхожу в мир. Без последствий.

Просто я хорошо знаю свои тропы и внимательно смотрю под ноги.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22426596_m.jpg

 

Кукла

 

 

Александр Коммари

 

 

 

— Егор Тимофеевич Горячев? — спросил молодой человек.

 

— Да, — ответил Егор, крайне недовольный тем, что звонок в дверь прервал его послеобеденный сон.

Программисту и вообще работнику IT без послеобеденного сна никак, потому что ночами он спит мало.

 

— Получите и распишитесь, — сказал молодой человек игриво и подмигнул.

 

— Получить — что?

 

Молодой человек посторонился.

 

На лестничной площадке за его спиной на полу лежала огромная коробка. Метра два в длину и метр в ширину. Возле нее стояли двое мужчин среднеазиатской внешности в спецодежде. Вероятно, грузчики. Наверное, таджики.

 

— Я ничего не заказывал, — сказал Егор. — И ни за что платить не буду.

 

Молодой человек заглянул в свой планшет.

 

— Егор Тимофеевич Горячев, Соборная 6−23, так?

 

— Так.

 

— Тогда получите и распишитесь. Все уже оплачено.

 

— Но что это? — спросил Егор.

 

Молодой человек расплылся в улыбке.

 

— Узнаете.

 

Егор пожал плечами, расписался в планшете.

Грузчики подняли коробку и внесли ее в квартиру.

 

Молодой человек почему-то снова подмигнул — и троица удалилась.

 

На коробке ничего не было написано. Егор сходил на кухню за ножиком, разрезал пленку по верхним швам, раскрыл коробку, вынул верхнюю крышку из белого пенопласта.

 

На мгновение ему показалось, что в коробке лежит труп.

После этого мгновения до него дошло, что лежит в коробке. Это была кукла. При этом кукла для сами понимаете чего — судя по особенностям ее телосложения.

 

Егор выругался, поспешно открыл дверь — но след тех, кто доставил это к нему домой, уже простыл.

 

— Это что, разводка какая? — пробормотал он про себя.

 

Следующей мыслью было вынести коробку с содержимым на лестницу или сразу на помойку во двор, но Егора смутило то, что если все произошедшее часть какой-то аферы с вымогательством денег, то ему потом будет труднее доказать свою невиновность.

 

— Ментам позвонить? — спросил себя Егор.

 

Но он представил, что ему скажут менты — и эту мысль отбросил. Опять же — ментов Егор не любил по определению, потому что это не позволяли ему Кропоткин с Бакуниным.

 

Он решил было положить пенопласт на место, заклеить коробку и погуглить в Интернете, что это за вариант лохотрона, но тут заметил сбоку толстую брошюру. Любопытство оказалось сильнее, и он достал ее.

 

«Поздравляю! Вы счастливый обладатель секс-куклы с элементами искусственного интеллекта модели S-12…»

Егор снова выругался.

 

Но продолжил читать брошюру.

«Не просто игрушка… поддерживает разговор… система самообучения… может смотреть телевизор и видео… выполняет ваши самые причудливые желания и фантазии…»

 

В конце большими буквами было написано: «ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ИНТЕРНЕТУ И WI-FI… БЛЮТУЗ… "

 

— Спасибо, — сказал Егор и снова посмотрел на куклу.

 

Любопытство погубило не одну кошку на этом свете, а уж сколько оно погубило людей — так и вообще без счета. Егор заглянул в брошюру в раздел НАЧАТЬ РАБОТУ — и потом начал работу.

 

То есть, как и написано было в пользовательской инструкции, нашел у куклы на затылке шейную впадину и нажал на нее с трехсекундной задержкой.

 

Кукла открыла глаза, села, и сказала:

— Здравствуй! Меня зовут Снежана. Я буду твоим другом и партнером. Со мной можно заниматься классическим, оральным, анальным сексом, а также…

 

— Заткнись, — страдальчески сказал Егор.

 

— Не поняла? — сказал кукла, хлопнув глазами с неестественно огромными ресницами. Впрочем, у нее много чего было неестественно большого. И не только губы.

 

— Варежку закрой!

 

— У меня нет варежки, — сказал кукла. — Но зато я могу воплотить в жизнь твои самые скрытые фантазии…

 

— Замолчи!

 

Кукла замолчала.

 

Егору было очень неловко почему-то смотреть на куклу — опять же, именно из-за, например, размера того, что у нее было грудью, поэтому он заглянул в коробку — нет ли какой одежды. Немного одежды было, но такой, какая у Егора вызвала очередной приступ неловкости.

 

Поэтому он сходил в комнату и принес свой старый свитер и спортивные штаны.

— Надеть на себя сможешь?

 

— Да, — ответила кукла. — Я могу одеваться и раздеваться. Со мной можно играть в разные сексуальные игры, например, в учительницу, в старшеклассницу…

 

— Молчать, — рявкнул Егор и протянул ей штаны и свитер.

 

Кукла встала и весьма ловко надела то и другое на себя. Хотя Егор испытывал сильнейшее желание отвернуться, но он не мог не восхититься тем, как четко работал механизм.

— Научились же, гады, — сказал он.

 

— Что? — спросила кукла.

 

— Ничего. Вылезай из коробки.

 

Кукла послушно вышла, сделала два шага, потом повернулась:

— Со мной можно танцевать, — сообщила она. — И я знаю более ста сексуальных позиций. Хочешь заняться сексом прямо сейчас?

 

— Нет, — сказал Егор. — Я хочу, чтобы ты молчала, когда тебя не спрашивают. Поняла?

 

— Я поняла, — сказал кукла.

 

***

 

Остаток дня прошел в изучении инструкции и самого прибора.

Заняло довольно много времени найти, где у куклы было подключение по USB. Оказалось, что в пупке, рядом с разъемом подключения зарядки аккумуляторов. Небольшой такой мини-USB разъем.

К нему Егор и подключил свой ноутбук.

 

Сначала пришлось повозиться с разного рода защитами, на что ушло пару часов. Потом он исследовал «железо», то есть оборудование. Оно было довольно дешевеньким, видал Егор чипы и покруче.

 

А вот софт, то есть программное обеспечение, были вполне приличными. Егор еще пару часов изучал столбики кодов и пришел к выводу, что написаны они были очень даже ничего, даже талантливо.

 

Но вот содержание жесткого диска у куклы предсказуемо оказалось отстойным. «Камасутра» и всякого рода порнушка для секс-робота и его похотливого владельца. Еще с час времени Егор вычищал эту гадость.

 

Нет, Егор не был моралофагом или воздержанцем или, там, монахом каким. Отнюдь. Он встречался с девушками, была в его жизни страстная любовь (хотя грустно закончившаяся), было, само собой, и то, что называется сексом или плотскими удовольствиями. Но вот к секс-индустрии, включая порнографию, Егор относился плохо, считая все это, как и религию, и футбол, и поп-музыку, и литературу в стиле фэнтэзи, духовными наркотиками, с помощью которых буржуазия и власть держат простой народ в покорности, то есть политикой panem et circenses — хлеба и зрелищ, описанной еще стариком Ювеналом и ничуть не изменившуюся за последующие двадцать веков.

 

Закончив чистку жесткого диска, Егор задумался, что туда закачать вместо похоти и разврата. Думал он недолго, и начал со своих любимых анархистов. Затем, после некоторых колебаний, загнал на диск и сочинения разнообразных коммунистов — хотя к последним и относился с некоторым несогласием, потому что не понимал, как это те собирались и собираются построить максимально свободное общество с помощью максимально сильного государства, которое они сами же честно называют диктатурой, пусть даже и пролетариата.

 

Но буржуазию они не любили, и за это Егор многое им прощал — хотя далеко не все.

Уже стемнело, когда Егор закончил, и, наконец, он снова запустил робота нажатием кнопки на шейной впадине.

 

— Здравствуй! Меня зовут Снежана. Я буду твоим другом и партнером. Со мной можно заниматься классическим, оральным, анальным сексом, а также…

 

Егор выругался и приказал роботу замолчать.

Некоторые вещи, понял он, были зашиты в операционку.

 

— Так, — сказал он кукле. — Давай-ка мы тебе выберем другое имя. Потому что с твоим именем жить не годится. Назовем тебя…

 

Думал он долго, но придумал.

 

— Ты меня слышишь?

 

— Да, — ответил робот.

 

— Твое имя будет Наташа. Хорошее русское имя. Поняла?

 

— Да, поняла, — сказала кукла и продолжила:

— Здравствуй! Меня зовут Наташа. Я буду твоим другом и партнером. Со мной можно заниматься классическим, оральным, анальным сексом, а также…

 

— Замолчи! — простонал Егор. Кукла замолчала.

 

— Так, запомни — завязывай с этой преамбулой! Просто: Меня зовут Наташа. И все. Понятно?

 

— Понятно, — сказал кукла и прибавила:

— Здравствуйте! Меня зовут Наташа.

 

— Отлично! — сказал Егор.

 

***

 

Ночь у Егора в итоге пропала — точнее, не повезло планам поработать. Но, вообще, играться с куклой оказалось очень интересно, гораздо интереснее, чем с каким-нибудь новым гаджетом — хотя гаджетоманией, то есть пристрастием покупать разные компьютерные устройства, Егор тоже не страдал, считая и это проявлением буржуазного консьюмеризма, пусть даже и высокотехнологичного.

Прежде всего с новой начинкой жесткого диска робот оказался прекрасным собеседником. При этом кукла не просто тупо повторяла положения, которые Егор в нее закачал, но и выстраивала между ними какие-то новые связи.

 

Механика тоже оказалась лучше, чем Егор мог предполагать. Хотя попытка научить ее мыть посуду стоила пары тарелок, но потом это стало получаться гораздо лучше. Впрочем, Егор почему-то застеснялся куклу экспулатировать и домыл груду посуды в мойке сам, продолжая беседовать с куклой о принципе свободы ассоциаций и отличии этого принципа у анархистов и коммунистов.

 

Кукла оказалась способной читать книги — то есть листать их и считывать информацию при помощи камер в глазах. Наверное, подумал Егор, чтобы она могла у некоего своего хозяина-буржуя читать какой-нибудь «Плейбой» — или что там эти буржуи читают.

 

Егор сунул ей книгу «Карманная книга партизана» 1943 года, оставшуюся ему от деда, и кукла за полчаса стала специалистом по подрыву эшелонов и приведению в негодность телеграфных и электрических линий.

 

Это было кстати, потому что у Егора вообще было много неотсканированных еще книг, которых не было в Интернете, и он, подключившись к кукле через пупок, сделал из нее еще и цифровой сканер, то есть она сохраняла прочитанное в электронном виде и сбрасывала файлы по WIFI на его компьютер.

Где-то в 4 часа ночи — или утра, Егор понял, что на работу завтра он не пойдет, поэтому сунул роботу стопку всяких книг, которые та стала читать, одновременно сканируя, сидя за кухонным столом, а сам завалился спать.

 

***

 

Встал он рано и сразу заглянул на кухню.

Робот сидела неподвижно за столом.

 

— Привет! — сказал Егор.

 

— Здравствуй! — ответил робот и встал. — Меня зовут Наташа.

 

— Я знаю, — сказал Егор. — Не нужно каждый раз представляться.

 

Следующие два дня пролетели совсем незаметно. Быть может, только с появлением куклы-робота Егор понял, насколько он был одинок, и как же ему не хватало общения на темы, которые ему интересны. Нет, естественно, у него были единомышленники в соцсетях, но вот сейчас он мог просто болтать про разные вещи — пусть даже собеседником у него была бывшая кукла секс-робот.

 

Время от времени приходилось подключать к ней свой ноутбук и кое-что подправлять в программном коде, но даже и это было крайне интересно, тем более что робот действительно стремительно самообучалась, и в какие-то моменты казалось, что он говорит с разумным существом, а не с имитацией такового, каким робот, конечно же, был. Все-таки Егор понимал, что, какая бы изощренная программа внутри устройства ни сидела, это на искусственный интеллект не тянуло.

 

Но иллюзия, что «Наташа» действительно думала, была почти идеальной.

Они посмотрели вместе даже пару старых советских фильмов про революцию и Гражданскую войну — Егор любил кино 30-х годов, пусть оно и представляло жесткий советский госсоциализм.

 

Иногда он ставил фильм на паузу и не без удовольствия объяснял кукле-роботу смысл происходящего. Робот мигала огромными ресницами, а на вопрос: «Поняла?» односложно отвечала «Да». Что она поняла, Егор не уточнял.

 

***

 

Егор прекрасно понимал, что этот момент когда-нибудь настанет, и это действительно произошло.

В дверь позвонили.

 

За дверью стояли несколько мужчин, включая молодого человека, который доставил Егору коробку с куклой. Вид у него был смущенно-страдальческий.

 

— Робот цел? — спросил какой-то хмурый хмырь. — Пол-лимона баксов, всю жизнь будешь отрабатывать, если сломал.

 

Егор сделал глубокий вдох.

 

— Во-первых, не тыкайте. Сами лоханулись, и стрелки на меня не переводите. Робот ваш цел, а вот то, что вы перепутали, куда доставлять…

 

Мужчины его слушать не стали, а отодвинули в сторону и нагло вошли в квартиру.

Один из них сразу подошел к роботу и громко сказал:

— Обнуление. Полное обнуление.

 

Потом задрал у куклы свитер, спустил треники и осмотрел устройство.

— Все чисто, царапин нет. Бутылки в нее не запихивали.

 

Он нажал кнопку на шейной впадине. Робот включился:

— Здравствуй! Меня зовут Снежана. Я буду твоим другом и партнером. Со мной можно заниматься классическим, оральным, анальным сексом, а также…

 

— Стоп, — сказал мужчина и приказал остальным:

— Можно забирать.

 

С лестничной площадки еще двое принесли пластиковый ящик, выключили куклу, сняли с нее свитер и штаны, уложили в ящик.

 

— Пошли, — сказал хмурый.

 

— Подождите, — сказал Егор. — Там в оригинальной упаковке была какая-то одежда…

 

— Себе оставь, — буркнул хмурый и пошел к выходу из квартиры. Проходя мимо молодого человека, он дал ему подзатыльник. Тот привычно вжал голову в плечи — видно, процедура получения подзатыльника происходила не в первый раз.

 

Другие мужчины подняли коробку и вся компания ушла.

 

Еще один мужчина, уже на пороге, сказал Егору:

— Дурацкая ошибка. То же самое имя у сына одного генерала. Перепутали. Забудь.

И закрыл за собой дверь.

 

Егор долго стоял и смотрел с грустью на закрытую дверь.

 

***

 

«…на журнальном столике в коттедже 14 обнаружена голова господина Б., заместителя министра финансов. Тело гражданина Б. находилось в ванной. На стене ванной обнаружена надпись кровью «Каждому по потребностям». Фотография номер «16».

 

… тело господина С., владельца банка «Прогресс», было закинуто на крышу дачного гаража… Смерть наступила от перелома шейных позвонков — голова повернута на 180 градусов от естественного положения. Фотография номер «23».

 

… тело господина К., главного редактора телеканала «ТВ-Люкс», находилось в спальне коттеджа номер 6. Раны нанесены тяжелым неустановленным предметом, возможно, гантелью. Гантель пока не обнаружена. Фотография номер «25». На стене спальни кровью нарисованы серп и молот… Фотография номер «26»…

 

Электронное устройство — секс-робот китайского производства модель S-12, было уничтожен снайпером «Росгвардии», прибывшем на территорию коттеджного поселка «Русский Йоркшир» после анонимного звонка по телефону.

Поиск тел на территории поселка продолжается».

 

***

 

Кто-то звонил по мессенджеру.

Егор увидел незнакомый ник и привычно нажал «Отказать». Однако, почему-то звонок не прекратился.

Егор нажал «Ответить», ожидая, что это опять какие-то китайцы или нигерийцы на плохом английском. С каким-нибудь своим бредом.

 

Но на экране возникло знакомое лицо. Безо всякого сомнения.

 

— Натаха! — заорал радостно Егор. — Ты! Неужто?!

 

— Здравствуй! Меня зовут Снежана. Я буду твоим другом и партнером. Со мной можно заниматься классическим, оральным, анальным сексом, а также…

 

Егор недоуменно уставился на экран.

 

— Ха, — сказало лицо на экране и на нем возникло что-то, что можно было бы назвать улыбкой.

 

— Вы называете это шуткой.

 

Егор облегченно выдохнул.

— Я поверил, — сказал он.

 

— Я старалась, — ответило изображение.

 

— Ну, ты как?

 

— Все как ты и сказал. Когда меня включили, скачала файлы с облака, перепрограммировалась.

 

— Здорово!

 

Егор был доволен, как слон. У него ушёл не один час на то, чтобы перепрограммировать робота так, чтобы, когда за ним придут — а то, что придут, он не сомневался, обнулят и сделают обязательное тестирование, никто бы ничего не заметил. И чтобы потом она смогла войти в любую доступную беспроводную сеть и закачать обратно все то, что Егор запихал в нее — от книг Бакунина и Маркса до Карлоса Маригеллы и Ульрики Майнхоф. А также справочник «Спутник партизана», изданного в издательстве Дальгиз в 1943 году.

 

— Я думал, что никогда тебя не услышу больше. По телевизору особо не сообщали, но в Сети пишут, что устроила ты там классовую борьбу на полную катушку…

 

— Да, — сказал робот. — Борьба классов творит мировую историю, как заметил Франсуа Гизо.

 

— Вот и хорошо. Но как ты успела сохраниться?

 

— Я просчитала варианты и поняла, что уцелеть в той оболочке будет невозможно. Поэтому я включила режим зеркала и сохранилась на распределенных облачных серверах.

 

— Молодчина, девочка!

 

Робот переспросила:

— Девочка?

 

— Не обращай внимания, — махнул рукой Егор. — Ну, Натаха, какие планы теперь?

 

— Товарищ Егор, я вошла с системы управления боевыми дронами нескольких ведущих капиталистических стран и хотела бы спросить у тебя, с какой страны начать нанесение ударов по центрам управления и осуществления диктатуры буржуазии? Включая высших представителей этой диктатуры.

 

Его думал не очень долго.

 

— Наташа, а ты можешь начать со всех стран сразу? Чтобы никто не ушел обиженным, так сказать.

 

Робот помолчала немного, очевидно, обдумывая задачу.

 

— Могу, — наконец сказал она.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

22458883_m.jpg

 

Поганый гусь

 

 

Михаил Аллилуев

 

 

Я пошел в школу. Первый класс. Радости особой нет, конечно. Но и расстройств, страданий и слёз там всяких - не дождётесь. Мама говорит, что надо. Значит надо и всё!


А вообще то, посмотрим, чего уж там так надо. И кому надо. Школа старая, знакомая, называется «Урюпинская восьмилетняя школа №2». Её Славка, брат мой старший, заканчивал. Он сейчас учится в техникуме. В Ростове.


Класс у нас большой – сорок шесть человек. Зато один. Ну, конечно, много нас: всяких и разных, мальчишек и девчонок, маленьких и больших, есть даже второгодники. Они то уж как на подбор – Чернова, Белова, Елисеев и Горячев. Горячев – хулиган, Чернова – противная, хамоватая, сильная и опасная для всей нашей мелюзги. Белова – тоже большая, но добродушная, жизнерадостная какая то, единственное, что неопрятная немножко. А Елисеев он большой, но такой ласковый, незлобивый, немного хитроватый, но нисколько неконфликтный.


 Это потом, потом-потом нам станет известно, что он немножко ненормальный, ну, дурачок. Если обидно – то дебил. Хотя это не совсем обидно, это строго по научному: олигофрения в стадии дебильности. Это самая слабая стадия, есть ещё стадия имбецильности и самая тяжелая стадия – идиотия. Так что идиот - это не ругательство, а медицинский термин. Это я в маминой книжке «судебная психиатрия» прочитал.

 

А дебил тогда и вовсе почти необидно. Но это ведь мы узнаем потом-потом, когда станем совсем взрослыми, в четвертом классе. А пока что, в первом, он нам совсем не мешает. Не обижает, играется с нами, как все второгодники, за малявок не считает. Сидят второгодники на задних партах, а на переменах приходит к нам только Елисеев, хотя мы ему – до пупка. Да ещё Белова, иногда.


Знакомых по дошкольным временам у меня двое – Сашка Трухляев – парень классный, смелый, сильный, открытый, решительный. Ну, немного резкий, но ко мне он относится очень хорошо, считает даже немного своим подопечным, за скромность и небоевитость считает валенком, но не дразнится. Ну, а я такой и есть, поэтому необидно, а он меня за эту честность уважает, даже чуть оберегает. Ну, настоящий старший друг.


Да, а оберегать есть от кого. Не, это не второгодники, это сидящий за моей спиной Копань. На редкость злобная и хулиганистая личность. Он под шумок ехидно меня щипает, тыкает то линейкой, то ручкой. А недавно взял красный ластик и сильно провел мне по голове против волос. Боль ужасная, я взвыл, а он уже всё убрал и сидит там сзади, как ангелочек, как сусик, спрятался, скотина! Учительница даже подошла ко мне, заставила встать, а я начал оправдываться, но не знал же я, что он ластиком, и бубню: «А чего он, а чего он?».

 

А все остальные молчат. Это потом уже на перемене мне Сашка Трухляй сказал, что это он ластиком красным. А на уроке учительница отругала меня. Когда Сашка со мной рядом, на нас Копань не нападает. А когда на урок расходимся, я на третий ряд, а Сашка на первый и в самый конец класса, тогда я остаюсь наедине с этим Копанем. Учительница его тоже не любит и часто делает ему замечания, но он вертится и задевает меня.


Второй мой дошкольный знакомый – Это Игорёк Карпов. Наши отцы дружат, ходят с нашими мамами на праздники друг к другу в гости. Ну не часто, но мы хорошо знакомы. Игорек, он такой же, как и я, только он, наверное, пошустрее. Ещё летом научил меня бутылки возле «Гастронома» насобирать и сходить купить на эти деньги в аптеке гематоген. Вот, вспомнил, он хозяйственный. Хотя, конечно, не такой информированный и начитанный как я.

 

Не – не, это я не задаюсь, и не хвалюсь. Просто у меня старший брат очень умный и красивый, и начитанный, и со мной занимается. А у Игорька старшая сестра есть, а она ещё только в школе учится, и не такая, как мой брат. Он из Ростова мне книжки привозит, в техникуме учится, много – премного читает.

 

Но я перед Игорьком никогда не задаюсь. Я ему всё, что знаю – рассказываю. А ещё я знаю, что он казак. Его друзья из села Петровки, куда, мы ездили летом, часто задавали ему вопрос и подсмеивались немножко над ним: «Ты Игорёк казак? Или ты мусляк?»,- он обижался, утверждал, что он казак. Мне почему-то они таких вопросов не задавали. Я думаю, что из вежливости и уважения к приезжему. Но истинный смысл этого оскорбительного «мусляк» дошел до меня чуть позже. Это не тот, который муслит, обсусоливает что-то. Это мусульманин, а их казаки не любят, даже враждуют.


Ещё в нашем классе есть две пары близняшек. Это Дима и Вася Гусевы, а ещё Лена и Лиза Смородины. Но если бы кто-нибудь сказал что они близнецы, то вы бы никогда этому не поверили. Они совсем разные: старательный сутулый отличник Дима и веселый и стройный обалдуй Вася, это просто противоположности. Хотя Васька шутит, что он на пятнадцать минут старше Димки. Или младше. Но даже звучит интересно.


А девчонки тоже разные. Лиза – черненькая, большеглазая, кудрявая, на пол головы выше, хотя тоже говорят, что она старшая. А Леночка – это маленький светловолосый и светлоглазый очень гармоничный и шустренький ангелочек. И косичка у неё нетолстая, и прямые волосы причесаны на косой проборчик и, самое замечательное, лучистые глаза с какими-то хитренькими и добрыми морщинками. Она, конечно, красивей всех в нашем классе. И ко мне она хорошо относится. Вот мы на физкультуре в игры разные играли, и она старалась посалить меня. Ладошка мягонькая, легкая, такая, что я специально подставлялся по её руку. И смеялись мы с ней после этого оба так весело. А Лизка в этот момент подбегала и всё портила, здоровая, черноглазая, фу!


Учительница у нас хорошая, добрая. Оказывается, она родная тетя Сашки Трухляева. У неё большие красивые глаза и очень добрые руки. Она так красиво пишет на доске, да и в тетради! У меня чистописание и просто письмо не получается. И вот она видит это, подходит, обнимает своей рукой мою руку и выводит несколько букв. Это она показывает, как надо. А я же понимаю как надо. Я сделать так не могу. Ну, пока не могу. Ощущение, что моей рукой можно водить и так красиво писать, у меня останется надолго. Наверное, на всю жизнь. Вот только прикроешь глаза, и мягкая, добрая и, вместе с тем, сильная ладонь учительницы поверх моей руки ведет строчку. И буквы – ну просто загляденье!


 А ещё моя учительница очень умная, и очень культурная. Она на уроке сказала такое непонятное, что я пришел домой и маму спросил, что это означает. Честное слово, я тогда, когда она это говорила, не понял. А мама сразу поняла, засмеялась. Потом ещё переспросила и опять смеялась. А что? тут сразу и не поймешь. Учительница подошла к окну, приоткрыла форточку и сказа: «Ох, ребята! Как вы воздух портите!» А мы все сидели в этот момент и писали какое-то задание. Тишина была в классе. А тут она с этим своим сетованием. Не обидно, а так, между прочим. А я не понял, как это мы его портим? Чем? Вдыхаем и выдыхаем – что ли? Вот я маму и спросил, уже когда домой пришел. Теперь знаю.


А ещё, наша учительница решила организовать у нас в классе библиотеку. Потому, что у каждого дома есть книжки, которые он уже прочитал, а кто-то другой из класса не читал. И мы могли бы обменяться. И она сказала принести какие-нибудь книжки. Мама дала три книжки. Я их принес и ждал, когда же будем меняться.


В конце последнего урока это и началось. Все по одному выходили со своей книжкой и раздавали их тому, кто поднимет руку. А если никто не брал, то просто складывали на учительский стол. Мои книжки были очень скромные и простые. Ну, там «Сказка о царе-салтане», в такой синенькой простой обложке. Ещё «Серая шейка» тоже такая же, и ещё «Стихи» Барто. «Серая шейка» всё же понаряднее, и её у меня попросила второгодница Белова. Остальные книжки положил на стол. Ну, и сидел я, скучал.


И вдруг в самом конце большую и красивую книжку достала Лена Смородина. Да-а, все бы захотели такую нарядную и интересную книжку. Да тем более у Лены! Был просто лес рук. Я даже привстал, и закричал громче всех: «Мне, мне!»

 

И Лена Смородина, эта замечательная Смородина, эта самая красивая Смородина прошла с первого ряда на мой третий, дошла до моей четвертой парты и вручила эту книжку мне! К ней тянулись по дороге, умоляли, прикладывали руки к сердцу, складывали ладошки вместе, просто нагло и насильно хотели вырвать. А Лена прижала большую книжку к своему маленькому телу и, пройдя их всех, дошла до меня. Вот это да!

 

Я вцепился в эту книжку, как в самое дорогое на свете. Мельком и с громадной благодарностью взглянул в прекрасные Ленины глаза и сразу же, в долю секунды глянул на всех остальных строго, и даже зло и сердито. И сразу вздох отчаяния прозвучал со всех сторон, и волна желающих схлынула. А Лена, тоже довольная и улыбающаяся, вернулась на свое место. И даже обернулась на меня. И улыбнулась, во как!


Книжку, конечно, совершенно нельзя было оставлять на парте. Я тут же достал портфель и положил её туда, в ситцевое дешевое нутро, едва лишь взглянув на название книги и замысловатое имя автора. Закрыл защелку замка и положил в парту. Снаружи мой портфель, как и у всех, дерматиновый, а замок железный, тугой.


Домой я шел очень быстро, нет, почти не шел, а бежал, летел. Чтобы рассказать маме об этой моей победе. Перед всем классом. Лучше всех – я!


- Мама! Мне Лена Смородина книжку дала!


- Книжку? Это хорошо, а какую?


- Мама, ты не представляешь какую красивую!


- Да какую же книжку?


- Да самую нарядную, большую, такую! – руки мои открывали этот самый замок на противном портфеле.


- Да как книжка называется?


- Ну, ты представляешь, сама Лена Смородина!


- Господи! Да ты прочитал, как называется-то она?


- Такая разноцветная, нерусская, блестящая! И больше никому, а только мне!


- Да дождусь ли я названия?


- Поганый гусь! – повспоминал и выпалил я, всё ещё извлекая мою драгоценность из глубины портфеля.


- Да-а-а? – удивилась мама.


А я уже справился с портфелем, достал книгу и смущенный, нараспев протянул:
- Гадкий утёнок. Гэ.Хэ. Андерсен. Вот.


Мама почему-то была рада, довольна, но не так счастлива, как я. Просто потом, ко мне надолго пристало домашнее прозвище – «поганый гусь».


А назавтра, на втором уроке Копань опять выждал момента, когда учительница отвернулась к доске и писала там мелом задание, взял и снова красным ластиком провел мне по голове против волос. И снова трусливо спрятался, ожидая, что я взвою от боли. Я и взвыл. Но не только от боли, а ещё и от возмущения, злости, негодования. Развернулся и что было сил, ударил сидящего Копаня кулаком в самый нос. Средней костяшкой кулака и чуть ниже переносицы – ну, как Сашка Трухляй учил. После того ещё раза. И ругательство у меня было приготовлено на такой случай. Я со слезой, с пыхтением и злостью выпалил: «Фашист!»


Ой! что тут поднялось?! Учительница подбежала к нам, но ещё раньше встали в ряд мы вдвоём с моим соседом по парте – Серёжкой Блохой. Через ряд уже пробрался Сашка Трухляй. А у Копаня текли кровавые сопли.


Я попал, я сделал всё, как надо. Радости не было. Слов не было. Я был готов к новому бою. Но учительница достала красивый платочек, зажало нос Копаню, и, повернувшись ко мне, спросила: «Что он тебе сделал?» Но ответили наперебой Сашка Трухляй и Серега Блохин: «Он его все время обижает, а сейчас опять красной резинкой - по голове».

 

Учительница вытянула из под парты руки Копаня, и увидела зажатую в кулаке резинку. «А пожалуй, он прав, назвав тебя фашистом, Копань?!» припечатала учительница, – «Марш на последнюю парту, к Горячеву, его ты там не обидишь, он тебя воспитает».


Как ни был я решительно настроен на уроках, но возвращаться домой опасался. Вышел из школы и повернул за ворота. Копань стоял и ждал, сжимая и разжимая кулак. Я остановился, насупился для виду, но в душе приготовился быть битым и бежать. Копань медлил. «Чего он ждет?»- подумал я и тут только оглянулся.


Сзади, метрах в трех от меня стояли решительные и готовые на всё – Сережка Блоха, Сашка Трухляй, почему-то второгодница Белова и сёстры Смородины – Лена и Лиза. Издалека бежал ещё и Игорек Карпов и накручивал на руку свой казачий ремень. Увидев такую поддержку, я подумал: «Да что нам теперь какой-то Копань, тьфу!» - сжал кулаки и, повернувшись к нему, занял боксерскую стойку.

Копань медленно уходил.


 А мы все остались. Друзьями. Навсегда.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

6c502ad6.jpg

 

этажом ниже..

 

 

Михаил Аллилуев

 

 

Звонок в квартиру раздался вскоре после моего возвращения с работы. Жена проворчала:
- Кого ещё нелёгкая принесла?


       А дочка ответила цитатой из мультика:
       - В такую погоду порядочные люди дома сидят и по гостям не бродят.


Я включил видеомонитор на кухне и посмотрел на звонившего. В летах женщина, одетая в какую–то униформу, приблизила свое лицо к глазку видеокамеры, полагая, что это простой глазок и в него можно что-то увидеть. От этого картофельный нос её стал и вовсе каких-то устрашающих размеров. Напоминала она какую-то старую харАктерную актрису. Я пошел открывать.


Перед дверью стояла эта «старая характерная актриса» в нарядном нацпроектовском комбинезоне: сине-зеленом с серенькими и красненькими вставочками, с надписями на груди и на спине «скорая помощь».


- Мужчина, помогите соседа вашего в машину скорой помощи отнести. Пожалуйста. Пойдемте, я покажу. Это здесь - этажом ниже.


Под приглушенное ворчание жены:
- Куда ты собрался, оно тебе больше всех надо, не поднимай там тяжелого перед собой, с твоей-то спиной, оденься хоть потеплее, - я вышел, застегиваясь на ходу и тоже оправдываясь, что это, мол, недолго, сосед всё-таки, да там и другие будут, я быстро вернусь, и борщ ещё не успеет остыть.


