Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

30541509_m.jpg

 

Антидот

 

 

лазареви4

 

 

- Здравствуйте, можно к Вам?

 

- Я реаниматолог. Вам вероятно к наркологу. Подождите, пожалуйста, в кабинете, за дверью. Он подойдёт вскоре.

 

Коридоры узкие, белый кафель вокруг. Пол, стены. Зачем тут реаниматолог? Хроников выкачивать с того света? Как там по-научному? Медикаментозное прерывание. Наверно так.

 

- Значится так, больной. Хотя, какой Вы больной, простите. Вид цветущий, ухоженный. Фотокарточка свежая. На какой срок?

 

- Максимально. Пять лет.

 

- Чем обосновано столь категоричное решение?

 

- Захотелось.

 

- Понято. Тоже хорошо. Тогда семь русских килорублей в кассу. Сейчас под ампулы не режем. Гель внутримышечно, под лопатку. Через толстую иглу. После проверка.

 

- А зачем проверка?

 

- Чтобы удостовериться, что препарат на Вас действует. Сколько дней деинтоксикации?

 

- Семь.

 

- Последний раз сколько по времени пили?

 

- Ровно неделю.

 

- Что пили?

 

- Всё. В основном водку. Много. И пиво. Круглосуточно.

 

- Вот здесь распишитесь, пожалуйста.

 

***

Весна в этот год мало того, что запоздала. Растеплялось с неохотцей, лениво. Хмурые сумерки словно валились отвесно вниз от самого, прильнувшего к крышам, неба.

 

Липкой продрисью с утра брызнуло мокрым снегом на замерший в ожидании оттепели город.

Всё бы ничего, но донимал ветер. Стылый, порывистый. Налегал с залива, блуждая промеж каменных коробок многоэтажек. Воровато забирался, паскуда, в рукава, лез настырно за шиворот.

 

Четверг, что ли, был? Наверно так. Значит, в четверг и началось. Запил наглухо, без совести, да без памяти. Впрочем, что там память. Было бы здоровье.

 

В субботу утром тёплая утроба поезда выплюнула давешнего пассажира на затерянный промеж лесов полустанок. Одиноко перелаивалась пара собак за двухпуткой. Там, за семафором, горбатились штабеля свежего, остро пахнущего смоляком пиловочника на нижнем складе леспромхоза.

 

И всё. Тишина да безветрие. С непривычки давило на уши. Наскоро, в два захода, заглотил оставшуюся с ночи пару пива. Прямо тут, на перроне, глядя вслед извернувшейся в повороте нитке уходящего вдаль состава. Привычным жжёным теплом отозвалось что-то жадное, нутряное. То самое, что неумолимо тянет в обратку, стоит только чуть разветриться от хмельного безрассудного жара.

 

Снег ещё и не думал сходить, но уже порыхлел, отяжелел под лучами апрельского солнца. Скоро просядет к земле, пластанёт бликующими лужами по просёлкам.

 

Покупной «Карельский бальзам» настоян на травах, если верить этикетке. В те же сорок градусов. Но тягуч, обволакивает гортань. Брошенные в два ёмких глотка полстакана словно сползают вертикально вниз, прогревая тебя, как пробирку над спиртовкой. Пивом на третий день отпиваться уже бесполезно, не берёт. Как воду пускаешь чрез себя. Но крепенькое держит тут же, заволакивает глаза пеленой беспамятства. Как только что родился. И смех и грех, словом. Нет тебе ни жизни твоей, спелой годами, ни обязательств ещё казалось вчерашних, вздетых собственноручно.

 

В магазине полный пакет светлого в жести и попуткой прочь. Полтора часа просёлком до деревни.

 

***

Баня. Добротная, с высушенного бруса. Чуть на пригорке, да с жаркой широкой каменкой, как исстари заведено. Пар сухой, резкий в такой бане. Полчерпака и калит волосы, пригинает на полке. Промахался до изнеможения полнейшего пахучим берёзовым веником и на ослабших ногах наружу, в сугроб.

 

Воскресное утро. Небо высокое, синее. Яркое солнце искрит на белоснежных обочинах, слепит глаза. Дорога до погоста. Там, промеж высоких сосен, пробираться от одной могилки к другой, поминать многочисленную родню.

Здороваешься с каждым, начисляешь полтишок, разговариваешь. Тихо так, почти шёпотом, что-то далёкое родное, из детства. Обрывки случайные воспоминаний.

 

Слёз отчего-то не было. Вроде и стоят они на пороге, клокочут комком в горле сквозь слова, ан нет. Редко прошелестит крылом где-то поверху одинокая ворона, заденет ветку. Ветер легонько чуть шумнёт в кронах сосен и опять безмолвие. Расползается с каждой размеренной стопкой покой внутри. Вроде как и не один.

 

Вечером потрескивают поленья в печи на кухне. За окном уже непроглядная темь. Водка, вот она, на столе. И роятся в голове воспоминания, наслаиваются одно на другое. Вроде как заново проживаешь что-то близкое тебе, родное до боли в сердце. Потому, как нет иного времени остаться со всем этим один на один.

 

Понедельник, вторник, среда. Сна уже нет. Так, проваливаешься среди ночи часа на три-четыре в бессвязный морок. Сереют за окном предутренние сумерки. Еда не лезет никакая уже который день.

 

***

Что там было раньше? Десять лет, как по-писаному, точно книгу листаешь год за годом. Каждый божий день, сквозь дела да заботы неумолимо тянет, ноет изнутри. Снаружи оштукатурено насыро мнимой успешностью, а что, если глубже копнуть? Начинается-то с малого. А потом не то, что сил, а желания нет себя тормозить. Как меха гармоники тянешь себя вразброс, год за годом всё дальше.

И, глядишь, не надо уже никого. Лишь бы туманная завеса не расслаивалась рваными обрывками перед загнанным взором. Словно бразильский сериал вокруг. Посмотрел отрывками очередную серию и обратно. А куда обратно?

 

***

Спустя дня четыре-пять начинает трясти с утра. И понимаешь сам для себя, либо лечь пластом до вечера, либо дальше. Стоит чуть отпуститься и приходит страх. Паническое, ничем не обоснованное состояние животной тревоги. Будто что-то случится вот-вот, а что? Руки ходуном, кишки пустые, вниз куда-то провалились.

 

Шаг чуткий, осторожный, словно по первому льду в октябре идёшь. Минуту-другую высидел на табурете, глядя на трясущиеся руки на коленях. Бутылка «Столичной» на столе. Тут уже не до культуры, наскоро, давясь обраткой, из кружки, чтоб не расплескать. За три захода уложил грамм двести, потеплело. Обождать с полчаса и ещё столько же. И всё, новый круг. В сельмаг.

А в четверг с утра словно выдохнул. Отпился. Собрался наскоро и попуткой обратно.

 

***

- Проходите, пожалуйста. Ложитесь на кушетку, не волнуйтесь. Мы Вам подключим внутривенно, через катетер, антидот. Он будет стоять, что называется, у порога. Как только почувствуете себя плохо, сразу и незамедлительно дайте знать.

 

- Хорошо, спасибо.

 

Белый кафель, белые халаты. Яркие лампы над головой в четыре слепящие светом линзы. Кислородная маска справа.

 

- Последние три часа ничего не ели?

 

- Да я с самого утра ничего не ем.

 

- Это хорошо. Дышите спокойно и размеренно, но чуть глубже. Так кровообращение будет быстрее. Как только почувствуете себя плохо, мы Вам сразу же пустим антидот.

 

Десять грамм разбавленного спирта. Из шприца, под миндалины. Один глоток. Как же вкусно и знакомо.

 

- И что?

 

- Секунд десять ждите.

 

- Может на меня не действует?

 

Лампы над головой разом уплыли влево. Смазанным бликом мелькнули и темнота. Еле успел рукой слабо махнуть, выдохнул: «Плохо». А дыхание кончилось. Нет его, ни единого вдоха не сделать.

 

Голос далёкий откуда-то, резкий: «Антидот пошёл, кислородную маску, быстро». Падаешь будто вниз и вниз, камнем тяжёлым, мёртвым. Кислород вкачивается раз за разом, выдох инстинктивный, бесконтрольный.

 

Опять голоса, как из другого мира: «Секунд десять ещё, динамика пошла». Сколько этих прокачек уже? Двадцать, тридцать? Длинный нескончаемый коридор агонии. А где же белый свет в конце тоннеля? Тут даже тоннеля нет. Адова чернь.

А потом отпустило. Вернулся.

 

***

Последние три года одинаково было, весной, как по часам. Что-то стреляет в голове и пиздец. Нахуй всё. Себя-то не жалко, вот что самое противное. И вроде знаешь, что нужен ещё, а будто на заднем плане всё маячит. Тут другое. В душе-то весна вечная. И дай волю, недели будет мало. Себе не объяснить, не то, что кому-нибудь другому.

 

Одно время пробовал, месяца два, а то и четыре держался. После по новой. Иной раз с малого начиная, в другой с головою в омут. А винить кого, кроме себя, грешного? Некого. Вот и весь сказ.

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

17681068_m.jpg

 

Прочь от "шоколадного зайца"

 

 

Братья Ливер

 

 

Первые мысли на этот счёт начали приходить ещё в детстве. Сначала - когда на летних каникулах в деревне меня лягнул жеребец Василёк, который одним изящным движением сломал мне четыре ребра и неокрепшее мироощущение.

 

Потом - когда я подцепил дизентерию, купаясь в техническом пруду свинофермы.

 

Наконец, когда после вручения аттестатов мой организм позорно капитулировал перед полутора литрами тетрапачной бормотухи "Кадряночка". Уже тогда, разглядывая картинки в свистнутом из библиотеки учебнике анатомии, я начинал о многом догадываться.

 

Дальше эти подозрения только крепли, со временем переродившись в мрачное, выстраданное знание. Собственными глазами я видел, как растерзанного, переломанного тореадора грузят на носилки, с головой накрывают тряпкой и увозят в чёрном фургоне. Мне доводилось наблюдать, как герои падают с небоскрёбов, как грибники гибнут в медвежьих лапах, как старухи калечат друг друга на распродаже сахара.

 

Эти и другие ролики я отсмотрел на "ютьюбе" не по одному разу. Человеческое тело было ненадёжным, как мартовский лёд, и хлипким, как студень. Спустя пару лет раздумий, я не знал, как жить с этим дальше. И рассказал о своих умозаключениях соратникам по палате, вместе с которыми косил от армии.

 

- Кстати, этому организму ещё нужно постоянно жрать, - прошелестел с соседней койки слабый голос Геленджикяна, культивировавшего у себя дефицит массы тела на грани истощения.

 

- Расскажи об этом доктору на обходе, - Головащенко-младший почесал бок с торчащими рёбрами и взмахнул закованной в гипс правой кистью.

 

- Да ты просто не мужик, вот и всё! - заявил синеватый от недоедания Головащенко-старший и взмахнул закованной в гипс левой кистью. - Такие, как ты, размножаются почкованием.

 

Хотя размножаться ни почкованием, ни каким-либо другим способом я тогда ещё и не собирался, эти слова почему-то задели меня за живое. В тот же день я прекратил симулировать нервную анорексию на фоне отёка Квинке и слинял из больницы.

 

Силы, гормоны и дурная энергия молодости бушевали во мне как кипяток в кастрюле. Я стоял на тротуаре, кушал пломбир и раздумывал о выборе: пойти ли в солдаты удачи, ворваться ли в банк с чулком на голове и пугачом в руках или же написать монографию на тему "Внутренний человек в русской языковой картине мира". В этот самый момент и произошло судьбоносное событие - меня сбил пьяный велосипедист.

 

К счастью, я не успел толком выйти за ворота больницы. Ценой немалых усилий врачам удалось вернуть меня к жизни. Я пришёл в сознание в больничной столовой во время раздачи стаканов с компотом. Вокруг шумели, звенели тарелками, шаркали гипсовыми повязками посторонние люди. Сидящая напротив дама с аппаратом Илизарова строила мне глазки. Нервно поправляя бинты, я чувствовал себя стоящим на комоде фарфоровым слоником. Всякая нелепая случайность в любой момент могла превратить меня в горстку черепков.

 

Тогда я и решил: мне нужно стать твёрдым как несгораемый шкаф, мощным как асфальтоукладчик, убедительным как турбина ГЭС. От канонады моих мыслей в столовой стало жарко. Расталкивая друг друга костылями, пациенты спешно разбредались по палатам.

 

Когда через неделю меня выпроводили из больницы, я приступил к апгрейду своего тела. Всклокоченный и потный, я ворочал железо в тренажёрке, часами бегал по дорожкам парка, занялся армейским рукопашным боем, на ночь вместо подушки клал под голову блин от штанги.

 

Шли годы. Я устроился на стройку, где в мои обязанности входила переноска свай и поддонов с кирпичами. Однажды я почувствовал, как во мне ходит волнами и просится наружу невиданная сила. На меня стали посматривать с уважением даже перворазрядники и сам кандидат в мастера спорта Нерозник, который, не вынимая рук из карманов, уделывал всех в миттельшпиле.

 

Пора было принять серьёзный бой. Среди ночи я увесистой поступью приблизился к обсаженному елями замку. Из-за дверей доносились смех блядей, трескотня рулеточного шарика, запахи гашиша и криминального раздолья. Здесь отирались крупные наркодилеры, сутенёры, торговцы оружием, генералы полиции.

 

Легко перемахнув через двухметровый забор, я показал кулак сидящему на цепи волкодаву. Псина заскулила и убралась в будку. Пинком я открыл дверь в преступный мир. Татуированные амбалы, увешанные золотом цыганские бароны, накокаиненые хлыщи и гиалуроновые богини - все резко повернули ко мне головы. Назад дороги не было.

 

- Эй вы, лупни! - поздоровался я. - Чего уставились? Хозяин пришёл!

 

Отрекомендовавшись, я занял выжидательную позицию. Поднялся гомон, ворвавшийся сквозняк принёс дух облавы. В этот же миг я ушными хрящами почувствовал, что на меня вот-вот обвалятся мощные столбы отрицательной энергии. Присмотрелся. Столбов оказалось два и они имели облик небритых мордоворотов в пиджаках из кожи. Они подступали ко мне, с хрипами отталкивая друг друга и роняя слюну на ковёр.

 

Дальнейшее помню слабо. В голове заискрилось, затрещало, полыхнуло. Перед глазами заплясали пятна Роршаха, складывавшиеся в схематичное изображение трепанации черепа. Моя душа взмыла к люстре из кристаллов Сваровски, помельтешила по золотому карнизу для штор и спланировала вниз, где кто-то метким ударом свёрнутой в трубку газеты размазал её по обоям.

 

Целую вечность меня мотало по лабиринтам тёмных вселенных и сумрачным закоулкам мироздания. Наконец я пришёл в себя от звона посуды и ядрёного запаха горошницы. В больничной столовой царил ажиотаж. Одетые в бинты и лейкопластырь мужики вели за чаем светскую беседу о переломах шейки бедра.

Дама с аппаратом Илизарова улыбнулась мне и сладострастно погладила себя по ножному протезу. От всего этого и от перевязи, на которой болталась моя правая рука, у меня резко испортилось настроение.

 

- Вам, молодой человек, категорически надо больше кушать, - вдруг обратился ко мне седобородый старец в пижаме. Я вспомнил, что постоянно видел его за этим же столом, но всегда воспринимал как предмет больничного интерьера, вроде кадки с фикусом или дежурной медсестры.

 

- Отчего это?! - спросил я, оскорбившись.

 

- Разумеется, я имею ввиду пищу для вашего духа, - пояснил старик. - Достойно ли взращивать цветок телесной удали, коль сама суть твоя пребывает в немощи и запустении?

 

Я вытаращил глаза и на всякий случай поискал взглядом кого-нибудь из персонала.

 

- У моего знакомого бодхисаттвы был похожий случай, - продолжал собеседник. - Никак не мог вытянуть трёхсотку в становой тяге. И что, вы думаете, ему помогло?

 

- Что? - я подался вперёд, не скрывая любопытства.

 

- Медитации. Махамудра. Открытие сакральной чакры. Пребывание в состоянии непреходящей пустоты ума. Полный отказ от мастурбации. Действуйте.

 

Мудрец с кряхтением поднялся и, как Лао-цзы на запад, ушёл на перевязку. Я же остался сидеть, пригвождённый этой внезапной истиной.

 

Прошло время, и раны мои затянулись. Я вырвался из больничной затхлости и устремился навстречу духовному совершенствованию. Районный далай-лама посмотрел на меня красными от выкуренной анаши глазами, вздохнул и сказал, что Дхарма как борода - от неё не имеет смысла удаляться в горы, и она там, куда не дойти пешком и не доехать на повозке. С этих таинственных слов и начался мой путь к себе.

 

Часами я просиживал под деревом Бодхи в рощице за муниципальной баней. Я останавливал внутренний полилог, входил в самадхи, ощущал испепеляющее единство с грудами мусора меж берёзок и освоил хлопок одной ладони. В душные рамки моего "я" меня вернул демон Мара, шумно собиравший в роще пустые алюминиевые банки. Я крикнул, и демон отступил, скрывшись за деревьями.

Стало понятно, что мой дух окреп, а, значит, тело наконец избавилось от своей ущербной природы.

 

Поднявшись, я пошёл туда, где только и могли устроить мне настоящую проверку - в гаражи. Мужики, которые знали меня ещё быстроногим сорванцом, тырившим у них диски и бамперы, сощурились, побросали бычки в пыль.

 

- Говно-вопрос, - сказал Николаич, разжигая паяльную лампу.

 

- Посмотрим, посмотрим, - зловеще пообещал Семиносов, державший кувалду как маршальский жезл.

 

- Ыгыгыгыгы, - резюмировал Шура и приблизился ко мне с монтажным пистолетом.

 

Перед тем, как сделать последний вдох, я успел вспомнить свой дебют на конкурсе рассказов о рыбалке, маму и пирожки из беляшной у Политеха. После этого реальность взорвалась, рассыпалась на кусочки и исчезла.

 

Ожидаемо, когда я пришёл в себя, первым, что предстало моим глазам, была тарелка пшённой каши. Пациенты ожесточённо толкались в очереди за компотом.

Дама с аппаратом Илизарова за время моей отлучки успела налепить на лицо с десяток кокетливых квадратиков пластыря, подвести глаза зелёнкой и накрасить губы жидкостью Кастеллани.

 

Замотанный в кокон из бинтов, я был похож на слегка ожившую и иногда шевелящуюся мумию фараона Рамзеса Третьего. Уборщица Валентина Егоровна, старейший сотрудник больницы, по секрету рассказала, что меня доставили с обширными термическими ожогами и полиорганными поражениями, осложнёнными травматическим шоком, а во время операции из брюшной полости и спинно-мозгового канала было извлечено не меньше семи дюбелей.

 

Валентина Егоровна говорила ещё про мои эритроциты и какой-то гемоторакс, но я слушал рассеянно. Сомнения захлестнули меня. С одной стороны, я выжил, и это не могло не радовать. С другой - моё тело по-прежнему оставалось хлипкой и ненадёжной оболочкой шоколадного зайца. Я был более или менее противен самому себе.

 

Из больницы я, как всегда, вышел в чёрную неопределённость. За воротами меня ждали тысячи разнокалиберных угроз, а я так и не выработал против них сколько-нибудь надёжной обороны. В раздумьях я слонялся по вечерним улицам, спотыкаясь о прохожих, распугивая ППС-ников и не замечая объезжавших меня автомобилей.

 

Отдам себе должное, своих исканий я не оставил. Я делал всё возможное, чтобы стать несгибаемым и твёрдым как пожарный лом. Я развивался, прокачивался и закаливался. Испытания на прочность, которые я устраивал себе, были поистине безжалостны. Редкого сверхчеловека они не свели бы в могилу.