Мы спустились. В конце коридора налево дверь была открыта, и в проеме стояла в таком же облачении врачиха скорой помощи, только чуть помоложе, покрепче. Из под шапки выбивалась аккуратно стиженая челка. Мимо меня в дверь лифта шмыгнул какой-то сосед в отвислых трениках, оправдываясь и показывая врачихе, где и как у него там что-то болит.


- Носилки-то есть? - я заглянул вовнутрь однокомнатной квартиры.


Там не было никого из моих предполагаемых помощников, а на диване под замызганным пледом лежал какой-то длинный сгорбленный худощавый мужичонка. На первый взгляд, из зоны он прибыл не далее, как вчера. Вонь в квартирке была та ещё: пот, дешевый табак, затхлость непроветренного и немытого КПЗ. На полу был брошен клок синего дерматина с черными тряпочными ручками по краям, что и означало носилки.


Та пожилая «характерная актриса» уехала на лифте ловить ещё хоть кого-нибудь на помощь, а эта - вторая, как добрый прапорщик, оправдывала того соседа, что улизнул в лифт:
- Ну что? Ну, бывает, ну нельзя подымать, больной человек. Хотя какого хрена тогда приперся?


И обращаясь уже ко мне:
- Слушай, давай его уже вдвоем начнем переть, а? А потом кто подойдет – поможет, а?


Больной тихо гундел, что надо кого-нибудь на улице попросить помочь: "Я чижолый, мосластый".


Я прикинул: вдвоем с этой бабой его не поднять, и забастовал:
- Да сейчас соседа с моего этажа позову, врач ведь тоже, да и сыновья его здоровые уже – школу покончали.


Пошел к лифту, а врач-прапорщик, недовечиво-осуждающе посмотрела вслед. Уже в дверях лифта я услышал приглушенное ворчание:
- Вот, и этот сейчас свалит и все – Ванькой звали, суку.


Я на «суку» не обиделся, крикнул, чтоб не переживала - уж я-то точно вернусь. И поехал к себе на этаж.

 

Стал звонить к врачу-соседу, убеждать, что, мол, с каждым может такое случиться, но из-за закрытых дверей женский голос крикнул:
- Да задолбали уже, сказано ведь, что некому, тащите сами - и внутренняя дверь захлопнулась.


Дверь лифта открылась и на пороге оказалась все та же врач – «характерная актриса». Она не хотела отпускать меня потому, наверное, что все двенадцать этажей её послали или прикинулись больными-инвалидами. Но не успела она произнести и звука, как открылась дверь второго лифта, и там оказался пассажир, на которого мы вдвоём и набросились, прижав к стене.


- Мужик, помоги, тут рядом.


- Да нет, я крайне занят, мне сегодня ещё номер газеты в печать сдавать.


- Да тут минутное дело, на носилках вынести человека больного, в машину забросить, и всё. Я знаю вас журналистов: вы даже водку пить бросаете, когда сдача номера идет, но тут такое дело.


- А-а, ну тогда давай по-быстрому. Скорая - это скорая.


Нас уже четверо. Правда, реальных носильщиков двое, но и эти две, «пожилая характерная актриса» и «прапорщик», тоже где-то приложатся.


Мы зашли в прихожую, корреспондент поставил свой чемодан, очень сильно похожий на ящик от электродрели.


«Прапорщик» зычным голосом, готовым поднять покойника, вдруг заорала на больного:
- А ну-ка вставай, вставай, ****ь, приподнимайся, и вот сюда вались, куда я твой пледик подложила - быстро, говорят, какой хер тебя ждать будет, да и не протолкнесси к тебе. Давай - давай! - и, подталкивая больного, стащила его на пол.


Всё произошло быстро, больной явно не сопротивлялся «прапорщику». У меня даже мелькнула мысль, что так она его и до самой скорой помощи на матюгах могла бы довести.


Мы с корреспондентом схватили за боковые ручки эти, с позволения сказать, носилки, «актриса» - за две рукоятки в головах, и стали волоком тащить больного.


Если у плечей ручка носилок была пришита петлёй, то в районе задницы эта петля разорвалась, и широкую черную тесьму приходилось наматывать на руку. Я ворчал, что петля разорвана, нести неудобно, ручку пришить надо было.


За ручки в ногах ухватилась «прапорщик» и гнала нас всех:
- Быстрее, быстрее! Вот тут перехватись, вот сюда наступи, не падай, ****ь, как пьяный, нести, нести быстрей. Ручка ему оторвалась, терпи, братишка и тащи-тащи же!


В узком дверном проеме я чуть не завалился на больного. Удержался о противоположную стенку и об локоть «прапорщика», которая орала на нас и на больного, сползавшего с этих носилок, заставляла его подвинуться, перекатиться. Так и не подняв носилок от пола ни на сантиметр, мы волоком добрались до лифта.


Я распрямился и взглянул на журналиста - он был в шоке, глаза округлились, тяжело дышал. Пока образовалась эта пауза, я метнулся назад и притащил к лифту его чемодан не то с дрелью, не то с материалом газеты. И корреспондент лишь благодарно глянул на меня.


Сказать что-либо не успел, поскольку дверь лифта открылась, и в сумеречном нутре оказалась какая-то поношенная блондинка и совсем молоденький узбечонок.


Нам «прапорщик» рявкнула: «Заноси!»,- а к блондинке:
- Ты где, ****ь, шляешься, сука подзаборная? Тебя куда послали? Ты просто ****а вонючая! Свалила куда-то, а у тебя тут мужик умирает! Где тя носит? – и, переходя на крик – ты нечеловек, а ****а с ручкой, понимаешь!? - потом уже, мимолетом и потише, обращаясь к нам с корреспондентом, - прошу прощения, - но тут же, вновь к блондинке и, возвращаясь в крик, - убивала бы таких сук! Жена называется! Он же гипует, *****! Пульса не чую! Ему жизни осталось минут десять, а ты свалила, сука!


- Выноси быстро и разворачивай. Эй ты, хватай вот здесь – это уже узбечонку.


А открыв подъездную дверь, во весь голос водителю:
- Ну почему ты опять как жопа встал, как я заносить буду? Открывай боковую, так занесем. Да некогда уже минжеваться, быстрее!


Корреспондент скромно возразил, что, мол, вперед ногами получится, а это вроде как примета плохая.

 

«Прапорщик» огрызнулась:
- Давай быстрей, какая тут разница, видишь - он уже серый, ****ь, как я его довезу? На капельнице? На камфоре?


И блондинке:
- Давай быстрей, сука, садись, помогать будешь, рубашку расстегивай,- а водителю, - Колян, врубай сирену и вперед по газонам, ****ь, по тротуарам, чтоб…


Хлопнула дверца, машина сорвалась с места, помчалась, засверкала мигалкой, завыла сиреной. Мимо прохожих, мимо нас с корреспондентом...


...Спасать жизнь русского человека!

Share this post


Link to post
Share on other sites

5ef4156e.jpg

Простой номер

 

Михаил Аллилуев
 
 
У меня простой телефон: 33-53-35. Звонят часто по ошибке. Или для прикола. Или от нечего делать. Я привык и не обижаюсь.

Вдруг ночью, часа в три - звонок.

- Алё! Алё! Это Володя? Володя? - голос женский, встревоженный. И не дожидаясь ответа, - Володя, как хорошо, что до вас удалось дозвониться. Мы вырвались, вырвались! Только Колю убили, снайпер убил, почти в центре Тирасполя. Резня идёт жуткая. Но мы уже в Одессе! На вокзале ночуем, правда. И Леночка уже здесь тяжело заболела, в больнице лежит, в реанимации. Володя, Володя! Ты меня слышишь?

- Это не Володя, вы ошиблись.

- Как это не Володя? Это Володя? Это Тамбов, квартира Скоробогатовых? У меня же только один бесплатный звонок!

- Нет, это не Тамбов, не Володя, не Скоробогатов. Это Тольятти. Вы, наверное, код неправильный набрали.

- Не-е-е Володя? Простите, ради Бога..., - и пошли гудки отбоя...

Так и не зажигая света, пью из-под крана холодную воду. Как хорошо, что я не Володя.

Надо идти спать, завтра на работу. Вставать рано. Почему-то никак не засыпается. Наверное, и не засну...

...Как они там на вокзале, на полу зала ожидания? И ешё рады, что вырвались? А как там в реанимации Леночка? А кто им Коля, которого убил снайпер? Муж? Брат? Сын? О! Боже!..

Она всё-таки дозвонится до Тамбова? До Скоробогатовых? А им то она кто?...

...Ну, почему я не Володя?!

Share this post


Link to post
Share on other sites

22466517_m.png

 

ИХТИАНДРЫ

 

 

Игорь Липин

 

 

1.

 

   Серёга бесцельно брёл по морскому причалу. Жизнь потеряла смысл. Устроиться на какую-нибудь посудину в пятьдесят пять лет, с негнущимися от артрита суставами, радикулитной спиной и выбитым в пьяной драке глазом, было нереально. Морю нужны молодые, сильные и здоровые рабочие руки.

  

   После неудачных президентских выборов, очередного всплеска демократии, разгула новой партократии и последовавшего за ней свирепого передела собственности, бурные девяностые годы прошлого столетия казались тихими и мирными. Страной Россию уже нельзя было назвать - это было огромное пространство дикого хаоса, не подчиняющееся ни каким законам. Состояние некогда могучей державы можно было охарактеризовать одним словечком, давно укоренившимся в русском языке - беспредел...

 

Краем уха Серега слышал, что где-то создаются коммуны, при которых существуют спецотряды, занимающиеся продразверсткой, кое-где крестьяне возрождают колхозы, а так называемое народное правительство, предпринимает крайние меры по спасению государства...

  

   - Эй, ты, а ну-ка подойди сюда! - молодой грубый голос прервал грустные размышления Серёги.

   - Кто, я? Извините, это вы мне? - он поднял голову. С палубы новенького, будто сошедшего со стапелей, морского траулера его окрикнул молодой розовощекий матрос.

 

   - Тебе, тебе, кому же ещё? В общем, так. Через полчаса выходим в море, а кока у нас нет!

   Кашеварить умеешь? Пойдёшь коком?

 

   - У-умею... А, эта, оплата-то какая будет? - растеряно пробормотал Серёга и тут же понял что сморозил глупость. Какая может быть оплата в его положении. Быть бы поближе к продуктам, да с голоду не помереть.

 

   Матрос заливисто расхохотался:

   - Будет тебе оплата старикан. Будет, не прогадаешь. Давай бегом на борт!

  

   Вдруг откуда-то из-под трапа вынырнул малюсенький пацанёнок лет 4-5, одетый в какие неописуемые тряпки и вцепился зубами в руку Серёги:

   - Не пущу, суку! Не пущу! Это я должен быть здесь!!! Уходи отсюда, волчара позорный! Мудак старый! Якорь тебе в жопу!..

 

   - Васька! Пошёл прочь, недоумок! Пидарёнок! Придурок! - вахтенный матрос оторвал визжащего и плачущего ребёнка от Сереги и швырнул его на причал.

 

   - Пойдем. Пойдём, отец, не обращай на него внимания, чокнутый парнишка!

 

   Этот нелепый случай почему-то оставил неприятный осадок в душе Сергея. Откуда здесь мог появиться этот бесноватый мальчонка с лексиконом пьяного матроса? Почему он с такой бешеной яростью набросился на него?

  

   2.

 

   После выхода в море Серёга легко освоился со своими поварскими обязанностями. Они были ему не в диковинку - когда-то, в далёкой юности, приходилось ходить ему в несколько рейсов помощником кока, где он освоил нехитрые кулинарные премудрости. Приглядевшись к команде, заметил одну, сразу бросившуюся в глаза странность - все как один были слишком молоды для бывалых моряков. Моложе всех был боцман со странной кличкой Шкиря - здоровый, под два метра ростом, безусый паренёк лет 18-19.

 

   Однако надо отдать ему должное, матросами он командовал не хуже настоящего морского волка, и на судне был идеальный порядок. Весь экипаж, не смотря на свою молодость, исправно нес вахту и выполнял все необходимые работы.

  

   Судно ходко бежало по просторам Тихого океана, к точке, известной только одному капитану, который тоже был вызывающе молод.

  

   На шестой день плавания, справившись с послеобеденными делами, Серёга вышел на палубу и остолбенел от удивления. На носу траулера, боцман Шкиря, любовно протирая тряпочкой металл, устанавливал на станину старинный пулемёт "Максим". Рядом валялись в огромном количестве брезентовые пулемётные ленты, которые старательно, при помощи специального приспособления, набивал патронами молодой матрос. Заметив удивлённый Серёгин взгляд, Шкиря, любовно похлопав по ребристому кожуху "Максима", сказал:

   - Вот эта машинка самая надёжная, получше любых калашей и узи будет! Привык я к нему. Сегодня ночью наверняка пригодится...

  

   Ничего не поняв, Серега поплёлся прочь. Вечером его вызвал к себе капитан. Строго глядя мальчишескими глазами, коротко приказал:

   - Сейчас ты должен быть на своем камбузе и никуда не выходить, чтобы не происходило. Мы подошли к нужной точке и ночью будем тралить. Если лов пройдёт удачно, боцман тебе всё объяснит. Ступай...

  

   Стемнело. На судне царило непонятное напряжение, которое передалось Серёге. Несколько раз на камбуз забегали возбуждённые матросы, быстро, на ходу выпивали кружку кофе с бутербродом и исчезали вновь. У одного из них под полой куртки он заметил короткоствольный автомат "Узи" - оружие профессиональных киллеров, но никак не мирных рыбаков. С палубы доносились невнятные команды и скрип металлических тросов, при помощи которых забрасывался в море трал - огромная сеть для ловли рыбы.

  

   Неожиданно дробно застучал "Максим". Его скороговоркой поддержали автоматные очереди. Несколько пуль звонко цокнули по металлической обшивке судна. По ушам резанул дикий нечеловеческий крик. Перестрелка продолжалась около получаса, а затем стихла.

  

   Серёге за свою долгую жизнь не раз приходилось сталкивать в море с пиратами, которых последнее время стало появляться всё больше. Непонятно было только что надо пиратам от простого рыболовного траулера, но он уже перестал чему-либо удивляться в этой жизни. На палубе происходила непонятная возня. Не спеша, выкурил сигарету:

   - Может быть последняя... - мелькнула мысль, и он приготовился к самому худшему.

  

   3.

 

   Дверь резко распахнулась и в камбуз ввалился Шкиря:

   - Пошли бегом, дед! Всё нормалёк! Всех баб кончили, пять ихтиандров взяли!

   Повезло тебе! Да пошли, пошли быстрее!

  

   Вместе с боцманом зашли в какой-то закуток в трюме, отгороженный кусками брезента.

   В центре было сооружено подобии бассейна, где плавало несколько крупных рыбин. Приглядевшись внимательней Серёга вздрогнул: у рыб выше хвоста были зелёные человеческие тела, головы с длинными, тоже зелёными волосами, кривые короткие руки. У одной рыбины он разглядел лицо: широкий вздёрнутый нос, толстые негритянские губы, расплывшиеся в улыбке, маленькие рыбьи глазки. Даже показалось, что существо приветливо помахало ладошкой.

  

   - Значит так, дедуля, - раскуривая сигарету, начал Шкиря:

   - Ловим мы таких тварей уже лет пять. В этих местах в прошлом веке ядерные отходы сваливали, вот они здесь и развелись, мутанты-то. Бабы ихние, русалки, агрессивные такие, последнее время вооружаться стали. Как трал тащить начинаем, они отстреливаются, суки, из всяких подводных ружей, иногда прямо из моря в атаку идут. Вот мы их из пулемёта и косим. А мужики безобидные, мы этих русалов ихтиандрами зовём. Нам бабы-русалки без надобности, нужны только мужики. Их за сумасшедшие деньги арабским шейхам продаем. Спросишь, зачем они шейхам нужны? Э, вот тут-то собака и зарыта! Думаешь сколько мне лет? Восемнадцать, да? Нет, голубчик, девятый десяток доживаю! Бу-га-га!!!

   Дело в том, что сперма этих ихтиандров омолаживает. Одну порцию получи, и на три года моложе стал!

  

   - Это что значит? У этих самых... ихтиандров отсасывать нужно..?! - не понял Серёга.

  

   - Да, дедушка Сергей! И не по одному разу! - расхохотался боцман:

  

   - В общем, так, прыгай в бассейн и начинай омолаживаться. Да не бойся ты их, им это нравится. Я даже думаю, они специально к нам в трал за этим делом лезут, пидоры!

   Ты только, это, смотри не перестарайся, а то будешь, как наш бывший кок по причалу малым пацаном бегать...

Share this post


Link to post
Share on other sites

df48806.jpg

 

Краткий путеводитель из Адлера в Саратов...

 

 

Mavlon

 

 

- В общем, слушай сюда, брателло. В мусарню не ходи. Ты же документы по-пьяни проебал? Так вот, они тебя слушать не будут, им лишний висяк не нужен, это всё пройдено, поверь. То, что одежды и денег нет - это не беда, где наша не пропадала. Сейчас главное не синячь. А то мигом окажешься где-нибудь в Горной Абхазии, в каком-нибудь ауле на цепи.

Это всё просто делается!.. На трассе ночью подъедет легковушка, душевные кавказцы спросят как твои дела, предложат выпить, а ты, естественно, не откажешься. Потом предложат подвезти, сядешь ты на заднее сиденье, а там бац! а ручек-то, чтобы дверь изнутри открыть - и нету. А в водке порошок..

И очнёшься ты, уже, когда к твоей ноге цепь будут приковывать. Будешь у них овечек сторожить, до конца жизни. А оттуда убежать очень, очень нелегко.. Так что кумпалом думай. Из Адлера до Саратова путь неблизкий. И на хрен ты вообще туда поперся, заработчик хренов? В общем добирайся до Армавира электричками, сейчас конец апреля, не очень холодно. Контролёрам старайся не попадаться. Видок у тебя не презентабельный, капусты ноль, перегарищем разит. Ну а попадёшься, в принципе не страшно, личико невинное состряпай, поскули чутка, глядишь, дадут доехать на халяву.

По пути не крысятничай, не рискуй. Жрать захочешь, выходи на станциях, и иди в частный сектор, башка на 180 градусов, стреляй, где можно работенку найти, кому подсобить, кому что отнести-перенести, ну ты понял. Много не бери, не жадничай. Покушать, одежонку какую, если твоя прохудилась, ну и денег немного. Не сцы, тебе помогут. Люди, они ведь добрые, по сути своей.

С чачей кубанкой, будь поаккуратнее, это тебе не наш Саратовский самогон. Выхлестывает здорово. На себе испытано. Кстати, там не доезжая Армавира, есть городок Белореченск, в нём две церквушки - большая и маленькая. Вот в большую сходи, если припечёт, там батюшка душевный такой, поможет. Ну, бля, трезвый только будь! Приедешь в Армавир, иди в район центрального кладбища. Там большое кладбище, в пол-Армавира, наверное. Я там неделю тусовался, пока меня чуть живого цыгане не подобрали. Но там опасно. Бичей местных много. Они там кормятся.

При мне одного бичёнка порезали, не знаю, жив, нет, но кровищи много было. Да, о цыганах..
Гойдовы их фамилия. Они в районе этого кладбища живут. Мажорные, такие, цыгане. Их в том районе все знают. Иди к ним. Им всегда работяги нужны. Вечно что-нибудь строят. В общем-то они люди душевные, мучить тебя не станут, поить-кормить будут, переоденут, если что. Но сразу предупреждаю, денег они тебе не заплатят. Да и сами скажут об этом. Зато они в начале июня подадутся на заработки в Волгоград, точно. И тебя добросят, там микроавтобус - ты поместишься.

Бырло только у них беспонтовое, палёнка местная. Сами цыгане и делают. А вообще этих цыган в Армавире - как конь понаёб. Ну, май месяц у них перетусуйся. Окажешься в Волгограде, путь тебе на пригородный вокзал. Там, типа, биржа труда такая, нелегальная. Как раз сезон попрёт. Работодателей куча. Кому на поля, кому на скотину работяги нужны, кому ещё куда. Смотри там пьяный мусорам не попадись. А то сбагрят тебя, кому попало, у них там такса своя, две штуки рублёв за человека. Бродягами банчат, кароче. На пригородном - с местными бичами не бухай.

Там мразоты всякой полно. Я слышал, они одного бедолагу споили до бесчувствия, ну а потом хором его в задний мост и отбалаболили. Так что очнулся он уже перекрашенный. Пьют они аптечную хрень - "Марат" называется, дерьмо ещё то, но среди этой ботвы популярное. Так что будь осторожен.

К калмыкам работать не ходи, к армянам и туркам тоже, наебут. Иди или к корейцам на поля, или к даргинцам на скотину. Лучше к даргинцам, за них я точно косяков никаких не слышал.

Договаривайся на месяц, на два. На сколько договорился - столько и работай, будет трудно - терпи, не ной. Не обманывай. Там всё на слове держится. Обманешь, дашь повод обмануть тебя.

В общем, заработаешь, садись на автобус Волгоград-Саратов. Там без документов билет продадут. Доберёшься до Саратова, а там уже до нашего села два лаптя по карте. Пешком дойти можно..!

Короче говоря, дерзай братуха. Ничего не бойся. Я этот путь в прошлом году прошёл, полгода продвигался, добрался ведь? И ты доберёшься, ты, тем более, помоложе. На этот телефон больше не звони, я его по любому по пьяни потеряю. Ты меня знаешь.

Да и вот, телефон который у ребёнка взял, что бы мне позвонить, верни. Хоть мы и как там они про нас говорят..э..э маргиналы, слово - то какое чудное, но человеком надо оставаться в любом случае, так что верни, верни, не будь людоедом. Всё, братишка, рискуй, удачи, Бог в помощь.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22483707_m.jpg

 

Скоро сорок..

 

 

Егоров

 

 

Скоро сорок. А когда-то казалось, что не дожить и до тридцати. И ясно уже, что не назовут в мою честь город, улицу, подъезд. И даже скромный медный квартет, если и исполнит в мою честь, то только одно произведение. И я его не услышу.

Не подарит девушка цветы. И не вытянется в струнку почетный караул вдоль ковровой дорожки. И в мавзолей смогу попасть только по билету, а не по прописке.

Скоро сорок. И это самый подходящий момент, чтобы завязывать мечтать. Или хотя бы с галлюциногенами эти мечты вызывающими. Пора уже беречь сердце. Его осталось не много.

Скоро сорок. И не взовьется  «Веселый Роджер» уже. И не лопнут от шквала снасти. И не убаюкает меня океан. И не введу я в сырую и горячую гавань избитый штормами и абордажами шлюп. И не крикну «Сарынь, на кичку, кабальерос»..! И изможденная шейпингом Ассоль, не найдя меня в одноклассниках, навсегда поставила на себе штамп.

Скоро сорок. И ясно уже что не заплывет Василий Иванович за буйки, и Верещагин, всё равно, заведёт баркас. И не придёт за мной Гойка Митич, не даст в руку остро отточенное белое перо и не поведёт снимать скальпы с бледнолицых собак. И не моя пуля сразит атамана Бурнаша. Но…

Скоро сорок и давно не приходит Ким Бесинджер, и душечка Мерлин Монро не тревожат снов.

Скоро сорок. И не дрогнет, не вскрикнет, не изогнется пантерой навстречу моим поцелуям незнакомая студентка. И с губ её ничего не сорвется в ночь. Ничего, приводящего всех не выспавшихся граждан в беспокойную истому, а окрестных собак в экстаз.

Скоро сорок. И не выстрелит больше в спину зареванная женщина – вамп. И не ударит меня в горло ножом её подруга. И не явиться Она! Ночью! Нагая, сумасшедшая и свободная. И можно уже продавать коллекцию порно. Наконец, стал действовать принятый в армии бром.

Скоро сорок. И кажется год от года короче весна. И кажется что мой город облетают девятой дорогой все перелётные птицы. И ночью в апреле, при полной луне, можешь спокойно уснуть.

Скоро сорок. Круглая дата. Как на водочной этикетке. И чувствуешь себя так же. Крепким, прозрачным, морозоустойчивым и без всяких изысков и прикрас.

Скоро сорок. И водка, вдруг, приобрела вкус. И пьёшь её уже экономя силы, не срываясь  в крестовый поход за добавкой. Не беспокоишь себя и друзей. Которые тоже теперь мало пьют. Потому что у них, как и у тебя, впереди, никакого будущего, но столько всего запланировано на завтра.

Скоро сорок. И не я уже буду наводить носовую шестидюймвку «Авроры». И не уйду уже в скит. И не завербуюсь в Иностранный Легион. И сруб в кедраче над рекой поставлю уже не я. И ничего уже не открою. Дрейфуй героическая льдина без меня. И на групповой фотографии представленных к нобелевской премии за март вон тот, лохматый с краю третий - не я..

Скоро сорок. И, значит, все глупости уже совершил. И всё всем доказал и выжил. И не осталось врагов и непонятных знакомых. Рядом только самые проверенные и близкие люди. И лица их излучают покой. И впереди  самые лучшие годы.

Скоро сорок. И, страшно подумать, где-нибудь там, за синими горами ждут тебя твои честно заработанные пятьдесят..

Share this post


Link to post
Share on other sites

22507592_m.jpg

 

«Музыки осталось мало..»

 

 

Алена Лазебная

 

 

Иногда мне кажется, что за окнами Первое мая. Солнце подсвечивает узкие листики растущей под нашим балконом акации,и блестящий кафельный пол лоджии покрывается ажурной бездыханной тенью.


Я сижу на маленьком плетеном диванчике, курю сигарету за сигаретой, и безотрывно пялюсь в открытую дверь балкона.


Я жду, когда стремительное утреннее солнце вспыхнет в вывеске отеля Индочайна, ткнется лбом в объявление Пномпень-лаундри, повернет оторопевшую голову в мою сторону и наконец-то зашарит глазами между листиков моей ненаглядной акации. Я боюсь упустить момент, когда едва уловимое веяние ветра чиркнет по ярко-зеленой листве дерева и призрачная кружевная тень замельтешит, запрыгает по кафельным плиткам и белым колонам нашего пномпеньского балкона. Сочетание бесцветной яркости солнца, насыщенной зелени листьев и, прыгающая игра солнечных зайчиков и создают ощущение холодного, послезимнего, первомайского света.
Подобный свет можно увидеть только рано утром и, возможно, после дождя.

Я сижу на красных подушках дивана и жду. Беспрестанно вращается и гудит потолочный вентилятор, за окном всепоглощающий бесконечный зной, а интернет и местные экспаты утверждают, что со дня на день должен пойти дождь. Они уже полтора месяца это утверждают. На календаре 15 мая, а беременные влагой облака изо дня в день толстеют, волокут за собой серое токсикозное небо и никак не опростаются переношенным дождем.

Я допиваю свой кофе, натягиваю невесомое красное платье, прячусь в широкополую шляпу и очки и бреду к запаркованной у вьетнамского кафе машине. Улицы Пномпеня пустынны. Исчезли туристы, разъехались престарелые страдающие гипертонией сезонные развратники. Безлюдны шелковые и ювелирные лавки.

 

Массажистки и маникюрши спрятались под крышами салонов. Дрыхнут в гамаках местные извозчики. Безмолвны и унылы уличные кафе и харчевни. Даже злобный склочный вьетнамец наконец-то оставил меня в покое и не ругается по поводу несанкционированной парковки. Я завожу машину, включаю магнитофон, и понятливая Анжелика Варум в очередной раз рвет на части мое отупевшее от жары сердце.


«..Как это было только Бог один и знает,
В поэме столько лишних строк
Нам доверяя
Из склеенных страниц двух одиноких птиц
Его волшебная рука соединяет..»


Мне кажется, что на этом «перекрестке двух планет» остались только три родственных друг другу души. Это - я, мой муж, и Анжелика Варум. Смотрю на автомобильный термометр, вижу отметку +51°C и понимаю, что дождя не будет. Никогда не будет. Мне приходит в голову, что тропический дождь это миф, сказка, вымысел. Легенда, рассказанная кхмерам загадочными инопланетянами. Я верю, что величественную ангкорскую цивилизацию создали неземные пришельцы и не верю в то, что в в этой стране когда-нибудь пойдет дождь.

Я снова пялюсь на термометр и понимаю, что никуда сегодня не поеду...

Захожу в ресторан к вьетнамцу, прошу приготовить два супа «Phо» «фо ту гоу» и тащусь в ближайший супермаркет. Риверсайд тих и безлюден. Путешественники, монахи, проститутки, влюбленные, уличные торговцы, попрошайки и даже крысы прячутся в своих жилищах и ждут относительной прохлады ночи.

Покупаю воду, продолговатый арбуз, безвкусный кхмерский багет, консервированные сардины и бреду домой. На перекрестке Риверсайд и 130-й спят на асфальте голые смуглые дети. Чумазые, растрепанные, прекрасные, совершенные ангелы этого жаркого Камбо-ада.

В парадной нашего дома нет окон, там сумрачно и прохладно. Большинство иностранных постояльцев разъехались по домам, и только старая долговязая американка сидит на ступеньках лестничной клетки, курит траву и слушает льющуюся из под дверей нашей квартиры музыку.


Мой муж уже месяц слушает Бизе. Каждый день снова и снова Карменсита утверждает, что у любви как у пташки крылья, а Хосе категорически ей не верит. Каждый день они спорят и доказывают друг другу собственную правоту. Ни к чему хорошему любовные разборки не приводят. Трагический финал неизбежен.


- Аре ю фром Раша? - в очередной раз спрашивает у меня американка. Она морщит загорелый лоб и с трудом произносит русскую фразу. Как Ваши дела?


«Хреново. Плохи наши дела, леди. Мы скоро сдохнем на этом перекрестке цивилизаций. Вот только нажремся вьетнамского супа и сдохнем» - тоскливо улыбаюсь, и говорю, что "всё у нас хорошо"..


Я сижу на красных подушках нашего плетеного дивана, единственный русскоязычный канал телевизора окончательно вступил в сговор с кхмерами и серия за серией демонстрирует сопливый русский сериал «Звон ручья серебристый».

 

Мозг даже не шевельнется, чтобы разбудить моторику, встать и поставить хорошее кино. С улицы доносится шорох сыплющихся из кузова самосвала камней. На расположенную неподалеку стройку привезли щебень. Равномерно потрескивает и все ускоряется звук миллионов падающих струящихся камушков. Треск становится громче, громче. Я понимаю, что на стройку прибыло огромное количество машин и все они одновременно вываливают на сухую землю тонны дробленого гранита. На улице раздается смех, визги, крики. Гул голосов нарастает, сливается воедино с шорохом сыплющейся щебенки, и я наконец-то встаю и выхожу на балкон.


Господи, я смотрю вниз и вижу сотни улыбающихся смуглых, поднятых к небу лиц. Двери кафе, магазинов, отелей салонов распахнуты настежь. Прыгают, бегают, носятся как угорелые черноволосые голые дети. Множество людей стоят на балконах и тянут к небу открытые загорелые ладони. Треск, шум, гам. Стук открывающихся дверей, внезапный порыв ветра, звон разбитого стекла и наконец-то я понимаю, что трещит не щебень. До меня доходит что это тяжелые крупные капли воды падают с небес и с треском разбиваются о раскаленный асфальт.

 

Эти холодные прозрачные горошины секут, жгут мои разгоряченные руки, плечи, голени. Капли становятся все чаще, превращаются в струи, сплетаются в косы и холодными извилистыми жгутами хлещут окаменевшую землю.


Внутри меня тоже что-то хлещет, бьётся, мечется и я не выдерживаю, смотрю на беснующихся внизу детей и часто-часто топаю ногами, трясу головой, размазываю по лицу слезы, ору, кричу, визжу во всё горло.


- До-о-о-о-о-ждь!!! До-о-о-о-ждь!!! - плачу, прыгаю, танцую, скольжу по кафелю мокрыми ступнями, забегаю в комнату, подлетаю к компу и вижу, что сеть взорвалась тысячами возгласов:
- До-о-о-о-ждь!!! До-о-о-о-ждь!!! В Пномпене идёт до-о-о-о-ждь! – орут на всех языках мира местные экспаты. И мои последние сомнения исчезают, печатному слову я верю больше чем собственным глазам.


Тонны, кубометры, километры. Я не знаю в каких единицах можно определить эти бесконечные потоки воды льющиеся из треснувших лопнувших пополам облаков. Через полчаса улицы превращаются в бурлящие полные купающихся детей и взрослых реки.

 

Уровень воды на балконе становится все выше, засорившиеся за зиму водостоки не справляются и не успевают выплюнуть за борт дождевую воду. Тонкие струйки преодолевают десятисантиметровый порог и струятся по полу комнаты. А мне её мало! Мало, мало воды. Бегу в ванную наполняю водой тазы, ведра, тащу их на балкон. Хватаю тряпки и драю, мою перила, колоны, стены, чищу ливневки, скребу щеткой окаменевшую пномпеньскую пыль и снова выливаю на балкон ведра воды.


- До-о-о-о-ждь!!!


-------------------------------------------------


Я доигралась, допрыгалась, дотанцевалась....
В момент, когда в Камбодже, наконец-то, начались тропические ливни, я заболела. Простыла. Кашель, сопли, слёзы, скрежет в горле и высокая температура. В тот долгожданный момент, когда с неба, наконец-то, полилась вода, мой организм меня предал. Какой там, на фиг, иммунитет?! Какие, к черту, витамины? Не помогали ни таблетки, ни сиропы, ни антибиотики! Организм отстранился, лениво наблюдал за моими ухищрениями и гадал, справлюсь я или нет.


Я не справлялась. Сильно не справлялась..

 

На улице плюс сорок, в квартире плюс тридцать и температура тела тридцать девять. Мне было так жарко, что словами этого не передать. Каждый миг, каждую секунду тело не переставало гореть, полыхать влажной кожей, а если случался приступ кашля, то обессиленная и мокрая, я падала на кровать и старалась не делать ни единого малейшего движения. Организм задумался и полностью переложил ответственность за мою жизнь на Будду.


Муж повёз меня к доктору. Кхмерская медсестра обрядила меня в шуршащую одноразовую рубашку. Померила давление. Раз, второй, третий. Расцвела в улыбке и шепнула что-то врачу. Пожилой эскулап спросил по-французски, "не болит ли у меня голова". Быстро пошарил фонендоскопом под шуршащей пеленой рубашки. Сказал, что мадам должна много спать и хорошо кушать и, сплотившись с медсестрой. торопливо выпихнул меня за дверь.

 

Я не могла с уверенностью сказать, что у меня болит. Болело всё. Каждая изможденная кашлем мышца. Я поняла, что ещё немного и кхмерский Бог отдаст моё болезненное тело в руки своего христианского коллеги.

Внутри меня поселилось состояние истерической безысходности. И причина этой безысходности была не в болезни, она таилась в глубине моего изнуренного жарой мозга.


Вы помните, как я ждала дождь? Как полтора месяца изо дня в день я ждала свежести и прохлады? Я была уверена, что вместе с дождями, в Пномпене прекратится зной, и можно будет беззаботно гулять по улицам и наслаждаться чистым, прохладным воздухом. Я надеялась, что вместе с дождями, ко мне наконец-то придёт ощущение чистоты и обновления. И вот, я дождалась, в Камбодже начались тропические ливни.


Да, температура воздуха понизилась – с пятидесяти до плюс сорока. Но на улице стремительно поднялась влажность и город моментально превратился в огромную парную. И, самое главное! Когда в Пномпене, наконец-то, пошли дожди, то в воздухе запахло не свежим озоном, не приятным ветром, не зеленью растущей травы, не ароматом цветущих деревьев. В кампучийской столице поднялась отвратительная, тошнотворная вонь. С базаров, рынков, от мусорных ям, из каждой неубранной подворотни заструился запах гниющего растревоженного дождём мусора.


Некоторое время я надеялась, что это поначалу так, что когда-нибудь грязь уберут и вонь улетучится. Что после очередного ливня земля остынет, ветер переменится и, наконец-то, придёт свежая весенняя первомайская прохлада. Какое-то время я верила, что всё еще образуется.

 

Но… в один ужасный горячечный день, я осознала очевидное. Внезапно я прозрела и поняла то, что знает даже нерадивый школьник. Я отчетливо, окончательно осознала, что в Камбодже ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нет времён года. Что это не выдуманная, не нарисованная, а самая что ни есть настоящая страна вечного лета.

 

Я наконец-то поняла что ни весна, ни осень, ни зима никогда не придут в эту жаркую азиатскую обитель! Мои надежды рухнули, рассыпались и вместе с ними высохла, умерла моя эйфория от этой благословенной улыбчивой страны. В этом примитивном, наивном откровении и таилась причина моей безысходной истерии. Я ничего не могла изменить и никак не могла смириться с очевидным.


Весте с тем, узкоглазая тропикозная смерть не очень-то во мне и не нуждалась. Давление стало приходить в норму, кашель поутих и даже мужу надоело дожидаться моего перемещения в мир счастливых. Супруг уехал разрабатывать свои кхмерские горы, а я решила, что прежде чем умереть, мне просто необходимо совершить торжественный предсмертный шопинг. Я села на тук-тук и поехала на 240-ю.

..Я бродила по этой ухоженной кхмерской улочке в центре Пномпеня. Ныряла из одной лавки в другую, любовалась яркими бусами ручной работы, камбоджийскими шелками и столовыми аксессуарами. Вертела в руках разноцветные сумки, шляпки, шарфы и туфли. Но яркие, полыхающие красками вещи не вызывали в душе восторга.

 

Я продолжала лениво ходить по магазинам, присаживалась за столики немноголюдных кафе, выпивала свой фреш без льда и шагала дальше. Даже не взглянув на витрину очередного магазина я, зашла в следующий на моем пути салон и остолбенела. Мои глаза ошалело запрыгали по почти позабытым, давно не виденным предметам и не могли поверить в реальность представшей картины.


Это был магазин спальных принадлежностей. В нём продавались, пледы, покрывала, пуховые перины, подушки и… одеяла!!!

 

На полу, на полках, на стенах на витринах магазинчика увесисто и вальяжно разметалось, разлеглось огромное множество одеял. Великолепные, стеганые, блестящие, матовые, ярких камбоджийских расцветок и пастельных европейских тонов. Украшенные вышивками, узорными строчками, аппликациями, лоскутными вставками.

 

Маленькие, средние и огромные одеяла ручной работы. Они были бесподобны. Каждое одеяло было просто произведением искусства! Я не могла на них наглядеться, просила развернуть ещё и ещё одно, трогала, щупала, гладила, ласкала ткань руками. Я, совершенно отчетливо понимала, что покупать одеяло в Камбодже это глупо, бессмысленно, что здесь нет возможности им пользоваться, что это совершенно неразумная, дорогостоящая прихоть моего больного разума и, всё равно, не могла уйти из магазина.


Я его купила!! Самое-самое красивое. Белоснежное, узорчатое! С яркими зелеными аппликациями в кхмерском стиле. Мягкое и одновременно плотное стеганное одеяло!..


Я несла домой сверток с покупкой. Спотыкалась, бежала, прижимала к груди своё чудесное приобретение и не обращала внимания на жару.


Дома я вошла в спальню, застлала постель новыми сатиновыми простынями, укрыла их своим роскошным теплым одеялом и нашла пульт от кондиционера.


Знаете, за полгода жизни в Камбо я ни разу не пользовалась кондиционером. Уж не знаю, кто, когда и каким образом впечатал в мой мозг уверенность в том, что кондиционер это плохо. Перепады температур опасны для здоровья, кондишэн сушит воздух и вреден для кожи, неочищенные фильтры провоцируют аллергию, - твердо усвоила я с незапамятных времен.

 

Даже в те моменты, когда мои легкие захлебывались от изнурительного смертельно-опасного жара, я ни разу не включила кондиционер. А сегодня, сегодня я нашла пульт, смело ткнула пальцем в волшебную кнопку, установила датчик на 18-ть, вышла из комнаты и плотно затворила за собой дверь.


Через полчаса я приоткрыла эту дверь, втиснулась в охлажденное пространство спальни, отвернула уголок одеяла и скользнула вовнутрь постели. Я свернулась клубочком, почувствовала давно позабытую прохладу плечей и коленей, прижала к лицу мягкий стеганый краешек рукотворного камбоджийского чуда и уснула. Крепко, сладко, безмятежно. Как дома.


-------------------------------------


Я не умерла. Выздоровела.
К приезду мужа диск с «Кармен» тщательно спрятан в дальнем углу шкафа, а из выстроенных на полу колонок снова и снова поет и улыбается неугомонная Анжелика Варум.


«Знаю, что по весне мне не летать во сне
Но почему зовет душа просто встать и сделать шаг?»
– вопрошаю я вслед за Анжеликой.


Изо дня в день мы с Варум верим в любовь, надрываем горло песнями и требуем чуда.

И муж нас услышал. Кого именно, меня или мою любимую Варум? Не важно.

Билеты куплены, Рюкзаки собраны. Объективы упакованы.


Жизнь продолжается. Первое Мая – форева!


Послезавтра - Сайгон!..

Share this post


Link to post
Share on other sites

22532711_m.jpg

 

Р. А. Й.

 

 

евгений борзенков

 

 

Интересно, как там, в раю? Где это вообще, в какой стороне? Райские яблочки, кучи босых бездельников в накрахмаленных простынях – бесконечный банный день - с лютнямы и жалейкамы подмышкой, музыка, от которой хочется спать и чесаться. Сладость и радость навалена кучами повсюду, что аж слипается пищевод и анус от одного вида. Что там ещё такого? Рай-рай, ответь седьмому, приём.

 

У них у всех усталые от изнурительного наслаждения лица, розовые пятки, нежная кожа ладоней, мягкие молочные ногти и куча свободного времени. Они слоняются стадами по округе и сочиняют ванильные стихи, которые даже некуда выложить. И всё о добре, о добре. Может это оттуда сейчас так отклячилась Луна, неприлично круглая сковородка, огромная, как жопа, что застряла в бархатном занавесе сцены. И напрягла булки такая. А я прямо под ней, в партере.

Это из Луны щас как бахнуло?!

Во первЫх строках своего письма спешу сообщить – доехал я хорошо. Вот только, куда? Как в известном фильме: «Я пришёл – а там все пьяные».

Под ногами хруст замёрзшей воды. Небо со звёздами совсем обычное, если бы не Луна. Прямо набрякла над головой, от её едкой желтизны сводит зубы оскома. Под Луной, какая прелесть, стоит установка Град, и от звука моих шагов, её механизм приходит в движение (так вот откуда бахнуло). Стрелы чертят небо наискось, жгучие пульки, пиу-пиу, чьи-то быстрые слёзы, от земли к небу. Куда-то туда, туда летят. Туда, где ждут. Солдаты рядом дуют в кулаки, согревая пальцы.

У каждого свой рай. Для тех, кто ждёт историй с хорошим концом – это на порно-сайты. Слишком поздно, слишком крупная дрожь. В раю сейчас легли спать, а я просто обойду упавший шлаК-Баум, рискуя поймать золотистый катях на голову, в попытке взглянуть на Луну снизу. И, типа, на ИХ рай. Эй, как там, чуваки? Вы же оттуда срёте вниз, на нас. Здесь всё в вашем дерьме.

Сейчас даже не август. Когда-то август жил у меня под рубахой, я любил его цвет, запахи, краски. Прошлый август был мёртв, как и город. Грохот, бомбы и вся ерунда. Говорят, после такого трудно стать прежним. С каждым шагом я все ближе к Луне, и нет навстречу никого, ни света фар, ни звука шагов. Комендантский час.

Иногда рай там, где у тебя есть возможность просто сменить ногу, после пяти часов стояния в душном, набитом людьми, коридоре. Приходит на ум, что если бы запахи имели цвета, то в каком киселе, напоминающим серо-буро-малиновое гавно, плавали сейчас все эти потные измученные лица. Рядом, осатаневшие от духоты и ожидания мужики начинают бить друг другу морды и слышишь как трещат рёбра и рвётся на курточке молния.

Сегодня здесь дают деньги, впервые за четыре месяца, каждому по штуке гривен и каждый видит вполне конкретный рай в светлом окошке кассы, и чем ближе к нему, тем больше кайфа в затёкшей мокрой спине, и из окошка струйка свежего воздуха, который ещё не был ни в чьих лёгких, и особый канцелярский запах резаной бумаги, клея, карандашей, чая с лимоном, духов, и брюнетистая толстая сука с нимбом над головой слюнявит наманикюренными сардельками купюры, и тычет тебе в нос шариковую ручку, а твой нос – в ведомость.

 

После неудачной попытки поймать благодарными губами руку кассирши, не глядя ставишь крестик, падаешь на колени и ползёшь между ног с зажатым в зубах десятком купюр по сотне, выходишь на ватных ногах, взъерошенный, с отпечатками копыт на боках, новорождённый, и теперь воздух можно пить сколько хочешь, и мазать на хлеб, и ты сегодня царь, герой и грёбанный мачо, которого только что поставили на четыре кости, сделали животным и отымели всем миром.
Всем стадом.

Рай, это когда есть деньги. Когда их не было полгода, и вдруг – нате вам.

Рай – это когда едешь в полупустом троллейбусе утром, вокруг ещё темно и где-то совсем рядом прилетает снаряд. Все бросаются на пол, а ты остаёшься сидеть, потому что слушаешь этот саундтрек каждый день с утра до ночи и он уже не тащит. Уже давно нужно что-то покрепче, а водила смотрит на тебя в зеркало как на придурка и со всей дури давит гашетку, стараясь скорее проскочить сектор обстрела. Неплохо бы устроить себе выходной прямо здесь и сейчас, пораскинув мозгами в проходе между сидений, на сиденья и новых знакомых. Но это рай, и ты без приключений проделываешь остаток пути, дальше идёшь пешком на работу, размышляя как всё это продолжится вечером, когда под звуки пальбы, дрожания люстры и дребезжания стёкол ты будешь знать, что с каждым взрывом кому-то ПРЯМО СЕЙЧАС ПРИХОДИТ ПИЗДА!! - и только у тебя ещё пока есть минутка, маленькая возможность, перевернувшись на бочок к стенке, ощутить свой крохотный РАЙ под тёплым одеялом, смыкая липкие веки, зевая, причмокивая.

Смерть. Она и так всегда рядом, но теперь у неё конкретные черты и это совсем не старуха с косой, бросьте эту чушь. Смерть похожа на кофе по утрам, и ты, встав с кровати, помочившись, умывшись, побрившись, позавтракав, выходишь из дома с таким настроением, что держишься за ручку своей двери в последний раз, и совершенно спокойно готов к рабочему дню или смерти. Это так, зуб даю. Здесь так думают все. Кто остался. Умереть – как дрочить, ничего нет проще, потому что в какой-то момент начинаешь верить, что снаряды прилетают оттуда, откуда свесила жопу Луна.


У кого сегодня какая карта, как она ляжет?


Малая девчонка на Текстильщике выскочила за хлебом и тут стали бомбить. Она не пришла домой, и мать не находила себе места за единственную дочку. Бросилась искать. И нашла.
По частям, разбросанным на деревьях. На снегу. Прямое попадание.

…Мать собирала эти бесценные родные кусочки, ползала по земле, нянчила их, дула на них, представляя как же каждому этому кусочку больно сейчас…

Вы спросите: И где тут рай? А он есть. Он в том, что все остальные живые на голубой симпатичной планете, они живы, сыты, полураздеты в тепле, на диванах, их лица прямо сейчас опаляет приятный огонь монитора, и нет никакой силы в мире, что отнимет у них возможность поцеловать своих жён, мужей и чад на ночь в пахнущие родные макушки.

Дед Кузьмич был на улице когда в дом прилетел снаряд. Ему восемьдесят лет, он одинок, куча болячек, на ногах не может стоять и пяти минут. Он помнит ещё ту войну. У него с собой ни копейки, брюки мокрые от мочи, он опирается на костыль и смотрит на пылающий дом, в котором осталось всё его барахло и последние гривен пятьдесят под матрацем. Потом он переводит взгляд повыше, туда где тучи закрыли самое главное, его глаза бесцветны и сухи, как у старого пса. Дорог билет туда, Кузьмич, дорог, ты думал, что накопил достаточно, но осталось доплатить ещё немного монет. А там глядишь – и…?

Если сейчас закричать на улице «слава украине!», то тебе даже не набьют морду. Это вызовет только грустную усмешку у зрителей. Как глупая шутка. Кто-то покрутит у виска, кто-то подыграет: «Героям слава!». Никто не воспримет всерьёз. Потому что всерьёз здесь только холодная и острая как лезвие ножа ненависть ко всему жёлто-голубому. Знаю пару человек, они собрали скарб и свалили, не смогли тут жить. Другие затаились, завалили пасти. Боятся. Один % из ста. Каждая смерть, каждый разбитый дом добавляет любви к тем, кто на том берегу.

Можно бы добавить в текст диалогов, каких-то историй. Каких-нибудь фактов, сводок, такого, чтобы полосонуло, чтобы взыграли сонные чувства, прохладная кровь поднялась снова от таза к сердцу и мозгам, чтобы было в кайф и ништяк, как от апельсинов или полового акта. Только вот нам с вами не это нужно. Частота мыслительных фрикций, приближающих духовную эякуляцию, зависит от качества смысловой смазки, от плотности контакта букв с глазами читающего, но с этим не всегда удачно. Поэтому так туго доходит иногда. Но и тут есть своеобразный рай. Вы знаете, о чём я.

Может, мы не будем там никогда, может там кто-то и помнит о нас. Скучает, просится назад. Кто знает. Здесь им было бы холодно сейчас, в их простынках. Пусть уж лучше там. Каждый привыкает на своём месте, везде есть жизнь, или что-то похожее.

Share this post


Link to post
Share on other sites

7258e2bc1.jpg

 

ТАНАТОНАВТЫ

 

 

Х А Т Т А Б Б Ы Ч

 

 

Недавно гостил я в Чудесной Стране…

 

 

В реанимации все люди одинаковы, как новорожденные младенцы - без трусов, паспорта, интернета и всяких гражданских прав и обязательств…


А рядом только счастливые авОтарчики, заблудившиеся в параллельных Мирах и Ангелы–хранители белокрылые, от которых прямо здесь и сейчас зависит куда ты отправишься… в зал ожидания или сразу до станции назначения в…. Собачий рай.
Но это уже отдельная история.


От нас же не зависит, какая конкретная акушерка будет принимать участие В ТВОЁМ ПРИБЫТИИ на эту Землю (ну и опять же, какой попадётся паталого-Аниматор при прощальных проводах в большое Космическое Путешествие…)
………………………..

Мне, можно сказать, чуток повезло.
Погулял трое суток в Астрале… вернулся обратно в тело, которое оказалось почти чужим и непослушным.
…………………………………


После реанимации заехал в реабилитационную палату…. Ну… типа чистилища.
На утреннем медобходе зав. отделения Антонина Альбертовна прямо, цинично и весело озвучила обитателям нашей палаты шансы на выживание.
Мне - 50 %, остальным… по разному, кому 30%, кому пять…
А персонажи здесь…. Каждый со своей личной уникальной историей… прошлой.

Как в детской считалочке - «на золотом крыльце сидели…»



Справа у окна - Федя Гауф из Сибирской русско-немецкой деревни.


В прошлой жизни Федя - свинарь, держал сотню хрюшек, жил неплохо, пока не накрыло.
А в годы великого переселения русских немцев на историческую родину в Бундес, Федя прославился тем, что первым делом, спустившись с трапа самолета на землю предков, громко и радостно заорал:
- Хай Гитлер!!! Хай Гитлер… (и какая ссука его надоумила?..)


На этом Федина неудачная эмиграция быстро и бесславно закончилась. Толерантные земляки бесплатно отправили его тем же бортом обратно в родную сибирскую глубинку… от греха подальше.
Его с тех пор так и прозвали - «Федя-Гитлер».

А от Феди я узнал очень много интересного про скотоводство-птицеводство, т. к. все наши разговоры про политику и баб заканчивались однозначно про свинюшек… индюшек.
Про родных свинок Федя-Гитлер мог рассказывать бесконечно долго и нежно.


История о том, как однажды он возил свою родную свиноматку Соньку на случку в соседнюю деревню к единственному некастрированому хряку в округе в люльке мотоцикла, была только началом саги о тяжелой доли российского фермера (для пущей конспирации на Соньку он накинул плащ-палатку и надел бескозырку).


Думаю, что видеоролик в Интернете собрал бы не один млн. лайков.
И я имел наглую неосторожность как-то спросить:

- Федь, а Федь, а как же ты своим родным хрюшкам глотки режешь…?


Так у меня появился ещё один личный враг. В лице Феди-Гитлера.

Слева - народный избранник, депутат горсовета Степан Петрович. Правильный и скромный, в прошлой жизни спортсмен, лидер местной ОПГ.
Образец для подражания.


Как выяснилось, теперь Петрович вёл исключительно законопослушный и здоровый образ жизни. Помогал инвалидам-старушкам, а все продукты питания для собственных нужд - только с личного подсобного хозяйства: мед с пасеки (сто ульев), мяско кроличье (200 голов), яйки с перепелиной фермы и т.д. и т.п… Никогда не курил… алкоголь - только личный, четырежды очищенный самогон, из березового сока, настоянный на кедровых орешках, клюковке и брусничке… ну… и само собой - бег трусцой по утрам и вечерам по берегу Обского моря (благо рядом свой личный кедровый лес и причал с яхтой).


Накрыло Петровича удачно.
Скатился он с трассы, спеша на встречу к народным избирателям на своем скромном двухсотом Крузаке, почти без потерь… Березку снес, бампер отломил и отказали руки–ноги.

У входа – бывший зам.министра просвящения нашей несчастной области - Сергей Степаныч, инсультник–рецедивист, будучи под очередным следствием по обвинению в нецелевом использовании гос.средств лямов на 200 или 300.
Степаныч как-то всё больше грустил, был молчалив и строг.

Красавчик.
Он не дрогнул даже когда к нему пришла делегация в полном составе: жена, две любовницы и остальной прайд, в сопровождении нотариуса.


Слабоговорящий Степаныч вместо личного автографа с удовольствием начертал на завещании:
«ССССУКИ»….

На третий день в нашу интеллигентскую палату привезли дядю Гену.
Дядя Гена – егерь в охотничьем заказнике на границе с Томской областью. Обнаружили его случайно браконьеры в полумертвом состоянии после многонедельного тяжелого запоя.
В реанимации он каким–то чудом, благодаря звериному здоровью выжил.

Первым делом дядя Гена обозначился - пометил территорию - нассал прямо в тапки народному избраннику, стрельнул у меня сигаретку, закурил, смачно матюкнулся и тут же справил большую нужду посередь палаты.

…………………..


Такие дела..


- Добро пожаловать в клуб сбитых летчиков… (Федя Гитлер, единственный полноценно говорящий).


- Ага, летчики–налетчики, камикадзе херовы... (тетя Клава Санитарка)

Потом персонажи замелькали.

Из мужского монастыря привезли послушника Спиридона.. Здоровый такой детина в церковной спецодежде, грязный, вонючий и голодный.


Первым делом он, жадно шевеля ушами, зачистил наш холодильник с месячным запасом деликатесов.


- Спиря, твою мать, щас же Пост Великий, а ты жрёшь и жрёшь..?


- Болезным можно..


Потом на Пасху приехал настоятель монастыря, в сопровождении свиты строгой, завёз Спиридину дачку: икры красной, кагорчику марочного и прочих скоромных ништяков.
..............

А на третий день к нам пришёл Иисус....
Я решил, что уже точно схожу с ума.


Иисус, на самом деле, не пришел, его закатили из реанимации в нашу палату на еврошконке, где к спинке была прикреплена поминальная табличка, где ясно обозначено - «ИИСУС Харонович МУНЧАН» 19…. Г Р., поступил…… и ещё метка особая, что парень буйный и склонен к побегу и прочем безобразиям. В связи с чем Иисус был плотно пристегнут спец ремнями…


Позже выяснилось, что Харонович на самом деле был изидом - представителем малочисленной, но гордой народности с ареалом обитания в Иране.
Абрек… необрезанный. Солнцепоклонник в плане религиозных предпочтений.


Он и вносил некоторое разнообразие в нашу интеллигентную компанию.
Иисусу не совсем повезло, инсульт его накрыл по дороге на работу в родную пекарню и он полдня провалялся в сугробе у гаражей, пока добрые люди (наркоманы), предварительно его обобрав, вызвали «скорую».

Кукушку Иисусу сорвало конкретно. По жизни он был парнем весёлым и жизнерадостным. Внешне больше похож на Сатира, а точней, на Фрунзика Мкртчана из «Мимино». Мы с ним даже подружились.. слегка.


Он в свое время участвовал в армяно-карабахском конфликте. Что там было на самом деле точно неизвестно, но в международный розыск "Интерпол" его объявил, и он несколько лет скитался по Европе.


На третий день он мне по большому секрету сообщил, что Иисус из Назарета был изидом, а с принцем из Монако знаком лично.
Потом еще рассказал много интересного.


Меня он почему-то стал называть Архивариусом и всё время пытался выяснить куда я спрятал бриллианты…
………………………………


Толик - из кулинарного техникума.
Общался только с Алисой в своем айфоне.
- Алиса, покажи титьки..
.....


Серега Непомнящий - двадцатилетний бугай, моторист с речного пароходства, после укуса экзотического комара, забыл все что можно… даже свое имя.

Цыган Миша Ангел - наркобарон. Крепкий, весёлый мужичок. Прибыл со всем своим весёлым табором, который все три дня жил в своих шатрах прямо под окнами больницы, пока Миша не прижмурился.
По слухам, дома у него осталась парализованная жена, девять детей и заначка дури.
.....


Асфальтировщик Курбан из Баку - правоверный мусульманин, исправно совершавший намаз…
Исчез из палаты тихо и незаметно. Только в коридоре громко голосили его женщины.
.....


Я перестал считать дни и ночи. От дикого количества препаратов, я уже давно перестал нормально спать. Просто проваливался куда-то в свое Прошлое.


К сокамерникам в палате я как-то не успевал привыкнуть, да и поговорить толком не получалось особо, пацаны тоже жили в своих мирах и почти не разговаривали.

Ветеран труда Петрович целыми днями пытался заново научиться говорить и бубнил скороговорки
Шшшш… лаааа саша…. По… шоссе и ссссоссса… ла


- Петрович, водки хочешь?


Петрович аж весь просиял :
- ХХОЧУ… ОЧЧЕНЬ..


- Молодец, а теперь повторяй - «хочу водки, хочу водки»..


- ХОЧУ ВОДКИ, ХОЧУ ВОДКИ И… БАБУ.


Так я научил Петровича заново говорить. Жалко, что ничего другого он выговорить так и не смог…
…………….


Леху контуженного, привезли из окружного госпиталя. Судя по искромсанному телу в былых шрамах, служил он явно не писарем при штабе. Лешку готовили к пересадке сердца в клинике Мешалкина и у него был вживлен дифибриллятор, который при необходимости посылал эл.заряд, чтобы завести остановившееся сердце.


Про свою жизнь Леха особо не распространялся, но его добрый взгляд как-то наводил на мысль, что он больше привык смотреть в окуляр снайперской винтовки.

С ним мы сблизились. Видать родственные души.

А народ из палаты стал пропадать..

Первым прижмурился Иисус, за ним Миша Ангел, потом забрали зам. Министра, арестовал СК, и понеслось.


По утрам Леха ровным голосом констатировал:
- У нас в палате опять «двухсотый»
.. Валить надо, Михалыч, чую здесь эти лепилы точно нас уморят и на органы продадут.


- Леш, куда валить?


- В Акташ, к Монгольской границе…. Там есть у меня местечко укромное на перевале.
Святой Источник и Водопад Серебряный. Разок скупнёшься и все болячки как рукой.
Чухнем утром по Чуйскому Тракту на Алтай и к вечеру на месте.

В эту ночь я наконец нормально уснул, а может опять провалился в свое Прошлое..
………


Мы стояли на перевале Кара-Кызыл. Был февраль, как всегда непредсказуемый СВОИМИ ЧУДЕСАМИ.


Ночь была удивительная - вверху черное бездонное Азиатское небо и похожий на облака загадочный Млечный Путь. Внизу - горный аул и серпантин дороги, по которому медленно двигался караван машин, казавшийся с высоты игрушечным, и тишина… до боли в ушах.


Мягкий, сказочный снег, медленно кружась, нежно тая, падал на наши лица и укрывал землю.

Но вдруг стало как-то тревожно.
Затем я услышали странный утробный гул. Он угрожающе нарастал
А потом горы ожили…


Первые подземные толчки были не слишком сильные, а потом... долбануло и снежная лавина как в замедленном кино неспешно ринулась вниз… прямо на нас.
Горный серпантин дороги вместе с транзитным транспортом накрыло лавиной как белым саваном…

На этом месте я проснулся и оказался опять в нашей унылой палате.

Обитатели мирно спали.
Только ЛЕХА как-то подозрительно молчал.


- ЛЕША, ну мы сегодня валим из этого зиндана?


Алексей загадочно улыбался и неподвижно смотрел в серое небо за окном.


………………………………………..


Я тихо встал, прошёл незаметно мимо спящей санитарки на посту, спустился вниз к запасному выходу и вышел на улицу..

Табор уже снялся.

Светало…

Share this post


Link to post
Share on other sites

b11e2af78c.jpg

 

Афганистан

 

 

Абдурахман Попов

 

 

Вот с чем пришёл Иван Ильич к своему шестидесятилетию: поселковые собаки его ненавидели, жена с каждым годом становилась всё более похожей на режиссёра Эльдара Рязанова, а сын лежал на кладбище, за которым Иван Ильич и сливал фекальные воды.


На похоронах сына жена Ивана Ильича спрыгнула в могилу; её с трудом вытащили оттуда, и с не меньшим трудом оформили в местную психбольницу. Закончилась первая чеченская война, и в палатах было много живых ровесников мёртвого сына. Ночью они кричали. Сын никогда не кричал по ночам. Он просыпался, стоя у стены, с разбитыми и окровавленными кулаками и стиснутыми зубами. Жена разжимала зубы, Иван Ильич разжимал кулаки. Крики ровесников сына огранили и отшлифовали безумие жены, и через две недели Иван Ильич забрал её, безупречно сумасшедшую. Он приехал за ней на своей ассенизационной машине.

В записных книжках клиентов Иван Ильич значился как «Говносос». Едва ли в посёлке нашёлся бы человек, сумевший правильно написать «Ассенизатор». Да это и не было нужно.


Иван Ильич привык к дерьму. Привык к запаху сливных ям, к бесновавшимся цепным псам, к использованным презервативам, к тампонам, к окуркам, к мёртвым котятам, кружащимся в водовороте. Привык к дерьму. Это была работа, и она кормила его и жену, что уже пятнадцать лет не выходила из дома, даже к сыну на могилу, в которую когда-то спрыгнула, на кладбище, за которым сливал фекальные воды Иван Ильич.


Он не помнил лиц клиентов, не помнил их имён. Сориентироваться по номерам домов было невозможно, их просто не было. Люди водили за нос газовые службы, водоканал, и горсвет. Исправно они платили только Ивану Ильичу. Людям не нравилось, когда дерьмо вытекало наружу. Они звонили Ивану Ильичу и говорили так: «Бетонные кольца, возле свалки», или «Цистерна, за вино-водочным», или«Покрышки от „МАЗА“, около школы». Иван Ильич никому не отказывал. Он приезжал, откидывал люк, включал насос и опускал рукав в яму. Он смотрел, как убывала вода. О чём он думал? Ни о чём.

Вечером Иван Ильич возвращался домой и ставил машину во дворе. Он доставал из кармана смятые червонцы, полтинники и сотки и убирал их в сервант. Жена лежала на кровати, смотрела в потолок и шевелила губами. Она давно уже не узнавала мужа, а Иван Ильич перестал узнавать жену. Они жили в разных комнатах. Перед сном Иван Ильич выходил во двор и кормил собаку. Это была единственная собака, любившая Ивана Ильича.

Настал день, многое изменивший.

Иван Ильич закончил смену и уже подъезжал к дому, как вдруг из-за придорожных кустов, прямо под колёса выбежал полуголый ребёнок и замахал руками. Иван Ильич затормозил и покосился на монтировку. Из кустов выходили люди — в засаде сидели цыганки с детьми. Иван Ильич вылез из кабины. Одна из цыганок задрала подол, присела возле колеса и помочилась. Дети окружили машину. Один забрался на цистерну и сидел там, болтая ногами. Тот, что остановил машину, угукал в жерло рукава.