 

На сутки меня запирали в пельменном цеху - в морозильной камере с готовой продукцией. Знакомый инфекционист за бутылку "Журавлей" вводил мне в организм вирус столбняка. Я выходил из электрички, не дожидаясь даже намёка на станцию. Принимал чудовищные кислотные ванны. Результаты устраивали лишь отчасти: каждый раз я выживал, но моему организму и врачебному составу стационара это стоило невероятных усилий.

 

Наконец, судьба позволила мне собрать флэш-рояль. Через одного судебного пристава я сошёлся с профессором Штуцером. Профессор принял меня в своей клинике - на стенах его кабинета висели пилы с заржавленными зубьями, где-то рядом визжала фреза и громыхали листы железа, несло палёной пластмассой.

 

- Результаты эксперимента могут быть непредсказуемыми, - профессор Штуцер закурил самую вонючую сигарету на свете и стряхнул пепел в банку из-под зелёного горошка.
Я кивнул.

 

Профессор взял со стола слесарные ножницы и обкусил заусеницу на пальце.

 

- Нельзя исключать того, что в итоге вас придётся просто-напросто сдать в цветмет, - сказал он.

 

Я кивнул ещё раз, выражая готовность идти на самые фатальные жертвы.

 

- Тогда не будем терять времени и приступим к предоперационному обследованию. Раздевайтесь, - скомандовал профессор Штуцер, выуживая из ящика с инструментами разводной ключ, пассатижи и тюбик с солидолом.

 

Безоблачное небо за окном стало стремительно покрываться ржавчиной.

 

Так я раз и навсегда порвал со своей прошлой жизнью и перестал быть одуванчиком, треплемым житейскими бурями. После всех преобразований, осуществлённых профессором Штуцером, я чувствовал себя непривычно, даже странно. Моё новое тело, как впервые надетый костюм, ещё не разносилось и немного жало в плечах. Но я знал, что это пройдёт, а оболочка уберменша, которой я обзавёлся, никуда не исчезнет.

 

Когда твои конечности выполнены из легированной стали, суставы заменены резинометаллическими шарнирами, а на укреплённой пластинами голове надета шапочка из фольги, чувствуешь себя намного увереннее. Платформы-ступни значительно добавили мне роста, позволяя глядеть на мир свысока. Издавая лёгкий мелодичный скрип, я продвигался по улице.

 

С непривычки было тяжеловато на поворотах - я своротил ларёк с сигаретами и стационарный пост полиции. Выпиравшую сзади хромированную трубу и болтавшийся между ног обрубок пожарного шланга спрятать под штанами не удалось, но это лишь добавляло мне веса. Прохожие с уважением разбегались по сторонам.

 

Не было такой силы, которая могла бы меня остановить. Чтобы окончательно убедиться в этом, я с грохотом вышагал к железной дороге. Снёся шлагбаум и дежурного по переезду, встал на путях, и каждая моя полимерная мышца пела от радости. Показавшийся вдали поезд заканючил протяжными умоляющими гудками. Я улыбнулся, ощерив рот с металлическим капканом вместо челюстей.

 

Двигавший меня сервопривод зажужжал, и я ринулся вперёд. До первого в истории крушения поезда от столкновения с человеком оставалось несколько секунд...

 

Мне повезло - когда я пришёл в сознание, как раз давали гречневую кашу с тушёнкой. По словам старожилов, это блюдо здесь считалось деликатесом.

Поначалу сидевшие рядом со мной тревожно косились в мою сторону, но я сумел быстро расположить всех к себе. Меня окружали прекрасные интереснейшие люди. Мы вели интеллектуальные беседы на самые разнообразные темы - о треморе, ступоре, двигательном буйстве, вязкости мышления, нозепаме.

 

У сидящей напротив дамы с аппаратом Илизарова был кататонический синдром, она расколотила себе череп подарочным изданием "Улисса". Слева от меня ёрзал юноша Герман, разрываемый напополам биполярно-аффективным расстройством. Справа располагались Пётр Фёдорович Сиволапов и его алкогольный делирий. Через проход от меня сидела Скарлетт Йохансон. Правда, ей уже перевалило за полтинник, и она была обрюзгшим мужиком с бородой.

 

Ежедневно ко мне наведывались делегации пациентов и врачей, чтобы сфотографировать меня на телефоны. Завхоз больницы долго втирал мне, что у него всё схвачено в металлокассе, и о том, как недавно почти разбогател на никелированных спинках от больничных кроватей. Я внимал его странным серенадам и пытался понять, к чему он клонит.

 

Прислушиваясь к звукам тайной жизни механизмов внутри меня, я поскрипывал от гармонии с миром. Беспокоил разве что неумолимый бег времени. В мои годы пора задумываться о семье, продолжении рода, возне с памперсами и работе на трёх работах.

 

Разумеется, абы кто не сможет составить моё счастье и выносить здоровое, твёрдотелое потомство. В этом деле я не намерен полагаться на случай и подхожу к нему со всей ответственностью.

Выбираю между автодрезиной и бетономешалкой.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18000860_m.jpg

 

РЫБАЛКА

 

 

Massimo Grechany

 

 

..У нас не говорили: – Пошли купаться!

 

У нас говорили:  – Айда на море!

 

И не говорили:  – Пойдем рыбу ловить!

 

Просто звали:  – Пошли на рыбу!

 

На рыбу выходили утром, часов в пять. Еще с вечера надо было сгонять на Привоз и купить за рубль пол-литровую банку рачков, ныне незаслуженно обзываемых креветками. Рачки были серыми, скользкими и живыми. Считалось, что чем свежее рачок, тем охотней на него будут кидаться бычки. Практически это было не совсем так, но рачки, засыпанные солью, терпеливо сберегались в чьем-то холодильнике, несмотря на недовольство родителей.

 

Незадолго до пяти во дворе раздавался молодецкий свист в два пальца. Это первый проснувшийся будил остальных. Разбуженные попутно, мирные граждане мстительно кидались к окнам, дабы, как следует…

 

Увы, никого во дворе не обнаруживали. Не такие мы дураки чтоб на рассвете свистеть в открытую. Тем не менее, вскоре приглушенно, но более чем слышно в предутренней тишине, хлопали двери…

 

Путь на рыбу проходил через парк Шевченко. Это близко. До парка минуты две-три и по парку до Ланжерона минут десять. Ланжерон – это, если кто не знает, пляж. Причем, не менее знаменитый, чем Лузановка, Фонтаны, Люстдорф или Аркадия. Но на пляже рыбу не ловят. И мы уходили вправо, на скалки, ближе к Отраде. Да-да, скорее на полпути, не доходя того места, где годами стоял уже почти вросший в песок старый, ржавый буксир.

 

В принципе, с буксира ловить бычка неплохо, но уж больно он загажен бичами и прочими тварями, шакальи стайки которых делают эти места не совсем безопасными. Если ты в одиночестве им попадался, то, угрожая «розочкой», а так называлась бутылка с отбитым донышком, отбирали улов и снасти. Ну, и деньги, конечно. Отбирали бы и вещи, наверное, но, кроме плавок, носильных вещей не имелось. Омерзительное чувство ограбленности, грязных рук… Еще и побить норовили…

 

Но мы-то на рыбу ходили компанией человек в пять-десять, поэтому бичей не опасались, но ловили бычков, как уже говорил, на скалках.

 

Скалы и море под ними пахнут тиной, говорят, йодом и еще чем-то приятно горьким. Они еще не успели нагреться. Стоят себе сутулые, слегка скользкие. Выбираем, вернее, занимаем заветные места…

 

Снасти у нас элементарные, а назывались они, помнится, самоловами. Метров тридцать лески, крупная гайка, куриный бог или шмат свинца – грузило и два крючка на поводках длиной сантиметров по пятнадцать. От рачка отрывалась голова, после чего он насаживался на крючок, причем, начиная с хвоста. Кончик крючка из белого мяса рачка выглядывать не должен. Снасть закидывалась в море, и начиналось ожидание. Вскоре палец, на котором лежала натянутая леска, ощущал легкое постукивание…

 

– Пробует…

 

Потом рывок, другой. Надо было подсекать. Подсечка! И скорей, скорей выбирать леску. По сопротивлению вытаскиванию снасти можно было определить размер улова. Бычок растопыривал все свои плавники, и тащить его было не так просто. А когда шел кнут – бычок длиной сантиметров двадцать, большеголовый и темный, то казалось, что тянешь ведро из колодца.

 

Улов насаживался на кукан – кусок лески с щепкой снизу, чтоб бычки не соскальзывали. Кукан, тщательно привязанный, находился в воде, чтоб рыба не засыпала.

 

Часов в десять, начале одиннадцатого рыбалка завершалась. Наступало время завтрака. Из заветного места доставался старый, порядком уже ржавый противень. Кто-то разжигал костер, кто-то нырял под скалки, где в прозрачной, зеленоватой воде видно, как к камням прилепились тысячи мидий.

 

Мы рвали мидии сотнями и доставляли к костру. Потом они очищались от водорослей, максимально промывались и вываливались на раскаленный противень. От жара мидии пускали сок. В него мы макали куски черного хлеба. И это было так вкусно!

 

Несколько лет спустя мы научились запивать эту еду сухим белым вином «Перлына степу»… Но я не об этом.

 

Поев, делили улов. Каждый должен был принести домой примерно равное количество рыбы. А то, не принесешь ничего или пару всего рыбок и – кто их знает этих родителей? – в следующий раз не пустят… Да и в некоторых семьях на этот улов очень рассчитывали…

 

Обратно возвращались по склонам. До парка. А там по аллее. В густых кустах на склонах обычно встречали бичей. Их всегда было три-четыре человека. Лет по… Даже не знаю. Тогда они казались старыми. От них пахло чем-то затхлым, перегаром и мочой. Противно пахло! Хотелось ускорить шаги, но мы этого не делали. Шли мимо медленно, с достоинством. А они делали вид, что нас не замечают.

 

Как-то, когда я шел мимо них, поймал себя на том, что переполняет меня ненависть острая, как бутылка с отбитым донышком. И только сейчас понимаю, что был не совсем прав..

Share this post


Link to post
Share on other sites

18279006_m.jpg

 

«Серёга»

 

 

Евгений Юрьев

 

 

На станции Рубцовка мужики купили у цыган робота. И поехали дальше. Робот сидел тихо на нижней плацкарте, обхватив целоновую голову натруженными руками, мерно покачивался.

 

Казах-китаец с допотопным сканером, проверяя вновь подсевших, кивнул на робота: - Небелковый? Тощно? Багажный есть?..

 

Серёга достал из-за пазухи узелок, развязал целофан и дал китайцу древний круглый кэш. Мамку когда хоронили, нашли у нее целую горсть настоящего пластикового кэша.

 

- Нибалути! Рускасвинна! – напутствовал китаец.

 

- Пошло нах, — чотко отреагировали мужики.

 

На подъездах к деревне робот вдруг забеспокоился, завозился. Как краб. —  Слы, чурбан, тихо сиди, ну! Не то бошку саморезом засверлю, — шуганул Серега.

 

В деревне их ждали целой толпой.

 

- А, бл@! Чурбана привезли! пиздить будут! — весело заорали пацаны, чуть только робота вытолкали из вагона.

 

Робота сразу потащили в центр, на лобню, перед ларьком.

 

Привели на пятак, и Серёга с ходу йобнул роботу с локтя по твердой голове. Локтем-то, через целоновую вату бушлата, и не больно. А голым кулаком пиздил роботов только Михалыч, ветеран Сибирской, ему-то пох. За ним уже послали кого-то из ребятишек. Михалыч жил на отшибе, в гофродомике, бодяжил бражку из целоновой пульпы, но на потеху всегда приходил. А сетевой имплант он, вопреки казенным уложениям, расковырял и выкинул. Щека заросла грубым шрамом, но от регулярного фейс-скана Михалыч ловко уклонялся.

 

- Ну чо, сука, оборотка будет? — Серега опустил руки, раскрылся, и стоял перед роботом, переминаясь.

 

- Во! А ты пиздани ему в брюшко, у него там мягко! — началась потеха, — Э, чурбан, не стой ты как пидор, ёбни в оборотку! Чо ты, бл@, не мужик?!

 

Серега плюнул роботу в лицо. Робот стоял.

 

- Так, чурка целоновая, тебе чо цыгане сказали? Я твой хозяин теперь, пральна? Так? Отвечай, йобана, вопрос нихуя не риторический, — Серега знал непростые слова и применял их по делу.

 

- Ну так — отвечал робот.

 

- Ооо! - взорвался весельем народ, — заговорил! Говорящий! Чурка говорящая! Не наеб@ли цыгане, настоящий робот!

 

- Ну, так вот я тебе приказываю, чмо. Я велю тебе! Во-первых, встань, как положено, зад подбери, подбородок выше, нах, корпус прямо, смотреть весело. Во-вторых, быстро, бл@ть, взял и ёбнул мне в торец. Понял, нах..?!

 

- Понял. Не положено.

 

- Ах ты сучёныш! Не положено!? — Серега реально вскипел, — это ты, блять, решаешь, чо положено? Это я, бл@ть, решаю! Понял-нет?

 

- Да понял я. Не положено.

 

Тут уже в круг молча ворвался подоспевший Михалыч, яростный, сухой, и с набега, без разговоров, провел маоваши с правой, в верхнюю секцию. Ноги у Михалыча были кремниевые от колена, дешевые, но крепкие. Хотя как крепкие. Как-то он по пьяни отхуячил себе обе казенные ступни болгаркой. Долго сидел, пилил, ухмылялся, щурился от искр, три диска перевел. Потом в районе не хотели новые ставить, но по итогу Михалыча официально признали ебанутым ветераном и нарастили новые ноги.

 

А робот устоял. Покачнулся, но устоял. Михалыч провел серию. Робот стоял. Пластинка целоновая только отскочила откуда-то у него и упала в пыль.

 

- Ишь ты. Крепкий, бл@ть. А прежнего-то быстро ухайдокали, — мужики уже отошли от первой радости, стали рассуждать, степенно, с удовольствием, — так этот, глянь-ко, с пластиком еще, с жалезом, из старых выпусков, они крепкие раньше-то были, без сносу, надёжные, это щас дерьмо гонят и гонят, куда катимся, воопще непонятно...

 

- Может я убегу? — спросил Серегу робот.

 

- Оо! Убегу! Бегун он, ептыть! Вон разбегись и ёбни себя об стену-то! — снова началось веселье.

 

Серега стал уже очень злой.

 

- А правильно, вот об эту стену ёбнись с разбегу, — Серега показал на древнюю бетонную стену Столовой.

 

Стена стояла корявым треугольником позади ларька. Что это за Столовая такая, никто не знал, но бабы по праздникам оставляли у стены еду и просили себе и детишкам других ништяков взамен. В стену были вмурованы старинные силикатные блоки, образуя строгую и торжественную надпись: Бригада Гудермес — 82. Вот у Гудермеса бабы и просили.

 

- Ну нах... Не положено мне, Сергей, — робот старался сохранять лояльность. Собственно, у него и не было другого выхода.

 

- Та-ак. Типа ты меня слушаешься во всем, хуё-моё, только мне ты навредить не можешь, так, и себе тоже не можешь, ага? Жидовские ваши разводняки, так? Три закона вашей ёб@ной роботехники? Это мы в курсе. Щас мы эту хуетень твою мозговую перехитрим. Если ты не уебёшь себя об стену, мне будет очень хуёво. Понял? Или не веришь мне? А?

 

- Понял. Верю.

 

- Так действуй. Йобана. Не причиняй мне вред своим бездействием. Сука.

 

Народ расступился. Робот побежал небыстро, толкнулся о стену плечом и встал.

 

- Ну! Ебошь! Если ты щас наглушняк не уебёшься, я тут сдохну, нах..! Мы все тут сдохнем, если ты не уебёшься об стену! И бабы, и детишки вон сдохнут, если не уебёшься! Гляди-ко, все! Все, нах..! Поумирают!

 

- Урод ты. Гад ты. Гад. - Робот сказал это, как сплюнул. 

 

Отшагал от стены, чотко развернулся, стремительно ускорился и с жуткой мощью ударил в священную стену плашмя.

 

А Серега упал наземь, как юродивый в корчах, и прям забился: - Ох, как же мне хуёво, как хуёво! Ебошь! Ебошь за ради Бога! Спаси! Спаси!

 

Бабы зароптали, закудахтали бранчливо, но остановить Серёгу никто не решался.

 

Робот бился об стену. Разбеги его становились все короче, стремительнее, яростнее. Удары были мощнейшие, как тугой набат, всё чаще, хлеще по звуку.
Клочья целона разлетались как брызги, стена лопнула по краю, кусок бетона с частью священной надписи откололся и рухнул.

 

Народ испуганно крестился.

 

Робот, похожий на безумного больного муравья, брызжа фонтанчиками синей компрессионной жидкости, подошёл, раскачиваясь, к стене для последнего удара, чуть коснулся её. И упал со всхлипом.

 

И остался лежать у стены Гудермеса, среди прежних жертвоприношений, расклеванных птицами дошираков, казённых и кустарных картофелин, солёных, сладких и кислых батончиков.

 

Все молчали. Серега только скулил, царапал землю. И все молчали. Михалыч шагнул, ухватил Серегу за плечо клешней, тряхнул: - Слышь, Серёга, хорош. Пустое это — с богами лоб в лоб биться. Нам свою природу не поменять. А душу если пожгло, слышь, так я тебе одолжу болгарочку, чо. И диски есть целиковые, — Михалыч ухмыльнулся, — пойдем лучше целоновки хапнем, с утра только дистиллят через фильтрА процедил.

 

Серёга сразу затих, встал, смущённо гыгыкнул, глянув на земляков. Никто его чо-то не поддержал. Но и не попенял.

 

И пошел он бухать с Михалычем. У Михалыча в незарегистрированном огороде, в сырой низине жил ручной двоякодышащий сом. Толик. Огород был прикрыт от гугла поваленной ветлой. Серега как выпьет, любил с Толиком возиться, забирался под ветки ветлы как в шалаш, сидел на кортках, кормил Толика подрумяненными в "аэро" батончиками, беседовал. Бражки ему давал даже, по чуть-чуть, за жабры. Хоть и не божья тварь, химерический клон, а всё — живая скотинка, такую поддержать — в радость.

 

Сам-то Серёга был хомоидентичным белковым репликантом, к мамке в семью попал по госразнарядке, на кормление, детёнышем, в то время таких "серёг" полным полно наплодили, по межнацпроекту. Вырос, отслужил, натурализовался до первого уровня хомоидентичности, но, как все репликанты, нравом остался диковат. Вот и небелковых не любил.
Ну да Гудермес ему судья.

 

А вообще-то роботов пиздить — тема старинная. Раньше, когда жизнь была побогаче, утильных роботов покупали парами, разбирали по дворам, обучали ударам, матюкам заковыристым и стравливали. Ох и битвы бывали, угарные. Как же они хлестались друг с дружкой, буратины эти. Смеху было, и разговоров потом на неделю.

 

Щас-то уж не то веселье, конечно...
И в этот раз вон не шибко весело получилось.

 

Да и пох...

Share this post


Link to post
Share on other sites

18489659_m.jpg

 

Не про винтовку (быль)..

 

 

Шева

 

 

А так-то всего-то: ствол, ствольная коробка, прицел и мушка.
В ствольной коробке главный механизм, конечно, затвор. Аж семь деталей: стебель затвора, боевая личинка, выбрасыватель, курок, ударник, боевая пружина, соединительная планка.

 

В спусковом механизме всего четыре: спусковой крючок, спусковая пружина, винт спусковой пружины, ось спускового крючка. Магазинная коробка вертикального типа с однорядным расположением патронов. Прикрепляется к ствольной коробке снизу, прикрывая нижнее окно последней винтом упора, проходящим через отверстие угольника и хвостовым винтом через отверстие в спусковой скобе.

 

Снизу закрывается крышкой, которая в задней части удерживается защелкой, а передняя, имеющая овальный вырез, находит на шарнирный болт, закреплённый в угольнике.