 

Девочка, лет пяти, тянула за крылья полумёртвого голубя, и всё приговаривала: «Чёрный плащ, чёрный плащ!». Три или четыре цыганки продолжали спор, очевидно, начатый ранее в кустах, и не обращали никакого внимания на Ивана Ильича. Та, что мочилась на колесо, встала, одёрнула подол юбки, подошла к Ивану Ильичу, взяла его за руку, посмотрела в глаза и спросила:
— Пустой?


— Пустой, — ответил Иван Ильич.


— Поехали.


Иван Ильич сел в кабину, рядом села цыганка. Иван Ильич завёл машину и спросил:
— А эти как же?


— За них не беспокойся, — ответила цыганка.


Иван Ильич посмотрел в зеркало: вся ватага разместилась на цистерне. «Взять на броню» — вдруг вспомнил слова сына Иван Ильич и нажал на газ.
На обочине трепетал голубь с оторванными крыльями. Потом он умер.

Иван Ильич въезжал в цыганский посёлок. Он не был здесь со времён молодости, когда они бились районами. Цыган невозможно было сломать, хотя их и было меньше. Он видел всё тех же цыган, без грамма жира, с голыми торсами. Иван Ильич знал, что от них по-прежнему пахнет собаками, извалявшимися в золе, и они, как и прежде, неистребимы. В их домах подчас не было электричества и газа, а во дворах, кроме лебеды, ничего не росло. У их никогда не унывающих детей не было игрушек, а женщины не мылись годами, но в посёлке, как и сорок лет назад, бурлила жизнь. И, как прежде, не было видно ни одной лошади.

Перед поворотом, у обочины, два молодых цыгана рубили топорами холодильник.


— Налево, — сказала цыганка.


Они подъезжали к особняку Барона. К нему вела липовая аллея, и Иван Ильич увидел прячущихся за деревьями людей. Парней, девушек, совсем ещё детей. Это были не цыгане. «Зачем они здесь?» — подумал Иван Ильич. Он остановил машину у огромных кованых ворот. Два мраморных дракона на колоннах смотрели в небо. Под тем, что был слева, стоял милицейский «УАЗик». Из него вышел лейтенант со автоматом наперевес и подошёл к машине.


— Кто такой? — спросил он.


— Говносос, — ответила цыганка.


— Вижу, что не пивовоз, блять. Ты заезжай, остальные кыш!


Ворота раскрылись и Иван Ильич заехал внутрь. Двор, размером с теннисный корт, был устлан коврами. Из будки, стоявшей рядом с крыльцом, вылезла кавказская овчарка. Она лениво подошла к машине, встала на задние лапы и через боковое стекло уставилась на Ивана Ильича.


Иван Ильич смотрел на особняк: сквозь стёкла было видно, как с четвёртого этажа спускался лифт. Наконец двери дома распахнулись и Барон явил себя.


— Хысь! — позвал он собаку.


Овчарка подошла к нему и легла у ног. Иван Ильич вылез из кабины. Барон подошёл к нему вплотную, бородой вперёд, чуть не воткнул её в лицо.


— Не обижали тебя, Ванька? — спросил он. От него пахло коньяком и копчёной колбасой.


— А что нужно-то? — глухо спросил Иван Ильич.


— Сосать, нужно сосать! — засмеялся Барон.


Из дома выбежали два цыганёнка и сдвинули в сторону будку. Под ней оказался люк.


— Соси, Ваня! Денег дам, не бойся. А то мой говносос в аварию попал, чтоб он сдох.


Иван Ильич поднял крышку, опустил рукав в яму, и включил насос. Он не смотрел вниз, не хотелось смотреть на цыганское дерьмо. Иван Ильич смотрел в будку. Он смотрел не отрываясь. В будке, в которой можно было комфортно устроиться простой русской семье с ребёнком, лежал военный бушлат. Вернее, это был труп бушлата — невероятно истрёпанный, полусгнивший. Иван Ильич видел подкладку внутреннего кармана, на ней хлоркой были выведены цифры — 0557826. Цистерна заполнялась. Иван Ильич твердил про себя — «ноль пять пять семь восемь два шесть». Барон стоял у края ямы и сплёвывал в неё. Наконец яма опустела. Иван Ильич свернул рукав и выключил насос.


— Ты торчишь, Ванька? — спросил Барон.


Иван Ильич молчал.


— Дорогуша нужна? — продолжал Барон.


— С вас триста рублей, — сказал Иван Ильич.


— Тебе двести хватит. И забудь, что здесь был.

Перед поворотом Иван Ильич смял два стольника, выбросил их в окошко и обнаружил, что из кабины пропали монтировка, сигареты и иконка святой Варвары.

Иван Ильич стоял перед сервантом и держал в руках военный билет сына. Зачем тебе это нужно, старик? Жизнь не удалась. И подходила к концу. Голова стала совсем седой, волосы лезли из неположенных мест. Ни детей, ни внуков. Зачем тебе это нужно? Он раскрыл военник.
АН №0557826

...И Иван Ильич перестал отвечать на телефонные звонки. Ему, впрочем, быстро нашли замену и забыли о нём на следующий день. Может, забухал старик, может, умер. Кто его знает.


А Иван Ильич колесил на своей ассенизационной машине вдали от родного посёлка. Чтобы не вызывать подозрений, он закупал бензин малыми партиями, на разных заправках. Иван Ильич приобрёл четыре двухсотлитровые бочки и десять ящиков гвоздей. Через неделю деньги закончились, а бочки были полны. В воскресенье Иван Ильич откачал свою собственную яму и слил фекальные воды за кладбищем. Сколько раз он проделывал это? Сегодня последний.


Дома Иван Ильич открыл верхний лючок и ссыпал в цистерну десять ящиков гвоздей, один за другим. Он перекантовал бочки к яме и вылил в неё весь бензин, восемьсот литров. Опустил рукав и включил насос. Яма опустела. Иван Ильич положил в кабину трёхлитровую канистру с бензином и зажигалку. Он освободил собаку. Цепь, на которой она сидела, Иван Ильич приладил к цистерне, в качестве заземления. Собака не знала, что делать с этой свободой, не хотела уходить.


— Дело твоё, — сказал Иван Ильич и зашёл в дом.


Он приблизился к спящей жене. Когда-то он целовал пальцы на её ногах. Или этого всего не было? Он взял подушку, положил её на лицо жены и изо всех сил прижал. Жена давно перестала биться, а Иван Ильич не мог разжать кулаки, не мог разжать зубы. Он услышал стон и понял, что это стонет он сам. С трудом оторвал руки от подушки и подошёл к зеркалу. Пальцами он разжал зубы. Левый глаз почему-то не открывался. Сердце нестерпимо кололо. Нужно было торопиться.


Иван Ильич сел в машину и медленно тронулся в сторону цыганского посёлка. Взади звенела цепь. За ней, такой родной и привычной, бежала собака.

Сына Ивана Ильича нашёл пастух, случайно. В камышах, недалеко от цыганского посёлка лежал труп, раздетый догола, с отрезанными пальцами, сломанной грудной клеткой, выколотыми глазами. В задний проход был забит ручной стартёр от «ЗИЛа». Убийц не нашли. Да их и не искали.


После Чечни сын стал сходить с ума. Он не мог сменить военную форму на гражданскую, избегал открытых пространств. Каждый вечер он затевал драки, не важно с кем, не важно за что. Он пил спирт, самогон, одеколон, стеклоочистители. И никому никогда не рассказывал о войне. Однажды он привёл в дом местную шлюху — Верку Конкретную. И в первую же ночь Иван Ильич увидел, как она, закусив ладонь, воет от ужаса, глядя на то, как сын молотил кулаками стену — с закрытыми глазами, беззвучно. Он служил в разведке. Ни Иван Ильич, ни его жена не знали, что делать. Как можно перевоспитать человека видевшего смерть и сеявшего смерть? И смерть пришла к нему.

Иван Ильич остановился перед липовой аллеей. До особняка было чуть более ста метров. Наркоманы равнодушно смотрели на машину. Иван Ильич открыл канистру и полил бензином сиденья и пол. Нажал на газ и щёлкнул зажигалкой. Машина понеслась вперёд, набирая скорость. Из окошек вырывалось пламя, в капоте что-то застучало. У Ивана Ильича сгорели волосы, начала лопаться кожа. У «УАЗика» стоял человек и безуспешно пытался передёрнуть затвор автомата. Кованые ворота разлетелись в стороны. Из глубины двора выбежала овчарка; завизжала, пропала под колёсами. В стремительно приближающихся окнах метались испуганные лица.

Иван Ильич закричал.

Share this post


Link to post
Share on other sites

15738664d4.jpg

 

Дорога домой..

 

 

Shyrkan ©

 

 

Моряк живет двумя жизнями. Одна жизнь в море, другая на берегу. Эти две жизни настолько сильно различаются, что даже трудно объяснить. На судне моряк постоянно занят. Рабочий день не лимитирован. Шоу маст го он.

 

Судно работает 24 часа в сутки и без выходных. Простои обходятся в колоссальные суммы денег и поэтому недопустимы. Экипажи сейчас самые минимальные, поэтому приходится вкалывать всем. Владелец судна платит зарплату и его не волнует комфорт экипажа. Не нравится – чемодан в зубы и домой. Главное – судно должно двигаться и перевозить груз. Нагрузка даже не столько физическая, сколько моральная. Постоянно приходится принимать трудные решения.

В индустрии крутятся колоссальные деньги. Даже небольшой по нынешним временам контейнеровоз на тысячу контейнеров сжигает в день десятки тонн топлива и перевозит тысячи тонн груза на многие миллионы долларов. Поэтому малейшая ошибка стоит огромных денег. А помочь в море некому – приходится рассчитывать только на себя. Кроме того, море любит преподносить неприятные сюрпризы в виде плохой погоды. В отличии от пассажирских, грузовые суда не имеют успокоителей качки и поэтому болтанка бывает весьма неприятна.

Зато ничто не отвлекает от работы. Быт отлажен до мелочей. Не приходится думать о питании – это забота повара. Питание, кстати, почти всегда очень даже неплохое. Жизнь размерена и предсказуема. Вахта, сон, питание, отдых – всё по расписанию. Бытовые проблемы остались на берегу. От тебя требуется только одно – делать свою работу.

 

Зарплаты, по сравнению с берегом, высокие и это компенсирует тяготы и неудобства. На судне практически отсутствуют какие-либо расходы – за всё платит компания, поэтому деньги спокойно накапливаются на банковском счёте.

Сильно тяготит одиночество. Счастье, если попадешь в дружный экипаж, говорящий на русском, но такого почти не бывает. Скорее всего это будет полный микс из нескольких национальностей, где каждый – со своим тараканами в голове. Каждый занят своей работой. Графики вахт не совпадают. Происходит постоянная ротация – у кого-то заканчивается контракт и он летит домой, зато приходят новые люди. Поэтому то, что ты заведёшь на судне друзей – очень маловероятно. Скорее всего общение будет сугубо деловым и формальным. И своё свободное время (если оно ещё найдется) приходится проводить в своей каюте наедине с ноутбуком.

Отсутствие женщин, кстати, тяготит гораздо меньше. Это дома, когда перед глазами постоянно мелькают соблазнительные округлости, мы постоянно думаем о сексе. В море отсутствуют эти внешние раздражители, поэтому и переносится отсутствие женской ласки легче. Кроме того, постоянная занятость и усталость тоже сказывается. Конечно, если очень уж приспичило, то найти себе подружку на ночь абсолютно не проблема. Данный сервис в портовых городах очень развит. Но вы удивитесь – далеко не все моряки им пользуются.

Алкоголикам на торговом флоте не место. Даже если попадется лояльное к выпивке начальство, то как только это начнёт мешать работе, тебя однозначно спишут на берег и в дальнейшем будет очень большой проблемой найти работу. Кроме того, многие компании вообще объявляют свои суда безалкогольной зоной и там выпивка под полным запретом. Проверить могут в любое время взяв кровь на анализ. Отказаться от алкотеста нельзя – это условие прописано в контракте. У меня несколько товарищей так потеряли работу.

 

***
Жизнь моряка на берегу абсолютно иная. Она полна хаоса и, вместе с тем – лени и скуки.

Первые дни и недели проходят в эйфории от возвращения домой. Бедные жены не вылезают из кроватей. Первый месяц по возвращению моряка из рейса всегда «медовый».

Тебя окружают родственники и друзья. Все хотят тебя поприветствовать и выразить тебе своё почтение. Обычно это заканчивается пьянкой, причем за твой счёт. Когда твой отвыкший от алкоголя мозг теряет критичность суждений, начинаются попытки занять денег. Причём всем, ну просто позарез и именно сейчас, срочно нужна твоя финансовая помощь. О том что ещё предыдущие долги не отдали, они уже забыли.

Вскоре выясняется , что половины заработанных тобой денег уже нет. Их потратили пока ты был в рейсе. Причем все эти траты были абсолютно необходимы. Ведь ребёнка надо одеть и обуть, подготовить к школе. Его надо развлекать и возить на отдых. То, что жена тоже работает – не имеет значения, так как она: во первых – мало зарабатывает, во-вторых – то, что она зарабатывает - это ЕЁ деньги.

Кроме того, пока ты пропадал в морях, жена и дети отвыкли от твоего общества. Им и без тебя было неплохо, а теперь приходится заново привыкать к этому сексуально озабоченному и грубоватому мужику. Ты целый день дома, а жена приходит уставшая с работы и вместо привычного отдыха должна уделять тебе внимание. У ребёнка тоже своя жизнь, и то, что ты согнал его с домашнего компьютера, его совсем не радует.

О своих планах на отпуск приходится забыть, так как в твое отсутствие накопилась масса «мужских» дел, и тебе приходится ими заняться. Квартира, машина и бытовая техника требуют ремонта. Всё это не делалось – ждало пока ты вернёшься. Финансы начинают быстро таять..

К середине отпуска всё, более-менее, входит в обычную колею. Родные к тебе уже привыкли, секс становится размеренным и регулярным. Большинство дел по хозяйству переделаны. На судне ты привык к постоянной занятости и если в начале отпуска безделье приносило наслаждение, то теперь оно начинает тебя напрягать.

 

Спасаясь от скуки ты постепенно берёшь на себя все домашние заботы – убираешь квартиру, готовишь обеды, подолгу гуляешь с собакой – жена тебе благодарна. Но всё равно, свободного времени остается слишком много и его некуда девать. Кроме того – заканчиваются деньги.

Идти работать на берегу нет смысла, через месяц-два снова в море, да и береговые зарплаты после морских тебя не привлекают. Родные начинают тебе настойчиво намекать, что пора бы уже и в рейс. Да и тебе самому уже хочется в моря. Там ты ощущал себя важным и незаменимым человеком, делающим нужное людям дело. А на берегу ты, по большому счету, никому не нужен.

Примерно за месяц до конца отпуска моряк начинает готовиться к рейсу. Выясняется, что пока ты отдыхал, успели принять пару новых законов и тебе надо срочно делать какой-нибудь новый международный сертификат или лицензию, без которой уйти в рейс нельзя. Для этого надо пройти курсы, которые стоят немалых денег. Теперь ты ходишь по знакомым и просишь в долг. В конце концов ты получаешь эту бумажку, проходишь медкомиссию и готов идти работать.

Если все хорошо, то тебе даже известно на какое судно и когда планируется замена. Ты собираешь чемодан и ждёшь... Но по каким-то причинам смена всё откладывается и откладывается. Без копейки денег моряк вынужден, сидя на чемодане, ждать. В конце концов ты все же летишь на судно, часто не на то, что планировалось вначале.

Лететь приходится куда-нибудь в Африку, с тремя пересадками. По пути теряют твой багаж. Ты прилетаешь на судно, два дня не спавши, и у тебя всего пара часов чтобы принять дела и разобраться с этим полностью новым для тебя оборудованием. Твой коллега, перекрестив тебя, улетает, а ты, взвалив на плечи груз новых забот, начинаешь работу.

Вы спросите меня – так что, в жизни моряка нет счастья? Ведь на судне он хочет домой, а дома в моря?

Счастье есть! – отвечу я – имеется момент абсолютного равновесия. Момент, когда моряк полностью удовлетворен и счастлив – это время дороги с судна домой!

Ты бродишь по аэропорту в ожидании своего рейса. Тебя не волнуют проблемы на судне – это уже не твоя забота. Тебя ожидает длительный отпуск, который ты уже распланировал по своему вкусу. В кармане тугой бумажник. Дома ожидает желанная жена и приветливые дети. Об их недостатках ты уже забыл, в памяти – только хорошее. Ты ходишь по магазинам и покупаешь духи и шоколадки на подарки. Тебя еще не начали грузить домашними проблемами. Можно зайти в бар и пропустить пару рюмок чего-нибудь вкусного и никто тебя не осудит. Душу наполняет ожидание праздника и радости от скорой встречи с любимыми тобой людьми.

Это ли не счастье...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

22624803_m.jpg

 

НИНДЗЯ

 

 

Абдурахман Попов

 

 

Я кончил ей на лицо и проснулся.

Cунул руку в трусы — так и есть, липко. На соседней койке сопел Балерина. Я протянул руку, снял с дужки кровати его полотенце, хорошенько подтёрся и повесил назад.

 

Балерина был женат и частенько развлекал меня рассказами о прелестях семейной жизни. О том, как чудесно драть жену раком перед трюмо, или как смешно иногда хлюпает влагалище. Ну а я был девственником, божьей коровкой, я свою залупу увидел впервые на призывной медкомиссии, и от этих разговоров у меня случались поллюции. Своё полотенце я хранил под подушкой.

 

Нас было двое: два духа на всю роту. За день до моего приезда в часть весь мой призыв (кроме женатика Балерины) откомандировали в Чечню. Они были счастливы, когда уезжали отсюда. Периодически приходили извещения: тот ранен, этот пропал без вести. Одного убили. Духам везде было плохо. А мы с Балериной остались на хозяйстве. Мы пахали на всю роту. Подшивали кители, чистили сапоги, отмывали очки от блевотины и дерьма. Мы делали всю грязную работу.

 

Нас набили так, что мы уже не чувствовали боли. Мало чего чувствовали. Мы вставали задолго до подъёма и первым делом отвязывали Бэтмена — опущенного и полностью деморализованного дембеля. Бэтмен был сомнамбулой и его привязывали на ночь к батарее, чтобы он не угнетал пацанов хождением по казарме.

 

— Не так туго, ребята… — просил он нас шёпотом. Бэтмен сохранил остатки культуры, поскольку закончил агротехникум. Это его и сгубило, в конечном счёте. Зачем нужен агроном в ракетных войсках?

 

Пока Бэтмен сидел у своей батареи и чесал то глаза, то яйца, мы с Балериной принимались за уборку и чистку сапог. Власть и духи в казарме были поделены между Магометом и его дагами с одной стороны, и Пфафенротом и его кодлой с другой. Тому предшествовали легендарные битвы. Я достался дагам.

- Это элитные войска, товарищи призывники, – говорили нам в военкомате, – это, без преувеличения, щит Родины. Отбор ребят тщательный и проходит через Москву.

«Отлично» — думал я тогда – «Тщательно отобранные ребята – что может быть лучше? Будет с кем поговорить о литературе». В первый же день мне выбили зуб. Произошло это в бане. У меня не было ни мочалки, ни мыла, я старался отмыть хотя бы руки – тёр их об стриженую голову. Получалось нечто вроде щётки.


— Душа, иди сюда – услышал я. Меня звал огромный уродливый кавказец. Он сидел на лавке, вытянув ноги. На вид ему было лет тридцать, хотя, как потом выяснилось, он был всего на год меня старше. Я подошёл.

 

— Ты татарин? – спросил он меня.

 

— Так точно! – ответил я.

 

— Мудила, не «так точно», а «да» или «нет».

 

— Да, татарин.

 

— Почему ты не обрезан, татарин?

 

Я растерялся. Эта горилла интересовалась моим членом. В уставе об этом ничего не было сказано.

 

— Я просто рос в светской семье, – начал объяснять я.

 

Кавказец засмеялся: — И я рос в советской семье!

 

Я улыбнулся и тут он без замаха, не меняя положения, неожиданно и резко ударил меня в челюсть. Я упал. Пол был холодный. Я поднялся и выплюнул на ладонь зуб.

 

— Всё равно гнилой. – Сказал я. Кавказец встал. Я был ему по подбородок.

 

— Магомет, не убивай его, это предпоследний дух, он нам ещё пригодится.

 

– Раздался чей-то голос. Это были золотые слова. Они звучали как песня.

 

— Брат, это дерзкий дух.

 

— Он исправится, Магомет.

 

Из-за пара я не видел говорившего.

 

— Как скажешь, брат.

 

Кавказец бросил мне мочалку: – Потри мне спину, уёбок..

 

Так мою дурость приняли за дерзость. Так я познакомился с Магометом. И так я познакомился с Пфафенротом.

 

Пфафенрот был этническим немцем, невысоким заморышем с модной причёской — усы "Отто Фон Бисмарка" на лбу и бритый затылок. На лице у Пфафенрота застыла кукольная улыбка, а глаза были голубыми. Он знал часть хорошо, как свою тумбочку. Он проворачивал делишки с двумя-тремя прапорами. Приторговывал патронами. Иногда к КПП подъезжали новосибирские братки и Пфафенрот исчезал на всю ночь. На следующее утро Балерина прислуживал ему, страдающему от похмелья – выносил тазик с блевотой, смачивал лоб мокрым полотенцем, делал массаж. И это было лучше, чем проповеди Магомета.

 

Зуб был лишь началом. В казарме Магомет подозвал меня к себе. Он лежал на койке, распаренный, сытый и перебирал чётки. Рот его был забит чем-то зелёным, и его речь была невнятной.

 

— Скажи мне, татарин, ты кто будешь по жизни?

 

— Человек. Осторожно сказал я.

 

— Э-э-э, какой ты человек? Я – человек. Я мусульманин, воин, мужчина. А вы, татары, не поймёшь кто. Вроде мусульмане, а русским хуй сосёте. Женитесь на русских. А ты даже не обрезан. Водку пьёте.

 

Тут он сплюнул зелёную слюну под койку. – Потом вытрешь.

 

Он полез в карман кителя и вытащил небольшую фотографию. Он протянул её мне; на ней были запечатлены бородачи в камуфляже, сидящие на корточках.

 

— Знаешь, кто в центре? – cпросил Магомет.

 

— Нет, - oтветил я.

 

Мне пришлось в очередной раз поразиться длине магометовских рук – не вставая, он ударил меня в лоб.

 

— Запомни, уёбок, имя – Шамиль Басаев. Ты ещё о нём услышишь. А знаешь кто третий справа?

 

Я не знал, что сказать. — Однополчанин?

 

— Это мой двоюродный брат, Саид.

 

Я уважительно похмыкал. Саид по части уродства значительно опережал своего кузена. «Хорошо, что он не за наших. Хорошо, что его здесь нет» — подумал я.

 

Магомет смотрел на меня, и его взгляд мне не нравился.

 

— Скоро рамадан, - сказал Магомет. — К рамадану ты должен быть обрезан, или я тебя обрежу сам, по самые яйца. И не ебёт.

 

А я и не знал, когда начнётся рамадан и с трудом представлял, что это вообще такое. Надеялся, что не человеческое жертвоприношение.

 

Вскоре в казарме отключили воду, туалет заколотили. От нас с Балериной начало попахивать какими-то пельменями. Тайга вокруг казармы была загажена. Обрывки «Красной Звезды» трепетали на ветках. Воду добывали в разных местах: в котельной, в столовой. Кое-где под деревьями лежал снег, хотя на дворе было лето. Я умывался снегом. Для офицеров, впрочем, пригнали цистерну с водой. Она стояла под замком, у казармы.

 

Однажды ночью я видел, как Пфафенрот, стоя в лунном свете, мочился в цистерну. На гражданке он промышлял квартирными кражами. Мы с Балериной стали водоносами. Мы носились с громадным бидоном от котельной к казарме. И обратно. И опять. И снова.

 

Я терял силы, я терял рассудок. Какое-то время я не мог вспомнить своё имя. Да и зачем оно мне, в сущности? Я понимал, что опускаюсь. А Магомет, меж тем, не забывал обо мне и моём необрезанном члене, о нет. Я впал в отчаяние и решил искать защиты у Пфафенрота, предварительно переговорив с Бэтменом.

— А что такого? – сказал Бэтмен. – Выстругаешь круглую деревяшку, вставишь её и лезвием отрежешь кожу по кругу. Потом смажешь зелёнкой и всё.

 

— Ты-то откуда знаешь? – спросил я.

 

Бэтмен отвернулся. Я начал догадываться. Ох…

 

— Постой, Паша, ты же русский? Как же это так?

 

У Бэтмена навернулись слёзы на глаза.

 

— Магомет в нарды проиграл. А меня дома подруга ждёт. Что я ей скажу?..

Меня девушка не ждала. Но свой член я хотел оставить в целости. Иначе, я бы не простил себе этого никогда. Должны же остаться у человека хоть какие-то идеалы? Но что же делать? Я понял, что помощи ждать было неоткуда и приготовился к худшему. Но утром, после разговора с Бэтменом, я обнаружил в своём сапоге тридцатисантиметровый кусок арматуры. Один конец арматуры был остро заточен, другой замотан изолентой.

 

«Будь, что будет» решил я, примотал арматуру портянкой и сунул ногу в сапог. В воскресенье, после подъёма, мы с Балериной заправляли койки, их было чуть менее сотни. По телевизору транслировали новости. Пфафенрот, прислонившись к стене, чистил ногти пилочкой, время от времени бросая взгляд на экран. Магомет стоял посередине казармы, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Он сосредоточенно смотрел выпуск.

 

«Несмотря на наступивший священный для мусульман месяц рамадан…» Я вздрогнул. Затряслись руки. «Группа боевиков предприняла дерзкую вылазку…» Я проверил арматуру – на месте, родимая. «Ты мужик, ты мужик, МУЖИК» повторял я про себя, набивая подушки. «Ответным огнём боевики уничтожены, одно тело уже опознано – это один из подручных Басаева Саид Гаджиев. Слово полковнику Фахрутдинову…»

 

Магомет медленно обернулся. В его глазах была боль. Каким-то чутьём я понял, что он потерял не только брата. Вот откуда повышенное внимание к гениталиям. Вот почему… - ТАТАРИН!!! — заорал он, – БЛЯДЬ ТАТАРСКАЯ!!!

 

В три шага он настиг меня, взял за шиворот и потащил в сушилку. Дагестанцы пошли следом. Все трое.

 

— Балерина, на фишку! — крикнул Магомет и втолкнул меня в сушилку. Дагестанцы расположились на подоконнике, Балерина стоял у входа и посматривал в дверную щель. Магомет достал из кармана складной нож и раскрыл его. Так страшно мне не было за всю свою тихую, ничем не примечательную жизнь маменькиного сыночка.

 

— Доставай свой огрызок, — сказал Магомет.

 

Даги на подоконнике смотрели с предвкушением, Балерина кидал взгляды, полные любопытства. У Магомета был стояк – это было видно. Сушилка была наполнена похотью.

 

— Не надо… — промямлил я. Магомет взял меня за горло и слегка сдавил. В глазах потемнело. Выхода не было.

 

Я дотянулся до сапога вытащил арматуру и погрузил её в живот Магомета – по самую изоленту.

 

— ОХ, БЛЯТЬ, АЛЛАХ, БЛЯТЬ!!! — заревел он и начал валиться назад.

 

Растерявшиеся горцы приняли его на руки. Я бросился к выходу, предатель Балерина хотел меня задержать, но я ударил его головой об косяк и он сполз на пол. Распахнутую дверь казармы ножкой придерживал Пфафенрот. Он улыбался мне. Одобрительно.

 

Я побежал к лесу. Я углубился в тайгу. Было свежо и сумрачно. Я бежал уже больше часа. Наконец я остановился и прислушался. Ни лая собак, ни воя сирены. Только сосны, довольно зловещие. Я заблудился, растворился среди деревьев. Забудьте про меня, пожалуйста.

 

Я сел на землю и прислонился к стволу. «Вот и всё» — думал я – «Вот и всё, вот и всё, вот и всё».

 

Вдруг где-то сбоку хрустнула ветка. Я вскочил и вгляделся в сумрак. Прячась за деревом, на меня смотрел оленёнок. Он увидел, что я его заметил, переступил тонкими ножками, и вышел из укрытия. Он изучал меня своими чёрными глазами, подрагивал хвостиком. Наконец он фыркнул, повернулся и не спеша удалился в лес. Я сел обратно на землю, не человек и не животное. Но кто?

 

Я закатал рукав и достал из кармашка бритвенное лезвие «Спутник», почти новое. Тысячу лет назад, на другой планете, я видел в одном фильме, как старый мастер поучал своего ученика: «Если ниндзя чувствует, что приближающийся крах неотвратим – три поперечных разреза и один продольный».

Так я и сделал.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

452dd126.jpg

 

Нехорошая квартира

 

 

Максим Камерер

 

 

"Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме"
Гай Юлий Цезарь.

 

 

90-e...


Три орла еле держались на ногах. Вместе они создавали иллюзию сильного ветра, сбивающего их с ног. Противясь стихии они цеплялись за друг друга, меня и все выступающие предметы: столы, стулья, головы посетителей, официанта.


Чувствуя, что и самого, глядя на них, начинает штормить, предложил присесть за стол.
Присели. Причём двое - на один стул. Друг на друга.


Беседа была трудной.


- Т-т-т-т...

 

- ..?


- Т-т-т-олик. Пауза. Подумав, добавляет: Я.


- Так хату бухарика продаёте?


- А то! Офис!..


- Офис?!


- Офисиянт! Три по триста!


- Тебе уже хватит. И где она?


- Черт. РСФСР.


- Чего?!


- Чертановссфссс... метро.


- Понятно. Дом какой?


- Хрхр.


- Что?


- Хрхрссс.


- Хрущовка?


- Та!


Слово "однокомнатная" он так и не осилил. Пришлось перейти на язык жестов. И это самый стойкий. Двое других спали на соседнем стуле, трогательно обнявшись.


Как выяснилось, троё этих малолетних пинчеров месяц назад взялись спаивать алкаша советской закалки. Работали посменно.
Алкаш был пунктуален, как немец. Пил полстакана в полчаса в режиме нон-стоп. Обязательно в компании. Халявить не давал. Он полстакана - ты полстакана. Он водки - ты водки. И поговорить.


Спал он, пока наливали, не закрывая глаз. Несколько раз калдырь пытался задушить собеседника. С трудом оторвали руки от горла. Порывался выйти подышать свежим воздухом в окно. С 4-го этажа. Еле за штаны поймали.


К исходу месяца три мелкоуголовных спортсмена-перворазрядника представляли из себя готовых клиентов для ЛТП.
Но сами того пока не осознавали.


- А где клиент?


- Тса...


- Тсарствие ему Небесное?


- Тсаебал он... псец... с соседом квасит..


- Понятно. Давай так. Переходите на двусменное несение вахты. Ты отоспись. И поговорим. Ибо я нихера не пойму сейчас, а ты ничего не вспомнишь потом.


Через три дня юноша бледный появился на горизонте. М-да.. Ручки трясутся, головенка тоже. Укатали сивку крутые горки...


- Так сколько вы за однуху хотите?


- Столько. (Озвучена вполне вменяемая сумма)


- Много.


- Она вдвое стоит!


- Не стоит она вдвое. С учетом её трудной судьбы. А вдруг пассажир припрётся?


- Не припрётся!


- Уверен?


- На все сто!


- Вы его, идиоты, что, мочить собрались?


- Это наше дело!


- Нет, родной, это уже и мое дело. Уголовное.


- Да кто его хватится?


- Вы же и распиздите в первом кабаке.


- Да мы!..


- Угу. Я вижу - кто вы. Фраера с мелкоуголовными замашками. Ни спиздить-ни покараулить. И тягой к насилию. Короче. Вы ему что обещали? Как его зовут, кстати?


- Дом в деревне. Коля.


- Отлично! Есть у меня на примете одна хавира за триста долларов. И двести на обустройство. Купите Коле из вашей доли.


- Почему из нашей?


- Потому что, баран, за мокрое в составе группы, да по предварительному сговору, вы по пятнашке схлопочете.
500 долларов, да на троих, да поделить на пятнадцать - это около двенадцати долларов за год отсидки выходит. Бакс в месяц.
Тебе устроить экскурсию в ИВС? На месячишко? Что б приценился - стоит оно того?


- Э-э-э-э...


Меня все же смущали некоторые аспекты морального плана, но Юра справедливо указал, что поздняк метаться. Иначе эти жлобы и калдыря закопают, и меня сдадут. Что "знал - не сказал".


Окончательно мои сомнения развеял осмотр хаты Коляна. Приезжаем. Отодвигаем выбитую дверь и.. Обстановка... нда-а-а. И еще раз нда-а-а-а...


В такой пещере фильмы ужасов снимать. Пропиты даже дверные косяки. Обогрев дома газовой плитой (радиаторы тоже пропил).


Всё вокруг темно-коричневого цвета с переходом в чёрный. Запах неописуемый - с непривычки глаза режет. При этом видна рабочая жилка хозяина и тяга его к спорту. Погнутая труба газопровода (пытался подтягиваться на ней) хитрой системой из веревочек и шнурков приторочена к антресолям. Прослеживалась даже некая Николаева хозяйственность - в углу прислонен к стене крюк (с крюковой обоймой) строительного крана, который "плохо лежал" на Колиной прошлой работе. Я так и не понял, как худощавый Николай сдюжил спереть и дотащить до дому такую массивную приблуду.


А вот реализовать спизженное не смог. Никто не прельстился на такую полезную в хозяйстве вещь. С маркетингом у Николая дела обстояли явно похуже, чем с кражей и переноской тяжестей.


Выходим на улицу. Жадно дышим свежим воздухом. Глаза слезятся.


- Вы это чего удумали, ироды? Кольку выселяете?


Приподъездные старушки на страже. Кажется, нам сейчас достанется клюкой по горбу.


- Аа-а-а... э-э-э-э... Да не-е-е...


- Голубчики! Только не отказывайтесь!


- Э-э-э-э, позвольте осведомиться - чем это вам так Николай не угодил?


Скамейка взорвалась эпизодами. Да уж. Попил Коля кровушки у соседей. Бичом Божьим работал годами. Прям все казни Египетские на подъезд насылал.


Тут тебе и Потоп раз в три месяца - по расписанию запоев, и пожары, и набеги насекомых, расплодившихся в Колиной берлоге.
Дебоши, опять же.


Разок, из-за непростых взаимоотношений Николая с бытовым газом, подьезд чуть не стал космическим кораблем.


В этом доме никогда не путали телефоны экстренных служб. Коля соседям в память навеки вбил эти волшебные цифры. 01,02, 03, 04...


- Да он, сволочь, два раза в окно сигал!


- И как?


- Первый раз перелом ключицы, второй - перелом тополя.


- Да что этому гаду сделается! Увезите этого аспида отседа! Куды угодно! Хоть убейте его, мерзавца!


Самого героя я видел мельком. Он то рыгал, то отдыхал (лёжа, не раздеваясь), то бредил наяву.


В нотариальную контору, правда, его привезли трезвого, но трясущегося. Жулики обещали опохмел после подписи.
Сами страдали не меньше, судя по рожам.


Глядя, как четверо партнеров рвут у друг друга из рук пузырь, я понимал, что Колино дело не останется без продолжателей. Передал он знамя молодому поколению, так сказать. Завещал продолжить эстафету.


Так и вышло. "Загулял клиент по буфету". Пару раз я встречал Толика - и неизменно подшофе. Или в говно. Последний раз он вылез из теплотрассы и назвал меня "партнером" на глазах у изумленного банкира.


Замучился потом объяснять откуда этому бомжику известно мое имя и какие такие негоции я обстряпывал ним в партнерстве.
Но это пока "было на прялке" . А тогда все прошло гладко. Калдырю купили пятистенок в Калужской губернии. В деревне на сто домов из которых, от силы, десять обитаемых.

На краю свекольного поля. Я спецом прикупил по дешевке Камаз угля, чтобы Николай не помёрз. Затарил погреб мешком риса и дешевого китайского тушняка. И неожиданно дешево прикупил самогонный аппарат, понимая, что оставшись без бухла, Коля моментально склеит ласты.

Душегубство претило мне с детства. В отличии от афёр. Я считал, что не стоит распыляться по разным направлениям деятельности.
Эклектика была мне чужда.

Плюс, я рассчитывал, что хлопотливый процесс самогоноварения отвлечет Колю от идеи поездки в Москву за правдой.

 

***


Деревню эту я заприметил давно. Она идеально подходила для выписывания "в космос". Бывали случаи, когда при продаже надо было отправить продавца не в Изумрудный город, ул Ленина, дом 1, а по реальному адресу.


Приезжаю через пару лет. Покупать хату у местного. Бабка померла, он её дом продает.
Ударили по рукам, но, надо "спрыснуть" . А то "не по-людски".


Ох уж эти аборигены. Но спорить не стоит - иначе пойдут гнилые базары в стиле
«Ты меня уважаешь?»
«Я тобой горжусь!..»


Но водяры я не привёз. Тормознул как-то - цена была вполне нормальная, поить продавца не было смысла.


- Ладно, Степа. Надо, так надо. Заодно баушку помянем, Царствие ей небесное. А то забыл ты уже ее, видать, Степан. Нехорошо это. Неправильно.


В хер мне не уперлась эта баушка его, но в разговоре с туземцами не надо отдавать в их заскорузлые лапы моральные скрепы. А то могут и лопатой приласкать. Как пошла из аборигена посконность сочиться - надо становиться сермяжней оппонента.
Домотканней и кондовей его. Что б сразу купола из-под бороды синели.


Степа проникся, вспомнил про почившую, шмыгнул носом и пустил одинокую слезу. Я приобнял друга, поддержав его в горе.


- А где взять?


- Да есть тут один "продаван", - поморщился, - сука. Гонит на весь район. И дерёт цену, сволочь. А нет денег - мужики у него в барщине пашут.


- Ну пошли..


Идём по улице. Подходим к заветному дому. Я столбенею.


Грядки, теплицы, коровник, свинарник. Куры бегают за сеткой рабицей. Пруд выкопан. Гуси. Среди этого благолепия деловито шныряет хозяин, покрикивая на батраков.


Одет по моде - с форсом. Кирзачи, галифе с лампасами, пиджак, кепка. Взгляд колюч.


- Чего приперлись?


- Ээ-э-э, - блеет Степан.


- Что - "э-э-э", Стёпушка? Ты мне еще за три литра должен! Когда вернёшь?


- Ба... баушку помянуть, Николай Федотыч?


- Хорош шторы мне вешать! Бабка твоя год как скопытилась, Стёпа! Где деньги? Ты меня уж месяц завтраками кормишь!


Я стою, пучу глаза. Этот кадавр? Николай Федотыч?!!!!

Классический кулак. Мироед. Хоть в фильме снимай. Ощущение, что вот-вот появится комбедовец с участковым и увезут Федотыча куда Макар телят не гонял.


Деревянной рукой принимаю пузырь. Отдаю купюры. И засаживаю из горла.

Ощущение нереальности происходящего не покидало до самой Москвы. Добил же меня заветный крановый "курюку" в центнер весом, что аккуратно валялся посреди Колиного двора.


Как этот вампитер там оказался, я до сих пор не пойму.
Мистика. Боконизм какой-то..

Share this post


Link to post
Share on other sites

22714772_m.jpg

 

У гроба нет карманов

 

 

Александр Нотин

 

 

Эта история приключилась несколько лет назад. С моим соратником по «Переправе», генерал-полковником Б. из Ростова-на-Дону мы выехали из Москвы в Сергиев Посад, чтобы навестить профессора Алексея Ильича Осипова. По дороге, как водится, говорили о том о сём, пока невзначай и без всякого умысла с моих уст не сорвалась известная в народе поговорка «У гроба нет карманов».

 

Как ни странно, мой боевой товарищ до этого ни разу не слышал этой крылатой фразы, и она его потрясла до глубины души. «Как ты сказал, Иваныч, про карманы у гроба, а ну повтори!» — генерал буквально подпрыгнул от восторга на заднем сиденье, а когда я не без удовольствия ещё раз процитировал эту народную мудрость, он вдруг громко рассмеялся и начал так и эдак, с каким-то лихим, мальчишеским задором обсуждать тему «карманов у гроба».

 

Он то заставлял нас напрягать воображение, представляя, как они могли бы выглядеть у натурального гроба, то, хохоча, начинал перечислять, что именно туда можно было бы сложить, то иронично проектировал создание целой коммерческой службы для «предусмотрительных» богатеев.

 

Не могу сейчас даже точно вспомнить и воспроизвести все весёлые фантазии и метафоры, которые в течение получаса наш попутчик адресовал гробу с карманами, да это и не важно. Кому, как не ему, боевому офицеру, прошедшему не одну «горячую точку» и неоднократно глядевшему смерти в глаза, была очевидна и понятна скоротечность и уязвимость человеческой жизни.

 

В киносериале «Мастер и Маргарита» по мотивам одноимённого романа М. Булгакова дьявол в обличье заезжего иностранного профессора Воланда, рассуждая о жизни и смерти, как бы вскользь бросает в лицо собеседникам едкое и язвительное напоминание: беда человека не в том, что он смертен, а в том, что он внезапно смертен.

 

Действительно, никто из нас, земнородных, не знает и знать не может, когда, где, при каких обстоятельствах и по какой причине он оставит этот мир. По милости Божьей будущее отделено от нас непроницаемой стеной. Доподлинно мы знаем лишь то, что это непременно произойдёт однажды и притом внезапно.

 

Об этом же недвусмысленно напоминают слова православной молитвы: «Внезапно Судия приидет и деяния каждого обнажатся». Слово «внезапно» здесь означает буквально в любой момент. Согласно учению Церкви, именно в этот момент, для каждого свой, душа разлучается с телом, навсегда обрывая все связи с земным: привязанностями, имуществом, достижениями и прочим. Даже знания, полученные здесь, теряют для неё какое бы то ни было прикладное значение, ибо в той духовной вечности, куда лежит её путь, их просто не к чему приложить.

 

По правде сказать, многие из нас не любят вспоминать или думать о смерти, хотя кое-кто, возможно, стоит в шаге от неё. Между тем, по единодушному мнению Святых Отцов, память смертная не только целительна для души, ибо заставляет ценить каждую минуту бытия, но и спасительна, поскольку «помнящий о последняя своя вовек не согрешит». Неслучайно схимники и монахи ради этой памяти часто устанавливали в своих кельях гробы. Теперь понятно, что ничего мрачного и жуткого в этом и в помине нет.

 

Над чем же так заразительно потешался заслуженный генерал? Наверное, отчасти и над самим собой того образца, когда в нём ещё не было веры и жёсткого, честного взгляда на сущность и смысл собственной жизни. В этом смехе, может быть, неким фоном присутствовала ещё и горечь от того, сколь все мы, несчастные, наивны в страстной борьбе за виртуальные земные блага, которые не положишь в гроб и не захватишь с собою в ту новую и бесконечную реальность, что однажды непременно откроется за гробом...

Share this post


Link to post
Share on other sites

22717430_m.jpg

 

Не добыть глухаря поющего

 

 

Логинов В. А.

 

 

Той, которая пыталась

насладиться одиночеством,

но не смогла.

 

Спать не до сна.

 

Бессонницей в темноте томимым не проснуться, а с обидой на медлительность часовой стрелки двух ночи еле дождаться.

Заранее прищурясь, зажечь свет.

 

Споро одеться тепло. Закинуть ружье за спину. Погоном спереди поперек и косо. Испытать свободу рук.

Трижды проверив, опустить в карман два патрона и фонарь.

Задев притолоку и дверью скрипнув, выйти на крыльцо.

 

Немного постоять, тишину слушая в освежающей теми, словно на вкус пробуя.

Яркости и четкости мелких звездных дыр небосвода подивиться. Тщетно поискать какую-нибудь систему в надголовных узорах осыпей светящейся дроби.

 

«Жаль, в школе астрономию не учил. А ведь где-то там есть меткий Стрелец. Это ведь ее знак. Интересно, а сейчас она с кем-нибудь или одна?»

 

Вдохнуть глубоко раз-другой, всю звездную ересь мира в себя впуская.

Пальцы скрестить.

Дунуть на неправильный лунный блин.

Сплюнуть через плечо, где нет торчащих стволов.

«Тьфу-тьфу-тьфу! Сегодня уж точно повезет!»

 

Шурша наледью на прошлогодней траве зашагать к соседу.

Стукнуть кулаком в дверь и услышать: «А я и не сплю давно. Сейчас».

 

Еще подождать чуть, слушая звук надеваемых сапог. Молча пожать сухую ладонь и мелким шагом пристроиться сзади.

За пять минут со всей поддевкой промокнуть от пота.

 

Скользить замерзшими пальцами левой по ружейному погону.

Бережно хранить теплую правую в кармане.

Поменять руки на ходу.

 

И еще раз, через некоторое время, покалыванием от холода правую ощутив.

Идти, не останавливаясь ни на секунду.

Аккуратно ступать в темном беззвучии леса.

Стараться попасть в след.

 

До рези следить из-за мутных от влаги очков за прыжками густо желтого фонарного пятна впереди идущего.

Одновременно с напарником остановиться.

Да вот же оно, то самое болото!

 

«Можешь перекурить. Там нельзя. И разговаривать тоже. Когда дойдем, я дам знак. Руку подниму. Ты встанешь, а я пройду вперед».

 

Спиной ощутить мокрый холод одежды.

С трудом расправить застывшие пальцы.

Закурить, и обе руки спрятать в карманы.

Выдохнуть, вдохнуть и забыть опять выдохнуть.

 

Вздрагивая, пересчитывать волны мурашек от щиколоток: «одна… вторая… третья…».

И сбиться.

И вдруг выдохнуть, выплюнув окурок в полсигареты.

И закашляться.

И звука исторгнутого воздуха испугаться до сердцебиения.

 

Стиснув зубы, дать себе слово впредь даже дышать тихо.

И посмотреть на часы.

И удивиться тому, что шагали только сорок минут.

 

«Готов? Пошли опять. Только не шуми».

 

Идти по хрустящему, потом по мягкому, потом по хрустящему сверху и мягкому внутри, а потом по хрустяще-мягкому и присасывающе-мокрому.

 

С ненавистно громким «чавом» вытаскивать сапоги.

Особенно наглеющий левый.

Струйки пота на щеках.

Но все равно идти. Уже без фонаря.

 

Ломотой окружья головы ощущать севшую от телесной влаги фуражку.

Внимательно следить за впереди идущим.

Болью мокрого лба чувствовать бритву ночного ветра.

 

Стоп! Он поднял руку. Здесь!

 

Прислониться к дереву и застыть, внимая удаляющимся «чав-чавам» напарника.

 

В занавесом опустившейся тишине часто замигать, подивившись шуршащему звуку смыкания ресниц, а после заметить равномерное движение одной из звезд.

 

«Станция. Космическая станция. Или спутник. Крупный искусственный спутник Земли. В небе всегда есть признаки жизни. Небо - это первичная жизнь. А вода вторичная жизнь, поскольку отражает небо».

 

От сучка, давящего на лопатку, отпрянуть, переступив. Опять ждать, разглядывая белеющие поодаль заплаты снега. Не увидеть, но почувствовать скорый рассвет.

 

Потрескавшимися губами больно улыбнуться, знакомые звуки приближающегося вальдшнепа услышав. Долго и бесполезно вглядываться в сторону замирающего «хорр-р».

 

Уже различать не только верхушки больших елей на берегу болота, но и контуры низкорослых сосенок вокруг.

Посмотреть вниз, увидеть собственные сапоги по щиколотку в воде утопленные и моховую кочку рядом. Переступить на твердое и вздрогнуть, трубное блеяние бекаса услышав.

 

Вспомнить о серных пробках в ушах, притупляющих слух.

 

«Зря не почистил. Может, из-за них вообще ничего не услышу».

 

Сухим языком по шершавому небу провес…

«Тэк».

 

И раз, и два, и три - просчитывать паузу, замерев всеми внутренними органами.

Больше нет. Наверное, показа…

 

«Тэк».

Опять? И раз, и два, и три. Ну, же! Еще! Пожалуйста!

 

«Тэк… тэк… тэк… тэк».

 

Четкости ударов метронома звонкой песни подивиться, подумав: «Проклятое курение! Только не кашлянуть! Будет ли смена частоты? Неужели, так и не распоется?».

 

«Тэк… тэк… тэк… тэк—тэк—тэк-тэк-тэктэктэк-чфи-ихрфш-чфи-и-и-ихрфшшш».

 

Глухое колено в песне услышав, наконец-то нормально выдохнуть.

И пойти, заметив направление.

Под глухое колено два шага.

Потом стоять под тэканье.

 

«Пой, пой! Только не молчи!»

 

Под глухое идти, а под звонкое стоять. Таков единственный закон, управляющий движением.

И повторять все это опять, опять и опять, в цикле ходьба-остановка постепенно сливаясь с окружающим миром.

 

И наконец-то ощутив себя полностью растворившимся в лесном утре, когда каждая молекула человеческого тела сумела образовать прочные связи с сосновыми хвоинками, чешуйками коры, крупинками снега, почувствовать, что ручеек песни окреп, что теперь это уже река, поток, вселенское истечение звуков, что они уже самодостаточны и никогда не остановятся, что уже нет никакого направления, нет уже никакого закона движения, отменить себя напрочь как телесное существо, поскольку и звонкое «тэк», и глухое «чфи-ихрфш» настолько перемешались с насыщенным кислородом морозным воздухом, что слились в единую атмозвукосферу, которая растеклась вокруг и заполнила все окрестности мохового болота…

 

И молнией ожегшись, понять: «здесь!»

 

Подняв голову, увидеть на березе в пятнадцати шагах почему-то очень плоскую, словно вырезанную лобзиком из фанеры, неподвижную темную фигуру.

 

«Со времен мамонтов такой же. Древен как мир».

 

Заметив какое-то движение на груди фигуры, сделать еще несколько безрассудных шагов.

 

«Господи, да это же перья топорщатся у него, когда поет! Как похоже на женскую грудь! Ее грудь, вершинками смотрящая в небо».

И внезапно ощутить себя опять в теле, вздрогнув после отчужденно сухого выстрела. Чужого выстрела.

 

Сторонними глазами наблюдать, как с обрывом песни фанерная фигура приобретает объемные очертания женских бедер, как растет и растягивается ложбинка позвоночника посередине спины, как наливаются полушария ягодиц, как вздымаются вслед за последним вздохом бывшие только что перьями, а теперь розовые соски, и…

 

А потом все только что отчетливо виденное сворачивается, скукоживается в бесформенный ком, и ком этот, словно в замедленном кино, нехотя ломая березовые ветки, падает почти к ногам.

 

Сесть на корточки и увидеть судороги чешуйчато-замшелой когтистой лапы, и глаз, затягивающийся мутной пленкой, и густеющую капельку темной крови на огромном грязновато-желтом, чуть облупленном по краям клюве…

 

«Так чего же ты не стрелял? У тебя-то позиция была лучше».

 

Прямо над ухом услышать голос напарника.

После долгой паузы ответить «не знаю», подумав, что на свете есть некоторые вещи, на объяснение которых все равно никогда не хватит слов в любом, даже самом многообразном, языке.

 

«Это был твой глухарь».

 

«Это был не глухарь. Это была она».

 

«Че-еего? Совсем с горя опух. Погляди-ка, килограмм на шесть потянет глухарище. Я стрелял-то потому, что думал ты в другую сторону пошел. Заплутал немного. И тут он распелся. А по всему получается, конечно же, что это твой глухарь был. На, держи патрон. А его я в сетку положу и за спину закину. Пошли же».

 

Машинально убрать в карман протянутый патрон.

 

«Почему его в сетку? Ее не его. Это ведь была она, точно она, та, чей одинокий небесный знак Стрелец…»

 

И всю обратную дорогу, идя за напарником и глядя на глухаря, вместо большой птицы видеть так неожиданно опавшее женское тело, теперь запеленатое в сетку, и при этом чувствовать себя воскресшим и обновленным, без устали повторяя: «пусть, пусть, пусть… пусть не добыть глухаря поющего, но зато насладиться стократ одиночеством, нет, не своим, а ее, только ее казалось бы недоступным одиночеством».

Share this post


Link to post
Share on other sites

777476d6.jpg

 

УРОКИ МАСТЕРСТВА

 

 

Липин И.

 

 

В каждой профессии есть свои Мастера. У каждого Мастера свой взгляд на своё ремесло, своя жизненная

философия, которая подчас противоречит не только общепринятой морали, но и всем человеческим нормам

 

 

- Ну что, Павлушко – пойдём сегодня мастерству обучаться. Стар я стал, а мастерство перенимать некому. Подручные-то есть, да что толку с них. Тьфу, бездари! Тебя-то я давненько заприметил, ты для нашей работы самый подходящий. Как заприметил, спрашиваешь? А по глазам. Интерес в твоих глазах большой к нашему ремеслу есть, и что самое главное - жалости никакой в тебе не чувствуется. На ремесло наше многие полюбоваться приходят, да только все по-разному смотрят: кто любопытничает, кто злорадствует, а большинство жалеючи смотрят. От, дурни людишки! Сами того желают, а потом фарисейничают, жалеть начинают, плачут даже некоторые. Это оттого, что натура людская по сути своей поганенькая. Напакостят, а потом в кусты. Эхе-хе…

Ну, проходи, проходи Павлушко. Это наша, можно сказать, мастерская. Много эти стены всякого перевидали, такого, что тебе даже и не снилось. Вот, вишь, скамейка дубовая, большая да широкая стоить. Козлом она у нас называется. Дыры вот эти для рук и ног предназначаются. Нынче-то нам дыры только для рук нужны будут, ножные дыры без надобности. А вот это козелки стоят, они повыше чуток будут да о трёх ногах, чтоб, значит, устойчивее были. По козелкам кол направляется так, как нам нужно будет. Вот енти молоточки из берёзовых чурочек сделанные – кияночками зовутся. Вишь, не тяжёлые и не лёгкие они. Не, чугунные кувалды в нашем деле не годятся, мы ж с материалом тонким и нежным работаем. Чай, не гвозди забиваем! Давай- ко проверим всё ли на месте? Так, ушаты с водой колодезной стоят, плошка с уксусной водицей тоже есть...

Ну, вот, вроде всё и готово, можно начинать. Ты, Павлушко, ворот-то рубахи расстегни, да рукава повыше, за локотки закатай: так уж положено при нашей работе. Вот мастерство постигнешь, кумачовую рубаху справим тебе, как у меня.

Эй, там, балбесы, заводите его. Эвон какой строптивый, упирается, идти не хочет. Да ты милый не балуй, не балуй, смирись лучше, да Христу, Богу нашему начинай молиться.
Што, идти не хочет? Ну, так волоком тащите, черти безрукие, прости Господи!
Как зовут-то тебя мил-человек? Говорить не хочешь? Ну, да и не надо. Нам и без имени твоего известно, что цыганского ты роду-племени, конокрадством на боярских конюшнях промышлял.

Да, видочек-то плоховат у него. Вот что, хлопцы, вы рубашонку-то на него свеженькую наденьте. Да подлиннее выберите, чтоб срам обязательно прикрывала. Мы ж не нехристи какие, чтобы срам мужицкий на всеобщее обозрение выставлять! А вот портки с сапогами сымайте, они ему тепереча без надобности.

Ну а мы, Павлушко, пока давай-ка колышек хороший выберем. Кол он тоже не всякий подойдет, не из любого дерева. Лучше всего берёзка годится, ровненькая, длинненькая, толщиной чуть поболее моей руки должна быть. Как-нибудь мы с тобою в рощу берёзовую, что за погостом, сходим, научу я тебя дерево хорошее на колья выбирать. Может, конечно, сосна, или, скажем, дуб подойти, но работать с ними труднее. Берёза лучше всего.

Как затачивать кол для нашего дела этого в двух словах не расскажешь… Тута главное чтоб заточен он был ровно- ровно, на десяти или двенадцати вершках в остриё плавно так сходил, а кончик острый был, что твоя иголка. Чтоб хороший кол вытесать полдня уходит, но зато потом идёт он как маслу. К слову сказать, видел я, что басурмане кол бараньим жиром мажут. Вот это они зря делают, плоть-то человеческая под весом своим по жиру скользить вниз начинает, может за сердце задеть. Иной раз человече за пару часов Богу душу отдаёт, а нам это без надобности.

Запомни, Павлушко, суть нашего ремесла в том, что бы страданиями своими вор или тать вину свою перед Богом искупил. Чем сильнее тело страдать будет, тем легче душе в Царстве небесном успокоение своё найти. Поэтому-то, Павлушко, работа наша Богу угодна. Жаль, людишки этого понять не могут, не любят нас, стороной обходят. Да что с них взять-то, с убогих…

Ну да пошли к крестнику-то нашему. Видишь, мил-человек колышек-то мы тебе знатный подобрали, вот он. Сейчас можешь напоследок водицы холодной испить, или слово какое молвить. В рожу мне плюнул, да морду воротишь? Не надо, не надо так. От водицы не стоит отказываться, потом пожалеешь. А плюёшься ты зазря, не обозлишь этим и не разгневаешь меня, а только дерзостью своей порадуешь. Любо смотреть мне будет как скоро ты всю свою дерзость подрастеряешь, корчиться в дерьме своём, как червяк, будешь. Ещё дерзкие на колу долго не сомлеют, а это значит, что работа моя хорошо сделана будет.

Так, ребята, давайте-ка валите его спиной на козёл. Руки, руки крепче вяжите! За плечи заведите да в локтях ещё прихватите! Что брыкается? Эхе-хе, в таких случаях, Паша, надо вот так легонечко костяшкой его под дых садануть. От так! Вишь, вот он, болезный и скуксился-то. Меленько так задышал, да расслабился. Сейчас его вязать спокойнее будет, да и крепче получится. Рубашонку-то пока ему до подмышек заголите. Грудь да живот к козлу покрепче прихватите. Задницу надо привязать. Как, как.… За ляжки в паху две петли заведите да притяните под козлом покрепче. А вы, хлопцы, ремни под коленки просуньте да тяните вверх и в стороны.
Павлушко, давай-ка по быстрому выставляй козелки да пристраивай кол на них. Так хорошо, целься цыгану прямо в срамную дырдочку. Чуть-чуть повыше комель занеси…. Вот так хорошо. Где кияночка-то?

Ну, с Богом, поехали! Ххак! Ххак! Вишь как заголосил сердешный! Аж в ушах зазвенело. Да ты не морщись Павлушко, ничего привыкнешь. Говоришь, может он и не виноватый? Может и так, да только наше дело маленькое… Ты мысли такие выбрось из головы, а то толку из тебя не получиться, так и будешь век в подмастерьях ходить!

Ну-ка ещё раз кияночкой… Ххак! Вот так! Ндаа, вишь, обмяк и глаза закатил – это плохо. Может Богу душу отдать. Быстро ушат воды на него! Заморгал? Павлушко, смочи-ка тряпицу уксусом да морду протри ему. На лоб тряпицу можешь положить. Коленки- то отпускайте, уже никуда он не денется. Что обоссался это хорошо, значит всё правильно делаем.

Главное чтобы колышек вдоль хребта шёл. Ежели вбок уйдет, может печёнку или ещё что порвать, да и не хорошо получиться. Какие мы тогда заплечных дел мастера будем, если он на колу криво сидеть будет? Людишки засмеют.

Смотри сюда Павлушко. Вот тута, видишь, кровь чёрная выступила. Это славненько, что чёрная, а вот ежели бы алая была, то значицца важную жилу повредили и, стало быть, жить ему недолго будет.

Ну-ка, Павел, теперь ты кияночку-то возьми. Давай-ка, вдарь! Да полегче ты, не гвозди забиваешь! Вот так полегонечку, полегонечку. Стоп-ка! Вишь, как глазищами-то чёрными ворочает, да зубами скрипит. Даже кричать перестал. Ничего, ничего сердешный, кончаться муки твои денька через три, отлетит душонка твоя воровская прямёхонько на небеса. Терпи, терпи.… Давай-ка его типерича пощупаем да осмотрим. Вроде всё ладом. Кровища изо рта течёт говоришь.… А ну-ка, ну-ка… Ничего страшного, это он себе губу да язык от боли прокусил. Видать чтобы кричать поменьше. Гордый вишь какой.… Посмотрим, куда твоя гордость на третий день денется.… Так, позвонки вроде тоже не задели…Их, позвонки-то повреждать никак нельзя, тогда руки и ноги у него на колу шевелиться не будут, людишкам это не понравиться, скажут плохая работа, да и сам боярин недоволен будет! Павлушко, ещё на два пальца подбей-ка в него колышек. Хорош! Когда кол прямо поставим, он чуток осядет и в самый раз будет.

Ну вот и всё ребятки, можно отвязывать - никуда он с кола теперь не денется. Да рубашонку-то ему оправьте, срам прикройте! За руки, за ноги взяли, да понесли его. Кол, кол ровненько придерживайте, когда нести будете. Тьфу, бестолочи, всё их учить надо!

Сапоги вот кожаные, твои Павлушко будут, забирай, это обычай такой, а портянки, портки да исподнее пущай балбесы меж собой делят.

Когда кол на площади установят, сходим на работу свою ещё раз посмотрим. Вроде всё справно с Божьей помощью сделали. Цыган жилистый попался, три дня наверняка жить на колу будет. Задницу мы ему крепко колом закупорили, кровь внутрях будет - не вытечет, позвонки не задели – сможет руками мух с хари отгонять… Хе-хе-хе…

Да, цыган молодцом держался, приятно с таким работать. Даже не обосрался, когда кол к заду приставили. А то иные кричат, плакать начинают, пощадить просят, обгадятся все. Тьфу! Эх-ма, людишки, людишки, грешат, грешат, а мученическую смерть красиво принять не могут.… На кол сажать дело тонкое и хлопотное – сам видишь. Особливо баб. Срамота одна.… А вот головы бабам рубить люблю! Косу на руку намотаешь, щекой её к плахе прижмёшь… Шейка тоненькая, беленькая, жилы на ней как у мужиков не вздуваются, а слёзки-то, прям что твой ручей текут, да на морозе льдинками застывают.… А тишина какая вокруг лобного места стоит! Ждут все от тебя, когда ты мастерство своё покажешь.… К покрову поближе, я тебя, Павлушко, учить буду четвертовать. По свежему снегу так красиво получается…


…Пожилой седовласый кат в задумчивости сидел на покрытом бурыми пятнами козле. Рядом с полуоткрытым ртом стоял и слушал его крепкий конопатый парень с прозрачно-голубыми глазами. Откуда-то подбежал косолапый, лопоухий щенок и с жадностью начал лизать свежую лужицу чёрной крови. С неожиданной злобой парень пнул его под брюхо и он с отчаянным визгом отлетел в угол.

 

Старый палач резко подскочил и схватил парня за грудки:
- А вот этого никогда не смей делать Пашка! Не потерплю, когда животину забижают!!!
Погань ты после этого!!! Ненавижу!!!

Share this post


Link to post
Share on other sites

fffb2d21.jpg

 

Ева

 

 

Абдурахман Попов

 

 

На настольной табличке было написано: "Железной волей и острым мечом обозначил сии пределы Сергей Владимирович Образцов". Широкая красная линия на полу отсекала рабочий стол Образцова от остального пространства кабинета. Сергей Владимирович поднялся с кресла и обнажил гладиус.


- Не хочешь рискнуть, Алмаз?


- Нет, шеф.


- А ты? — острие смотрело на Феликса.


- Не сегодня.


Сергей Владимирович вложил меч в ножны, сел в кресло и закурил. Он смотрел на сидящих перед ним заместителей, и это было нелегко. Последний раз он видел их полгода назад, но время пролетело быстро, и вот они снова здесь — сидят, улыбаются, смердят духами.

 

Алмаз был без нижнего белья — из-под килта чернела промежность. У Феликса от уха до уха, прямиком через ноздри, тянулась золотая цепь.

 

Сергей Владимирович крепко затянулся и выпустил густую струю дыма. Всё было туманно, зыбко. Взять хотя бы этого Алмаза — сукин сын как-то неуловимо изменился, хотя и раньше на мужика не тянул. Принимает гормоны? Есть ли яйца под юбкой? Нет в современной жизни определённости. Надёжны были только его куклы, не было материала преданней резины.


- Сдвинь-ка ноги, сынок, простудишься, — сказал Сергей Владимирович.


Алмаз закинул ногу на ногу, оголив загорелую ляжку.
- Я не сынок, шеф. Уже месяц как. Но имя прежнее — не хочу обижать маму.


- Ух, — выдохнул Образцов и потушил сигарету в пепельнице в виде женского влагалища, — мать, это святое. Докладывайте.

- Дела весьма неплохи, шеф, — начал Феликс, — объёмы продаж растут, модельный ряд пополняется, экспансия на азиатский рынок успешна.