 

Для заряжания винтовки необходимо наполнить магазинную коробку патронами, дослать патрон в патронник, и запереть канал ствола.

 

При выжимании патронов из обоймы нижний патрон давит закраиной гильзы на лопасть отсечкиотражателя, отводя её влево, и ложится на подаватель, а лопасть отсечкиотражателя под действием пружинной части отходит вправо, при заходе под лопасть отсечкиотражателя второго патрона нижний отводит влево отсекающий зуб пружинной части и заходит в магазинную коробку, и тогда, направляясь закруглёнными уступами боковых стенок коробки, патроны отходят несколько назад, так что закраина вышележащего патрона располагается впереди закраины нижележащего…

 

Всё, прекращаю, - всё равно ничего не понятно.
Да и обещал же не про..

 

 

 

…И вдруг влюбился.
Так бывает.
Да чего там,- обычно так и бывает.
Она была замужем.
Двое мАлых малЫх. Муж - в два раза старше. В те годы, - конец девятнадцатого века, обычное дело.

 

Но дома супруг бывал редко. В основном вращался «в кругах» Санкт-Петербурга и Москвы.
А ей-то, ей - двадцать один. Всего.

 

И тут в их имении появляется он, - двадцатишестилетний красавец-офицер в звании капитана.
Как стало модно говорить через два века, - no comment.

 

Но приехавший «на побывку» муж зорким глазом «постороннего» быстро подметил намечающееся неладное.
Неловкая, некрасивая ситуация.
И он решает уехать и забыть.

 

Четыре года мучился, пытался выбросить из головы, стереть из сердца.
А нет. Не зря говорят - сердцу не прикажешь.
И не выдержал, через четыре года опять вернулся туда, куда так тянуло всё время.
И она сдалась.
И они были счастливы.

 

Но, как известно, со временем всё тайное становится явным.
Мужу не понравилась роль рогоносца. Произошло объяснение, оскорблённый супруг обозвал его ничтожеством.
И тут же был вызван на дуэль.

 

Супруг, штатская штафирка, зассал. Написал жалобу командованию о ненадлежащем и вызывающем поведении, недостойном русского офицера.
Запрет дуэли, домашний арест.

 

Но только вышел из-под ареста, он повторяет вызов на дуэль. На этот раз - в публичном месте, в Дворянском собрании, на глазах у многих.

От своего прямого начальника, генерала Бестужева-Рюмина получает строгий выговор и еще две недели домашнего ареста.

 

Но её муж, хитрая бестия, понимает, что это - не конец истории.
И придумывает потрясающий ход.

 

Через общих знакомых передаёт, - Если ты уже так сильно втюрился, - хрен с тобой, забирай! Только в качестве моральной компенсации заплати индульгенцию - пятьдесят тысяч рублей.
Деньги по тем временам огромные. То есть фактически - сумма неподъёмная.

 

Но вмешивается его величество случай.

Он делает изобретение. Колоссальное, великолепное изобретение.
И на Всемирной выставке в Париже получает Гран-при. На родине его награждают орденом Владимира, производят в полковники и дают очень большую премию. В тридцать тысяч рублей.
Казалось бы…

 

Но он, как порядочный человек, большую часть премии раздаёт тем, кто помогал ему в работе над изобретением.
По нынешним временам каждый скажет, - Вот же чудак человек!

 

Но Бог тоже всё видит. И блажненьким помогает.

Его награждают Большой Михайловской премией.
Которой хватает.

И он выкупает жену. Постаревшую на шестнадцать лет после их первой встречи, но такую же любимую, желанную, ненаглядную.
Единственную.

 

…Прожили вместе всего одиннадцать лет.
На Рождество тысяча девятьсот второго года, уже будучи генерал-майором, он простудился.
Потом - двустороннее воспаление лёгких.

 

Когда его хоронили на городском кладбище Сестрорецка, на крышке гроба лежали генеральская сабля… и винтовка.
Изобретение всей его жизни - трёхлинейка Мосина.

 

Не знаю, как кому.
Меня цепануло.
Почему-то.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18490834_m.jpg

 

Дисфункция

 

 

Шева

 

 

Порфирьевич проснулся где-то в начале третьего.
Неожиданно выпав из очередного сна.

 

Вставать не хотелось, но Порфирьевич понимал, что не заснёт, пока не отольёт.
Что поделаешь - возраст. А точнее - простата.

 

Как сказал ему тогда в поликлинике врач-уролог, услышав от Порфирьевича ответ на вопрос, - Сколько раз ночью вы обычно встаёте в туалет? - Раза три, - Значит, теперь вы наш клиент! Да вы не переживайте, после пятидесяти это - у восьмидесяти пяти процентов мужчин!

 

Порфирьевич поднялся с кровати, сунул ноги в тапочки и пошлёпал в туалет.

 

Странно, - отлил, и захотелось пить. В чистом виде Порфирьевич воду почему-то не любил, поэтому решил сварганить чайку. Пока чайник нагревался, Порфирьевич включил небольшой телевизор, который стоял у него на кухне.

 

Пощёлкал каналами. Остановился на том, где в студии куча молодых девок внимательно слушали уже немолодую, но всё еще старающуюся выглядеть эффектно тётку лет пятидесяти.

 

- На старую блядь похожа! - подумал Порфирьевич, - Или на «мамку» из борделя. Интересно, что это она девкам втирает?

 

Вдруг его взгляд упал на низенький столик перед «мамкой». Камера как-раз дала крупный план, и удивлённый Порфирьевич увидел на экране телевизора головку от.. хуя.

 

Натуральную такую, как живую.
Хотя, конечно, пластиковую, или из чего их там делают?

 

В этот момент бандерша взяла в руки искусственный член, и любовно оглаживая головку пухлыми пальцами, унизанными кольцами, продолжила свой рассказ:

 

 

«…Эта техника называется «Бесконечный ввод». Движение отличается универсальностью и простотой. В то же время оно доставляет большое удовольствие мужчине, так как его ощущения подобны тому, как если бы он постоянно входил в женщину. Вы нежно обхватывает всеми пальцами одной руки головку, а другой берёте за основание. Затем рука от головки скользит вниз к основанию, а та рука, что была у основания, переносится на головку, и повторяет движения первой руки. Таким образом, перебирая руками, вы создаёте ощущение беспрерывного постоянного вхождения. Женщина может регулировать интенсивность стимулирования члена за счёт силы хватки. Также эту технику можно использовать как промежуточную, то есть использовать её каждый раз, когда вы меняете одно движение на другое.

 

Следующая техника - «Бесконечный вывод». Эта техника является полной противоположностью предыдущей. Если в первом случае мы создавали ощущение постоянного проникновения, то теперь наоборот - постоянный вывод. Для этого вы делаете всё тоже самое, только в обратном направлении - движения производятся от основания к головке члена. Этот прием хорошо еще использовать в том случае, если мужчина сильно возбудился и нужно немного остудить его возбуждение для того, чтоб он не кончил раньше времени…»

 

 

Девки в студии слушали, затаив дыхание. Некоторые записывали.
С возрастом Порфирьевич стал немного глуховат, поэтому он включил звук громче.

 

Слова, которые так легко слетали с ярко накрашенных губ мадам, Порфирьевичу были удивительны, вместе с тем каким-то животным, инстинктивным чутьём общий смысл сказанного он уловил достаточно быстро.

 

- Чудеса, да и только! - произнёс Порфирьевич. Даже оживился, - Интересно девки пляшут!

 

 

«…Как я уже говорила, эректильная дисфункция - это невозможность достижения и поддержания эрекции, достаточной для совершения полового акта. Одно из самых распространенных сексуальных расстройств у мужчин. Не будем останавливаться на первичной эректильной дисфункции - это когда мужчина ни разу в жизни не смог совершить половой акт. Такое встречается крайне редко.

 

Самый частый вариант - вторичная эректильная дисфункция, когда до поры до времени в сексуальной жизни мужчины все было отлично, и только потом появились проблемы с эрекцией.

И если дисфункция носит психогенный характер, то вы должны будете применить всё ваше внимание и умение самым тщательным образом. Должна, девочки, предостеречь: дискурс - не бери дурного в голову, здесь не работает. Наоборот…»

 

 

- Ишь ты! Понимает, о чём говорит, - с уважением, и даже одобрительно прокомментировал Порфирьевич.
И выключил телевизор.

 

По дороге из кухни в спальню увидел, что он опять забыл выключить свет в туалете. Беззлобно чертыхнулся, - Эх, Семён Семёнович…

 

Порфирьевич вернулся в спальню, подошёл к кровати.

 

Янке, видно, стало жарко, - она сбросила одеяло на пол, простынку отбросила к бёдрам.
А сама вытянулась на спине во всей своей юной, пышной, рубенсовской красе.

 

«СтОит, стОит, - очередной раз подумал Порфирьевич, - Раз в месяц, с пенсии, можно себе позволить. Побаловать себя..»

 

Взглянув на белеющие аппетитные формы, он хотел было…, но пожалел так сладко спящую Янку, и передумал, - Лучше утром. Как обычно. С оттяжкой…

 

Аккуратно и бережно накрыл Янку простынкой, лёг рядом. И заснул.

 

И снились ему почему-то тётка - «мамка» из телевизора, чужие, незнакомые, молодые и весёлые девки, с которыми он, надувая щёки, разговаривал на каком-то незнакомом иностранном языке. С удовольствием выговаривая, даже смакуя, замысловатые слова: эректильная дисфункция, коитус, дискурс, патогенез.

 

При этом отдавая себе отчёт, что несмотря на накрахмаленную белую рубашку, любимый галстук и двубортный пиджак, ниже пояса на нём только «семейные» трусы.

 

Но и операторы, и остальной люд в телестудии этого будто не замечали.
Будто так и надо, так и положено.

 

«Может, из уважения к ветеранам движения?» - подумал про себя Порфирьевич.

 

Про себя.

Но даже во сне он понимал, что Янка рядом.

И это грело.

И не только тело..

Share this post


Link to post
Share on other sites

ce2806a45b2fa0699d305599d4194297.jpg

 

ГОЛОВА

 

 

Михаил Веллер

 

    

Если медик циничен в силу профессии, то первокурсник - еще и  в  силу
возраста. Шик  первокурсника  не  просто  позавтракать  в  анатомичке,  но
желательно  облокотившись  на  выпотрошенный  труп.  Так   устанавливаются
нормальные рабочие отношения с бренной людской плотью. А уж  санитарить  в
морге - законная студенческая халтура. Своя бравада в каждом деле.

 

     Правила высшего уже тона,  аристократического,  рекомендуют  студенту
иметь дома череп. Не муляж, а настоящий;  атрибут  священного  и  древнего
ремесла медицины. Как наглядное пособие  он  полезен,  чтобы  учить  кости
черепа, коих числом - непосвященные и не подозревают - сто двадцать  семь.

 

Одновременно он является  изысканным  украшением  интерьера  и  хорош  как
подсвечник,  пепельница,  пресс-папье  и  чаша  для  вина  на  пьянках   с
обольщением девочек. Вещь в хозяйстве ценная.

 

     Он и денег стоит ощутимых. Студент и деньги - вещи совместимые  редко
и ненадолго. И наш студент решил  обзавестись  сим  необходимым  предметом
просто и бесплатно.

 

     Наш студент подрабатывал в анатомическом театре. Анатомический  театр
отличается от просто театра тем, что умершие от скуки во втором развлекают
посетителей в первом. В чане с формалином, где плавали  годами  препараты,
наш студент облюбовал подходящую бесхозную голову и в  удобный  момент  ее
выудил.

 

     Он аккуратно упаковал голову в полиэтиленовый пакет, обернул газетами
и уложил в мешочек. И втихаря вынес.

 

     Через город в час пик путешествие с  головой  доставило  своеобразные
ощущения. В  трамвае  просили:  да  поднимите  вы  свою  сетку,  на  улице
интересовались: молодой человек, не скажете, где вы купили капусту; и тому
подобное.

 

     Он снимал комнату в  коммуналке,  в  общаге  места  не  досталось.  И
дождавшись вечером попозже, когда соседи перестали  в  кухне  шастать,  он
приступил к процессу. Налил в кастрюлю  воды,  сыпанул  щедро  соли,  чтоб
ткани лучше отслаивались, погрузил полуфабрикат и поставил  на  плиту,  на
свою горелку. Довел до кипения, сдвинул крышку (можно списывать  рецепт  в
книгу о вкусной и здоровой пище), полюбовался, и удалился к себе.

 

     Лег на диван и стал читать анатомию, готовиться к зачету.  С  большим
удовольствием повторяет по атласу кости черепа.

 

     Тем временем выползает по ночным  делам  соседка  со  слабым  мочевым
пузырем. Соседка - она любопытна по своей коммунальной сущности.  Особенно
неугомонна она до студента. А кого он к себе водит? А с  кем  он  спит?  А
сколько у него денег? А что он покупает? А чего это  он  вдруг  варит,  на
ночь глядя, да в такой большой кастрюле? он  отродясь,  голодранец,  кроме
чайника ничего не кипятил, по столовкам шамает.

 

     Оглядывается она, приподнимает крышку и сует нос в кастрюлю.  И  тихо
валится меж плитой и столом. Обморок. Нюхнула супчику. Неожиданное меню.

 

     Там и сосед вылезает, попить хочет, перебрал днем. Видит  он  лежащую
соседку, видит кипящую кастрюлю, парок странноватый разносится. Что такое?
Окликает соседку, смотрит в кастрюлю... А на него оттуда смотрит человечья
голова.

 

     Дергается он с диким воплем, смахивает кастрюлю, шпарится кипятком да
по ленинским местам, орет непереносимо,  а  кастрюля  гремит  по  полу,  и
голова недоваренная катится.

 

     На этот истошный крик хлопают все двери - выскакивают соседи.  И  что
они видят:

     сосед  выпученный  скачет,  как  недорезанный  петух,  и  вопит,  как
Страшный Суд. Соседка лежит промеж плитой и столом кверху задом, так,  что
на обозрении только ноги и немалый зад, а верха  тела  за  ним  не  видно,
заслонено. А на полу в луже валяется обезображенная, страшная голова.
     И все в ужасе понимают так, что это соседкина голова.

 

     И  тут  в  пространстве  гудит   удар   погребального   колокола,   и
потусторонний голос возвещает:
     - Это моя голова!..

 

     Тут уже у другой  соседки  случилось  непроизвольное  мочеиспускание.
Прочие посинели и воздух хватают.

 

     А это студент, сладко усыпленный анатомией, вздрыгнулся от  кухонного
шума, в панике чуя сердцем  неладное  тоже  вылетел,  в  темноте  коридора
тяпнулся впопыхах башкой с маху об медный таз для варки  варенья,  который
висел на стене до будущего лета, и в резонанс проорал упомянутую фразу  не
своим от боли голосом, искры гасил, которые из глаз посыпались.

 

     Хватает  студент  голову,  дуя  на  пальцы  кидает  ее  в   кастрюлю,
возвращает на плиту, материт  всердцах  честную  глупую  компанию.  Соседу
спускает  штаны  и  заливает  ожоги  растительным  маслом  и   одеколоном,
остатками одеколона соседке трет виски и шлепает по щекам,  она  открывает
глаза и отпрыгивает от него, людоеда, в страхе за людей прячется.

 

     Студент молит и объясняет. Соседи жаждут  кары.  Звонят  в  скорую  -
через одного плохо с сердцем. Ошпаренному особенно плохо на полметра  ниже
сердца. Обморочная заикается. Заикается, но в милицию звонит: а  ну  пусть
разберутся, чья головушка-то!

 

     ...Обычно реакции медицины и милиции совпадают,  но  здесь  разошлись
решительно.  Эскулапы  валялись   от   восторга   и   взахлеб   вспоминали
студенческие развлечения; милиция же рассвирепела и приступила к допросу с
пристрастием и даже  применением  физического  воздействия:  дал  старшина
анатому в ухо, чтоб вел себя потише и выглядел повиноватее.

 

     С гигантским трудом удержался он в институте, оправдываясь  безмерной
любовью к медицине и  почтением  ко  всем  ее  древним  традициям.  Голова
вернулась в  анатомичку,  студента  же  с  работы  в  анатомичке  выгнали,
разумеется, с треском; и со стипендии сняли на весь следующий семестр.

 

     К слову уж сказать, зачет по анатомии он с  первого  захода  завалил.
Балда.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18543219_m.jpg

 

Жмурки

 

Самолётов

                                

Ирина и Галя – сёстры погодки. Метиски – в них  четверть таджикской крови. Чудо – как хороши. Гале двенадцать, моя ровесница, Ирина – на год постарше. Светло-каштановые волосы Гали золотятся на свету, смуглые предплечья и груди покрыты белым пухом, словно припорошены снегом. Ирина мечтательней и строже, мастью чуть потемней, и формы более развиты, всё-таки на год постарше.

 

Когда Набиевы приходили к нам в гости, взрослые садились трапезничать за накрытый в гостиной стол, а я с девчонками играл в спальне в жмурки.

 

Водящему завязывали глаза полотенцем, и он должен был кого-нибудь поймать, кого поймали и опознали – сам начинал водить.

 

Идея с полотенцем прожила недолго, поскольку можно было подглядывать в щель, задрав голову. И тогда дополнительно мы стали выключать свет. С полотенцем на глазах, да ещё в темноте не очень-то поподглядываешь.

 

Ориентировались на шорохи и звук дыхания,  замирали, когда водящий проходил в сантиметре от тебя, или тихо отходили с его пути.

 

В обоих торцах длинной и узкой комнаты стояли кровати, и при определённой сноровке можно было загнать девчонок к одной из них и там поймать. Но поймать – мало, по правилам надо было угадать – кто. У девчонок с этим проблем не было, а вот у меня…

 

Они стояли, замерев, стараясь ничем себя не выдать, а я пытался различить их на ощупь: трогал грудь, осмелев, стал залезать под платье. Медленно проводил рукой по тыльной стороне бедра, утыкаясь в трусы, поднимал резинку и ощущал под пальцами лохматый лобок.

 

Когда  мои руки возвращались к груди, я чувствовал подушечками пальцев, как сильно бьётся под ними чьё-то сердце. На самом деле, я давно знал, что это Ирина, поскольку грудь у неё была побольше, но мне так хотелось ещё поводить, что я лукавил:
- Галя! – кричал я и снимал полотенце.

 

Галя включала свет, и я с деланным  удивлением на лице обнаруживал свою ошибку. Сестрёнок всё это жутко смешило. Свет выключали, и я снова начинал водить. На этот раз я пошёл в сторону Гали, обогнув шкаф и стараясь не удариться в темноте. Галя стояла на кровати и её выдали некстати заскрипевшие пружины.

 

Я уткнулся головой прямо ей в живот, обхватил руками её ягодицы под платьем и медленно стал стягивать с неё трусы, заворачивая их в трубочку. Моя голова оказалась у неё под подолом, и  уткнувшись носом в щёточку её лобка, я ощутил запах свежей, только что вынутой из солёного раствора  брынзы – запах её возбуждённого влагалища.

 

- Что это вы тут делаете в темноте? – Открылась дверь и щёлкнул выключатель. Я едва успел отпрянуть:

- В жмурки играем..

 

- Ну, ну, - с сомнением хмыкнул Галин отец, - смотрите, не заиграйтесь..

 

И как в воду глядел...

 

(Мелькает перед глазами сумбурная нарезка воспоминаний: мы с Галкой под прядями плакучей ивы, с ветвями настолько тонкими и гибкими, что можно заплести их в косы и качаться, как на качелях. Они опускались почти до самого бетонного арыка и укрывали нас от посторонних, когда я проводил её вечером до дома и не отпускал, пока она, краснея от стыда, не опустилась на колени и не отсосала, а потом, не говоря ни слова, побежала к своему подъезду;

 

на полу их гостиной, когда медленный танец под стереосистему незаметно перешёл в еблю, которую прервал звонок в дверь – вернулась её мама, и через минуту под её удивлённым взглядом мы танцевали, как ни в чём не бывало, но вот беда: моя майка была почему-то одета швами наружу, а шорты – задом на перёд;

 

на ленинабадском городском пляже, держась одной рукой за железный буёк и борясь с течением, у всех на виду и не видимые в воде, когда я прижался к её спине и кончил, едва успев вставить;

 

на плоской крыше общежития рядом с её домом, под ослепительно звёздным небом;

 

в зарослях камыша на Сыр-Дарье во время рыбалки, где ноги уходили по щиколотку в мягкую тёплую глину, где давали стоячка, и чёрная грязь постепенно засасывала и не хотела отпускать, и мы с трудом выбирались из камышей, перепачканные и довольные, с двухкилограммовым змееголовом, снятом с тройника нехитрой снасти.

 

И потом, много позже, в одиночной камере бывшей Самарской губернской тюрьмы, по бедности перепрофилированной в общежитие Куйбышевского мединститута, где вместо коридоров – грохочущие под ногами железные трапы и лестницы, а между ними – над гулким колодцем внутритюремного пространства сушилось на верёвках постиранное женское бельё.) – Всё это было потом.

 

   ..А пока мы играли в жмурки.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18605731_m.jpg

 

Шрам на безымянном

 

 

Шизоff

 

 

«Люди охотно жалуются на свою память, но никто не жалуется на свой ум».

 

1

 

Это сказал не я, а Шамфор. Или Паскаль. Какая разница? Подмечено точно.

 

До поры до времени над памятью шутят, над забывчивостью подтрунивают. Ну, подвела - с кем не бывает? Значит, и не стоило того.

 

Парадокс в том, что именно пустячки порою и проносишь через всю жизнь.
Ладно - улыбка ребёнка там. Первая.
Вздох какой врезался. Последний. Слабое пожатие холодеющей родственной длани...
И приходит, встаёт перед глазами вязкой бессонной ночью.

 

Или, допустим, какой-нибудь луч на закате. Восторг, смятение чувств, да и сам луч зелёный. Необыкновенность этакая, из разряда банальных чудес.
А вот если неясный флюид в башке мельтешит и толчётся? Навязчивый и неистребимый, как гнус? К чему бы это? Особенно, если старость, и коли вспоминать, так не что-то, а нечто. Солидное и осмысленное.

 

Ну, а с балкона падаешь? За секунду вся жизнь обязана пронестись перед мысленным взором, а вместо полнометражного фильма – безобразно недоразвитый куцый клип? Тут уж тем самым умом, на который всю жизнь не жаловался, и не сообразишь, хоть тресни, к чему бы такая шняга приключилась. Не луч зелёный под музыку сфер, а свист в ушах и в глазах пакемоны невнятные.

 

Я с балкона не падал. С дерева – да. Но ещё в детстве, когда память короткая. И умирать не собираешься по любому ничтожному поводу. Я и про дерево само уже забыл. А вот аквариум помню.

 

Мама отрубила мне палец. Дверью. Большой входной дверью в старом Питерском доме. Большой дверью – маленький палец.

 

Я был вовсе невелик, ростом с урну, но упрям не по-детски. Заартачился в дверях и не вхожу. Мама уговаривает, я ни в какую. Шлея под хвост. Она вошла, осерчав, да и захлопнула за собою дверь перед моим носом. Показательный пример. В качестве нравоучения. «Постой-ка, мол, братец, тут один. Подумай». Думать я сразу расхотел, и стремительно протянул ей вслед слабые от горя детские руки….

 

Уже взрослым я ходил смотреть на эту дверь. Специально. С трудом верилось. И до сих пор верится туго. Ногу, голову – отрубить этой дверью можно. Мороженую тушу располовинить. Но безымянный палец? У годовалого мальчика ростом с урну? Видел я такие пальцы. Они не то, что безымянные, - там и смотреть не на что.

 

Дальше была целая история. Невероятное количество крику, крови и слёз. Обморок у отца. Истерика у соседей. Что приключилось с мамой – уму нерастяжимо. Скорая помощь, больница, хирургия. Клиника. Всем плохо и страшно. Мне быстро стало хорошо и весело. Пальцев было много, боль унялась. Палец не пришивали, а примораживали. Не знаю уж как. А меня кормили конфетами, тормошили и развлекали всем отделением. Я был очень мил – с чубчиком и улыбался.

 

Особенно по сердцу мне пришёлся некий изящный пустячок. Сувенир из породы заморских. Думаю, что из Ниццы. Сейчас хочется думать именно так. Наверное, из Риги.

 

Это был маленький аквариум. Герметичная пластиковая коробочка, залитая глицерином. Встряхнёшь – и в купоросного цвета волнах кувыркаются разноцветные рыбки. Шевелятся каучуковые водоросли. В наглухо приклеенном ко дну сундуке мерцают сокровища. Я тряс и млел. Раз за разом. Две недели. Был зачарован.

 

Когда палец примёрз на место, я поднял чудовищный рёв. На полном серьёзе предлагал укоротить меня со всех сторон, не жалея конечностей – лишь бы сеансы океанологии не прекращались. Глотал слёзы. Отказывался от конфет «Белочка». Отверг конфеты «Столица» с настоящим ромом – любимые мои конфеты. И гигантских размеров, аномальная вафля в шоколаде - тоже не спасала. Борзыми щенками я не брал даже в детстве.

 

В итоге я ушёл не только с пальцем, но и с аквариумом. И если всё остальное мне рассказала мама – очень неохотно, со слезами и комком в горле поведала, - то аквариум я помню как живой. Через два года я пренебрёг светлой памятью, и пошёл по пути изысканий: что там внутри? Аквариума не стало.

 

Ум разрушил, память сберегла. Так-то.

 

2

 

Помню первый снег – родились стихи. Тоже первые. Записала мама.

 

Железную дорогу – зимой на полу вокруг ёлки, а летом – настоящую, которая пыхтит, стучит и пахнет дёгтем.

 

Маму с бананами. Что помню лучше? Наверное, всё-таки маму. Точно – маму.

 

Отец посадил меня на копну и пишет этюд. Я в пейзаже. Холодно, а шапка из породы будёновок, сшита криво и всё время съезжает на бок. Даже на этюде видно, как ненавижу я шапки.

 

Бабушка в ночи гонит самогон. Сильное воспоминание – махнул сдуру полкружки залпом. Уж больно вкусно пахло в избе той таинственной ночью….

 

А ещё помню Петю.

 

3

 

Странно, что Петю. Казалось бы: с чего мне его помнить? Кто он мне – никто, только звать Петей. Но когда третий раз выплыл из глубокого обморока, лица у всех, как у пловцов под водой и голоса потусторонние несколько издали завывают; когда колет иглами в черепе, а в локтевом сгибе жжёт релахой проткнутая вена; когда свет внутри, а не снаружи, но по залитому этим нестерпимым светом экрану сознания - угловатой фантомной тенью - движется Петя…. Тут задумаешься – к чему бы он был.

 

А он был? Был. Деревенский люмпен. Бессловесная пьянь из детства. Крышу починить, крыльцо поправить, стадо выгнать-пригнать, на худой конец. Только не жать, не сеять. Не пахать.

 

Семьи нет. Дом достался в наследство. Судя по виду – от бабы яги. На самой окраине. Петя похож на свой дом – скособочен, всё везде торчит и, куда бы не шёл, – всегда стороной как-то. Понуро и терпеливо, вроде старой лошади. Таким в памяти и остался – бредёт тихой двумерной тенью, режет по одному ему известной загогулине жирный трёхмерный мир…. Один силуэт, сплошная фикция. Человек без свойств, как у Музиля.

 

Как-то раз крыл нам крышу. И снова выглядел тенью. Стучит молотком, живой вроде, а на звонкой драночной чешуе – как грач. Или дятел. Тук-тук.

 

В обед – та же тень. Против света в окне, опять в профиль. Пьёт золотистую брагу. Залпом. Острый кадык вибрирует, чуть ли не пищит. Как ест – снова не зацепилось. Уж очень он был не похож на человека, который ест. И лишь когда он выпил – доел? – и вышел на крыльцо, в тенёк, скрутил самокрутку – я увидел его глаза. Лицо смыто, а глаза и сейчас смотрят. Беспомощно и по-доброму. Опять как у лошади. Даже собаки смотрят не так – в них, собаках, ум и чувство, а тут – сплошное смирение.

 

Не помню, что он мне, мальцу, говорил. Помню – уважительно. Махорку помню – золотистая, как брага. Смолистое золото свежей дранки, жидкое золото браги, золотой песок махры. Он был окружён золотом. Потемневший святой на византийской иконе. Смиренный ком внутренней мощи в золотом обрамлении нетварного света. Нетварный свет обозначается золотым фоном – неотобразимость, не подверженная коррозии. Абсолютная ценность. Плотный вневременной свет.

 

Я бы соврал, если сказал бы, что помню цвет его глаз. Не помню. Помню взгляд. Увидел его спустя много лет в Третьяковке. Я стоял, он сидел. Мы глядели друг на друга. Врубелевский «Пан» и случайный в чужом городе мальчик. Неудачно повешенный Врубель – это преступление. Он темнеет от незаслуженной обиды. От тупости и безвкусицы. Он перестаёт сиять и умирает. А «Пан» глядел своими бездонно голубыми глазами, и хоть тёмен был хуже «Царевны-Лебеди», сердито зыркающей больными глазами из вороха перьев и тусклых жемчугов, но взгляд его был тёпел и ободряющ. Слепо пуст старушечьей добротой. «Всё нормально, всё в этом русском мире по-божески» - смотрит русский Пан …или Петя?

 

Побывав в столице нашей Родины, я запомнил Петины глаза, а самой Москвы – увы! – не запомнил.

 

4

 

Так и к чему же всё это…? А-а-а! К вопросу о странности памяти. Той, что не жалко, и, порою, в разрез уму. Да, да, конечно…. Растёкся мыслью по древу, расплылся…да не мысль и была…

 

Теперь, когда падаешь, умираешь, а если вслед затем родился и удивляешься – мысль не очень то и важна. Когда работаешь на таблетку – мысли такие-же круглые и плоские. И ясно, что ничего не узнал. И понятно, что многое, чего узнал – было лишним. Слава Богу – многое забыл. Новые знания – а на кой? Век информации? Очень нужно быть в курсах? Держать нос по ветру? «Кто владеет информацией, тот владеет всем миром». Ну-ну….

 

Я владею такой информацией: Петя умер в тюрьме. Зарезал, по бытующей в нервной Тверской губернии традиции, человека. Сел. Отъелся. Никто на зоне особенно не наезжал. Стар, да и статья не козлиная. Половинил щётки на браслеты, ручки для кишкорезов набирал. Пил чай с сахаром, ел булку с маслом, чего дома не часто и видал. Помер счастливым. Судьба.

 

Ну и толку мне в этом «знании»? Думу думать? Как же так, и в чём пафос? Анализировать? Да на кой мне это движение ума?

 

Теперь, когда скоро самому в люлю, я рад, что возвращаясь из очередной командировки на тот свет вижу Петю. Тихого алкаша с небесно голубыми очами немытой Родины. Вспоминаю деревню, маму с бананами, шапку на копне, настоящий паровоз, игрушечный вокруг ёлки, снег, стихи, опять маму...

 

И становится спокойно. Ничего лишнего, того, что надумал и чем портил жизнь, что несло боль и, слава богу, забылось.

 

Помню аквариум. А боли не помню. От боли остался маленький шрам, да и тот на пальце. Безымянном.

 

Совсем не мешает думать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18605927_m.jpg

 

Переносчик инфекции

 

 

Шизоff

 

 

В этой влажной темноте без фонаря делать нечего. Человеку, конечно.
И очень хорошо, что нечего. Эти неповоротливые, шумные существа только мешают. Толку от них ни на грош.

 

Вот неделю назад лопнула одна из ветхих труб. Несколько часов кипяток пахучей струёй бил в стену подвала, а они всё не шли. Когда же, наконец, появились, то стало только хуже. Шум, гам, грохот… От краснолицых специалистов остро пахло алкоголем, а плотное облако мата, злобы и бестолковой растерянности было едва ли не страшнее клубов вонького пара. Что-то они всё ж таки учудили, с горем пополам, и ушли к большому удовольствию нашего семейства. Уж очень эти добрые люди некрасиво поминали «блядскую мышиную возню». При чём тут мыши? Мышей тут отродясь не было, только мы.

 

Ах да! Простите, пожалуйста, -- я забыл представиться. Я – Пятый. Вообще-то нас было двенадцать у мамы, но когда мы подросли, то из всего семейства остались только Мама, Первый, Шестой и Девятый. Ну и я, Пятый.

 

Сейчас сижу в одиночестве, вся моя родня отправилась добывать пищу. Первый и Девятый предпочитают подсобку бистро, что на углу, но я это место не люблю, потому что добираться надо по открытой местности, вдоль стены, бегом. Коты у нас во дворе безвредные и глупые, но у женщины из пятой парадной, -- два фокстерьера, а это, прости Господи, хуже любого кота. Раньше с ними бегал Седьмой, но однажды не добежал…

 

Мама уже бегает плохо, а поэтому потихоньку курсирует между помойкой и детским садом. Еда там, конечно, так себе, но зато безопасно, бояться некого. Смешно сказать, но в детском саду её все боятся. Ладно детёныши, -- они глупые совсем, но няньки то! Однажды мама с ними повстречалась, так чуть не оглохла на одно ухо от их визгу. Смех да и только!

 

Шестой у нас какой-то дурачок уродился. Нехорошо, конечно, так про сестру, но факт – с головой не дружит. Куда его носит мне непонятно. Мама говорит, что скоро Шестой нас покинет, как пить дать, потому что весна. Ну весна, и что дальше? Я не понял, но спросить у мамы постеснялся. Не хватало ещё, чтоб меня за глупого считать начали. Я и так не совсем такой, как они. С изюминкой, с этаким своеобразным изгибом. Видите мои ручки? Одна ладошка розовенькая, как у человеческого детёныша, а другая чёрная, и пальчики негнущиеся в растопырку. Это я по детской глупости упёрся ею в провод, чтоб сподручнее было изоляцию обгладывать. Вот и получил по полной программе.

 

Тряхануло меня от кончика хвоста до маковки, а очнулся оттого, что палёным запахло. Сгорела ручка, прижарилась к медному проводу, еле отодрал. Неделю как шальной ходил на трёх лапах, да ещё и мотало по сторонам, как недавних работничков. В глазах нет-нет, да и заискрит какая-то зелёная блямба, хорошо ещё что вовсе зрения не лишился. Усы, однако подпалил, это факт. Тыкался в родном подвале как слепой котёнок (тьфу ты! нашёл с кем сравниться!), и мыслил, что пришёл мне закономерный конец по недееспособности. Но ничего. Усишки отрасли, шатать перестало. Лапка поджилась, и хоть хватать не может, но бегаю я шустро, как и до аварии.

 

А вот в черепушке порою искрит и, случается, замыкает. Но зато теперь у меня появилось нечто, чего ни у мамы, ни у остальной родни ввек не наблюдалось. Людей чувствовать начал. Не только слышу, что они говорят, но и что они про себя говорят. Главное – понимаю кое-что, о чём ведутся речи. Ну как понимаю….Чувствую смысл. И это очень интересно, потому как люди говорят постоянно. Если не друг с другом, то про себя. Бывает вообще одновременно.

 

Мне это неясно было. Вот как у нас, крыс, происходит? Я, если с мамой, или там с братом, беседую, то и говорю, что думаю. Как же иначе уразуметь, о чём речь? Люди не так: одно говорят в глаза, а про себя совсем другое. Во как! И как они понимают при этом друг друга -- моему скорбному уму непостижимо.

 

Вот захотел я у Девятого стибрить что-нибудь. Шкурку колбасную, или чего ещё, а он, естественно, от этого не в восторге. Окрысился: «укушу -- говорит, -- инвалид!» И я понимаю, что укусит, что не гуманист.

 

Шестой заявится с мутными от весенних своих дел глазами. Мама скажет: «ну что, сучка, не рановато ли начинаешь?» Она молчит. Молчит и молчит, без всяких задних мыслей. Ясно и понятно. У сапиенсов всё не так, может по тому и сапиенсы, что понять их здравым умом невозможно.

 

В подъезде нашем четыре этажа, по две квартиры на площадке. И ещё чердак, а на нём живёт Иваныч.

Но он как бы и не человек, а полчеловека. Бомж. Живёт как животное. Целый день промышляет, а вечером к себе в нору тайком пробирается, потому как остальные люди его не любят. За что – непонятно. Как я понял, за то, что у него нора на чердаке. «Мы, тебя, крысу поганую, выкурим!» -- это ему как-то Степанов, сварщик с третьего этажа кричал. Чего он поганого в крысе нашёл? Не постигаю. Но уж если их сравнивать, то Иваныч, по-совести, больше человек, чем этот гегемон. Степанов за день «зайцев» наловится, так домой с помутнением рассудка бредёт, претыкаясь о каждый камень, а Иваныч, хоть и любит алкоголь злоупотреблять, но умом чист и скор, не то, что этот придаток к сварочному аппарату.

 

Иваныч раньше был профессором философии, сам мне поведал. Что это такое, я не очень то понял, но слушать его интересно, даже если не понимаешь ничего. И он добрый. Другие, с кем, не дай бог, встретишься, -- если не убить, так обругать стараются.

 

Мамаша с последнего этажа шла с дочкой, меня увидела, -- и в крик: «Не бойся, доченька! Это мышка, мы её прогоним! Кыш, кыш!» А сама дрожит от страха и отвращения, про себя шепчет злобно: «Отраву рассыпать, чтоб сдохла, мразь..В СЭС позвонить, пусть травят. Фу, гадость какая!» Дочка Леночка поумнее, чем маменька. Стоит, смотрит, интересуется. Не боится. Чего бояться?! Нешто я детёныша кусать буду? Я хоть и больной на голову, но не настолько же… а эту мамашу её кусать, -- самому дороже станет. Насквозь злобой пропитана, девяносто кило токсичных отходов в пальто из ламы.

 

Да бог с ней. Зато бомж Иваныч меня увидев у себя в логове не испугался, а даже, напротив, обрадовался. «Хоть с кем-то, -- говорит, -- а не с самим собой». И достал мне кусок сыру из пакета, положил поодаль, а сам сел на картонку, налил в стаканчик химии и подмигнул мне: «Не бойтесь, сударыня! Угощайтесь, прошу!». Почему это я сударыней стал, не совсем понятно, но никаких вредных флюидов я не уловил. Сыр был вкусный, человек добрый, и угостился я на славу.

 

Он мне вполголгоса всё рассказывал, как его родные дети из человека крысой сделали. И пил из бутылочки. А я сыр уписывал и слушал с недоумением. Особенно не мог уразуметь – зачем? В его старой норе места было, как я понял, на шестерых. Но они его из неё выгнали, когда он мало добычи стал мало приносить по старости лет и иным демократическим причинам. Странно, очень странно… у нас мама тоже в годах, но кто же её погонит-то, старушку?

 

Иваныч и правда как мы: задних мыслей нет. Рассказывает, как его детки покусали, и ничего плохого, типа куснуть их -- не замышляет. У него вместо этих дум в голове что-то вроде тока, которым меня шандарахнуло. Пульсирует что-то странное. Когда я попытался в это вникнуть, то мне внутри больно стало и защипало в глазах. Иваныч часто плачет. От этой боли, наверное. Это у него, бедолаги, такая болезнь. Он мне её называл, -- тоска. Не хотел бы я так болеть. Лучше уж сдохнуть, чем так мучиться. Вот и пьёт алкоголь, чтобы болело меньше. Хоть и гадость, но тоска отпускает. Это он мне толково объяснил, доходчиво.