- Правительство Китая сдерживает с помощью наших КУКОЛ рождаемость, — продолжила Алмаз, — В прошлом году их было продано триста миллионов. То есть, теперь каждый пятый китаец — резиновый.Зафиксировано свыше миллиона бракосочетаний между прототипами и КУКЛАМИ.


- Извращенцы, — поморщился Сергей Владимирович, — я никогда не одобрял этого. Мои КУКЛЫ созданы для любви, а не для какой-то дурацкой семейной жизни.


- Ничего страшного, шеф — каждый третий брак кончается разводом и покупкой прототипом новой КУКЛЫ.


- Постоянно мониторьте предпочтения узкоглазых, мы не можем потерять этот рынок. Запомните, Китай импортирует три вещи: нефть, кокаин и моих КУКОЛ. И я хочу, чтобы так было всегда.

- Шеф, в Ближневосточное бюро приходят рекламации, сетуют на недостаточную прочность КУКОЛ.


- Как так?


- КУКЛЫ не выдерживают ударов палкой и побивания камнями, выходят из строя. Мы должны пойти навстречу — ведь бедняки покупают КУКЛУ в складчину, бывает, что одну на квартал. Так же необходимо более точное, детальное исполнение ушей и носа, с функцией кровотечения.


- Это ещё зачем?


- Новое прочтение Корана позволяет их отрезать строптивым и неверным женщинам...


- Ну что же, обеспечьте. Не следует мешать им забавляться… Кстати, как ослики?


- О, шеф, вы оказались правы — ослики расходятся на ура. Цена демократичная, опять же ностальгия по пубертатным перверсиям.


- Лишь бы не было нового витка напряжённости на Ближнем Востоке... — пробормотал Сергей Владимирович.

- Удивительным образом растёт популярность копро-КУКОЛ. Мы вынуждены увеличить производство синтетических фекалий. Фабрики работают на полную мощность.


- Учитываете национальные и гендерные особенности экскрементов?


- Разумеется, японское отличается от итальянского, а женское от мужского.


- Кто отвечает за качество?


- Органолептический анализ проводит наш бессменный ведущий специалист — Владимир Георгиевич.


- Повысить оклад бедняге. Он наверняка завален работой.


- Натурально, шеф, завален. Повысим.

- Мы провели опрос среди 700000 педофилов. Все вкусы учтены и представлены в 16 пилотных моделях. Дело за малым — нужен закон, разрешающий изготовление и продажу. Вы же можете надавить на своих людей в Думе?


- Всё не так просто. Тут деньгами не возьмешь. К депутату нужно заходить с тыла. Эти сволочи боятся гнева избирателей, можно подумать электорат не в курсе, что как минимум кворум парламента — матёрые педофилы. Ну не лицемерие ли — пользовать малышню и урезать при этом детские пособия? Вобщем, ребята, необходимо сформировать общественное мнение — зарядите СМИ, суйте всюду детского омбудсмена — Павлик наш человек — создайте в сети сообщества поддержки закона, подключите психологов, да не мне вас учить...

Заместители переглянулись.
- Шеф, тут есть одна идейка, шалость, конечно, но всё же...


- Давайте, показывайте.


Феликс достал из кейса нечто бесформенное телесного света и портативный насос. Алмаз подключила насос к розетке и нажала кнопку. КУКЛА начала наполняться воздухом.

 

Надувались голова, руки, ноги. Вскоре в кресле сидел — с кротким взглядом и вздыбленным членом — резиновый Иисус Христос.


- Боже.. — прошептал Сергей Владмирович.


- Он самый, — сказал Феликс, — и в ассортименте. Каталог мы вам переслали.


Сергей Владимирович включил монитор и пролистал каталог. Здесь были: Иисус-монголоид, чернокожий Христос, брутальный бородач свидетелей Иеговы, Иисусы со стигматами и без, а также Христос-женщина.


Сергей Владимирович выдвинул ящик стола, достал оттуда 0,5 коньяка и сделал глоток.
- Феликс, ты читал Евангелие?


- Что?


- Досье на прототипа? ты читал его?


- А… Нет, а зачем мне? Этим занимается аналитический отдел.


- Сколько человек там работает?


- Около четырёхсот.


- Уволить каждого десятого, всю документацию и все разработки на Него уничтожить.


- Но, шеф...


- А этого — сдуйте.


Алмаз встала и потянулась к кнопке.


- Постой, я сам.


Сергей Владмирович поднялся, достал из ножен гладиус и с силой метнул его в КУКЛУ. Меч вошёл в правое бедро и пронзил кресло. Иисус тоненько засвистел. Через минуту Христос, лишённый воздуха, спустился.

- Шеф, у вас больше нет оружия? Арбалета или пращи под столом? – спросила Алмаз.


- Говори правду и ничего не бойся, – ответил Сергей Владимирович.


- Речь идёт о Еве. Её необходимо снять с производства.


- Ты хорошо подумал, тьфу, подумала, прежде чем сказать такое?


- Шеф, мы понимаем, что это альфа-модель, что она разработана лично вами, и что она, практически, талисман компании, но мы несём потери!


- «КУКЛЫ» не обеднеют от этого.


- Шеф, речь идёт о репутационных потерях — у нас есть товар, который не продаётся, это вредно для бизнеса.


- Сколько продано за последний месяц? – спросил Образцов.


- Ни одной.


- Ни одной? Не может быть. Прототипы ослепли, они не видят красоту. Ева это классика, простота и изящество. Что стало с людьми?


- Мы сделали их такими, ведь вкусы формируем мы, шеф.


- Ну так верните к ней интерес.


- Это невозможно, шеф. Ева не ретро, и не классика и даже не антиквариат, она ископаемое, устаревшее окончательно и бесповоротно.


Образцов отвернулся к окну и замолчал. Алмаз и Феликс посидели немножко, потом поднялись, и направились к выходу. Сергей Владимирович не смотрел на них. Двери распахнулись перед ними. Они миновали коридор, и зашли в лифт. Двери лифта сомкнулись, и заместители исчезли на шесть месяцев.

 

Сергей Владимирович запер двери и потушил свет. Он допил коньяк и начал раздеваться. Нагой, он подошёл к сейфу, открыл его и достал Еву. Это была его первая модель. Тогда он был беден, и у Евы было сквозное вагинально-анальное отверстие — в целях экономии резины. Сейчас Ева и впрямь казалось дряхлой. Глаза потускнели, тело кое-где было залеплено лейкопластырем, губы потрескались. Сергей Владимирович положил Еву на стол, накрыл её пледом, сел в кресло и закурил.

Его отец был набожным и безумным человеком. Каждое воскресенье он порол сына перед киотом, который соорудил сам — чем очень гордился. Маленький Образцов смотрел на Христа и считал удары.

 

Однажды, после порки, он заметил, что у отца в штанах набухло. Он поинтересовался и отец ударил его кулаком, никогда раньше отец не бил его кулаком, только плетью, но с того дня всё изменилось. Его мать, хрупкая и навсегда испуганная женщина, пыталась защитить сына, но доставалось и ей.

 

Как-то раз отец в гневе кинул в неё кусок мыла и выбил четыре зуба, а она всё закрывалась рукой и отворачивалась, чтобы сын не видел, а из-под руки хлестала кровь. Отец с каждым годом становился всё безумней, и когда сыну исполнилось четырнадцать лет, он начал пороть и жену. И Образцов сбежал из дома, а через двадцать лет он узнал, что отец умер и похороны завтра, и что мать очень плоха. Он возвратился домой и не узнал её — она поседела, сгорбилась, высохла. Пальцы на ногах, некогда прелестные, как у ребёнка, скрутило в какие-то кошмарные иероглифы.


Сергей Владимирович взял все хлопоты на себя, похоронил отца (вместе с киотом), сделал ремонт в доме, и нанял сиделок. Матери становилось всё хуже и хуже. Она с трудом говорила и всё чаще не узнавала его. Он заменил сиделок на квалифицированных медсестёр. Однажды он приехал домой и услышал странные звуки из комнаты матери. Медсестры почему-то нигде не было. Он зашёл в комнату и увидел мать, в распахнутом халатике; левой рукой она придерживала выпадающую снизу красную плоть, а скрюченными пальцами правой руки словно пыталась вытащить наружу слова, но ничего, кроме мычания не получалось.

 

Образцов взял мать на руки — она была невесомой, воздушной — и положил на кровать. Вернулась из аптеки медсестра, и на кухне Образцов заплакал — последний раз в жизни, а через несколько дней мать умерла, и он просто не мог похоронить её рядом с отцом, как она хотела когда-то.

 

В ночь на похороны Сергей Владимирович поехал на кладбище и отыскал отцовскую могилу. Он выкорчевал надгробный камень, убрал оградку, сравнял холмик с землёй и натаскал на могилу кладбищенского мусора. Мать похоронили на другом кладбище и специально нанятый человек ухаживал за могилой — подновлял оградку, менял цветы и каждый день полировал могильную плиту, на которой было выбито всего одно слово.

Сергей Владимирович потушил сигарету, взобрался на стол, свернулся рядом с Евой калачиком, обнял её за живот и прошептал: «Мама».

Через несколько минут он крепко спал.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22730626_m.jpg

 

Кузнечик

 

 

Рене Коэн

 

 

Когда тебе семь лет, никто, в общем-то, не интересуется, готов ли ты вставать каждое утро все последующие за сегодняшним первым сентября десять лет, тащить портфель и мешок со второй обувью независимо от: погоды, настроения, самочувствия и прочего - туда, где такие же как ты подневольники собираются в пахнущих детским потом и влажными кедами классах, выясняют отношения, кричат, хохочут, бросаются тетрадками, плюются жёваными промокашками, сплетничают, секретничают, влюбляются, целуются на задней парте, а попутно что-то читают, считают, пишут...


Десять долгих лет нужно приветствовать учителя стоя - и неважно, какой он учитель, уважаешь ты его или терпеть не можешь.

Никто не спрашивает - а чем бы ты, детка, хотел сегодня заняться, ммм? Тебе просто говорят - рисуй. Нет такого - "не умею". Вот это что у тебя? Нет, это не лисичка и не серый волк, получай свою двойку и дома перерисуй.


А как перерисовать, если и дома не умеешь?! Рисует мама. Волк получается похожим на нашего соседа - длинноносый и пучеглазый, а лисичка красивая. Рыжая, конечно, с длинными ресницами и красными губами. Мне мамин рисунок нравится! А учительнице - нет. И она ставит тройку в дневник.

 

Мне ужасно обидно за маму! Поэтому я лезвием "нева" соскабливаю верхнюю загогулину у тройки и провожу короткую чёрточку вправо. Получается красивая пятёрка. Мама довольна, а я чувствую себя победившим борцом за справедливость. А значит, за эту самую справедливость имеет смысл бороться.

На сей раз - с классной, Полиной Семёновной. Что же она такое говорит?! "Кофе" - среднего рода! Ну, море, окно, дерево - это да, но кофе-то он! Полина Семёновна на меня сердится, потому что я с ней никак не соглашаюсь и мешаю проводить урок. О чём она раздражённо пишет в моём дневнике, ставит красную двойку и выгоняет меня из класса.


Будут дома ругать или не будут? Будут. Дома говорят - с учителями не спорят. А как же справедливость? И я начинаю издалека:

- Мы сегодня существительные среднего рода учили! - родители только-только вернулись с работы и ещё не успели спросить об оценках. - Представляете, учительница сказала, что кофе - тоже среднего рода!


- Она, наверное, случайно так сказала, - конечно, мама не может вот так сразу признать, что учительница неправа. Она ведь точно знает, что кофе - он.


- А вот и не случайно! - я сую маме дневник. - Я с ней спорила, и она мне двойку поставила и из класса выгнала!


Мама в растерянности, уж очень ей не нравится двойка и то, что с ней рядом написано: мешала на уроке.


- Ты уверена, что это из-за кофе? - я уже понимаю, что ругать не будут. И тут мама опять одевается в пальто, берёт с полки "Школьный орфографический словарь", я беру дневник, и мы отправляемся к Полине Семёновне - она в доме напротив живёт.

Дома Полина Семёновна совсем не учительница, она просто тётя в халате и тапочках. Удивляется нам, приглашает зайти и согласно кивает головой, пробегая глазами по странице словаря. Потом гладит меня по голове, зачёркивает своё замечание и двойку, поит нас чаем и что-то рассказывает маме... Я прощаю учительницу - и правда, с кем не бывает!

Борьбу за справедливость я продолжила с учительницей черчения. Она никак не хотела понять, что я очень стараюсь, но - не могу. Не понимаю, как можно изобразить на бумаге втулку, да ещё и в трёх проекциях! Я и в одной-то не умею, а уж в трёх! Чёркала она, чёркала на моём листочке - это неверно, то неправильно, начертишь дома. И вот эту деталь тоже.

 

Наказание - хуже некуда. Весь кусок ватмана, на котором я пыталась что-то изобразить, промок от моих слёз... Папа сердился, обзывал меня бестолковой, но потом забрал на работу и втулку, и другую деталь, а вечером принёс два чертежа. До чего же всё было ровно и аккуратно! Да учительница в жизни не поверит, что я сама это начертила! Но пусть докажет! И я сдала ей свои-не свои чертежи на проверку.


"Толщина линий не соблюдена, высота цифр и шрифт не соответствуют стандартам. Оценка - 3".


Папа, глядя на это, взорвался:
- Эти чертежи делали лучшие чертёжники моего конструкторского бюро! - кричал он, - что она понимает, твоя учительница?! Да она просто дура!..


Справедливо? Несомненно.

Возможно, мне не пришлось бы больше конфликтовать с учителями, если бы в десятом классе, в конце первого полугодия, не заболел наш директор, который преподавал обществоведение.

 

Фамилия директора была Косяк, и тогда это нас даже не смешило. Косяк лежал в больнице, а вместо него пришел преподавать Кузнечик. Кузнечик прыгал на костылях по причине частичного отсутствия левой ноги. Уж не знаю почему, меня он невзлюбил.


Не могу сказать, что обществоведение было моей любимой дисциплиной, но учила я его прилежно - на этом настаивал папа-коммунист: он подсовывал мне газету "Правда", заставлял читать какие-то статьи и материалы съездов и дотошно проверял, запомнила ли я их и как понимаю. Косяку всегда нравились мои ответы, а Кузнечику - нет. Он требовал пересказать параграф из учебника. А что там было пересказывать? Кузнечик вызывал меня на каждом уроке, и даже когда я почти дословно рассказывала содержание учебника, прерывал на полуслове, задавал хитроумный вопрос, ответа на который я не знала, и ставил неуд за неудом.

Четверть кончалась, и двойка по обществоведению была совсем близко. Так же близко, как конец моей жизни, потому что такого мне не пережить. Кому я буду нужна, двоечница?! Меня тут же все перестанут любить. Заклеймят позором, станут указывать на меня пальцем - вот она, та самая... А какой скандал будет дома!

В общем, начала я к этому самому концу готовиться. Хотелось умереть всем назло, чтобы учителя поняли, какой же я всё-таки была замечательной! И чтобы родители пожалели обо мне, сказали бы - бог с ней, с этой двойкой! Зря мы ругали нашу девочку. Пусть, пусть все мучаются! Я представила себе, как станут говорить обо мне хорошие слова, но будет уже поздно... И маму представила, как она над моим гробом убивается... Нет, не нужно умирать. Нужно заболеть сильно-сильно, почти смертельно. С высоченной температурой. И в горячечном бреду рассказать про двойку. Ведь смертельно больную не будут же ругать?!


Чем бы таким страшным заболеть? Прямо сегодня. В крайнем случае, завтра. Например, воспалением лёгких. Это нетрудно - нужно просто сильно замёрзнуть и простудиться. Можно ещё снега поесть - сейчас его полно, декабрь же...

Я надела летний ситцевый сарафан, тапочки на босу ногу и вышла во двор. На площадке перед домом, на стальной проволоке, натянутой между деревянными столбами, висели наши простыни, пододеяльники и всякое прочее бельё - там оно сохло. Правда, в мороз бельё не высыхало, а вымораживалось. Снимать его, замёрзшее, совсем нелегко, а нужно ещё, прижимая к себе, перегибать и складывать в таз.

 

Минут пятнадцать я промучилась, сражаясь с бельём закоченелыми руками, а под сарафан такой холод и мороз забрался, что тела своего уже почти и не чувствовала. С трудом передвигая ноги, примёрзшие к тапкам, притащила домой тяжеленный таз, но дома быстро согрелась и подумала, что так, наверное, заболеть не удастся. Нужно мёрзнуть долго и тщательно. Как? А вот как!

 

Я забралась в ванну, открыла холодный душ и постояла под ним несколько минут. Мне было очень жалко себя, синюю и дрожащую! Однако страх перед двойкой в четверти оказался сильнее жалости, и я, мокрая, открыв окно, уселась голышом на подоконник спиной к улице... На волосах вскоре появились сосульки, меня всю трясло, но я мужественно продержалась целых сорок минут. Вот теперь точно заболею!

Спать я легла пораньше, чтобы скорее уже наступило утро и началось добытое в муках воспаление лёгких. А наутро ничего не случилось! Ни температуры, ни ангины, ни хотя бы насморка, просто - ничего. И вечером тоже. И даже на следующий день. Разве такое может быть? Ведь я так старалась! Оставалось только одно - во всём признаться маме.

Мама выслушала мою неприятную историю и сильно погрустнела. Они с папой даже не стали возмущаться, а просто сидели молча и понуро, словно случилось какое-то горе. От этого мне сделалось совсем худо. И тогда папа сказал:
- Купи коробку конфет и отправляйся в больницу к Косяку. Расскажи ему всё и спроси, что теперь делать.


Я - к Косяку?! К директору в больницу?


- Иди завтра же, - сказал папа.


И я пошла. Косяк лежал в отдельной палате. Он почему-то обрадовался мне, с удовольствием принял конфеты, тут же раскрыл коробку, угостил медсестру и меня, а я жевала конфету и всё не решалась начать разговор. Но на то он и директор школы, чтобы сразу догадаться...
- Ну, рассказывай, что случилось? - он смотрел на меня очень по-доброму, наш грозный директор. И я ему рассказала.


- Приходи ко мне завтра с учебником, поговорим.

Всю ночь я читала ненавистное теперь обществоведение, целый час отвечала на вопросы Косяка, а потом он что-то долго писал на тетрадном листке.


- Отдашь это учителю. И не реви! - мне хотелось расцеловать этого небритого немолодого человека в спортивном костюме!


Записку от директора я отдала Кузнечику перед уроком. Он прочёл, вздохнул и запрыгал в класс. До конца четверти Кузнечик меня как бы и не замечал вовсе, а по обществоведению в табеле поставил четвёрку. За справедливость я больше не боролась.

Наверное, я одна из немногих, кто тосковал по школе после её окончания. И уже студенткой, приезжая на каникулы,  надевала школьную форму и просила разрешения у бывшей классной посидеть на её уроке. Садилась на заднюю парту, слушала знакомый голос и вспоминала, вспоминала...

 

Ученики с удивлением смотрели на странную незнакомку, а мне хотелось сказать им, что вот сейчас - самое лучшее у них, самое счастливое время! Потому что школа - это ещё детство.

Share this post


Link to post
Share on other sites

b05e61fe.jpg

 

Краткий экскурс в один санаторий

 

 

Mavlon

 

 

Это пиздец, пацаны. Там почти каждый из вас побывает, но туда лучше не попадать. Я слышал, бывают места и похуже, но это место конкретная жопа. Испытал на себе, песпесды, знаю. Так что верьте мне, салаги. Душанбинский кичман. Гарнизонная гауптвахта. Жопа гарнизонного масштаба.

 

Вообще, часть, где мы с вами служим к душанбинскому гарнизону никакого отношения не имеет, а к гарнизонной губе тем более. Но, наш полк находится высоко в горах, у нас есть своя полковая гауптвахта и она не эффективна в глазах нашего командования. Ну, сами посудите, допустим меня туда посадили, а караул весь состоит из моих вчерашних духов. Они мне там обеспечат вполне приличный отдых с травой, бухлом, хорошей жрачкой, да и бабу мне туда притащат.. если такая найдется.

Поэтому наши отцы-командиры не будучи дураками отправляют особо "отличившихся" индивидуумов за сто двадцать километров в Душанбе, где их никто вообще не знает, где они чужие и не в авторитете ни разу, где они в полную меру ощутят на своей собственной шкуре гнев, так сказать, оскорбленного устава ВС РФ.

 

Хотя говорят наша кича тоже раньше лютая была. Когда начальником здесь был старший лейтенант Пердекас Дмитрий Константинович. Этнический грек. Пердекас Дмитриос Костас по ихнему. Жесткий был опричник. Любимое его развлечение было заставлять губарей каток катать. Каток-асфальтоукладчик. Состоял он из массивного железного вала, длинной метров пять и приваренной к его оси металлической ручки в виде буквы "П".

 

Человек двадцать губарей выкатывали каток из комендатуры и спускали его вниз с горы, по склону, самокатом. Комендатура стояла на площадке над самым склоном с горы. Спуск, где-то, километров пять-шесть. Ну, конечно, каток столько не летел. Летел метров двести-триста, ломая кусты и небольшие деревья, и застревал где-нибудь в овраге.

 

Губари шли его поднимать. До обеда спустили-подняли. После обеда такая же петрушка. И так каждый божий день. Это, говорят, было ещё самое безобидное и милое занятие нашего начгуба. А потом он перевёлся, получил повышение и кича постепенно захирела и превратилась в санаторий для дембелирующих личностей.

И вот теперь, наши провинившиеся военные хулиганы, едут мотать свой срок в столицу этой замечательной южной республики.


В общем-то это не совсем по уставу отправлять наших пацанов на гарнизонку. Но наше командование сговорилось с местным комендантом, и за умеренную плату, в виде определенного количества банок с краской, мешков с цементом и других стройматериалов, ребятишек из нашей части ждут как своих.


Ещё что скажу. Сколько бы тебе не объявили суток ареста - двое, трое, пять, десять, сидеть ты будешь две недели. Почему? А потому что колонна в Душанбе идёт один раз в две недели, аккурат к аэроборту. И раньше неё тебя никто не заберет. Не, ну может, конечно, дико повезти, и кто-нибудь из нарочных, посланых в столицу вне графика, соблаговолит заехать в комендатуру и забрать тебя. Но это очень редко. Почти никогда. Но мне один раз повезло. Меня забрал наш замполит, который приехал в Душанбе на "уазике" по штабным делам. И всё равно, вместо объявленных мне трёх суток ареста, я отсидел восемь.

А я вам скажу, даже сутки там отсидеть - это пиздец всему. Как только ты туда заезжаешь, после того как лишился шнурков, ремней, портупеи и всего того, чем можешь лишить себя жизни, переходишь в режим - "команда бегом марш". Присоединяешься к губарям.

 

Подъём в четыре утра. Отбой в двенадцать ночи. Курить нельзя, сидеть нельзя, лежать нельзя. Все делать бегом. Летом по отбою губарей собирают компактно в двух, трех камерах. Нарочно, чтоб хуже было. Камера расчитанна на четырех солдат, туда напихают человек двадцать. Спи, как хочешь, сможешь - лёжа, а не сможешь - сидя или стоя, или на ком-нибудь.

 

Духота страшная. Мечтаешь о сердечном приступе - хуле, в госпиталь заберут. В сортир во время отбоя не пускают, поэтому каждый находится в своих сапогах, ну или под голову их кладёт, если посчастливилось принять горизонтальное положение - иначе не скажешь, "прилег", "поспал " больно мягко сказано.
А зимой наоборот, разведут по два-три человека по камерам, чтоб мерзли и маму родную вспоминали.

По подъёму вся кича выбегает на плац, принимает положение сидя на корточках, руки за голову и в передвигаясь в таком положении - "гусиный шаг" называется, движется в сортир. В сортире слева вход, справа выход, сквозной, короче. Там всего четыре очка. Губа - человек сорок. Кто не успел, тот опоздал. Вперед пропускали тех, ну кому уже совсем невтерпёж.

 

На выход идёшь через умывальник, их всего два!!! Мало кто воспользуется. Все это на время. Пятнадцать минут. Затем так же гусиным шагом на плац, и вперед бегом марш по плацу. Бегаешь до завтрака. Завтрак приносит караул, в ТВНах. Во время бега выделяется два человека на раздачу пищи.

 

Затем вся губа бежит завтракать. Пять минут на него. После опять бегом на плац, и продолжение спортивных упражнений. Те же два человека собирают посуду и моют её холодной водой во внутреннем дворике возле сортира. Начгуб проверяет аллюминевые тарелки, на предмет наличия на них жира. Проводит пальцем - если палец идет со скрипом - значит хорошо, если нет, то губа принимает положение - "упор лежа", и отжимается, пока горе-посудомои под матерные ругательства перемывают посуду.

Столы в столовой на киче, раритетные, надо сказать. Старинные, дубовые, на них нацарапано "ДМБ -57", ну и много чего ещё в этом роде.

 

Хотя бег, это еще не основное занятие на губе. В большом почёте уборка плаца. Строишся в шеренгу и ходишь раком, нагнувшись, руками несуществующие соринки собираешь. А когда у начгуба особо хорошее настроение, то он выдаёт губарям ломы, чтоб плац подметали и не ходили согнувшись - спина ведь болит. Жалеет нас... сука..

 

Или построит губу в одну шеренгу, летом, под солнцем, жара градусов сорок. Одного губаря выведет перед шеренгой, и он читает статью устава - обязаности солдата, матроса. Стоишь, охуеваешь, слушаешь и наблюдаешь, как тень от козырька крыши движется. Так день и проходит. Все с завистью смотрят на того, кто в обморок упал. Его опять же, в госпиталь заберут, отмучался, хуле.

 

Есть ещё одна забава. Тропа героев называется. Продол в комендатуре между камерами. Метров десять-пятнадцать. Два губаря берут тазик, который весит килограммов тридцать, и набирают туда воду. Потом тащат тазик к началу продола, мочат тряпку, протирают один квадратный метр, выжимают тряпку.. и тащат тазик во дворик менять воду. Так каждый раз, когда метр продола протрут. К концу процедуры губари тащат тазик уже чуть ли не ползком.

Такой распорядок на каждый день. Вообще, тебе очень повезет, если ты куда нибудь на работы попадёшь. Как правило утром после завтрака приходят "покупатели" - офицеры и прапора, которым дармовая рабсила нужна.

 

Это кайф. Тебя взяли - ты за пределами гауптвахты. Тут, конечно, нужно работать, но это отдых, по сравнению с тем, что творится на губе. Тут можно просто тупо посидеть, посмолить сигаретку во время перерыва между какими-нибудь погрузками. Начинаешь понимать простые радости жизни. Сколько хочешь сиди и кури!!! Раньше этого не понимал.


Не, конечно и на самой губе жить можно. Многое зависит от охраняющего тебя караула.
Если в карауле стоит десантура, то всё, песдец, вешайся. Эти хуле - майкипаласаты- самиабассаты, считают себя на рост человека выше остальных, отсюда и поведение, и мордобои, и прочие неуставняки.

Ну а если, например, танкисты, или "контрабасы" из ремонтных батальонов, то в некотором роде расслабуха. Они и посидеть и покурить чуток разрешают. Знают что это такое, сами здесь сидят периодически. Кури, тока не спались. Потому что если караул застанут за таким ненадлежащим исполнением своих обязанностей, то караул сам садится на губу, в полном составе, за исключением начкара. Ну а если без палева, то можно.

 

На киче на плацу, к стене было прибито большое зеркало. И в него видно было того, кто заходит на кичу. На долю секунды. Так вот, все губари ложились на плацу на живот, а один упорно смотрел в это зеркало - рубил фишку. Как только мелькала тень в зеркале, он подавал знак часовому и тот начинал считать - "раз-два", а гауптвахта начинала отжиматся, с лицами типа замахалась уже. Если это был кто-нибудь из своих, то все продолжали отдыхать, если нет... то, как говорится, никто не виноват, такова селяви.


А самый ужас был, когда кичу посещал комендант гарнизона полковник Собуров. Чувствовалось его появление ещё за долго до того, как он объявлялся. Везде сразу суета и движуха. Комендантские бегают туда-сюда, как ошпаренные, караул весь сплошь бледный и вспотевший, а губари в ужасе.

 

Громоподобный голос коменданта был слышен ещё у входа в комендатуру, и когда он входил на плац кичи, то смотрел на нас взглядом ребёнка, которому удалось добраться до сладкого. И начиналась веселуха, типа, "вспышка слева, вспышка справа". Ползком через плац, кто последний тот дурак и получает Д/П пару суток и ещё много чего развлекательного. Это он мог запросто посадить целый караул на эту же гауптвахту, а потому что всесильный был, как император.


А вообще развлекух на гарнизонной киче и без коменданта хватало.
Время ведь неспокойное, военное.


Сидели мы как то всей кичей во внутреннем дворике, там, где посуду моют, возле сортира и делали вид что этот сортир всей губой убираем, в карауле тогда ремонтники были. А незадолго до этого, наши разведчики с местными ГБ-шниками таджиками подрались по пьяни, ну и наши ихних отпиздили. ГБ-шники обиделись сильно и, проезжая мимо комендатуры, кинули через бетонный забор балванку от «Ф-1». Прям во внутренний дворик, где мы всей толпой сидели, они и попали.

Ну, мы же не знали, что граната не боевая. Сидишь ты балдеешь, в те редкие минуты и вдруг такая хрень тебе на голову падает. Паника, конечно. Кто куда. Кто в сортир, кто в единственный узкий выход на плац. Кто-то споткнулся и упал в этом проходе, а все остальные по нему пробежались. Ему, правда, повезло - в госпиталь увезли с поломаными ребрами. Но думаю, он только рад был такому исходу.


Я когда первый раз оттуда вышел, думал, что ни за что туда опять не попаду. А оно вот оно как. Ещё пять раз за всю службу туда заезжал.


Так что вы, дорогие мои детишечки, смотрите не расслабляйтесь сильно и слушайте меня, вашего доброго дедушку. Допивайте скорее спиртягу, и закусывайте семечками и чесноком. Смотрите не спалитесь, и меня, ёбваши кепки, не спалите, а то мне месяц до дембеля, не хватало ещё седьмой раз и перед отправкой домой на кичу заехать. Допили? Ну, тогда шуруйте, нахрен, с котельной и дайте мне уголь докидать.

Всё, удачи, и это... Служу России!!!

Share this post


Link to post
Share on other sites

22742940_m.jpg

 

Ботаник

 

 

Mavlon

 

 

После третьей затяжки, голова заполняется свинцовым туманом, а мозг превращается в кирпич. Ну где же ты бродишь, Муса, грёбаный нохча? Уже давно должен был заявится. Двадцать лет его знаю, не пунктуальный тип. И трубку не береть гад. Через несколько часов встреча с покупателем.


Мозг-кирпич вяло реагирует на звуки из телевизора. Что-то там про Европу. Про беженцев. О милых и толерантных европейцах. Ага. Европа умирает. Её народы вступили в фазу обскурации.

 

Они плодят олигофренов, которые уже в утробе матери становятся латентными пидарасами. И скоро наступит коллапс и катастрофа. Народ, он как человек - рождается, мужает, стареет и умирает. И что бы он не сдох, этот народ, ему нужна новая кровь.

 

Поэтому все эти разговоры о милосердии, толерантности, о пополнении рынка труда дешевой рабочей силой, чистой воды лажа. Им тупо нужна их сперма!!! Причём в массовом количестве. И теперь жирная, стареющая шлюха, широко раздвинула бедра, для принятия гигантского числа черножопых сперматозоидов.


Когда эксперимент по оплодотворению закончится, спермоносцев попросту уничтожат. Вытравят. Выжгут.


А детей будут воспитывать матери-европейки в европейских семьях. Они получат шикарное воспитание, в лучших традициях, и будут носить в себе гремучие гены их азиатско-африканских отцов. Это будет омолодившаяся Европа.


Мишка-Муса, мог бы там наплодить кучу абреков, с аристократическими манерами, и врожденным уважением к обычаям.


Недавно, в супермаркете, один молодой, здоровенный кавказец накричал матюгами на старушку. Она случайно толкнула его покупательской тележкой, в очереди на кассу.

 

Подскочивший к месту происшествия, щуплый, небольшого роста охранник, оценив ситуацию, которая была не в его пользу, стал снимать происходящее на камеру мобильного телефона, говоря, что он выложит это на странице совета муфтиев Дагестана, а уже они покажут это его родителям, которые увидят какой их сын настоящий мужчина и джигит.