 

Мы подружились к обоюдному удовольствию. Опять же за пропитанием ходить никуда не надо. Дождёшься Иваныча, скок на перила, -- и вперёд. По ступенькам-то прыгать умаешься, а по перилам самое милое дело. Пулей. Мама говорила, что прыгать безопаснее, но я растолковал ей, что к чему: что опасность нутром чую, так что и не рискую вовсе; что Иваныч такой персонаж, который лучше сам голодным останется, но меня с пустым брюхом не оставит; что корм добывать не шатаясь по улицам гораздо выгоднее и безопаснее. Она мне поверила, когда я ей кучку зерна показал, а я точно знал, кто и с какими мыслями его насыпал. «Это,-- говорю, -- мама, не простое зерно. Это яд.» Она потыкалась носом, лизнула. «И правда, -- отвечает, -- отрава. Откуда прознал, несмышлёныш?». Я объяснил, и она мне поверила. Ну а когда я ей от Иваныча ошмёток сала приволок, то вовсе растрогалась. Братьям сказала, чтоб они, дуболомы этакие, у меня учились. Они в качестве первого урока меня отволтузить вознамерились, но мама им хвосты накрутила по уму, больше не лезут.

 

Как-то неспокойно мне сегодня. Уши ходуном ходят, и по хвосту искрит нехорошим предчувствием. Вроде как и рановато ещё, но тянет к Иванычу сбегать. Чует сердце, что нехорош старикан. Пробегусь-ка по быстрому, авось никого не повстречаю….

 

Знакомая щель, площадка. Лампочка гикнулась. Темно, спокойно. Прислушался, -- всё тихо. Пустая лестница. Раз! Перила, беговая моя дорожка. С богом! Сейчас такое начнётся в голове, что уши прижимаются….

 

Первый этаж. Лукины: старуха с раздутыми ногами, дочь лет под сорок, внук-оболтус.

 

Прошу внимания, наглядный пример:

 

-- Мама, ну сколько можно просить ничего не трогать на кухне?!! Попроси Серёжу, он тебе подогреет, покормит…Тебе уже трудно ходить, а ты всё к плите. Пожалей себя, отдохни…
Это вслух. А внутри, про себя: «Когда ж эта мука закончится, когда её Господь приберёт?! Давно уже в люлю пора, а она ползает! Я быстрей сдохну, пока она…. Прости, Господи!»
-- Доченька, так ведь я только Серёженьку хотела супом покормить. Он, бедный, всё на бегу, куски хватает. Кому ж, как не мне? – (Я ещё похожу! Ты бы и рада, чтоб мать померла, хахалей таскать… Серёжа голодный будет, некому будет и побаловать с такой мамкой непутёвой. Не помру, не дождёшься! И завещание - только внучку…)
-- Сергей! Серёжа!! Ты что, бабушку покормить не можешь?! Сергей!!! - (Да что же это такое?! Буду я когда-нибудь жить по-людски? За что мне это?)
У юноши Серёжи на ушах наушники, а в голове вакуум.

 

Вот ещё один цирк-шапито. Шуркины, мать и сын, по прозвищу Гена-геморрой. Он не может просохнуть, а она помереть:

 

-- Где деньги, старая? Я тебя, курва, спрашиваю!
-- Да ты же, Геночка, позавчера ещё последние с пенсии забрал. Забыл, наверное… - ( Только б не нашёл, а то убьёт, ирод…)
-- Счас в лоб дам, сука - козла родишь! – (Не помню, ни хера не помню! Хоть тридцатник бы, хоть… может заныкала что, сволочь…знать бы где, а то подохну к такой-то матери)
-- Вот, Гена, двадцать рублей, всё что есть…Поправляйся, сынок. – (Родила козла, куда уж. Лучше бы выкинула, если б знала! Ирод проклятущий, гада такой! Может, выпьет чутка, успокоится…Трясёт всего… Бедный, бедный…)

 

Бежать, бежать отсюда. Дикая, тупая злоба и безысходность, непролазный мрак, страшный даже для грызуна.

 

Второй: Миша и Оля. Гоняют по венам всякую дрянь. Если не спят, то мучаются.

 

-- Куба…осталось…Ольга, мать…твою…Куба… - (Должно остаться. Должно. Крысит, падаль…Должно.)
-- Аллес, Мишаня…ты же всё проставил с утра. Чекушку. Всё что было прогнал в одну калитку. – (Вспомнил, блин! Сечёт поляну. Закинуть его регипнолом, чтоб рубанулся, чмошник. Самой на раскумарку только-только, край…)
-- Мутишь…Оня. Колись, сучка, куда заныкала половину, а то… - (Её, тварь дрожащую, мочить пора, натурально. Сучара бацилльная, гнида.)
-- Иди ты лесом, Миша, блин! – ( Тащит скотину, прёт не по детски, а всё туда же. Гонит, гонит…хоть бы рубанулся, чтоб втереться по человечески…)
-- Дербань по четверти, крыса вонючая(Да что им всем крысы так не нравятся, а?!), а то сам найду, - грохну! – ( Приссыт и расколется, уродка мутная.)
-- Не напрягайся, достал уже! Псих поганый! Ублюдок! – (Придётся делиться, пока не грохнул…Непруха, блин!)

 

Рядом квартира Сёмы Бермана. Его дома не бывает, а когда бывает, то у него компьютер. От него у меня голова болит. Дальше, дальше…

 

Третий этаж. Семейство Степановых. Три поросёнка: молча жрут и смотрят в говорящий ящик. В голове только то, что видят и слышат. Дебилы.

 

Бевзюк, Серафима Саввишна. Одинокая дама в годах, очках, и со справкой из Кащенко. Молчит, а в голове что-то и вовсе неудобоваримое для моего крысячьего мозга, ну её к ляду….

 

Последний, четвёртый этаж. Злобная в своём одиночестве шестипудовая бабища с грустной дочкой Леночкой:

 

-- Мама! Мама! Мамочка!….Мама…- (Посмотри хоть в мою сторону, мама!)
-- Что?! Что, доченька моя сладкая? Погоди, мама должна позвонить… -- ( Вот достача-то! Дёргает весь вечер, с ума сойдёшь. Чего ей не сидится-то?!)
-- Мама, а когда папа за мной приедет? Скоро? – (Он со мной погуляет, книжку почитает…или в зоопарк!!!)
-- Нету папы, доченька. Бросил нас с тобой папа, не захотел с нами жить, надоели мы ему. Погоди, мне надо тёте Тане позвонить. Поиграй там в куклы, мульти-пульти посмотри… --- (Был бы нормальный отец, -- давно забрал бы к себе, а то никакой личной жизни. Урод проклятый, сволочь! Хоть денег даёт, да и то не деньги… Вот дура я была, вот дура!!!)
-- Мама….Мама…мама!!!- (Не хочу я телевизор! Поиграй со мной, мама! Позвони папе, пусть приедет! Со мной никто не играет, мама… папа…где вы все?!)

 

А вот и молодая семья. Бизнесменчик с домохозяюшкой.

 

-- Милый, ты скоро? Я тебя жду, мой котик. - (Надо у него триста евриков выпросить. Только сегодня, а то завтра передумает)
-- Иду, любовь моя. – (Завтра в баньку с Димоном. Бухнём, со шкурами замутим. Котик! Иди ты, дура, со своими котиками! Денег ей дать, и сказать, что завтра в командировку. Мол, выспаться надо. Уже тошнит от котиков, зайчиков, и козликов. Забодала уже своей любовью…)
-- Иди ко мне, я соскучилась! Твоя киска уже замёрзла… - (Сейчас попросить, или после?)
-- Ну, малыш, как ты? Ждала папу? - (Подкинуть рыбке бабок прямо сейчас, чтоб отстала?А?)
-- Ты меня очень-очень любишь? Я тебе правда нравлюсь? - (Как забодало бабло одним местом выламывать, кто бы знал!)
-- Конечно, любовь моя, ещё как... нравишься… Да, кстати…Мне завтра с утра в командировку…

 

Я бегу, и всё это бьётся внутри моего передёрнутого электричеством мозга.
Я не понимаю их, но чувствую, что всё плохо, везде непорядок.
Лишь безобразный Иваныч человек, да малый ребёнок Леночка. Но Леночка этого ещё не понимает, а он уже не верит.

 

Вот и чердак.

Иваныч опрокинулся навзничь, глаза выпучены, а по подбородку стекает густая слюна. Пальцы судорожно сжимаются, пытаясь ухватиться за что-то уходящее, но… Воняет из опрокинутой бутылки. Такое я уже видел. Мой братец Второй также давился и пишал, съев отравленную приманку.

 

«Мама..Мама.. Мама..» Седой экспрофессор стонет. Еле слышно, и по детски жалобно. Ему больно, но вместо тоски я чувствую в нём другое. Он думает о детях, хорошо думает, светло. Прощается и прощает.

 

«Иваныч, не помирай!» -- хочется крикнуть мне, помочь грязному, доброму, и несчастному существу…Но я только трясусь от страха, наблюдая, как неестественно широко раскрываются глаза и замирают посиневшие губы. И вижу, как что-то отделилось от того, что было моим другом; какая-то лёгкая, невидимая человеческому глазу тень, коснулась меня, погладила против шерсти, пронзила на миг чем-то горячим и судорожным, отчего помутнело в глазах и сжалось внутри, и…

 

И рассеялась в чердачном сумраке.

 

Иваныча обнаружили только через три дня, случайно.
Ходили взад-вперёд разные люди. Звонили в двери. Задавали вопросы.

Оказалось, что его все любили, особенно Степанов. Так он сказал.

 

Я не знаю что и думать. Ведь это люди, а я нет. Иваныч был получеловек, как все считали, и его я понимал. Я не понимаю людей, но мне бывает их жаль. Когда я вспоминаю о нём, у меня внутри что-то сжимается и болит. И порой текут слёзы. Я знаю, что это такое, это – тоска.

 

Мне страшно и больно, но я точно знаю: нечто, ушедшее из покалеченного тела, коснулось меня и заразило его страшной болезнью.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9f3bc75d.png

 

Русские не сдаюца

 

 

Алексей Сквер

 

Не знаешь что делать, делай шаг вперёд  ©

 

 

Валька был обычным пацаном, рождённым на стыке шестидесятых и семидесятых в уже хиреющей и гниющей изнутри империи. Впрочем, он был далёк от общей оценки состояния общества в свои четырнадцать с небольшим. Куда больше его интересовал собственный карман, точнее его наполненность.

 

Фотоаппараты с велосипедами, знаете ли, в те времена были дефицитом, и не так уж и много народу в стране могло безболезненно для семейного бюджета побаловать такой покупкой отпрыска.

 

Заработать в те времена лавешек было не так-то просто. Родная милиция ещё занималась прямыми обязанностями - ловила и сажала всех без разбору, а не собирала с пойманных мзду в массовом порядке. Да шутка ли вспомнить… менты в те непуганые капитализмом времена вообще без оружия бродили. Как стада бизонов в Америке.

 

Это сейчас их хоть отделение перережь - никто не удивится, а чего удивляться, если мы спокойно способны смотреть по ящику как детей на непонятную войну волокут и там же их грязью поливают… ну да не о них речь пойдёт.

 

Валька, не мудрствуя лукаво, поступил, как было принято у части его сверстников, то есть подался в трудовой лагерь. Деньги нужны, не воровать же их. Подался на зароботок. Эту хрень мутили прямо от школы в летнее время. Работать не отдыхать.. но русские не сдаются.

 

Трудовой лагерь это банальный выезд в поля на месяц, где собирались всевозможные овощи-фрукты в помощь спивающимся и разваливающимся колхозам, безуспешно борющимся с из года в год предательски вырастающими урожаями.

 

Помимо бабла, там было пиво (разливное-разбавленое), карты, первые танцы, первое тисканье девичьих сисек и драки с местными – полный набор интересных т е м для щенка, укрепляющего клыки, и пробующего реальность на вкус. С легким привкусом остроты относительной самостоятельности.

 

Однако все прелести были по вечерам.
А вот днём приходилось реально впахивать в стране, где тяжёлого детского труда, как и секса, не было.

 

Заниматься приходилось разными делами на самом деле. Одно дело помидоры собирать в поле и совсем другое, скажем, разбирать ящики на тарной базе. Хозяйство, что и говорить, было громадным, и рабочие руки были нужны везде. Вот Валька и угодил разбирать ящики.

 

Тарная база представляла собой здоровенную, огороженную территорию под открытым небом, где располагались длиннющие километровые ряды деревянных ящиков под овощи-фрукты. Составлены они были пирамидально. В основание ставился ряд из 20 ящиков, на него 19 ящиков, выше уже 18 ящиков и так пока наверху не водружался последний (горец блин, эдакий деревянный Маклауд).

 

Но дожди и ветра делали своё чёрное дело, да и у каждой вещи есть свой срок службы, поэтому разбор этих сооружений вёлся следующим образом: Валька забрасывал в прицеп трактора годные к эксплуатации ящики, а гнилые и уже вышедшие в тираж откидывал в сторону, для в целом неясного будущего.

 

Тракторист откровенно маялся бездельем, лениво наблюдая, как Валька разгребает эту пирамиду, и мечтал о вечере. Пить водку всё лучше, чем наблюдать унылую картину уходящих в перспективу неизбывной русской тоски штабелей тары под палящим летним солнцем.

 

Валька понимал, что трактористу платят за то, чтобы он возил, а ему за то чтобы разгребал ящики, и поэтому у него не возникало и тени обиды на то, что взрослый мужик откровенно дуреет от безделья, а он вынужден расковыривать это нагромождение. Причём действовать надо было достаточно аккуратно.

 

Залезая на пирамиду надо было внимательно смотреть, куда ставишь ногу. Даже подгнившая тара держала его вес, если под точку опоры выбирать место, где ящик сшит гвоздями.

 

Если же по неосмотрительности для упора выбиралась боковина, и ящик, не дай бог, был гнилым – впечатлений хватало, чтобы понять, насколько тяжела работа каскадёров.

 

Навернуться, разламывая собственным весом кучу сухих и подгнивших деревяшек, удовольствие сомнительное. Вальке хватило пары подвигов Гастелло, дабы внимательно смотреть под ноги, покоряя в очередной раз этот деревянный Эльбрус.

 

Отдых начинался, когда заполнялся прицеп, и тракторист увозил набранное. Заканчивался, когда приезжал вновь. В целом не пыльная работенка, если без фанатизма подходить. Тракторист не торопился. В нашей стране завсегда торопиться бессмысленно.. всё равно успеется.

 

Но жизнь крайне редко бывает монотонной до полнейшего однообразия. Всегда что-нибудь да происходит. Просто зачастую входящий в клинч человек уже не замечает никаких перемен и довольствуется саможалением и автоматизмом своих действий. Жизнь же вносит свои коррективы даже в такое тупое, в общем-то, занятие, как сортировка тары.

 

Так как тара использовалась под всевозможные съедобные плоды, как выяснилось позже, более чудного места для оборудования жилья осам и найти-то было негде. А чего? Поля рядом, свободного места для их габаритов в недрах подобных сооружений хоть задницей ешь – лепота одним словом. И именно на такое гнездо Валька и наткнулся, добравшись до верхнего ящика.

 

Верхний ящик, при приближении к нему, издавал отчётливый гул и никак не был похож на вещь, которую охота брать в руки.

 

Ос вокруг не сказать, чтобы и много было-то, но вот ящик точно был внутри никак не полый. Даже на первый взгляд было ясно, там живут не самые в мире добрые насекомые. И их там много.

 

Что делать?

Конечно, обратиться за помощью к взрослому, умудрённому опытом человеку. Он то точно знаком с осами подольше и поближе. Ящик-то снимать надо ..а как??

 

Тракторист, мучимый похмельем, даже не полез смотреть на такую ерунду. Ну чего с мальца городского взять? Увидел козявочку – ****ец, мама я Общался с Природой… тьфу…
- Паря, пни эту херню аттеда! Да посильней! …Мине под колёса…я трактором ящик давану да и вся недолгА… нашёл проблему… минеп твои заботы…

 

Сказано – сделано.
Валька забрался на самую верхотуру к ящику. Полуденный зной явно не располагал ос к полётам, но Валькой явно заинтересовались, и ос вокруг него с восхождением явно прибавилось. Действовать надо было быстро.

 

Во-первых, итак было понятно, что чем дольше торчишь рядом с осиным гнездом, тем шансы на близкое знакомство с жалом, из шансов становятся предопределением.

 

Во-вторых, после активных действий нужно будет не менее активно отступать, а это не так просто находясь на верхатуре и уже имея опыт дважды вылезать из завалов и обломков, кряхтя и держась за всего себя одновременно.

 

Крайне не хотелось начинать д е й с т в и е - так бывает. Внутри всё верещит «не делай этого!!!», но «тракторист» уже призывно машет руками, усматривая негаданное развлечение и ты, закрыв внутренние уши, слушающие рассудок, приводишь механику тела в движение.

 

Русские не сдаются.
Хххха-аа!! Правая нога Вальки нанесла ящику фатальный пинок. Ящик оказался отнюдь не тяжёлым и сорвался с насиженного места в полёт достаточно резво.

 

Красиво завис и рухнул вниз ударившись о борт (уже где-то основания) пирамиды, затем точнёхонько закувыркался (как и задумывалось) под колёса трактора.

Но.. не весь.

 

Ещё зависнув в оздухе он, падая, ни с чем ещё не соприкоснувшись почему-то оставил целый кусок себя. В воздухе.

Этот кусок завис и странно менял форму.
Гудя как трансформаторная будка.

 

Всего этого Валька (по собственному разработанному и утверждённому плану действий) видеть был не должен. Он должен был уже споро спускаться с пирамиды. Быстро, но аккуратно. Что б было на чём отбежать.

 

Но он это видел. Как солдат новобранец метающий гранату не желает, кинув её, тут же залечь в окоп, чтоб не посекло осколками, и тупо стремящийся увидеть султан разрыва, так и Валька залип, глядя на зависший в воздухе кусок ящика… не зависший… далеко не зависший…

 

Р В А Н У В Ш И Й С Я

 

…именно рванувшийся к нему (Вальке) кусок.
Так вот летят в новобранца осколки… А на Вальку летели осы.

 

Осы.

 

Представьте себе что ваш дом пнули с такой силой, что вы зависнув в воздухе смотрите как он вылетает за пределы района и, кувыркаясь куда-то исчезает, а сотни таких же как и вы спавших в межработье, точно так же охуев от перевернувшейся действительности, висят в воздухе… и у вас есть некислая возможность эдак ненавязчиво поинтересоваться у пнувшего, его недорогим ему здоровьем.

 

Валька преодолел спуск в доли секунды. Но у самого основания не выдержал и поднял голову.

 

Рой, вытянувшись колбаской из-за пирамиды (с той стороны, куда улетел неправильный ящик), уже пикировал на Вальку.

 

Переведя взгляд на преследующий его рой, Валька, естественно, перестал смотреть под ноги и тут же пробил, вслепую выбранный для опоры, нижестоящий ящик, насадив его себе на ногу.

 

Нелепо кувыркнувшись, подскочил не чувствуя, в запале погони, боли от ушибов и попытался побежать. Ящик на правой ноге так быстро передвигаться, согласен не был. И бежать не получилось…
….поначалу.

 

Первый укус в плечо
(это не укус…жало…оно не кусает…оно ..оно.. п р о т ы к а е т …мама..)

 

АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА

 

С болью от жала знакомы все…. Но когда в вас одновременно впивается сразу пять… уровень ощущений меняется…

 

Валька не бежал… он летел …ящик соскользнул с ноги (как выяснилось потом, был разнесён в хлам непонятным науке образом, но в кратчайшие сроки..)

 

Валька летел, ощущая себя подушечкой для булавок которую принесли на конкурс Книги рекордов Гиннеса «сколько можно воткнуть булавок в подушечку?».

 

Валька летел, потеряв из поля зрения все направления кроме «прямо»…

 

Валька летел, даже не собираясь оглядываться, и та одна восьмая процента всей его сущности, живо интересовавшаяся, что же твориться сзади благоразумно затаилась, чтобы не быть выжженной бьющейся в болевом шоке нервной системой.

 

Валька летел и орал….
Ему была нужна вода и прекращение всё новых и новых подстёгиваний к стремлению в перспективу …и он бежал. В первый раз бежал, как никогда в жизни не бегал, и, удивляясь отстранённо, как он вообще такую скорость развивать умеет?? Почему не пользовался этой суперспособностью раньше???

 

Всё плохое когда-нибудь.. как и хорошее, впрочем, кончается. И Валька, наконец, остановился, поняв, что болит жутко всё.. но новых поступлений боли нет… Да и этой хватает.. и дышать нечем…и глаза кроваво-красной мутью налиты…. Сердце бухает в ушах молотом… а сквозь его удары..

 

БУХ АААААААААААААААААА…БУХ…. ААААААААААААААААА… БУХ..

- ЁЁЁЁЁООООООООООАААААААААААА!!!!!!

 

И это орал уже не Валька…. Вальке уже было нечем орать…детские лёгкие столько воздуха набрать просто не в состоянии..

 

Это ревел тракторист… Ревел, как будто бы совсем рядом…Орал так, как будто свято верил, что осы умирают от громких звуков…
Но кажется осы глухие создания…

 

Осы

 

Рванувшись расправиться с возмутителем спокойствия какая-то часть, конечно, оставила без внимания тот факт, что их дом (ящик) свалился прямо под колёса трактора и был незамедлительно раздавлен… Но часть это ведь не все.. правда??

 

Первый рой, преследующий Вальку, разделился на два роя… один поспешил за Валькой, а второй ринулся к уничтоженной обители-колыбели. Наверное, оплакивать.

 

Основная часть популяции этого гнезда ос всё-таки решила сказать отдельное спасибо трактористу, находящемуся в кабинке со всеми открытыми форточками…

 

Трактор рванул с места мотыляя прицепом…. Вылезти тракторист не мог, пытался уехать…вместе с залетевшим к нему в кабину осами.

 

Валька, добежав до бочки, только что не нырял в неё… искусанный и несчастный он в сотый раз спрашивал себя, зачем ему это было надо и почему нельзя было сдёрнуть этот ящик какой-нибудь верёвкой??

 

«Прям дёрнуть и всё… или трактором…лучше трактором… ога ...а самому стоять где-нибудь.. п о д а л ь ш е … подальше от таких развлекух..»

 

Тракторист уже не орал давно.. надо было идти смотреть, что с ним сталось. Надо то оно надо, желания вот не было никакого.

 

Однако наотмокавшись, Валька, всё же двинулся назад... как на Голгофу, готовый при первом же жужжании попытаться взять звуковой барьер.

Тракториста он нашёл метрах в тридцати от разломанного ящика.

 

Тракторист изменился.

Щёлки на бугристом месиве, бывшим час назад небритой рожей, мающегося похмелюгой мужика, казалось, не давали ему обзора, но Вальку он каким-то чудом признал.

 

- ****ыть… бля.. бензином сцуко.. я бля… ****ец им ..уёбские ****атварюжные ****и – решительно сообщил краснобугристый мутант как-то подскуливая и дёргано передвигаясь одновременно.

 

«Встреть его - в пришельцев поверишь» пронеслось в голове паренька.

 

- Пагодте… я тока отбегу… я не готов ещё раз… постойте…

 

Но тракторист уже шёл на раздавленный ящик с канистрой как смертельно раненый боец с гранатой на фашистский танк. Русский не сдавался.

 

Это последнее что видел Валька, потому что второй раз за день рванул что было мочи из зоны боевых действий.

 

Тарная база полыхала знатно… наши мстить умеют. В дребезги и попалам.

 

Валька, кроме как собирать огурцы, работать отказался и впервые в жизни вслух высказал взрослым людям в лицо все, что знал из матюгов.. причём речь заканчивал пополненными за счёт тракториста выражениями.

 

***
Валентин, сосед, быстро затушив бычок в банку из под кофе поднял на меня глаза….

 

- Вот так старичок, так что ты давай сам там свой балкон отбивай…мне хватило, знаешь, ****ец… - развернулся и потопал в свою 45-ю, шлёпая голыми пятками по шлёпанцам и чуть подшаркивая…

 

А я… а я стоял и разглядывал свою многострадальную, распухшую (!), покусанную (!) неизвестно откуда взявшимися на балконе летающими  паразитами, руку…  Ссуки.

 

«*** мне жена даст запалить этих тварей.. балкон ведь…да и где я бензину найду щя??.»

 

Дело было не в бензине конечно.
Осам, так или иначе, оставалось жить не долго. Но они тоже русские…и просто так не сдадутся.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9e95ae39.jpg

 

Реинкарнация

 

 

Исмагилов Влад

 

 

- Что глядишь? Давай, давай, проходи мимо! И не вздумай меня руками своими грязными лапать! Вперед и с песней! Что за народ такой! Увидят нож и сразу лапы свои тянут! Воронье, чесслово! Зло берет, когда так, как к игрушке. Вот отношение! Бестолочи! А этот-то тоже, хорош, хозяин мой новый! Одно название! Положил на виду сверху куртки своей вонючей, потом пропахшей! Хоть бы в ножны убрал! Разве можно так! Правда, и ножны-то, срамота одна! Развалились уже почти. Подделать бы, а он сидит, в карты играет. Хозяин! Эх! Вот, предыдущий был у меня, тот был хозяин! В руки никому меня не давал брать, из своих рук сам показывал, если просили, и то не всем, не то, чтоб бросить где! Жаль, убили его тогда, у ключа. Воды хотел набрать, а тут, как бабахнет! Он в одну строну частями, я в другую, ножны в третью. Жаль его. Воин был. А потом меня нынешний к себе забрал. Молодой.

 

  Сколько вот я у него? С месяц, наверное? Разгильдяй он какой-то. Дело без дела в грязных руках своих крутит-вертит. Так это еще ладно - в дерево кидает, идиотина! Именно кидает, а называет-то как - метанием! Во как! А кидаееет! Так и хочется сказать - остановись, несчастный, иди физику поучи, геометрию, рычаг, что такое узнай! Одни понты! Я ведь нож - боевой нож! Я продолжение руки хозяина в бою, одно целое с ним! Я его последний шанс, в конце-концов! Надо же это понимать! Кидает он все! А я из принципа вот не втыкаюсь. На фиг надо! Что я железка, что ли заточенная, или эти недоделки, которые себя метательными ножами называют?! Ой, а гонора-то, гонора сколько в них, ну просто рядом не воткнуться! А есть-то - обрезки сбалансированные. Им с обезьянами в цирке место, а не в реальном бою!

 

Я однажды так и сказал тем двум, с которыми дружок хозяина моего нового кидаться пришел. Так что ты! Фыркали, изгибались аж! Один из них даже треснул от своей спеси и дурости хозяина, который, то в камень попадет, то вытаскивает их из дуба, когда повезет попасть, в бок, на излом. Дуб с дубом, в общем. Зрелище, обхохочешься! Так он, хозяин их, потом еще принес свой меч, это я так его кинжал называю, и давай его пальцами да кистью крутить пытаться. А рожу-то страшную при этом строит! Ну, просто якудза какой! Я ему говорю, мол, куда, ну куда ты выкручиваешься-то? Тебе, с твоим-то метр шестьдесят пять, ручонками короткими и пальчиками пухлыми, зачем клинок такой длинный? Он же, как меч для тебя! Что ты в бою с ним делать будешь? Жаль, что не слышал он.

 

  Вообще не понимаю, зачем в бою нынешнем метание это? Что за забава дурацкая?! Риск-то какой! Попадешь - не попадешь. А время ограничено! Секунды иной раз. Момент упусти - и все! Либо тебя прихлопнут, либо обнаружишь себя - задачу сорвешь, других погубишь. Есть же специальное оружие теперь, стреляет тихо. Маленькие такие снарядики метает, пулями называют их. Надежно! Недолюбливаем мы, к слову, эти пули. Бестолковые они, какие-то! Да и хозяина у них нет как такового. Бесхозные, безличные, как штамповка, короче. Ну, что поделать, время сейчас такое. Они в цене, в ходу, и в расходе.

 

   Да, не то, что раньше! Вот раньше, какие были времена! Рубились, кололись, резались воины. Толк понимали в оружии, цену ему знали, обращаться умели! Много сказали бы ножи своим хозяевам, да не услышат они. Дилетанты кругом! Кстати, вот они-то и не слышат, случайные такие обладатели. Мы-то с хозяином старым моим и разговаривали, и понимали друг друга. Душа в душу были. Вот и товарищ мой, НР командирский, тоже со своим хозяином так же.

 

  Хороший у меня товарищ. Старичок, правда, но молодец! Мы вообще так и держимся тут втроем. Я, вот этот старичок командирский, и корешок один еще. У одного хорошего разведчика он живет. Так и зовем его - "корешок", потому как сделал его умелец какой-то в месте, в котором людей за всякие проступки держат. "Зоной" вроде называется место то. Здорово сделал. Главное, стержень в нем есть, такой, наш, что ли! Закалка правильная! Пусть эстетики мало, зато ничего лишнего, и характер правильный. У нас же, у ножей, тоже характер есть. Жаль, мало, кто понимает из людей это. Хотя, понимают - не понимают, а на себя примеряют наши качества. Слыхал однажды, как говорили про кого-то, мол, закалка у него есть, стержень внутри! Видать, когда-то, знающий в нас толк человек придумал и сказал. Молодец! Да, не те сейчас времена! Вон, на днях, видел как консервы боевым ножом открывают! Ладно бы никак больше, нечем, необходимость крайняя - можно понять, пережить! А так, лени ради! Эх, разве объяснишь!

 

  Я так скажу! Хозяин вообще с ножом должен похожим быть. Одного характера, одной закалки, одной остроты, твердости, надежности! Тогда вдвойне сильнее мы становимся вместе! Мы ведь, ножи, все по хвату чувствуем сразу. Как берется хват, как пальцы на рукоять ложатся и насколько усилие присутствует в той ее части, где нужно, как при ударе свободная расслабленная кисть в момент контакта с целью резко сокращается и твердеет вся, становясь одним целым с ножом. Все чувствуем. Как после поражения при колющем ударе вытаскивает хозяин клинок - коротким ли, на обратный удар похожим движением, или дергает как тот метатель свои "обрезки" из дуба? Все ощущаем. Потому что живые мы. Только своей, особой жизнью существуем.

 
  А как важно для нас, какой мастер тебя сделал! Это вообще одно из самых главных. От него, от мастера, жизнь в нас зарождается. И зависит потому сущность наша от того, что за человек этот мастер, для каких целей он делает нож, с каким сердцем он приступает к работе и творит, даже, в каком настроении он был, и что ел, имеет значение.

 

  Важно еще и каким умением обладает мастер, какой материал использует он, и терпеливый ли по натуре своей. Многое, многое от мастера ножу передается! Вместе с потом его трудовым, капли которого впитывает в себя сталь.

 

  Заблуждаются люди, думая, что раз нож, то бездушный предмет. Совсем не предмет, между прочим, а изделие! А в любом изделии часть души мастера поселяется! Как же - бездушный! Ошибочка! Не, для ножей под колбасу и "консервы" конечно же, сойдет и как-нибудь, но для нас, боевых ножей, ножей особой касты - нет. Не сойдет! А каста у нас обособленная. Даже ритуал свой сохранили мы через века. Обязательно кровью крещение проходим. Иначе никак. Кодекс у нас свой есть. В момент крещения кровью, изменение в нас происходят особые. Они глазу человеческому незаметны совсем, а мы-то сразу видим, друг по дружке. Кто есть кто. Это крещение как довершение закалки своего рода у нас. Обряд посвящения!
 

  Tолько есть один момент тут. Кровью-то мы потом часто омываемся, но нельзя оставлять ее на нас. Отирать хозяин должен, желательно сразу. Потому как кровь на нас, как и на душах людских, если она на них есть, вопиет к отмщению и разъедает как души человеческие, так и нас. Закон такой. Не знаю откуда. Старики передавали.

 

  Так же значимо для нас и кому мы достаемся потом. Сколько раз видел - хороший нож, добротный, настоящий воин, кстати, такой нож-воин сразу видно. У нас, клинок особенности незримые для людей имеет, наподобие тех, по которым мы определяем, крещен кровью нож или нет. И на рукояти тоже такие есть отметины. Форма то ведь - она и у любого ножа "под боевой" может быть сделана. Модно нынче говорят такое. Видать, осталось с давних времен, что почетно быть воином! Только что за ней. За формой то? Дух наш не подделаешь, не скопируешь. Он при крещении дается. Вот если хозяин-воин, то он эти особости наши ощущает, чутьем своим воинским, а иначе увидеть невозможно, по природе, по - человеческой.

 

  Так вот, к чему я. Вроде нож-воин, настоящий, сделан мастером хорошим, посвященный по обряду как полагается, а вот как не повезет с хозяином, и, глядишь, через какое-то время меняться начинает, и потом его уже нам за своего и не принять. Перестает он боевым быть. Исчезает дух у него воинский. Быстро стареть начинает, а то и сломается потом совсем. Так вот.

 

  Во, идет, картежник, хозяин мой! Ага, забеспокоился, не украл ли меня кто? Правильно! Да по мне, лучше б и украл кто. Насколько меня хватит с таким-то владельцем. Слышу, говорит, завтра дело будет? Ну, дай-то Бог!
 
  ************
 
  Что такое? Царапаться-то зачем ногтями! Сколько раз говорил, возьми нормально рукой, а вообще, убирать не надо на дно рюкзака! Роешься теперь, пальцами ухватить пытаешься, корябаешься! Одно и то же каждый раз! Вот чего надо опять? Ночь на дворе. Будить меня приспичило! Эх!

 

  Вот это да! Да что ж это я спал что ли? Значит, сон все было? Точно. Ну вот. А какой сон-то был! Я-то и впрямь себя боевым ножом, как наяву, ощущал! Надо же!

 

  Значит, теперь вот опять с этим дедом-рыбаком, то кору очищай, то консервы открывай? Эх, что за жизнь! Надо же было так уродиться дрянным складным ножичком, да еще и китайским. Никакого полета души! Чмо, одним словом! Хоть и полезное в хозяйстве. А может это и лучше? Полезное ведь! И без меня этот мой рыбачок и не обойдется никак! Может и не так все плохо? Эх, ну, сон-то хорош был! Хорош!

 

  Неспроста, думаю, приснился. Интересно, а в нашей ножевой природе тоже реинкарнация душ происходит? И во мне, быть может, живет дух какого-то настоящего ножа-воина, которым я был в прошлой жизни? Хотя, если она есть, то учитывая мое нынешнее положение, я в следующей жизни могу стать ножом для резки бумаги, овощерезкой, или вообще отверткой. Караул! Лучше и не думать об этом...

 

   Ну, открыл что ли свои консервы? Жрать ты здоров, хозяин, никакого покоя от тебя нет! Вот, опять лезвие погнул! Что же за невезуха такая! Взял еще и жир не вытер! Хоть хлеб отрежь, я оботрусь маленько! Не, бесполезно. Сложил опять грязным. Все, надо постараться заснуть скорее. Может продолжение сна получится увидеть. Там же дело намечалось вроде, настоящее дело!..

Share this post


Link to post
Share on other sites

18760189_m.jpg

 

Есть такое слово - «надо»..

 

 

Шева

 

 

От усердия Олег даже высунул язык. Он впервые в жизни собирал паровоз из «Lego».
Кто-то скажет, - Подумаешь! И добавит пренебрежительно, - Тоже мне, нашёл занятие! Делать больше нечего в выходной?

 

Чем заняться в воскресенье, у Олега как раз было. В машине застучали клапаны, и он думал в выходной время до обеда провести в гараже. Разобраться с двигателем - что и как.

 

Но планы были поломаны и разрушены. Причём инициатором выступил сам Олег.
У поляков есть такая поговорка: «хиба хоцэш - мусыш!..»
Разве хочешь - должен!

 

Вот поэтому Олег, высунув кончик языка, и занимался с пятилетним сынишкой нудноватым, но таким нужным, чтобы потянуть время хотя бы до обеда, соединением пластмассовых фигурок.
Чтобы вышло что-то путное.

 

Жена с удивлением поглядывала на Олега, даже улыбаясь про себя, но Олег хранил стоическое молчание.

Как известно, весело смеётся тот, кто смеётся последним.

 

И приделав паровозу трубу, довольный Олег, будто оппонируя кому-то, произнёс: - А вот тебе… болт с левой резьбой!

 

****

 

Когда Андрей вспоминал о том, что сейчас он должен был бы сидеть на берегу водохранилища и в первозданной природной тишине внимательно следить за поплавками, у него внутри всё закипало.

 

Это же надо - так испортить выходной день! Ноги бы повыдёргивал! Хотя, может еще и успеется. Не зря же он никуда не поехал, а остался дома. Опять же, если честно, давно хотел полочками в кладовке заняться, да всё руки не доходили. То одно, то другое. Ну, а раз уже так вышло, - почему бы не заняться полезным делом?..

 

И со злостью закручивая туго лезущий очередной шуруп, Андрей непонятно кому бросил& - Не дождёшься!..

 

****

 

Сказать, что Сергей любил пылесосить, - это было даже не то что погрешить против истины, а как самому себе наступить на кое-что.

 

И в самом деле, - ну кому в здравом уме может нравиться этот нудный, тягомотный процесс ёрзания щёткой пылесоса по коврам и коврикам и таскания за собой по комнатам самого злобно гудящего агрегата?!

 

Но в это воскресенье Сергей, к огромному удивлению жены, сам вызвался провести в квартире генеральную уборку.

 

- Ты не заболел часом? - встревоженно спросила супруга.

 

- Нет! - буркнул Сергей.

 

И только сцепил зубы, чтобы не бросить что-то резкое в ответ. Вспомнив, как он сегодня с друзьями хотел поиграть в футбол, а потом оттянуться с пивом и таранкой.

 

Ну, - не судилось. Ну, ничего-ничего. Главное…

 

Что главное, Сергей сам себе не смог бы сформулировать.
Только сверкнул глазами и будто возражая кому-то, зло выдавил из себя: «Врёшь, не возьмёшь!..»

 

****

 

- Нехорошо вышло! - подумал Юрий. Его неожиданный утренний звонок, конечно, Аню расстроил.

Он сразу понял это по её голосу. Действительно, так долго планировали провести «уикенд» вместе, вдвоём - и на тебе! Но кто знал, кто мог подумать?

 

«Ничего, как-то загладим! Еще и посмеёмся потом вместе!» - успокаивал Юрий сам себя.

 

Мысли бежали своим чередом, а пальцы Юрия, открутив заднюю стенку дочкиной магнитолы, уже начали ощупывать провода и клеммы соединений, пытаясь понять, что же в этой начинке не так? Давно обещал дочке отремонтировать, и вот - не было бы счастья, да несчастье помогло!..

 

Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник, - не на того напал!..

 

****

 

Красить, вообще-то, Фёдору нравилось. Любо-дорого смотреть, как на твоих глазах поверхность шкафчика на балконе из грязно-серой становится приятного салатового цвета.

 

Давно хотел покрасить, да всё как-то руки не доходили, времени не было.
А то - бухой был, не будешь же в таком виде красить!
Да и сегодня, эх…

Тоже было договорено с Мишкой и Вовкой культурно посидеть в лесопарке.
Погода-то так и просит - «С утра не выпил, день пропал!»

 

И приятели сначала даже не поверили& - Да ты что?! Договаривались же вчера!

Так-то оно так, действительно, договаривались.

 

Но - бывают в жизни форс-мажорные обстоятельства.

 

Так, или примерно так, печально размышлял Фёдор, нанося на стенки шкафчика третий слой краски.

А что поделаешь, - «надо, Федя, надо!»