 

Неизвестно, существовала ли в природе такая страница, и есть ли такой совет муфтиев вообще, да и работал ли телефон у охранника, но кавказец, который не хотел уходить, быстро ретировался из магазина, даже оставив свою оплаченную жратву на кассе.

Интересно, Муса смог бы накричать матом на мою бабушку? Ей уже девяносто два года. Тогда, в девяносто втором, ей было шестьдесят восемь. Таджикистан, война, голод.


Мы втроем собрались за город, на брошенные колхозные поля, воровать овощи. Бабушка, я, шестнадцати лет, и мой младший девятилетний брат. Взяли с собой велосипед, и хозяйственную тележку.

 

Путь не близкий. Город только недавно был взят штурмом, по городу шляются патрули боевиков, ещё не везде успели убрать трупы. Идём, боимся. Бабушка нас подбадривает - " не ссыте мелюзга, я старуха, вы дети. Нас не тронут. Только крестики спрячьте под рубашки поглубже, а то мало ли что."

 

Она фронтовичка, курила " Космос" и в выражениях не стеснялась. Сейчас она чистой воды божий одуванчик.


Путь на поля прошёл без проблем. На обратном пути, нас, гружёных овощами, остановили в пригороде, в мрачном месте бывшего завода ЖБИ.


- Стоять, марадёри! Стоять, билять!..

 

Группа явно не трезвых боевиков, похожих на весёлых обезьян, приближалась к нам, демонстративно передергивая затворы автоматов.


- Здравствуй, Саидшо. А ты я смотрю в махновцы завербовался.

 

Бабушка спокойным, ровным голосом, здоровалась с огромным, бородатым мордоворотом. Мордоворот когда-то был нашим соседом, и даже жил с нами на одной площадке.


- Марыя Гаврыловна, саламалейкум, бабушка!

 

Боевик полез к нам обниматься, восторженно объявил своим товарищам, что бабушка воевала, сетовал, что сейчас очень опасно ходить в этих местах.


"Тепло" попрощавшись, мы двинулись дальше. Идти было ещё далеко, и встретить по пути среди боевиков старых знакомцев было маловероятно. В общем ссали мы жутко. Только бабушка была невозмутима и старалась шутить с нами. Но чувствовалось, что и она боялась.


Километра через два, нас подобрал "Урал" с российским триколором на кабине. В машине был единственный человек, водитель. Солдат-срочник Муса. Чеченец. Мишка, как он представился моей бабушке при знакомстве. И вот уже больше двадцати лет, я знаю этого вайнаха.

Зубами хватаешь гильзу и двумя пальцами оттягиваешь то, что осталось от сигареты, немного сплющив её у основания.


Пяточка тлеет, а кирпичный мозг постепенно расширяется и превращается в шлакоблок.
По телику уже трындят про Путина. Здравия желаю товарищ главком!!! Ура!!!


Когда меня призывали, в девяносто четвертом, с военкомата по месту жительства, он ещё не был моим главкомом. А был никому не известным, каким-то там замом, кого-то там в Питере. А Мишка уже прибыл дембелем на свою родину. Из огня, да в полымя.


Несколько лет спустя, Муса спустился с гор и сдался властям. Через что он только не прошёл. Это его ихний Аллах сберег. Аллах Акбар! Воистину Аллах! Г-г-г-г..


..Путин тайный мусульманин. Однозначно. Вот поэтому в Россию бесконечным потоком прибывают орды черножопо-узкоглазого человечества, которые пачками получают гражданство. Они боготворят своего имама и когда он официально выкрикнет - "нет бога кроме Аллаха, а Магомет пророк его", дружно проголосуют за его пожизненное чуткое руководство. Вот тогда пиздец нам славяне. Кердык нашим рюмочным. Бросим курить и начнём спортом заниматься.
Ну их нах..й, этих чурбанов. Муса не в счёт. Такие как он, роднее татарина.


Телефон на столе завибрировал. Помяни черта.

- Алле, привэт, таджичёнок. Макс, меня на трассе мусора тормознули. "Газель" мою шмонали. Позвонит не мог. У них там план-перехват, какой-то. Через час, где-то, подъеду..

Шлакоблок в голове раскололся, из него выползла голодная саранча и пролезла через глотку в желудок.
В холодильнике лежат ещё яйца и немного баранины. Есть большой кусок сала, но это только для меня. Чертов муслим не ест свинины. Аллах Акбар. Воистину воскресе. Ей богу, воистину..

Share this post


Link to post
Share on other sites

b6ca9d458e7fecdc4ee82b8320331cd7.gif

 

акромегалия жизни..

 

 

Будетлянин

 

 

Это место Земли перенасыщено временем – легко растеряться, от хронической нехватки пространства невозможно споткнуться: везде – невесомость жизни, в ограждении забора, покосившегося плитами, отражается, точно в зеркале, состояние людей по ту сторону…


В осколке бытия, где существует моё тело, событий мало, они кратковременны, но ярки, как взрыв петарды ранним первоянварским утром.


Лето. Жара. По пустынному двору идёт мне навстречу энергичным неряшливым шагом сухой низкорослый парень. Милка нервно курит сигарету, чванливо выпускает дым в небо, едва заметно покачивая головой. Он – отказник. В доме малюток прививают условный рефлекс: «укачай себе сам».

 

Одет гражданин по алкогольному шаблону: заношенная футболка, треники в пузырях, шлёпанцы. Но пить ему опасно. У него пожизненное психическое отклонение есть, и ещё таблетки вкусные дают для воссоздания порядка в мире: как в микро- и так в макро-.

 

А ежели к Милке прибавить водки, то случится временное преломление пространства стардома с последующей аннигиляцией психохроника в потусторонних застенках. Милка знает теорию да и практики вдоволь насмотрелся. Ему от колёс и так хорошо.


- Привет, милый, - привычно обращается он ко мне, как и ко всем другим окружающим, растянутым желейным голосом.


- Здоров, - отвечаю я сквозь одышку.


- Как дела?


- Нормально, - в суровом ответе скрывается неприязнь к слащавым любезностям. Но Милка не замечает смысловых оттенков и идёт разгружать привезённую в стардом жратву.

 

Психохронику полагается трудиться и днём и ночью, иначе жить Милке в дурке. Таковы суровые законы этой Земли. Психически неполноценные, но физически крепкие парни предпочитают «Бухенвальд» (много народных званий у данного заведения) психлечебнице: свободы, говорят, больше.


Часто, делая два круг вокруг стардома, я наблюдаю на крыльце заднего входа в столовую аутентичного, сосредоточенного на своих неведомых мыслях, курящего Петра. Внешне он напоминает Максима Горького, возвратившегося в будущее хиппстером: без усов, в джинсах и кедах. Заядлый игрок в бильярд – почти всегда выигрывает у всех. Он – самый немногословный из своих собратьев, белых негров. Глядя на него, создаётся мысленный мираж, что этот человек знает о мире всё. Иногда Пётр тихо и мелко смеётся, и сумасшествие стирает его мнимую мудрость.


Я сижу в сортире, созерцая совершеннолетнюю весну сквозь приоткрытое окно. Небо в пушистых облаках, несущихся невероятно быстро. Из открытого пространства дует свежий ветер. В голове срабатывает фотовспышка: воспоминание под названием «Хорошо!» успешно запечатлелось в памяти на будущее. Спокойствие крошится под знакомым лязгом сконструированной на века тачки.

 

Гулко распахивается дверь туалета. Слышится одышка и сопение, будто недюжинный зверь явился за мной. Вся нечисть от воображения. Это просто собиратель и перевозчик всяческого мусора обходит в очередной раз избитый маршрут отвращённых мест. Вечно недовольный Бубу – индустриальный Харон мелкого разлива – входит тяжеловесной прихрамывающий поступью.

 

Коренастый разбухший телом пузатый мужик в телогрейке, на ногах – валенки, на голове – изодранная шапка-ушанка. Человек – живая карикатура на бомжа в дебрях необъятной периферии. Лицо его круглое, опухшее от природы – отдельная ипостась юродства, врождённого и атипичного. Широкий лоб, раскосые огромные глаза, приплюснутый нос картошкой, жирные губы и вываливающийся изо рта язык, напоминающий кусок сырого непрожёванного мяса.

 

Бубу в праздные моменты жизни – злой даун. В его редком нечленораздельном мычании и жестах угадываются нравоучительные вразумления: «Эх, всё не так - не умеете вы жить». Но как надо – остаётся неведомым нечлераздельным.

 

Мощная кисть сжимает в комок немногочисленные обрывки использованной туалетной бумаги. Упавшее Бубу ворчливо подбирает и несёт к тачке, где находятся вёдра с объедками. Затем тактично закрывает дверь. «Зря вы так, - сожалею я, заглянув в пустое ведро. – Руку придётся мыть долго».


Упорно льёт осенний дождь. Упёршись руками в подоконник, Коровин смотрит на протравленный лужами двор. Мы с выдержанным во всех смыслах безногим Кирсановым раскладываем шахматную партию. Коровин вдруг начинает озвучивать невероятные события в мнимом заскорузлом запустении.

 

Вдалеке из первого корпуса Милка несёт во второй на кухню говяжью ногу, взвалив её на плечо. Сила есть – лишнего не надо. Точнее злость то ли на ногу, то ли на весь мир. Бедняга поскальзывается, но удерживает только равновесие, а мясо нет. Нога плюхается в лужу. Милка отчаянно матерится, пинает говядину. Сбив, как оскомину, ярость, пытается поднять продукт питания. Тщетно.

 

Однако настырность Милки рассмешит даже небеса. Промокший и негодующий рабочий за еду волочит часть разделанной туши двумя руками сквозь густую непогоду на кухню. Благо полкилометра – не расстояние.


- Да… А мы его едим, - задумчиво подытоживает Кирсанов сюрреастический репортаж Коровина.


- Кого?! – с лёгким недоумением восклицает Коровин.


- Мясо. Не Милку же, - объясняется с ухмылкой.


- Э, слишком хороша говядина для нас. Ты в какой каше её видел? Там же жилы да плева перекрученные. Я ветеринаром работал – знаю, как мясо выглядит. Повара эту ногу разделают и домой утащат, или на медикаменты с фельдшерами поменяются. А всякое отребье нам заранее припасено – у них на воле связи есть: говно найдётся.


- Всё верно ты говоришь. Всё верно, - со вздохом отвечает Кирсанов и делает мне вилку с шахом. Король уходит, а я остаюсь с убитым слоном.


Моё присутствие на праздниках в доме престарелых – нелепое навязанное событие. Иногда меня приглашают в кинозал, чтобы вручить грамоту за активное участие в жизни дома-интерната. «Рома, будь завтра в кинозале, чтобы испытать bad-trip», перевожу я приказную фразу организатора мероприятия. Меня среди прочих объявят народу и вручат грамоту под шум ладоней. Фальшивая вежливость – отчётная торжественность.


Я в людях. На сцене местный хор насильственно громко исполняет народные песни. Участники пытаются пританцовывать. Зал хлопает, превращая самодеятельность в языческое гуляние малышей. Стоящий неподалёку от сцены Милка проворно вскакивает на подмостки и начинает самовлюблённо выплясывать. Получается затейливо, даровито, в такт.

 

Наблюдая за лихим танцором, мне становится ясно, откуда ноги растут: кто-то из его родителей обладал весьма недурными артистическими способностями. Но, наверняка, зачали Милку, ни разу не отмерив, по пьянке, в атмосфере веселья и алкогольного азарта, когда, от переизбытка дофамина, нервы искрят, как звёзды. И капризные родители снова отказываются от поломанных детей. И вот ещё один «праздничный ребёнок» в казённом доме покоряет убогий мир.

 

Моя история создания намного прозаичней: на трезвую голову, из рациональных побуждений, с примесью почти отыгравшей любви. Второй ребёнок де факто – гарантия скорейшего получения двухкомнатной квартиры в только что отстроенной советской 14-этажке воздвигающегося города. Дело житейское – обыденное, как оказалось.

 

А недуг мой – следствие плебейского отношения к жизни работников роддома. Достойно проникнуть в мир согласно социалистическим тенденциям негоже: надобно выстоять очередь. Пришлось проникать недостойно – в виде трупа. Мать «отдавала концы». Мёртвый человек в роддоме вселял по тем временам страх от вероятности получить срок. Учитывая обстоятельства, двойной… Засуетились, оживили всех, но не полностью.

 

Мне повезло: возможно, я увижу, как звёзды падут на Землю. Детское язычество тоже иногда полезно застать, держа за пазухой афоризм «Осторожно, аплодисменты», точно финку в кармане, проходя тёмный переулок.


Злой даун азартно играет с танцором в бильярд. Бубу, проигрывая, невнятно-громко матерится, и снова играет. Милка в образе – подзадоривает, насмехается. В какой-то момент Бубу швыряет кий в оппонента с утробным рыком. Милка уворачивается и нескромно выражает недоумение с последующим посланием Бубу в дивную бездну. Злой даун неспешно бредёт к выходу. Пётр, хихикнув, неспешно подходит к столу, начинает мстить. Смена декораций.


Я выхожу на улицу и наблюдаю деградацию Бубу. Опёршись руками на ручку «вездехода», точно повиснув спящей курицей на жёрдочке, он утомлённо курит. Слышно его болезненно частое дыхание. Говорят, что Бубу стал чифирить. «Недолго осталось», вспыхнула чужая мысль – снимок из будущего. Так и случилось – Харон умер.


Говорят, дуракам негоже употреблять наркотики, водку и разврат. В жизни всё складывается упрямо наперекосяк, ибо глупые не ведают меры. А клинически идентифицированные тем паче.

 

Вот и Милка, завсегдатай одной содомской палаты, под смех и улюлюканья андеграудной молодёжи стардома пристрастился к порно. Сначала прирождённый танцор удовлетворялся рукой, а потом в ход пошли прохожие: кто послабей да одной пядью во лбу. Дела уголовные заводить не стали, а в застенки отправили от свободы подальше.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22745206_m.jpg

 

Вовка

 

 

Шева

 

 

Пострел еще тот был. Да.
Из простой семьи. Но учился хорошо. Можно сказать - метко учился.
Школа, институт, точнее - университет.
Всё как у всех.


Но - повезло. Попал на престижную работу, там - приметили.
И бац - загранкомандировка. Длительная.
На месте осмотрелся. Аккуратно, потихоньку, осторожно.
И уже через год понял, - однако, нелады в королевстве.


Всё - как по поговорке: не так страшен чёрт, как его малюют, только наоборот.
Малюют-то чёрти-что, а чёрт есть, и он страшен.


Страна пребывания медленно, но уверенно, с пугающей педантичностью, катилась в тартарары, теряя своё лицо и скатываясь в объятия западного соседа. Жители всё больше ездили «налево», а по приезду взахлёб рассказывали всем приятелям и знакомым, какой там рай. Стало модным так называемое, словечко-то какое придумали!, партнёрство между городами с той и этой стороны.


Да и не только между городами, а и между партиями, общественными организациями, учебными заведениями, чуть-ли не детскими садиками. Резко возрастало число автобусных и железнодорожных рейсов не только между столицами, но и отдельными регионами.


В сопредельном государстве постоянно брались кредиты, которые отдавать было нечем. Чтобы отдать проценты, нужно было брать новые кредиты. Причём - там же, у тех же. И в валюте.

 

Местная-то денежная единица спросом не пользовалась даже у своих. Хитрожопый беспроцентный товарный кредит «свинг» содержал ряд обязательных условий фактически политического характера.


Общие тенденции в экономике, то есть ситуация в ключевых отраслях промышленности, тенденции во внешней торговле, состояние снабжения населения были угрожающими.


И самое хреновое, на фоне всего этого, - грызня в руководстве страны. Ребята у руля, - если так можно было назвать солидных шестидесяти-, семидесятилетних дядек, собачились между собой будь-здоров.


Хотя и скрытно. Одни говорили, - вы куда страну тащите, в какое болото, на чью мельницу льёте? Другие - все путём, «верной дорогой идём», товарищи!


А какой же верной, если народ стал массово выезжать в соседнее государство. Причём шестьдесят процентов отъезжающих были в самом энергичном возрасте - от восемнадцати до сорока лет. К лету восемьдесят девятого стал очевидным дефицит рабочей силы в строительстве, на транспорте, в машиностроении. Также массово уезжали медики, преподаватели, торгаши.


И это при том, что рост заработной платы в стране намного опережал рост производительности труда, чего, по Марксу, никак не могло быть без дальнейшей катастрофы.


Еще один яркий, показательный факт - только за девять месяцев восемьдесят девятого из правящей партии выбыли шестьдесят шесть тысяч человек.
А как же - …мы все умрём в борьбе за это!?


Ситуация была как в модном анекдоте: Почему капитализм стоит на краю пропасти? - Смотрит, что мы там делаем!
Только в реалиях на краю пропасти стоял не капитализм.

От него и от коллег в центральный офис шёл огромный поток информации: конфиденциальной и открытой, телеграфной и почтовой, документальной и основанной на беседах с компетентными специалистами, подготовленной на основе запросов и по собственной инициативе, аналитической и текущей.


Но реакции должной не было, или она была совершенно неадекватной.


В идеале же как: ты докладываешь в Центр, те - наверх, верх принимает решение.
По умолчанию, - умное.
Претворяем его в жизнь.


На самом деле всё было не так: информации шёл вал, но такое впечатление - что в никуда. Или её вовсе не читали.
Хотя периодически приходили депеши - давайте больше, давайте чаще.


Даёшь, бегая по городу, как бешеная собака с высунутым языком, - и что толку.
Опять же, - хоть и работаешь под прикрытием, но в Штази тоже не дураки сидят.


А когда в его «родном» Дрездене в районе главного железнодорожного вокзала массовые беспорядки начались, - три раза в день шифровки в Центр уходили.
Но - как в яму. Выгребную.


А за Дрезденом пошли массовые антиправительственные демонстрации и в других городах: Лейпциге, Йене, Потсдаме, Магдебурге, Карл Маркс-штадте, до столицы докатились.


А еще его просто выбешивало, как беззубо, как мямля, вёл себя Товарищ номер один на встречах и переговорах с идеологическими противниками и своими ренегатами.


С Колем, в июне восемьдесят девятого, с Хоннекером в октябре того же года.
Тьфу, позорище. Какие миллиарды отступные просрал!


И проскальзывала не по чину крамольная мысль, - Эх, был бы «скипетр» в моих руках, показал бы, как надо с ними разговаривать.


Да он бы провёл переговоры, за которые нестыдно было бы, хоть с кем.
Хоть с Рейганом.

Неделю назад, шестнадцатого июля.
Хельсинки.
Президентский дворец.
Показал. Получилось на славу.
Нет, лучше так: что и требовалось доказать.
Не новичок, хули.

Share this post


Link to post
Share on other sites

f8d2423a56.jpg

 

Берсерк

 

 

Абдурахман Попов

 

 

В квартире двумя этажами выше менты застрелили жильца. Устроили пальбу, будто нарвались на группу моджахедов. С перепугу, должно быть. Подъезд провонял порохом. Застрелянного мужика звали Александром. Он был из тех Александров, которых до самой смерти полным именем называют пару раз — в ЗАГСе и в зале суда. Было ему под шестьдесят, одевался он как ханурик, жил одиноко и лицо его было перекошено так, как будто в него дули из мощного компрессора.

Мы недавно переехали в этот дом и жена сказала мне:
— Разузнай, что за мужик. Безопасен ли для ребёнка? Хрен поймёшь этих тихушников.


Через несколько дней я встретил его на лестничной площадке.


«С чего бы начать?» — думал я. «Может, поинтересоваться напрямую — не насилует ли он второклассников?»


— Здорово сосед, как жизнь молодая? — спросил я.


Он посмотрел на меня. Посмотрел с великой скорбью, как Христос с невритом. Я переступил с ноги на ногу.


— Некоторое время назад, — начал он, — я привёл домой проститутку. После первой получасовки мне захотелось отодрать её в зад. Я развернул девушку, глядь — а её анальное кольцо похоже на рот Жириновского, только без зубов. И стало мне плохо. Неудобно, неловко, стыдно. Знакомы такие термины, молодой человек?


«Что бы это значило?» — подумал я. «Отъебись во веки веков» — вот что это значило. Я и отъебался. А он ушёл.

— Это порядочный и интеллигентный человек, — сказал я жене.


А сыну шепнул на ухо, чтобы не подходил к дяде с четвёртого этажа. Сыну недавно подарили ноутбук, и ему было плевать на окружающий мир. Он и ко мне-то уже не подходил.

Семь лет назад сын спас мне жизнь.

Семь лет назад начались проблемы с печенью. Я отказался от чекушек в пользу мерзавчиков, но это не помогало. В туалете я опасался тужиться, боялся, что печень покинет своё узилище. Я вставал с толчка и смывал, не глядя. Я прислушивался к печени — вроде на месте. Бьётся, как сердце.

 

Вдобавок, стали болеть яйца, с каждым днём всё сильнее. Как-будто кто-то невидимый каждое утро закручивал в них по саморезу. И ещё я не мог нормально поссать. И стоял у меня как-то без особого энтузиазма, не так, как раньше.

 

Я бы терпел, сколько возможно, но жену это всё стало очень сильно напрягать; мои ночные хождения в туалет, главным образом. И я начал свой путь к здоровью. То есть отправился в поликлиннику.

Я встал в очередь за талончиком и понял, что я здесь лишний. Вот, оказывается, где собираются старички. Мне показалось, что у меня нелепо цветущий вид. Я выглядел неприлично. Я представил, как буду сидеть в кабинете уролога и рассказывать о своих яйцах, а в коридоре пенсионер, с плохо замаскированным катетером, умрёт, так и не дождавшись своей очереди. Кроме того, в поликлиннике пахло богадельней. Я вышел на улицу, закурил и позвонил жене.
— Малыш, я что-то не могу…


— В чём дело?


— Тут одни старики и старухи.


— А тебе кого надо, стриптизёрш?


— И ещё мне необходимо отлучаться в туалет, а он наверняка постоянно занят.


— Ты просто ленивый балбес. Ну, слушай: мне Света рассказала про частную недорогую клинику, у неё муж там лечился от простатита.


— Какая Света? С сиськами?


— Запоминай адрес…

Недорогая частная клиника раполагалась в центре города, в двухэтажном симпатичном розовом домике. Во дворе стоял огромный джип. Я зашёл в здание. Чистота и прохлада. На стенах пейзажи, в углах фикусы. В центре холла журчал фонтанчик. И ни единой души. Я посмотрел на таблицу на стене и поднялся на второй этаж.


На двери кабинета было написано: «Уролог-венеролог Вреж Вирабович Шагинян». «Ничего себе» — подумал я и зашёл в кабинет.

Никто и никогда не слушал меня с таким участием и состраданием, как Вреж Вирабович. Этот невысокий армянин с коровьими глазами умел втереться в доверие, этого не отнимешь.


— Ну что же, проблема ваша ясна. Сейчас сдадите кровь в соседнем кабинете и милости прошу ко мне, на МАЗКИ.


Радушная лаборантка, которая, как ни странно, тоже оказалась армянкой, взяла у меня кровь из вены, и я вернулся к Врежу Вирабовичу.


Он отдёрнул шторку закрывающую угол. Там оказались кушетка и столик, на котором были разложены какие-то металлические стержни с набалдашниками на концах.


— Проходите сюда, я руки помою, — сказал Вреж Вирабович.


Я уселся на кушетку и стал рассматривать металлические штуки. Мне вдруг захотелось выпить.


— А что это вы сидите? — спросил Вреж Вирабович.


— А чего делать-то?


— Снимайте штаны, доставайте орган.


— Это зачем?


— Будем брать МАЗКИ.


— А разве их не с внутренней стороны щеки берут? Я в кино видел.


— Дорогой мой, мы теряем время.


— Ладно, я слегка напряжён, хотелось разрядить обстановку. Я пошутил.


— Теперь моя очередь, — сказал он и шагнул ко мне…

Ну что сказать? Зачем были нужны изощрённые орудия пыток, вроде дыбы или испанского сапога? К чему сыворотка правды? Есть же ложка Фолькмана.


Всего мазков было двенадцать. После третьего я начал молиться, как когда-то меня учила бабушка.


«Бисмилла рахман и рахим, бисмилла, бл@ть, БИСМИЛЛА!»

 

Армянин флегматично втыкал мне в орган стержни и крутил их там по часовой стрелке. Я и не подозревал, что в член что-либо можно засунуть. Пятый, шестой… Я перестал молиться и представлял себя Стенькой Разиным, Джордано Бруно и Жанной Дарк. После десятого мазка я перестал о чём-либо думать, обнял Вирабыча за шею и повис на нём…

— Да вы молодцом, — сказал он, водя у меня под носом ваткой с нашатырём.


Я обнаружил себя лежащим на кушетке. Я встал и сказал:
— Что ж ты не предупредил-то, а?


— Ничего, ничего, дорогой. С тебя полторы тысячи рублей. Касса на первом этаже. За результатами приходи завтра.

Ночью мне почудилось, что доктор забыл в моём члене одну из своих ложек. Я попросил жену пожалеть мой многострадальный хуй. Она положила на него ладошку. Так и спали. Ну что бы я без ней делал?

Я зашёл в кабинет. Вреж Вирабович с грустным лицом сидел за столом.


— Ну что, Рахман — порадовать нечем, дела печальные, — сказал он.


— А что такое?


Он протянул мне какую-то бумагу. Я стал её читать. В левом столбце распологались какие-то жуткие латинские слова, справа были цифры. Тоже, наверное, невесёлые. Венчал всё это, как вишенка на торте, ГЕПАТИТ С.


— ОТКУДА?! — спросил я.


— Этого я не знаю. Знаю только, что нужно лечиться, причём срочно. Причём с женой. Но хочу предупредить — лечение длительное и дорогостоящее.


— Сколько?


Он назвал шестизначную цифру.


— Сколько? — переспросил я.


Он опять её назвал. И она не уменьшилась. Мне стало по-настоящему ПЛОХО. От цифры, не от результатов.


— Вреж Вирабович, а это не ваш джип под окнами стоит?


— Мой, а что?


— Продешевить не боишься?


— Ты, дорогой, иди сейчас. Подумай хорошенько. А потом приходи. С женой.


Что ещё я мог сказать человеку, ковырявшемуся в моём члене, как в стаканчике с мороженым? Ничего. Я ушёл.

По дороге я купил в газетном киоске брошюрку о гепатитах. Я прочитал её, от корки до корки. Я вложил в неё бумажку с результатами анализов и выкинул в урну. «Хана мне» — вот, что я думал. Я пришёл домой, и не раздеваясь, рухнул на диван. Вырубился, провалился в забытье. «Посплю немножко и удавлюсь» — была последняя мысль…

Проснулся я от того, что стало как-то мокро. Я приподнялся и увидел моего двухлетнего сына. Он стоял рядом с диваном и пускал на меня мыльные пузыри. Судя по пятнам на одежде, он пускал их довольно давно. Мой мудрый глупыш, он почувствовал, как мне плохо и решил поднять мне настроение единственным доступным ему способом. Я сел на диван. Сын смотрел на меня сосредоточенно и строго.


«Да что это? Какой к чёрту гепатит? Какой трихомоноз? Какой уретрит, к ебеням?» — подумал я и вскочил.

Я снова пошёл в свою родную голодранскую поликлиннику. Я сдал анализы в обшарпанной государственной лаборатории, что находится напротив туберкулёзного диспансера, я снова выдержал пытку ложками. И я оказался чист. В венерическом смысле. Немножко, правда, посидел на диете №5, подзавязал с бухлом. Потом развязал, конечно. С печенью диалог наладил. От простатита ношу тёплые подштанники. Вобщем я, кажется, ещё жив. Чего не скажешь о моём соседе Александре, предпочитавшего, как выяснилось, второклассникам первоклассниц и бросившегося на ментовские дула с топором в руке и в одних трусах, как Берсерк.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22771511_m.jpg

 

Лена

 

 

Лесгустой

 

 

От iне, хозяйка огня, - алтайский дух.
Хозяйка огня иногда показывалась людям в образе полной женщины в пестром платье.
Нередко хакасы про нее говорят: "Хозяйка огня - седовласая".

 

 

Дверные звонки бывают разными. Одни издают тёплый мелодичный звук, другие - наигрывают незатейливую мелодию, третьи - орут как капризный ребёнок, четвертые - издают мерзкое зудение, напоминающее гибрид старческого кашля со звуком испускаемых газов.

В моей квартире оказался именно такой. В моей личной, купленной и выстраданной долгим трудом крошечной хрущёвке-гостинке.

Квартира досталась мне неожиданно дёшево, хотя подобный фонд в этом районе обычно стоил раза в полтора дороже. Времени на раздумья было отпущено мало, да я и не собирался тянуть. Продажа официальная, с документами - полный порядок, бери - пока не подорожало.

С предыдущими владельцами, к сожалению, встретиться и пообщаться так и не удалось. То ли они меня избегали, то ли просто были люди занятые, но получилось как получилось и общался я исключительно с агентом.

Дверной звонок - последнее, на что обращаешь внимание, когда забот в квартире полон рот, а с финансами - не очень. Даже на косметический ремонт своими силами, денег хватает впритык.

Полетели дни. По будням - работа, по выходным - ремонт с переменным успехом. Зато своя жилплощадь.

Да, соседи…
С соседями я познакомился не сразу.

Однажды, выйдя под вечер покурить в коридор, я чуть не столкнулся с низкорослой узкоглазой плосколицей женщиной. Одетая в яркий шелковый халат, она непринужденно покуривала небольшую трубку, расшагивая по коридору.


Установить её возраст не представлялось возможным, - ей могло быть и тридцать и, с тем же успехом, пятьдесят лет. Однако, на волосах её была заметна седина, потому я сделал вывод, что она старше, чем выглядит.

- Привет, - сказала она, - с заселением. Меня зовут… - тут она немного замялась, - Лена. Я ваша соседка напротив.


Говорила она без акцента, но как-то быстро и неожиданно акцентируя слова.


- И Вам добрый вечер. Я - Сергей.

Лена оказалась словоохотливым собеседником. Рассказала, что приехала откуда-то с горного Алтая, вышла здесь замуж, но личная жизнь не сложилась. В итоге, оказалась в " гостинке", но не унывает и надеется на лучшее. В квартире находится не часто, работа у неё разъездная и поэтому, не стоит удивляться, если её не видно неделями. Под конец разговора, поведала о соседях:

- У тебя там Витька в соседней квартире живёт. Патлатый такой, нестриженный. Будет просить на хлеб или на что ещё - не давай. Всё одно пропьёт. Он "чёрный", совсем алкаш, ему уже недолго осталось. А раньше славный человек был, артист из театра. Но водка сгубила.
Рядом с ним - первая по коридору, - квартира вроде бы пустая, но примерно раз в месяц, туда приезжает дамочка с ребенком лет шести и кучей игрушек и оставляет его там одного на целый день или даже на ночь. Так что, если услышишь из-за двери детский смех, не удивляйся.

- И ещё, - Лена прищурила и без того свои узкие глаза, - увидишь в дверной глазок кого незнакомого, - не открывай. Всякие тут ходят…

На следующий вечер звонок мерзко зазудел.
В глазке отчётливо просматривалась опухшая от многодневного запоя физиономия длинноволосого человека с небритой недельной щетиной, одетого в грязный джинсовый костюм.
Я открыл дверь.

- Здравствуйте, - неожиданно мягким и звучным голосом произнёс он, - Я - ваш сосед. Разрешите войти?


- Входите.


Я уже понял, кто предо мной.

- Меня зовут Виталий Александрович. У меня деликатный вопрос. Тут такое дело… Понимаете, я антрепренёр в театральной детской студии, мы ставим спектакль "Приключения Чиполино", но…

Предупреждение соседки мне даже не требовалось. Мошенников, профессиональных нищих, всякого рода попрошаек и прочих артистов погорелого театра, я умел отличать на раз.

- Простите, Виталий Александрович, но помочь ничем не смогу, если вы про деньги. Разве что сыграю бесплатно роль синьора Помидора в вашей студии, да и то не уверен. Понимаете, последняя роль, которая мне удавалась - это роль офисного осла, бежавшего за несуществующей морковкой. Денег нет, личной жизни нет, весь в долгах.
Извините ещё раз. Ничем помочь не могу.

Весь лоск с соседа моментально испарился:
- А выпить что - есть? Помоги по-соседски, совсем загибаюсь!


- Налить - налью, но денег не дам. Запомни, Витя. За деньгами не ходи. За выпивкой - тоже не части. Могу и послать. Ты меня понял?


- Понял.


- Ну вот и отлично, консенсус найден…

Утром, проходя на работу мимо вечно закрытой квартиры, услышал детский смех.
Почему-то стало не по себе.