 

****

 

Любознательный, но нетерпеливый читатель наверняка уже давно мучается вопросом: «Но почему? Что случилось «в доме Облонских»? Что же произошло, что заставило наших славных героев так резко изменить воскресные планы и заняться такими приземлёнными, обыденными, чтобы не сказать - ничтожными делами?»

 

Да всего лишь небольшая надпись мелом на асфальте, перед их шестнадцатиэтажным домом.

 

Надпись, подобная тем, что делают юные влюблённые оболтусы типа: «Наташа, я тебя люблю! Танюша, с днём рождения! Аня, прости меня!..»

 

Ночью, а может быть - и утром, какая-то сволочь написала во дворе дома аршинными буквами: «Когда твой уйдёт - позвони!..»

 

Надо признать - редкая сволочь..

Share this post


Link to post
Share on other sites

18810341_m.jpg

 

Мастер знамён

 

 

Горхур

 

Мне нужно знамя. Позарез – ведь через неделю я хочу услышать ответ «Да». Это дело чести. Я собираюсь попросить ту, расположения которой вот уже несколько лет добивается полгорода, стать моей женой. Прозвучат слова любви, и она не сможет устоять.

 

Тут без знамени никак, таковы наши традиции. Если наступили в жизни судьбоносные перемены, или вот-вот наступят, значит, пора делать знамя по этому случаю.

 

Мужчине, который хочет завоевать благосклонность своей избранницы, тоже надо соблюсти все условия.

К её дому он должен явиться непременно на рассвете. Особые похвалы тому, кто сумеет столь точно подгадать время, чтобы первый солнечный луч озарил знамя, когда оно окажется перед входом в жилище любимой.

 

Чем больше верных друзей у чающего сватовства, тем лучше. Они идут вместе с ним и тем свидетельствуют чистоту его помыслов, искренность пламени, горящего в сердце. Но горе тому, кто ради числа пригласит не только друзей! Врата Правосудия не пропустят их вслед за женихом. И он будет изгнан с позором из города.

Но даже первый рассветный луч и сотня друзей не помогут сбыться мечте, если не будет у претендента знамени, один взгляд на которое скажет больше, чем все слова о любви.

 

 

И потому я сейчас еду прочь из города. К счастью, традиции не требуют от мужчин самим делать знамёна. Достаточно найти того, кто сможет понять, чего ты хочешь, и сделать так, как надо.

Настоящих мастеров своего дела немного, и услуги их недёшевы. Но так ли часто приходится заказывать себе знамя, чтобы скупиться на нём?

 

Я подготовился к этому дню. В мешке, который приторочен к седлу моего коня, прижавшись друг к другу, лежит пара сотен полновесных золотых монет. Этого достаточно, чтобы оплатить услуги самого лучшего Мастера.

 

Слава о нём давно разнеслась по нашему краю. Да и из других земель часто приезжают к нему.

 

Он может сделать любое знамя: для войны или для заключения мира, для скорби по ушедшим или для радости от рождения наследника. Для принесения клятвы верности королю или для начала восстания.

 

Для того, чтобы та, которую ты решил назвать своей женой, ответила «Да!»
И не было ещё такого, чтобы его знамёна хоть в чём-то повторяли друг друга…

 

Я еду и не знаю, какую цену Мастер назовёт мне. Я даже не знаю, согласится ли он вообще. Но всё равно, хоть путь не близок, а у меня сейчас каждый час на счету – я еду.

 

Разное рассказывают про него. Одним пришлось заплатить за знамя баснословные деньги. А перед этим – долго уговаривать Мастера. Другим он отказал, например, властителю соседней страны. Хотя тот вроде бы благое дело задумал – мир хотел заключить с давним врагом.

 

А вот нашему королю сделал, и притом не взял с него ни одного медяка. И правитель пошёл войной на одно княжество. Небольшое, но какой же занозой в заднице оно сидело у всех нас! Две трети торговых путей через него шли. И князь этим пользовался без зазрения совести, чтоб ему! Такие пошлины назначил, что вся наша знать стоном стонала, когда торговцы приезжали в столицу и цены свои объявляли.
А князь ни на какие уговоры не поддавался. Что ж, пусть теперь попробует поставить свои условия из могилы…

 

Я еду вперёд, а в моём сердце живёт надежда. Я не знаю, почему так повезло нашему королю. Должно быть, Мастер просто пребывал в хорошем настроении. Но верю, что и я достоин знамени, сшитого им.

 

Мой род древен и славен, а меня называют истинным потомком своих предков. На ристалище, в битвах, на балах и пирах я или первый или один из первых. Я сочиняю стихи, и менестрели делают из них песни. Я беру первые призы на состязаниях. Я знаю, что во многих знатных семьях девушки мечтают о том, чтобы под их балконом однажды появился я: со знаменем в руке и сотней верных друзей за спиной. А некоторые замужние матроны… надеюсь, их мужья никогда не узнают об этом. Я не боюсь поединков, но не могу допустить, чтобы моя честь оказалась замарана сплетнями.

 

И всё же – почему он отказал королю?
Может, Мастер расскажет мне? Это приятно и полезно: знать то, чего не знают другие.
Надо будет хорошенько попросить его, мне мало кто может отказать. Такова тайная сила нашего рода. Она же – ещё один камень в стене моей надежды на согласие мастера сделать знамя. Если будет надо, я призову эту силу себе в помощь.

 

Привстав в седле, я оборачиваюсь назад. Город уже далеко, его стены едва виднеются в туманной утренней дымке. А на дороге я замечаю маленькую чёрную точку. Она медленно-медленно движется вслед за мной. Надо же, ещё кому-то понадобилось отправляться в путь в этакую рань!

 

Я пришпориваю коня: у меня почему-то вдруг возникает желание ускакать от этой точки. Так, чтобы не видеть её вообще.

 

Впрочем, дело не только в этом невольном попутчике. Поторопиться всё равно не помешает. Дела не ждут…

 

 

*   *   *

 

 

Передо мной темнеет вход в пещеру. Вот оно, жилище Мастера.
Пора входить, а я стою и не могу побороть изумление. Он берёт такие деньги за свои знамёна и живёт здесь?!

 

Усмехнувшись: что же, может, оно и к лучшему, вхожу внутрь.
Длинный извилистый проход ведёт меня в глубь горы. На стенах горят факелы, где-то впереди звучит тихая музыка. Моих ноздрей касается слабый, нежный аромат. Он кажется мне знакомым, но я никак не могу понять, чем же это пахнет.

 

Ещё несколько десятков шагов, и я оказываюсь в небольшой подземной зале. Хозяина не видно. Положив мешок с золотыми на лавку, с любопытством осматриваюсь, ожидая его прихода.

 

Мой род дал мне хорошее воспитание. То, что у Мастера хороший вкус, видно сразу. Но почему здесь нет вещей, которые говорили бы о высоком положении и богатстве хозяина? Чего ради скрывать это?

 

Разбойники? Вряд ли они рискнут проникнуть сюда. Я не раз слышал, что бывает с теми, кто покусился на жилище одного из Мастеров. Каким-то неведомым способом эти люди могут себя защитить. Должно быть, им ведомы тайны древней магии Ушедших.

 

- Мир тебе, пришедший с открытым сердцем, - раздаётся позади меня голос.

 

Я слегка вздрагиваю: он сумел войти в залу совсем бесшумно. Так, что я ничего не заметил. Я, давно наученный слышать шаги кошки, подкрадывающейся к своей добыче!

 

Что ж, видно, рассказы о могуществе Мастеров вовсе не досужие сплетни, как думают многие.

А это – лучший из них.

 

- Мир тебе, встречающий с открытой душой, - поворачиваясь, отвечаю я ритуальной фразой. И склоняю голову в знак уважения.

 

- Знаки знатного рода… награды за храбрость… Петель войны нет… - задумчиво бормочет себе под нос Мастер, скользя по мне взглядом. – Клинок мести не вышит… Стрела скорби не надета… да и свадебных сокола с голубкой нет…

 

Он читает меня, как открытую книгу. Впрочем, это правильно. Так и должно быть. Каждый житель нашего королевства за пару мгновений узнает всё самое важное о встреченном впервые в жизни земляке. Нашивки на одежде, узоры, прочие знаки: нам нет нужды долго и нудно рассказывать о себе.

 

А вот я ничего не могу узнать о Мастере, и это тоже правильно. Выбирая этот путь, человек отказывается от прошлой жизни.

 

- Ты пришёл за знаменем сватовства, Дерлек из рода Гхармов.

 

- Да, Мастер. Я пришёл за ним.

 

- Чего ты хочешь?

 

Я удивлён.

 

- Ты же сам только что сказал, Мастер. Я хочу, чтобы ты сделал для меня знамя сватовства. Я готов…

 

- Это то, что проистекает из твоего желания, Дерлек. Чего ты хочешь?

 

Я молчу и смотрю на него. Взор Мастера ясен, но я ничего не могу прочитать в нём.
Вот уж не думал, что мне ещё придётся разгадывать загадки. Не для того я сюда ехал! А может… может, Мастер просто болен? Он уже стар, и…

 

Хозяин пещеры улыбается, глядя на меня. Я опускаю глаза: мне почему-то кажется, что он и мысли мои читает так же легко, как знаки на одежде. Нехорошо, если так и есть. Мне нужно, чтобы он сделал хорошее знамя, а обида может этому помешать.
Что же, поразгадываем загадки, раз Мастер этого хочет.

 

Я сказал ему, что пришёл за знаменем. А он спросил, чего я хочу. И добавил: мол, знамя лишь следствие моего желания.
Так чего же я, как он думает, хочу?..

 

И тут меня осеняет – ну, конечно же!

 

- Я хочу взять в жёны Гарлию из рода Нарваков, - говорю ему.

 

- Таково твоё желание? И всё?

 

- Да, Мастер. А разве мало?

 

Он усмехается.

 

- Смотря какое знамя ты хочешь, Дерлек из рода Гхармов.

 

Я снова чувствую себя сбитым с толку. Может, зря я сюда приехал? Нет бы сразу сказать, сколько стоит, да когда сделает. Так нет, стоит тут передо мной да голову морочит!

 

- Не стоит давать гневу волю, воин, - Мастер снова усмехается, - Я лишь хочу понять, какое знамя тебе нужно и смогу ли я его сделать. Не моя вина в том, что мы никак не можем договориться.

 

«То есть как это – сможет ли он сделать знамя?!», - проносится в моей голове. Ведь я приехал к лучшему мастеру, он может всё!..
«Может-то всё, да не всё и не всем делает, - шепчет чей-то голос в моей голове, - Короля соседней страны помнишь? Того, что помириться хотел?».

 

Помню.

 

А заодно припоминаю ещё раз всё, что мне известно о знамени сватовства.
Оно отражает желания мужчины и его чувства. Чем лучше мастер, тем красивее будет его творение. Тем яснее оно расскажет избраннице о том, что творится в душе пришедшего к ней. В главной зале моего замка висят знамёна, с которыми приходили покорять женщин мужчины нашего рода. Есть среди них такие, мимо которых и по сей день ни одна девушка не может пройти, не остановившись и не вздохнув. Одно – моего отца.

 

Что же, я разгадал твою загадку, Мастер. Жаль только, что не сразу.

 

- Я хочу взять в жёны Гарлию из рода Нарваков и хочу, чтобы она ответила любовью на мою к ней любовь, - говорю я, чувствуя облегчение. Вот теперь всё правильно. Мы сможем договориться. Мастер знает, чего я хочу. Осталось узнать цену. И вскоре…

 

- Я не могу сделать тебе такое знамя, Дерлек из рода Гхармов, - спокойно отвечает Мастер, и я в очередной раз замираю, глядя на него. Но на этот раз я весьма быстро прихожу в себя. Видно, уже привык к тому, что Мастер то и дело пытается меня обескуражить. Понятное дело: вот и началась торговля. Что же, называй свою…

 

- Ни за какие деньги, - добавляет он.

 

Горракх тебя побери, Мастер! Чего же тебе надо?! Почему ты водишь меня за нос вместо того, чтобы сказать всё как есть?!

 

- Но ты можешь попросить меня сделать другое знамя сватовства, Дерлек из рода Гхармов.

 

Я смотрю на него, открыв рот. Знаю, что выгляжу глупо, но ничего не могу с собой поделать. А Мастер стоит и ждёт. Смотрит на меня и ждёт.

 

Нет, он всё-таки сошёл с ума. Зря я сюда приехал. Надо было послушать Гвардона и отправиться к тому, кто в своё время сделал ему знамя. Но нет, мне понадобился лучший! Что ж, вот и получил – выжившего из ума старика, на которого я почему-то трачу своё время!

 

- Мастера знамён не изображают на полотнищах того, чего нет. Чего ты хочешь, Дерлек из рода Гхармов? Скажи, и получишь знамя.

 

- Я же сказал! – Я уже с трудом удерживая себя от крика.

 

- Это твоё последнее слово? – Голос Мастера по-прежнему спокоен. – Тогда я не смогу помочь тебе. До встречи, Дерлек из рода Гхармов.
И он разворачивается, готовясь уйти.

 

Ярость овладевает мною. Я прыгаю вперёд, желая схватить Мастера за плечо: я убивал людей и за меньшее! Пусть не думает, что ему всё сойдёт с рук!

 

Но рука проваливается в пустоту, и мне едва удаётся устоять на ногах. А Мастер… он стоит рядом.

 

- Ты не с того конца берёшься за дело. Загляни в свою душу, только там ты можешь найти ответ.

 

И Мастер отходит в сторону.
А я плюю на всё и сажусь прямо на каменный пол. Будь что будет, но без знамени сватовства я отсюда не уйду! Будь этот Мастер сумасшедший или нет, он сделает мне его.

 

«...ты можешь попросить меня сделать другое знамя сватовства, Дерлек из рода Гхармов», - вновь звучит в моей голове его голос. Другое знамя… Для другой девушки? Или?..

 

Гнев подстёгивает мои мысли.
Мастер, похоже, был готов сделать знамя, когда я ему сказал, что хочу взять Гарлию в жёны. А потом передумал. Передумал…
Почему?

 

«Загляни в свою душу…»
«…того, чего нет. Чего ты хочешь, Дерлек из рода Гхармов?»
Вот оно что…

 

Я качаю головой. Да, тут без Ушедших не обошлось. Это они умели читать людские души лучше, чем мы сами – книги. Все наши прорицатели – пыль на дороге под их ногами.
Но…

Но будет ли принято моё сватовство – с таким знаменем?
Может, всё же стоит посетить другого Мастера? Например, того, кого советовал Гвардон?

 

«Мастера знамён не изображают на полотнищах того, чего нет»…

 

- Я хочу взять в жёны Гарлию из рода Нарваков, Мастер. И мне нужно знамя сватовства.

 

- Оно у тебя будет, Дерлек из рода Гхармов, - Мастер кивает головой и улыбается, – но тебе придётся отдать мне все твои деньги.

 

- Все деньги?! Почему?!.. Почему так…

 

- Дорого? Потому, что хоть ты и хочешь жениться на Гарлии, вовсе не это – твоё главное желание.

 

Я с мгновение непонимающе смотрю на него, а затем скриплю зубами. Чтоб он провалился, этот всеведущий Мастер! Да кто ему вообще позволил рыться в моей голове?!

 

Но явиться без знамени…
Будь прокляты традиции, связавшие меня по рукам и ногам! У меня нет выбора. Я не делал тайны из того, куда сегодня поехал. Вернусь с пустыми руками – позволю любому топтать мою честь в дорожной пыли.

 

Так что лучше прийти к дому Гарлии со знаменем, которое говорит: я хочу взять тебя в жёны и стать своим в твоём роду. В конце концов, мой род ничем не хуже, а в браке по расчёту нет ничего плохого.

 

И зачем только я так громко говорил о своей любви?..
Я встаю с пола и, подойдя к лавке, беру мешок с золотыми в руки.

 

- Они твои, Мастер.

 

- Ты выбрал, Дерлек из рода Гхармов, - он принимает деньги и кивает головой, - Присядь и жди. Знамя сватовства скоро будет готово. Твоё желание я изображу в точности.

 

Я усаживаюсь на лавку, а Мастер выходит из залы. У меня есть время подумать.
Похоже, придётся говорить о любви самому. Я сумею объяснить Гарлии, почему свидетельств моим чувствам нет на знамени.

 

Не хочу доверять это ткани, скажу я. Лишь я могу говорить о моей любви к тебе, прекрасная Гарлия, а вовсе не бездушное полотнище. Слушай же, что я скажу тебе о пламени, пылающем в моём сердце!

 

Да, так и будет. Необычно. Не так, как у всех. Что же, оно и к лучшему. Я давно слыву ниспровергателем правил. Никто не удивится и не заподозрит неладного.

 

- Твоё знамя готово, Дерлек из рода Гхармов, - мои размышления прерваны. Я поднимаю голову. Мастер стоит передо мной, держа в руках знамя. - Посмотри на него.
Полотнище взлетает с его рук и, развернувшись, повисает в воздухе. Я смотрю на него… и отворачиваюсь.

 

Да, оно красиво. Очень красиво. Недаром этого Мастера считают лучшим. Но… это не то знамя, за которым я ехал сюда.

 

Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять: никакие слова о любви, произнесённые перед домом Гарлии, не помогут. Оно – сильнее.
Я знаю Гарлию.
Меня ждёт отказ. Она слишком высоко ценит любовь.
Дурочка.
Дурочка?..

 

Перед моим внутренним взором вновь возникает знамя сватовства, которое Мастер сделал моему отцу. А рядом – моё собственное.
Я морщусь.
Нет.
Не дурочка.
Дурак…

 

А затем я встаю – резко, одним движением.
- Благодарю тебя, Мастер. Твоя работа великолепна. Но я не возьму знамя. Моё время ещё не пришло. Я вернусь к тебе, когда любовь проснётся в моём сердце.

 

Мастер улыбается. Раньше он только усмехался. Сейчас на его лице открытая и добрая улыбка.

 

- Ты всё же не посрамил своего отца, Дерлек из рода Гхармов, - говорит он, - Иди, и пусть боги будут к тебе благосклонны. Будь честен в своих желаниях перед собой и другими, и они исполнятся.

 

Я улыбаюсь в ответ. Лёгкий полупоклон, и вот зала уже осталась за спиной. Я шагаю к выходу.

 

Снаружи солнце роняет одну за другой стрелы своих лучей на истосковавшуюся по дождю землю и скалы.

 

Я подхожу к коню. Странно, но он не выглядит утомлённым жарой. Что же, тем лучше, ведь путь предстоит неблизкий.

 

Сажусь в седло, и только тут замечаю мешок. Мешок с золотыми. Он приторочен к седлу, как и прежде.
Вот оно как…
Благодарю тебя, Мастер – за урок.
Я трогаю коня.

 

Вот ведь как бывает. Мне и раньше говорили: нет ничего превыше любви. Я слышал об этом в песнях менестрелей. Да что там, я сам слагал такие песни!
О любви мне говорил отец…
А я только усмехался.
И вот здесь, при виде готового знамени – понял. Нет. Почувствовал. Ощутил всей душой.
Я улыбаюсь.

 

Мастер, жди меня. Я вернусь. И тогда мне не придётся платить за знамя сватовства. Ты сделаешь мне его даром – как моему отцу.

 

Конь идёт неспешной рысью, и я не тороплю его, погрузившись в свои мысли.
Теперь я снова вспоминаю двух королей. Один хотел заключить мир. Другой решил объявить войну.
Оба пришли к этому Мастеру.

 

Так чего же хотел тот, кто просил о знамени мира, и чья просьба осталась неисполненной?..

 

Я не хочу этого знать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ababade.jpg

 

Морговщик

 

 

Игорь Поляков

 

 

 

- Думаешь, он кормит собаку человеческими потрохами? – спросил Моня шепотом, и Саня почувствовал, как по спине прошел холодок.

 

    - Не знаю, - ответил он, смотря через щель в заборе на одноэтажное здание метрах в двадцати от них.