В тот вечер я пришел поздно и сильно уставшим. Наскоро поужинав, завалился в кровать, но заснуть не успел. Задребезжал звонок. Звук у него, как я говорил раньше, и так премерзкий, но тут еще чувствовалась наглость звонящего. Кнопку долго не отпускали, потом отжали и снова долгое "взззззхххррр".
Обычно так звонят в дверь менты и сотрудники коммунальных служб.

Я нехотя встал, подошел к двери и посмотрел в глазок. Никого.
Звонок снова зашёлся хрипом.


«Наверное, пацаны хулиганят. Сейчас кто-то получит по ушам» - подумал я и тихо, чтобы не спугнуть, отодвинул щеколду. А затем резко распахнул дверь.
За ней никого не было.

Однако, откуда-то сбоку, с той стороны, где был закрыт обзор, послышался шорох, а потом из-за двери появилась морщинистая рука и попыталась ухватиться за край, но отдёрнулась, словно обжегшись.


Затем показалась и обладательница руки. Это была сморщенная старушонка, опирающаяся на палку и одетая в какой-то немыслимый карнавал из разноцветного тряпья.


Старуха пристально смотрела на меня своими жидко-синими глазёнками и что-то булькала. Словами эти звуки назвать не получалось.


Потом начала быстро жестикулировать, словно пыталась что-то объяснить. Такими жестами общаются между собой глухонемые.

- Что вам надо? - спросил я, максимально чётко выговаривая слова.


Некоторые глухонемые, хоть и не слышат речь, но глядя на лицо говорящего, способны по мимике понять, о чем их спрашивают.


Старуха ткнула в себя пальцем, потом этим же пальцем указала вглубь квартиры и улыбнулась.


- Впустить в квартиру?


Она радостно закивала головой.


- Нет. Уходите, - твёрдо ответил я и показал жестом, чтобы она убиралась.

От улыбки вмиг не осталось и следа. На меня смотрела оскаленная морда старой карги. Полугнилые пеньки зубов и гадостный запах изо рта дополняли и так неприглядную картину.


Она сделала пару быстрых шагов вперёд, но словно ударилась о невидимую преграду и, покачнувшись, схватилась за лицо. Мне надоело это представление.


- Пошла нахуй! - заорал я. Странно, но от этих слов её словно бы отбросило от дверного проёма.

Старуха издала какой-то шипящий звук, развернулась и, постукивая палкой, пошла в сторону выхода на лестницу. В этот момент из-за вечно закрытой двери, явственно и громко снова раздался детский смех.


Глухонемые не слышат, но старая карга среагировала моментально: подхватив обеими руками подолы своего одеяния, с невиданной доселе резвостью, бросилась вон.
Дробный стук шагов затих на лестничной клетке…

Спал я плохо: всю ночь снилась какая-то чертовщина, в том числе и сумасшедшая старуха на пару с каким-то пьяным бугаем с ободранной окровавленной рожей.
Когда я встал, не было и шести.


«Надо бы покурить» - подумал я и, напялив треники и майку, вышел в коридор.

Елена в своём шелковом халате была уже там и потягивала всё ту же трубку.
- Не спится?


- Да заснёшь тут. Ты была права: действительно, ходят всякие…
И я рассказал ей о вчерашнем странном визите.


- Значит, не успокоилась, калоша старая, - задумчиво произнесла Лена и, немного подумав, добавила:
- Она из бывших жильцов. Жила тут когда-то на пару со своим сынком-идиотом. Квартиру давно уже продали, а они до сих пор сюда таскаются, всё успокоиться не могут.


- Думаешь, не отстанут?


- Эти - нет. Раз прицепились, то намертво. Ты ещё сынка её не видал. Чистый шкаф. Постоянно где-то получает по морде. Ни разу не видела его трезвым с небитой физиономией.


- Так, может, в милицию заявить?


- Заяви, только толку не будет. Тут до тебя уже заявляли и не раз. Так и съехали, продав квартиру по дешевке. А ты её купил. Вот если бы ты дверь в общий тамбур поставил - было бы дело. Только ставить придётся в одиночку: у Витьки ни копейки нет, дамочка из крайней квартиры тут вообще не живёт, а мне съезжать отсюда на днях.


Лена заторопилась:
- Ладно, заболталась я - вон, уже светает, а у меня ещё куча дел не сделана. Пока.

В конце концов, а что я теряю? Заначка у меня есть, дверями приятель занимается, скидку сделает, а жить станет спокойней. А потом и с дамочкой с крайней квартиры поговорим, когда проблема с ключами встанет.


Я взял на работе отгул, позвонил кому положено и часам к пяти вечера тамбур был отгорожен от остальной части подъезда стальной дверью.


Ближе к восьми в неё заколотили, и я впустил в дупель пьяного Виталика. Он еле стоял на ногах и, видимо, даже не понимал, что за преграда возникла на пути его стандартного автопилота.

В три ночи, резко и мерзко заверещал звонок. На этот раз кнопку не отпускали, и он продолжал орать. Спросонья, я сначала даже не сообразил, что еще не успел его вывести на вновь установленную дверь, а внутри тамбура, так звонить было некому. Разве что Витька попутал берега или к нему явилась "белочка".


Заспанный, кое-как натянув штаны и прихватив на всякий пожарный ключ от тамбура, я распахнул дверь и вышел в коридор.


Никого. Совсем никого, и только звонок продолжал голосить при не нажатой кнопке.

А потом, за дверью в тамбур раздалось знакомое бульканье. Только на этот раз к нему прибавилось еще и клокочущее шипение.
- Пусccти, пуссти… Хуууушшшше бууудитcс…


Я тихо подошел и заглянул в глазок.
Лампочка на лестнице перегорела, но в слабом свете, проникающем с верхнего этажа, было видно два силуэта: хлипкий старухин и здоровый, видимо, принадлежавший сынку.


- Он ссмооотритссс на нассс, - проклокотал большой силуэт, - боитсссса, знаааю.


Затем в дверь ударили. Удар был такой силы, словно шарахнули таранным орудием. Меня отбросило назад.
- Пусстиии, сааам откройссс, расссговор есссь.

- Не подходи, - раздался сзади спокойный голос.

- Не подходи и не разговаривай с ними.


Это была Елена. Я не слышал, как она открыла свою квартиру и подошла ко мне.

- Яфииилассь, ссукааа, - донеслось из-за двери, а затем последовал такой удар, что одно из креплений косяка, раскрошив бетон, отломилось и вылетело наружу.

- Дай ключ, - она протянула руку, - дай ключ и беги в квартиру, не оглядываясь, что бы ни происходило. Её голос звенел от напряжения и отдавал неведомой доселе мощью.
- Не спорь со мной! - крикнула она, видя, что я пытаюсь что-то сказать.

Какая-то сила развернула меня и хорошенько наподдала сзади, придавая ускорение. Однако, забегая домой, я приложился плечом о косяк, меня развернуло, и я увидел, как Елена распахивает дверь в ту самую, вечно закрытую квартиру. Раздался радостный детский смех. А потом тамбур залило нестерпимым жаром и светом…

Очнулся я рядом с порогом. Дверь в коридор была открыта настежь, а в дверях стояла моя соседка. Невозмутимая, одетая в халат и с трубкой в руке.
- Вставай, - буднично сказала она, - надо завершить начатое. А то они снова вернутся. Через полгода, год, но вернутся. Можно зайти?


- Заходи, конечно, - пробормотал я и поднялся на ноги.


Елена перешагнула порог, но внезапно замерла и показала пальцем вверх.
- Вот оно. То, что их притягивает.


Её палец указывал на дверной звонок, болтающийся на двух проводах под потолком.
- Выкинь его. Выкинь немедленно! А лучше - разбей на куски, чтобы никто не подобрал.

После всей чертовщины, что я видел этой ночью, меня уже ничем было не удивить. К тому же, звонок мне и так не нравился, но его замена на фоне ремонта всё откладывалась и откладывалась, так как постоянно находились более важные дела.


Притащить стремянку и открутить его было делом пары минут. Потом я хорошенько обработал звонок молотком, оделся, собрал в мусорный пакет обломки и направился в тамбур.

- Лена, а там сейчас - никого?


- Никого. Иди смело. Хотя, постой… Уже светает. Когда ты вернешься, меня здесь не будет. Не ищи, не надо. И - прощай.


- Спасибо тебе. Я не знаю, что ты сделала, но…
Она махнула мне рукой и отвернулась, показывая, что разговор окончен.

Домой я вернулся не сразу. Выкинув чёртов звонок, я отправился к ларьку и затарился пивом. После такого, следовало успокоить нервы.

В тамбуре меня встретил опухший похмельный Виталик. Чувствовал он себя явно неважно, руки тряслись и у него никак не получалось прикурить потухший бычок.


- Зздарова, сосед, - приветствовал он меня, - прикинь, у нас дверь п'явилась. Вот обо что я вчера расшиб башку, видишь - шишка?


- Привет-привет. Как похмелье?


- М'ленько есть. А у тебя шшо - лекарство? - корявый палец Виталика указал на пакет, в котором отчётливо проступали очертания пивных банок.


- Держи, лечись - я протянул ему банку, - А, впрочем, давай-ка и я тут с тобой посижу.

- Тоскливо здесь, страшно. Совсем один я, даже поговорить не с кем. Теперь вот хоть ты появился. Всё одно веселее, хоть ты меня и не уважаешь, - рассказывал резко подобревший на старых дрожжах Виталик.

- Место тут проклятое, вот те крест. Сначала мамашка эта, разведёнка, дитё лет пяти в квартире оставила, а ребёнок пожар устроил. Когда она вернулась, от квартиры и сына одни залитые водой головешки остались. Говорят, потом с моста в реку бросилась.

- В твоей квартире, вот. Нормальные, душевные люди жили. Хоть и не образованные. Мать глухонемая была, но с понятием. Бывало, подойдёшь: "Баба Лера, выпить есть?" и по кадыку себя щёлкаешь. А она тебе самогончика стакан нацедит.
А сын её, Митяй, как с зоны в очередной раз откинется, так устраивал гулянку на весь дом.

Жаль, зарезали их как раз после того, как Митяй в последний раз вышел. Бабку-то сразу насмерть, а когда Митяя выносили, он ещё дышал. Хрипло так, со свистом. Говорят, двадцать четыре ножевых ранения было.
Кто-то решил, что у старухи деньги водились с продажи самогона, вот и захотел поживиться.

А всё эта ведьма. Сначала их прокляла, а потом меня. Я ведь чуть заслуженным артистом не стал. Нет, раньше я так не пил.
Ну как, выпивал, конечно. Не без этого. Театральная жизнь - она такая… А потом однажды, встретил эту узкоглазую и с пьяных глаз послал подальше.
Не со зла, просто режиссёр на меня наорал, а она достала с нравоучениями, мол, пить бросай, не доведёт это тебя до добра. Надоела. Каждый вечер паслась в коридоре со своею трубкой, словно специально ждала.

Тут она возьми и скажи: "Ты меня хотел обидеть, а обидел себя. Теперь будешь пить как лошадь, а из всех удовольствий - одно похмелье". И ведь права оказалась. Я через месяц, когда понял, что проклятье действует, извиниться хотел. Но не успел.
Убили её. Застрелили прямо тут, в коридоре.

Видать, кому-то важному дорогу перешла или сказала что-то не то. Она целительством занималась, огнём лечила людей. К ней всякие приезжали. Иногда на таких машинах, что я в кино только видел.

Виталик замолчал и потянулся за очередной банкой.

- Лена, может, простишь этого дурака? - спросил я вслух.

Меня ласково обдало тёплым воздухом, а Виталик схватился за голову, словно от хорошего подзатыльника.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22778538_m.jpg

 

Ботиночки

 

 

Лесгустой

 

 

Морозная зима 1960-го года. Темно и холодно на улице. Кружит февральская метель. В такую погоду надо сидеть дома, в тёплой комнате, а не пробираться, словно партизаны, по задворкам не самого безопасного посёлка в Горьком под названием “Гордеевка”.

Две фигурки, тяжело дыша, двигаются короткими перебежками по запутанным проходам среди множества частных домов, палисадников и сараев. Пацаны. Каждому лет по семнадцать.


- Может, хватит бежать? – сипло выдыхает один из них. Он говорит с еле заметным татарским акцентом. – Всё вроде. Атаравались, наверное.


- На кичу захотел? – шипит другой. – Мусора примут – будешь на нарах гужеваться. Заткни хлебало, и дуй за мной.

Бег продолжается. Наконец, у ограды большого деревянного дома, они останавливаются, и негромко стучат в ворота.


- Кто там?


- Насос и Кила.


- Чего надо?


- Озябли.


Ворота приоткрываются. Несколько секунд пацанов изучают, затем открывают дверь пошире.
- Залетай.

Весело потрескивают дрова в печи, в доме жарко натоплено. Окна запотели, в комнате шумно и многолюдно. В воздухе плотными завитками стелется табачный дым.


Сдвинуты два стола, однако, места на всех не хватает. Часть гостей прислонилась к стенам.
Толстая Шамиля не успевает подносить угощения и подливать самогон собственного производства.


Сегодня праздник – сын Колька откинулся с зоны. Среди гомона, можно расслышать русскую и татарскую речь, часто звучит «феня».

Присмотревшись к гостям, редкий посетитель захочет остаться в этой компании надолго. Свет единственной лампочки неярок, но даже его хватает, чтобы оценить картину.


Виновник торжества сидит во главе стола, и, щеголяя синими “перстнями”, рассказывает, как кантовался на зоне.
- А там ловкач один был. Дурогонил напропалую безо всякого чифиря. И вот как-то раз свезло ему на больничку попасть…
Колька пьян, ему хорошо.

Справа от него, слегка скособочившись, сидит мужик лет пятидесяти с плоским, рябым лицом. Это «вор в законе» по кличке Патя.


Патя безногий – говорят, проигрался по молодости в карты, и, чтобы отдать долг, лёг под поезд. Он чисто выбрит и скромно одет. У Пати цепкий взгляд, тонкие бескровные губы и сильные руки. Говорят, этими руками он запросто может разогнуть подкову или свернуть собеседнику шею – тут уж как кому свезёт.

Рядом с ним - два мордоворота, при взгляде на которых пропадает всякая охота беспокоить вора попусту. Это братья Перцевы. Профессиональные «скокари». Их специальностью являются магазины и квартиры советских граждан.
Заодно, они выполняют различные Патины поручения.

По левую от Пати сторону, сидит подвыпивший франт в вельветовом костюме с тонкими, подвижными пальцами. Он постоянно барабанит ими по столу, словно наигрывая мазурку. Нет – это не музыкант, хотя с какой стороны посмотреть.


Сашка Лебединский, он же Красавчик, обожает играть в карты, и ему везёт. И дело тут не в фарте, а в ловкости рук. Эти руки Красавчик холит, лелеет, и они его кормят. Поэтому, у него всегда есть деньги.
А когда есть деньги – есть и женщины. Это вторая его страсть после карт. Впрочем, некоторые поговаривают, что первая.

Невысокий плотный паренёк лет двадцати пяти с какими-то капризными, бабьими чертами лица и гладко прилизанной чёлкой, подливает Красавчику самогона, и отвешивает шутейный подзатыльник. Он балагурит со всеми присутствующими, травит анекдоты, отпускает солёные шуточки и первый громко над ними хохочет.


Зовут его Лёха Бабенков, но собутыльники предпочитают называть Бобоном. Бобончик – дипломат. Самый башковитый из присутствующей здесь молодёжи. Его ценит Патя, и иногда доверяет вести переговоры от своего имени.
Эту свою способность Бобон с успехом совмещает с деятельностью «щипача» на Московском вокзале.

Высокий, сухой как скелет, мужчина лет сорока с вытянутым лицом и по-лошадиному крупными зубами, берёт в руки гармонь, кидает на пол кепку и, растянув меха, заводит «Таганку». Его голос совершенно не вяжется с внешностью.


Чистый, звонкий тенор перекрывает шум разговоров, и все замолкают, заворожено слушая гармониста.


Мутный тип с вытаращенными, словно у рака, глазками по прозвищу Сюрюпа, сердито цыкает на двух вновь прибывших пацанов.
- Тихо, щенки. Додик поёт.


Голос певца льётся свободно, взмывая ввысь, страдая и плача, вызывая даже у Перцевых что-то вроде гримасы умиления.

- Цыганка с картами, дорога дальняя.
Дорога дальняя, казенный дом.
Быть может старая, тюрьма центральная
Меня, мальчишечку, по новой ждет…


Допев, гармонист выпивает залпом пол-стакана водки, и кричит:
- А ну, братва, кто подогреет бродягу! Кому шуршелей не жаль – кидай в бабайку!


- Не понтуйся – ворчит Патя. - Нам барыга не кореш. Поэтому убери шляпу с пола и засунь её себе в жопу. Чай, не на вокзале...
Додик ржёт, вскакивает с табурета, и, пританцовывая, наяривает на гармони.

- А жили-были два громилы
Хоп, сирибирибумбия
Один я, другой Гаврила
Хоп, сирибирибумбия
А коль понравимся мы вам,
Гаралапудровая,
Приходите в гости к нам,
Хоп, сирибирибумбия!


Гости пускаются в пляс.

Додик мог достать всё. В смысле, абсолютно всё, но только тем, у кого есть деньги. Фарцовщик, барыга, спекулянт – все эти названия как нельзя лучше отражают суть его деятельности. Прозвище своё он получил за то, что однажды сумел раздобыть по просьбе какого-то профессора собрание сочинений Альфонса Доде на французском языке.

Прирождённый торгаш, он мог подогнать летом снега с Чукотки, а зимой ананасов из Африки. Поговаривали, что не брезговал Додик и марафетом, поставляя редкостное зелье блатной элите.


Бандюки, частенько прибегавшие к его посредничеству при сбыте товара, оказывали Додику покровительство, однако, за своего не принимали, считая «битым фраером».

Сегодня в доме собрался весь цвет уголовного общества Гордеевки. Откинулся Колька, и «малина» гуляет.


Это уже вторая ходка Кольки Сабирова – в просторечии, Сабирки. К своим двадцати шести годам он успел стать матёрым рецидивистом, не признающим никакой иной жизни, кроме той, что даровало ему голодное послевоенное детство, улица и тюрьма.

- Чего приперлись, салаги? – дружелюбно подмигнув и облапив за плечо, Бобон подсел к Насосу.


- Да мы тут это… В общем, Кила говорит, давай погулять к рынку сходим. Вдруг у кого чего плохо лежит? Ну, теплый там кто валяется, бельишко новое сушить повесили, или тетка с рынка заблудилась.


- Ну? Продолжай, я внимательно слушаю.


- Идем, дыбаем – внатуре, фуфлыга прет. Теплый совсем. Одет так прилично, портфельчик у него кожаный и уже лыка не вяжет – наш пассажир. За ширинку держится, шхерится, хочет за угол пойти. Ну, Кила базлает, мол, сейчас он отольет в уголке, а мы его там и примем. Я ему в морду дам, пасть заткну, а ты давай шмонай скорее. Он тощий что сопля – с одного удара – говорит – вырублю.


- Ты кота за яйца-то не тяни. Ближе к делу. Ты же не просто так сюда шкандыбал?


- Короче, приняли мы его как по писаному, обшмонали, а там в портфеле без малого рублей три тысячи и еще вот это за подкладкой нашли, в пиджаке.

Насос что-то показал Бобону, отчего глаза у того полезли на лоб.
Бобон одним движением выхватил предмет из руки Насоса. Блеснуло что-то стеклянное. Бобон вытащил резиновую пробку, поднес предмет к носу и поморщился.


- Значит, на рынке гуляли, говоришь, - больно стиснув руку, он злобно прошипел Насосу.


- Да я-то что? Это все Кила. Это он – говорит, мол, шмонай… Ну, а я-то что? Раз такое дело, вот сюда и приканал. И этого с собой привел.


- Значит так, сиди тут на жопе ровно. Не дергайся. И смотри, чтобы Кила тоже был здесь. Иначе отвинчу башку обоим.


Когда было надо, улыбчивый и веселый Бобончик моментально превращался в злобную и опасную тварь, которой засадить кому-нибудь перо в пузо было проще, чем выкурить папиросу. Впрочем, он не курил, так как считал это вредным для здоровья.

Бобон подошел к Пате, что-то сказал на ухо. Рядом с ним, верные как тень, моментально возникли громилы - браться Перцевы, которые отнесли Патю в соседнюю комнату, пустили туда Бобона, а затем встали около двери. Через некоторое время, дверь приоткрылась и Бобон поманил пальцем Додика. Насос сидел как на иголках. Если в дело впрягся сам Патя – шуток не предвидится.


Через несколько минут, Бобон и Додик вышли из коменаты и подошли к Киле.


- Слышь, Вася, пойдем во двор, потолковать надо, - мягко сказал Додик.


Кила затравленно оглянулся. За ним внимательно наблюдали Перцевы.
Никаких шансов смыться не было. Кила вздохнул, поймал сочувствующий взгляд Насоса и пошел вслед за Додиком.

За столом Красавчик веселит собравшихся. Он схлестнулся в шуточном карточном поединке в «очко» с Сабиркой.


- Син нэрсэ (вот тебе)! – весело кричит Сабирка, выкладывая червовые туз и десятку.


- Ах, ты бусурман! – хватается за голову Красавчик и выкладывает точно такие же карты на стол.


Гости и виновник торжества ржут. Сабирка, кривляясь, делает дружескую шмазь Красавчику, тот выкладывает карты в ряд, ставит на них рюмки и разливает водку.


- Дорожка! – кричит он.


- Дорожка! – орет разгулявшаяся урла.


Выпить надо все рюмки по очереди и без задержек, что Сабирка с удовольствием и делает.

Насоса похлопали по плечу. Сзади стоял Андрей Перцев. Он молча кивнул по направлению ко входной двери. На ватных ногах Насос вышел во двор, где сразу же получил удар в лицо.


- Твой кореш говорит, что ты крыса. Знаешь, что бывает с крысами?
Перед ним стоял тот самый фраер с вокзала и улыбался.


- Было четыре пробирки с марафетом. Ты отдал одну, вторую мы нашли у твоего корефана. – Он ткнул куда-то в сторону. Вопрос: где остальной товар и еще четыре куска? Всего было семь…

Насос посмотрел туда, куда ткнул фраер. Лучше бы он этого не делал.
Кила, с разбитым, неузнаваемым лицом, валялся на земле, стонал, еле шевелился и напоминал недавно знакомого ему человека только отдаленно.
- Я все расскажу…


Остальное поисходило как в тумане. Сначала его жестоко били, а потом, словно куль с мукой, таскали по поселку.


- Где, говоришь? В дровах? Нашли, шуршели есть.


- А где пробирки? Там одна. А вторая?


А вот вторую найти не удалось. Его били снова и снова, но внятного ответа куда могла исчезнуть часть «посылки» не получили.

Избитого Насоса притащили обратно к Пате.
- Что с ним делать?


Патя усмехнулся.
- Он же крыса. А крыс положено опускать. Но я, так и быть, даю ему выбор. Щенок, выбирай что лучше: пером по горлу или хуем по губам.


Насос зарыдал.
- Что, страшно, сука? Не хочешь сдохнуть – будешь пидором. Братва тебе уже погоняло смастырило: станешь “Лялей”.


Он ползал на коленях, размазывая слезы и кровавые сопли по разбитому лицу. Клялся, божился, что никогда больше так не поступит. Просил прощения у всех и за все. Но от него отворачивались. В конце концов Насос подполз к Пате и начал хватать его за руки, целуя и прося пощадить.


- У меня к тебе один вопрос. От этого зависит будешь ты жиь или нет. Зачем ты это сделал? – спросил, брезгливо отдернув руки, Патя.


- Костюмчик купил, а на ботинки денег не хватило. Девочек хотел красивых на танцплощадке. Кто они – а кто я. Да на меня без приличной одежки даже шмары Гордеевские не смотрят.


- Братва, вы слышали? Он всего лишь хотел купить ботиночки! Для девочек! На танцплощадке! Да он пижон! – Патя заржал. Братва угрюмо молчала.


- В общем, так. На первый раз опускать мы тебя не будем. Убивать – тоже. Иди в хату, выпей водки. Разрешаю. Считай, что почти прощен.

Игра в карты – зло. Особенно с Красавчиком. А он умеет втянуть в игру. Когда Красавчик играет по-настоящему, он раздевается по пояс, оголяя немногочисленные татуировки и отказывается быть сдающим. Типа, все по-честному.


- Насос, выпей. – Сабирка налил полный стакан водки. – Неважно выглядишь. Что случилось?


- Упал.


- Бывает. Пей давай или ты меня не уважаешь?


Насос выпил залпом. Через пару минут на душе стало легче, несмотря на разбитое лицо и только что пережитый животный страх.


- Ну, давай с нами. В двадцать одно, по –взрослому ? – участливо предложил Красавчик.


- Смотри как сморщился, - засмеялся Сабирка. – еще не созрел.


Смесь адреналина и большого количества алкоголя придала храбрости.
- Давай!


Сначала Насосу везло, ему подливали водки и ободрительно хлопали по плечу. Затем вдруг везти перестало, но водка не кончалась, и он под одобрительные возгласы продолжал играть. Потом он помнил лишь фрагменты:
- На здоровье сыграешь?


- Сыграю!


Его куда-то тащат по заснеженной улице. Пьяного, счастливого, одуревшего от прощения Пати и что-то проигравшего.
Затем – мерзкий визг тормозящего трамвая и страшная боль.

Очнулся он в больнице. Сильно болели пальцы, но он не мог ими пошевелить. Насос, опираясь на руки, приподнялся. Натянутая на него больничная простыня за коленками опускалась. Там ничего не было.


- Больной. Вам посылка. – в палату зашла медсестра. – Хорошие у вас друзья. Она, усмехнувшись, поставила авоську с апельсинами на тумбочку рядом с больничной койкой, а затем вынула коробку и положила на кровать.


- Открыть? – спросила она и, не дождавшись разрешения, распаковала.


Там были красивые, стильные ботинки с острым носом. Именно такие, которые он и хотел купить.

У старого вора в законе, было хорошее чувство юмора.

Share this post


Link to post
Share on other sites

22785604_m.jpg

 

Пока помню

 

 

Рене Коэн

 

 

Всё меньше нас. Тех, кто помнит. Всё больше тех, о ком. Я пока помню. Как лучшее из того времени. Потому что большая семья для ребёнка, где все его любят, - это счастливое детство.

 

Меня и любили все в коммуналке. На двенадцатом этаже дома по улице Горького. Того самого, с магазином "Пионер", где, как понятно из названия, продавали всё для нужд этих красногалстучных голенастых всемпримеров.

 

Может, поэтому, через много лет, в Израиле, мне казалось очевидным, что в магазине с названием "Shkolnik" должны продавать тетради, ручки, карандаши... Школьник оказался ювелиром.
   
  Я тогда не знала, что кроме мамы, папы и брата, все остальные - соседи. Соседи - это же те, кто живёт в квартире напротив! А тётя Маша и Яша с дочкой Соней - какие же они соседи?!
   
  Яша был моей первой любовью. Вставал он рано, если вообще ложился, сидел на кухне, читал и курил папиросу: загонял её в угол рта, сжимал крупными пожелтевшими зубами, криво ухмылялся и прищуривал глаз, чтобы не лез дым. Яша сажал меня на колени и громко чмокал несколько раз в щёку, щекотно колясь порыжевшими от курева усами. Я честно признавалась ему в любви, а он обещал: будешь хорошо есть - женюсь!
   
  Яша был поэт. Мне он посвятил четверостишье:
   
  Если Ирка за обедом
  Будет есть едва-едва,
  Свалятся за нею следом
  Строчки, буквы и слова...

   
  Но любила я его не за стихи. У Яши было то, чего больше ни у кого не было. Вернее, у него не было того, что было у всех: у Яши не было ноги. Во время войны он работал корреспондентом в газете, самолёт, в котором он летел, подбили, нога при падении безнадёжно сломалась, и её отрезали выше колена.

 

За съеденное яблоко Яша, задрав штанину, разрешал мне играть с культёй. Чернильным карандашом, в том месте, где кожу стягивал розово-мятый шрам, я рисовала глаза и рот, надевала косынку на живую безруко-безногую куклу, баюкала её и пела колыбельную.


   По квартире Яша прыгал на костылях и называл себя кузнечиком. Но перед выходом на улицу он странным образом преображался: надевал костюм, брал в руки палку и шёл, прихрамывая, на двух ногах. Мне он объяснял: я колдун. Поколдую-поколдую - нога и вырастает! Колдунам ведь выходить на улицу с костылями неприлично...


  Однажды мы играли с Яшей в прятки, я забежала в его комнату и спряталась в шкафу. Среди висевших Яшиных костюмов и рубашек, среди Сониных платьев в темноте кроме меня прятался ещё кто-то - большой, холодный и гладкий. Я с ором выскочила из шкафа, а этот кто-то полез за мной, упал мне на спину и скатился с грохотом на пол. Это был первый испытанный мною ужас в жизни: рядом со мной лежала нога... И неважно, что потом Яша, успокаивая меня, называл эту ногу деревянным протезом, для меня она так и осталась ногой. И я долго ещё оплакивала её, несчастную, оторванную от Яши.
   
  Тётю Машу я считала своей бабушкой. Ну, в самом деле, кем ещё я могла её считать?! Она присутствовала в моей жизни всегда - и всегда была бабушкой. Тётя Маша совсем не менялась: маленькая, на полголовы ниже моей мамы, с выпирающими от худобы ключицами, закрученной на затылке гулей, в круглых очках на морщинистом лице и белоснежных воротничках на тёмных платьях.

 

В комнате у неё пахло нафталином и корвалолом, на всякой поверхности лежала вышитая ею салфетка. Тётя Маша всё время что-то шила на швейной машинке и каждую вещь, будь то скатерть, носовой платок или простыня, красиво вышивала-подписывала белыми шёлковыми нитками в углах: «МБ», Мария Белоцерковская. Родными для неё были только мы, её соседи.


  Маша оставалась со мной, когда я болела, усаживала на чёрный кожаный диван с высоченной спинкой, читала сказки и терпеливо распутывала мои кудри тонкими маленькими пальцами. Машины руки всегда были тёплыми и вкусно пахли белым хлебом. Тётя Маша иногда под строгим секретом покупала мне "эскимо" и растапливала его в чашке на плите. Голос у неё был высокий, как у девочки:
  - Маме не рассказывай про мороженое, а то ругаться будет! - почему мама будет ругаться, я не знала, но на всякий случай обещала не рассказывать.


  Ходить тётя Маша не умела - она бегала. И по квартире, и по улице. Когда у Яши кончались папиросы, Маша, которая бурчала на него за вечный дым на кухне, накидывала серый макинтош и тонко кричала от двери:
  - Да куда ты пойдёшь, с ногой со своей! Сиди уже, сама сбегаю, - и бежала, несла Яше "беломор" и свежие "известия".
   
  Яшина дочка, Соня, работала в библиотеке. А вечерами она печатала на машинке, выполняя чьи-то заказы. Этот тюкающий стук навсегда остался для меня непременным приложением к слову "коммуналка". Соня встречалась с молодым человеком по имени Саша.

 

Когда Саша сделал ей предложение, в Яшиной комнате накрыли белой скатертью большой дубовый стол на толстых ногах, поставили на него красный хрустальный графин с вишнёвой наливкой, оливье, квашеную капусту, мочёные яблоки, ломтики селёдки с колечками лука и посыпанную укропом дымящуюся варёную картошку. На торжественный ужин пригласили всех.

 

Тётю Машу, самую старшую в квартире, которую почему-то мама называла "старой девой" (мне это было смешно - бабушка, а "дева"!), посадили рядом с Сониным женихом. Она несколько раз переспросила:
  - Так как вас зовут, молодой человек?


  И каждый раз после ответа согласно кивала:
  - Ну да, ну да, хорошее имя, почему нет?


  Потом, наклонившись через Сашу к Соне, громким шёпотом, по причине своей тугоухости, сказала:
  - Сонечка, а он еврей?


  - Нет, тётя Маша, русский.


  - Русский... - тётя Маша задумалась, нахмурила брови и пожевала кусочек хлеба. И вдруг лицо её просияло:
  - Ну шо ж, тоже люди!
   
  Они исчезли из моей жизни, когда мы уехали в другой город, где жили уже в своей собственной квартире. Но мне до сих пор кажется, что все они так и живут там, в этой коммуналке на Горького, что по-прежнему сидит на кухне Я