 

    - Наверняка, - уверенно сказал Виталя.

 

    Играющая за забором собака повернула голову в их направлении и зарычала. Друзья, одномоментно вздрогнув, привстали с земли, готовясь быстро убежать, но пес снова бросился за брошенной человеком палкой.

 

    Им было по пятнадцать. Маленький город на Северном Урале, в котором они жили, медленно умирал – градообразующее предприятие обанкротилось, люди уезжали и умирали. Из трехсот тысяч жителей, проживающих в нем в советское время, сейчас осталось около пятидесяти тысяч. Серое убогое существование, в котором друзья пытались найти какое-то разнообразие, особенно летом, в дни школьных каникул. Они резались в настольный теннис, ходили на речку в жаркий полдень, пропадали в лесу, собирая ягоды и грибы.

 

И подглядывали через щели и отверстия в заборе за территорией больницы. Единственная больница в их городке располагалась на краю города в лесном массиве. Среди одноэтажных корпусов были проложены асфальтированные тротуары, разбиты клумбы, и вся территория была огорожена достаточно высоким дощатым забором. В этом заборе было много щелей и дырок, а летом за забором иногда происходили настолько занимательные события, что, хоть вечно лежи в траве и наблюдай. Хотя, конечно, нужно было оказаться в нужное время в нужном месте.

 

    Забор, высокая трава и небольшие березовые рощицы создавали укрытия для ищущих уединения парочек, причем, чаще это были больные из расположенных рядом больничных отделений. Друзья подглядывали за сексуальными оргиями, разворачивающимися за забором, и это было значительно интереснее, чем телесериалы, но ощутимо короче. И реже, так как, попробуй, угадай, когда мужик с красными пятнами на теле приведет желтокожую женщину в лесок. Были и другие варианты действующих лиц, но эта парочка друзьям понравилась больше всего, поэтому, когда Виталя прибегал и звал «позырить на цветных», они уже знали, что их ждет. Виталя был среди них самый шустрый и, как чувствовал, когда это будет.

 

    Много времени они также проводили у забора напротив морга. Это место притягивало их даже больше, так как о морге и человеке, который в нем работал, ходили ужасные слухи. И они заворожено наблюдали за маленьким одноэтажным зданием с одной дверью и двумя окнами с вечно закрытыми ставнями на них. Вокруг него не было деревьев, только высокая трава. Человек, которого они называли «Морговщик», держал овчарку, и, когда выходил из морга покурить, играл с ней, бросая палку, которую собака приносила ему.

 

    - Мне мать рассказывала, что Морговщик достает человеческие внутренности и скармливает их собаке, и деньги на корме для собаки экономит и избавляется от отходов после того, как вскроет труп, - все также уверенно продолжил Виталя.

 

    - Но ведь, наверное, собака не будет все жрать, ну, там кишки, например? – спросил Моня. Вообще-то, его звали Эммануил, но Моня ему подходило больше. Невысокий рыхловатый парень был Моней, и никак по-другому его невозможно было назвать.

 

    - Ну, может, закапывает, может, сжигает, - пожал плечами Виталя.

 

    - Не верится как-то, - вздохнул Саня. Он среди них был самый спокойный и самый разумный.

 

    - Что не верится? – удивленно спросил Виталя.

 

    - Пес выглядит достаточно дружелюбно, - сказал неуверенно Саня, - да и неправильно это как-то, Морговщик, ведь, в больнице работает, и, значит, должны быть какие-то правила.

 

    - А что ему недружелюбно выглядеть, сытый и здоровый, жирует на человечине, смотри, какая у него блестящая шерсть. А правила, - Виталя махнул рукой, - кто тут за этим будет следить? Кому это надо?

 

    - Ну, не знаю, - снова покачал головой Саня.

 

    - Хочешь проверить? – прищурил глаза Виталя.

 

    - Как это? – спросил Моня, хотя вопрос предназначался не ему.

 

    - Сегодня в морг привезли труп, значит, сейчас стемнеет и Морговщик будет его резать. Как правило, когда он это делает, овчарка находится с ним в морге. Кстати, неужели вы думаете, что пес сидит равнодушно рядом с хозяином, который разделывает мясо? Да, он сидит, высунув язык, зная, что ему перепадет лакомый кусок! – и Виталя так изобразил ожидающую мясо собаку, что даже бледный Моня слегка улыбнулся.

 

    - Не отвлекайся, - сказал с улыбкой Саня.

 

    - Так вот, мы тихонько подкрадемся к окнам и посмотрим.

 

    - Окна закрыты ставнями, мы можем ничего не увидеть, - помотал головой Саня.

 

    - И овчарка нас почувствует, - высказался Моня.

 

    - Что, слабо? – ухмыльнулся Виталя.

 

    - Да, не в этом дело, слабо, не слабо, - отмахнулся Саня, - мы можем ничего не увидеть.

 

    - Ты прекрасно знаешь, что, когда внутри включен свет, то он пробивается сквозь ставни, и, значит, есть щели.

 

    Моня, видя, что Саня заколебался, напомнил:

    - А как же пес, он наверняка нас почует, выскочит из морга и порвет.

 

    Так уж повелось у них, что последнее слово оставалось за Саней, и, когда он согласно кивнул головой, Моня еще больше изменился в лице.

 

    Пока они разговаривали, Морговщик увел овчарку в морг. Солнце ушло за горизонт и начало темнеть, на столбах вдоль тротуаров и в больничных окнах начал зажигаться свет, создавая таинственный полумрак вокруг морга, где не было фонарей. На небе была небольшая облачность, и лунный свет отсутствовал.

 

    - Может, все-таки не пойдем, - пробормотал Моня.

 

    - Не ссы, Моня, - хохотнул Виталя, скрывая за бравадой свой страх.

 

    - Ты, Моня, пойдешь сзади, - сказал Саня, понимая, что у них с Виталей больше шансов убежать, чем у Мони.

 

    Он приставил доску к высокому забору, и первый взобрался на него.

 

    Когда они оказались за забором, на них обрушилась тишина. Словно больничный забор отрезал от того мира, где кто-то на кого-то кричал, где слышался стук костяшек домино, где был далекий шум проезжающих машин и визг бензопилы. Даже запах здесь был другой – запах сочных трав и хвойного леса без каких-либо примесей цивилизации.

 

Словно, перебравшись через забор, они оставили за ним мир живых.

 

    Саня, видя, что Моня прижался спиной к забору и его лицо выделяется в темноте насыщенно-белым пятном, сказал безапелляционным шепотом:

    - Моня, жди здесь.

 

    Затем посмотрел на Виталю и, увидев, что тот еще храбрится, мотнул головой, дескать, пошли.

 

    Расстояние до морга было небольшим, от силы метров двадцать, но прошли они его минут за десять, почти постоянно останавливаясь и прислушиваясь. Двигались они на лучи света, пробивающиеся сквозь ставни морга, и, когда достигли их, замерли.

 

    Из-за облака вышла луна, осветив их, как беззащитных кроликов на пустой поляне в зловещей тишине. Ужас неизвестности, присутствующий со всех сторон, глядящий на них отовсюду, подкрадывающийся исподволь, сделал свое дело. Саня, чувствуя, как все волоски на его теле встрепенулись, повернул голову и не увидел Виталю рядом. Оглянулся, чтобы увидеть, как они с Моней взлетают над забором.

 

    Луна снова спряталась за облако, и Саня выдохнул. Он не бросился бежать вслед за друзьями только лишь потому, что ноги его подвели. Они предательски дрожали, и Саня не знал, сможет ли сделать хотя бы шаг. Со лба проложила дорожку капля пота, и, смахнув её рукой, Саня стал медленно приходить в себя. Тем более, что ничего не происходило. Он по-прежнему стоял под окнами морга в тишине и темноте. Несколько раз глубоко вдохнув, Саня решился. Сделал первый шаг и понял, что сможет.

 

    Щели между ставнями были настолько малы, что увидеть что-либо было невозможно. Саня, уже более уверенно, перебрался к другому окну, и нашел отверстие, в которое можно заглянуть. Оно было примерно на середине правой ставни, поэтому он встал на выступ фундамента, левой рукой уперся в подоконник, а пальцами правой руки подтянулся за край кирпичной кладки. И, зажмурив левый глаз, посмотрел в отверстие.

 

    …и забыл, что балансирует на одной ноге в крайне неудобном положении.
    Превратившись в статую, потому что с той стороны на него смотрели изучающе глаза овчарки.

 

    Спокойный немигающий взгляд, который мгновенно создал липкую слабость в теле.

 

    - Э, акробат, слазь, - услышал он сзади хрипловатый голос и рухнул вниз, перестав чувствовать не только ноги, но и руки.
    Сильные руки поймали его и поставили на ноги.

 

    - Осторожнее надо быть, упал бы головой на выступ фундамента и завтра бы был у меня на секционном столе, - сказал тот же голос, и у Сани все поплыло перед глазами.

 

    - Ты что, - спросило приблизившееся лицо, и чудовищная смесь запахов – перегара, табака, чеснока и давно нечищеных зубов – привело его в чувство. Саня сморщился и чихнул.

 

    - Ну вот, совсем другое дело, - улыбнулось лицо, и Саня увидел, что оно совсем не страшное: небритое с потрескавшимися губами и торчащими из носа волосками, но улыбка вполне человеческая и в глазах флегматичный интерес.

 

    - Раз уж пришел, заходи в дом, гостем будешь, - сказал Морговщик и повел его в морг.

 

    - Рекс, у нас гость, - сказал он, когда они, пройдя через маленький коридор, вошли внутрь. Пес сидел у входа и, наклонив голову, смотрел на них.

 

    Саня огляделся. Он был еще бледен, но любопытство брало свое.

 

    Посреди небольшого помещения стоял широкий металлический стол, на котором лежало женское тело. Рядом был высокий столик с блестящими инструментами. Слева в углу ряд стеклянных медицинских шкафов, и справа обычный письменный стол с двумя стульями, на котором, кроме сваленных в кучу бумаг, стояли электрический чайник, забитая окурками пепельница, полупустая бутылка водки, стакан и кусок вареной колбасы на блюдце. Здесь же справа, но ближе к ним стоял старый облупленный холодильник.

 

    - Не бойся, Рекс не кусается, когда он сыт, - сказал Морговщик и, подойдя к столу, налил в стакан из бутылки. Выпил и, не притронувшись к колбасе, закурил.

 

    - Ну, давай знакомиться. Я – Владислав Петрович, патологоанатом, это – мой пес, Рекс, а ты?

 

    Саня, старательно отводя глаза от мраморно-белого тела на столе, открыл рот, и, поняв, что не может сказать, прокашлялся, и только после этого, ответил с промежутками между словами:

    - Саня. Школьник. Девятый «Б» класс.

 

    Владислав Петрович глубокомысленно кивнул, глубоко затянулся сигаретой, выдохнул дым и сказал:

    - Что ж, Саня, я так понимаю, что причина твоего появления в том, что ты имеешь стремление посвятить свою жизнь медицине, и хочешь начать уже сейчас, в школьные годы, с глубинных её основ, с анатомии?

 

    Саня, не зная, что ответить, пожал плечами.

 

    Морговщик, даже не обратив внимания на это телодвижение, продолжил:

 

- Стремление похвальное, но неадекватное, ибо в твоем возрасте надо думать о друзьях, девочках, школе, компьютерных играх и так далее. Вот я в твоем возрасте, в основном, о девочках думал, - по тому, как Морговщик говорил и по выражению его лица, Саня понял, что тот основательно пьян.

 

 

- Кстати, ты чего стоишь, садись на стул, - он показал на стул, стоящий ближе к столу с трупом.

 

    -Так все-таки, Саня, в чем причина твоего появления?

 

    Саня снова пожал плечами и промямлил:

    - Просто любопытно было.

 

    - Любопытно, говоришь, - нахмурил брови Владислав Петрович. Он снова налил в стакан и выпил, теперь уже откусив от колбасы. Прожевав колбасу, он достал новую сигарету из пачки и закурил.

 

    - Ну, и как, удовлетворил свое любопытство?

 

    Саня отрицательно помотал головой и, набрав воздуха в легкие, спросил:

    - Правда, что вы Рекса кормите человеческими потрохами?

 

    И замер от своей храбрости.

 

    Владислав Петрович, засмеявшись на вдохе, кашляя от дыма и смеясь, замахал руками, закачался на стуле. Рекс, сидевший до этого смирно, вскочил.

 

    - Я кормлю Рекса человечиной? – сквозь слезы переспросил Морговщик и снова зашелся в смехе.

 

    Отсмеявшись, вытер слезы и вылил остатки водки в стакан. Залпом выпил. И уже серьезно сказал:

    - Я полагаю, что ты это не сам придумал, умы городской общественности будоражат мысли о Франкенштейне и его верном псе.

 

    Он встал, подошел к холодильнику и, открыв его, достал кусок печени.

    - Рекс, вот тебе свежатинка, - сказал он и бросил печень псу. Рекс на лету зубами поймал пищу, и несколькими движениями сильных челюстей съел её.

 

    - Рекс печень просто обожает, - сказал Морговщик вновь побледневшему Сане.

 

 

Снова сев на стул, Владислав Петрович затянулся сигаретой и только после этого добавил:

    - Свиная печень для него просто деликатес.

 

    Рекс подошел к хозяину, и тот погладил его по голове.

 

    - Я ведь знаю про эти слухи, что я кормлю пса человечиной, да и сам иногда балуюсь человеческим мясом, насилую трупы молодых женщин и тому подобное. Если даже врачи из больницы обходят меня стороной, хотя прекрасно знают, что я делаю, то, что уж говорить о простом народе.

 

    Он вздохнул и посмотрел на Саню мутноватым взглядом:

    - Люди делают из меня монстра, и я ничего не могу изменить. В какой-то степени они правы, - после того, как от меня ушла жена, я стал пить, оттолкнул от себя друзей и знакомых, практически живу в морге, потому что не могу вернуться в квартиру, где нет её. Видишь ли, Саня, как-то так получилось, что сейчас меня только Рекс понимает. Я говорю ему, а он смотрит так, что я вздрагиваю – он все понимает, только сказать не может. Иногда мне кажется, что он даже может читать мои мысли.

 

    Владислав Петрович замолчал, тупо глядя в одну точку и покачиваясь на стуле. И Саня услышал, как капает вода из крана и как дышит пес. Саня вернулся в привычный мир, где его отец беспробудно пил, а мать безуспешно пыталась бороться с этим. Где старший брат Мони по пьяни участвовал в драке и умер, получив нож в живот. Где мать Витали, живя от одного случайного заработка до другого, мечтала о том, что её сын будет юристом, и не будет знать нужды. В их маленьком умирающем городке Морговщик был всего лишь еще одним звеном в длинной цепочке бессмысленного существования человеческих особей.

 

    - Может, попытаться что-то изменить, - сказал Саня, - например, для начала не пить водку и побриться.

 

    - Я пробовал, - кивнул Владислав Петрович, - Рекс перестал меня узнавать и понимать, поэтому через три дня я снова оброс.

 

    Он помолчал и сказал:

    - Ладно, мне пора вскрывать тело, а тебе пора идти к бросившим тебя друзьям.

 

    Саня кивнул, встал со стула и побрел к выходу, не оборачиваясь и чувствуя взгляд Рекса, провожающий его. Закрыв за собой дверь, он посмотрел на освещенную луной территорию больницы, на гуляющих невдалеке по тротуарам больных и здоровых людей. Почувствовал свежий ветерок, обдувающий его, и улыбнулся, представив лица своих друзей, когда он расскажет, что с ним было, после того, как они трусливо убежали.

И, обходя морг, пошел в сторону забора, проходя мимо того окна, где было отверстие в ставнях. Любопытство, этот бесёнок в его голове, подтолкнул его к окну – будет, что рассказывать друзьям, ведь, главного он не видел.

 

    Он встал на выступ фундамента, левой рукой уперся в подоконник, а пальцами правой руки подтянулся за край кирпичной кладки. И, зажмурив левый глаз, посмотрел в отверстие.

 

    …и забыл, что балансирует на одной ноге в крайне неудобном положении.
    Превратившись в статую, потому что с той стороны на него смотрели изучающе глаза овчарки.

 

    Спокойный немигающий взгляд, который мгновенно создал липкую слабость в теле. Всего лишь на мгновение, потому что пес отвернулся и бросился к хозяину.

 

    Время для Сани сначала растянулось в мерзкую бесконечность, когда он увидел, как Морговщик вытащил из живота трупа печень, перерезал все, что её держало, и изучающе оглядев со всех сторон эту темно-красную часть внутренностей человека, небрежно бросил ожидающему псу, который, поймав на лету лакомый кусок потрохов, погрузил в них свои челюсти.

 

    Затем помчалось, словно тугая пружина, державшая время, разжалась. Пес, подняв голову от добычи, оскалил окровавленные челюсти, посмотрев в сторону Сани, - и злобная ярость в этих глазах отбросила Саню от окна. Заставив его, не чувствуя ног, не замечая ничего вокруг, промчаться к забору, перемахнув через его двухметровую высоту, словно это была маленькая оградка, и, свалившись на поджидающих его друзей, бежать все дальше и дальше.

 

    Как будто можно было убежать от ужаса, оставшегося в сознании.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18821646_m.jpg

 

Надежда команды

 

 

Алексей Сквер

 


И думал Будкеев мне рёбра круша

Что жить хорошо, и жизнь - хороша!! ©

 

Владимир Семёнович Высоцкий.

 

 

Надеждой команды был Кузя. Серёжа Кузнецов точнее. Бороться он умел классно. Непонятно почему он обладал русской фамилией при своей внешности. Его гены, судя по роже, собирались по всей средней, лёгкой и тяжёлой Азии. В свои 14 он на ковре вытворял такое, после чего видавший виды тренер Алексей Алексеевич (Сейсеич) чесал репу и потом выдавал что-то типа:

 

- Кузя, ты, конечно, победил, только зачем ты так глубоко под противника подсел?? Твоя задача положить его на лопатки и переходить на удержание, а не въёбывать башкой в маты!!! У меня уже нашатырь твои партнёры весь снюхали!!

 

Кузе было похуй, как и какой борьбой бороться. Он, занимаясь дзюдо, одинаково хорошо боролся и вольной. Давалось ему это легко, потому что он всегда импровизировал. Берёт этак захват, за шиворот, выступая по самбо и невзначай ***к!!!! соперника чисто по вольному в ухо ладошкой, с этаким звоном на весь зал. Пока у соперника в мозгу просветление наступает, и птички поют, Кузя уже переднюю подножку с доворотом изобразил, и эхо шлепка по уху, разлетающееся по залу, догоняет звук шлепка о маты тушки противника. Или вытаращит глаза да как заорёт на весь зал... Противник в панике.. Сумасшедшего что ли выпустили? А Кузя уже нырнул ему под ноги и запускает затылком в маты. Вот и суди его. Вроде бы и неправ, но приём уж больно красиво провёл. Судьи устав несколько часов к ряду смотреть за вознёй вперемежку с бальными танцами и, наконец-то, увидев чистый прием, давали победу.

 

Послали нашу сборную бороться в Обнинск. Областные соревнования – серьёзное дело!!

 

Сейсеич, бодро звякая объемной сумищей, собрал нас в кучу на вокзале с утреца и поехали на взвешивание.

 

13 сопляков нежного возраста во главе с Кузей – надеждой команды. Сейсеич ему так и талдычил всю дорогу:

 

- Ты Сережа – надежда команды… не забывай, у тебя техника отличная, но бороться едем по самбо... там штанов нету в форме…только куртка…за неё хватайся, а не как в прошлый раз…за трусы и голень. Смари не подведи старика.

 

Кузя невозмутимо лопал домашние бутерброды, запивая всё это соком и ухмылялся на подъёбки со стороны.

 

Дааа… это была история. Кузя, проводя прием, заигрался и рухнул на колени. Соперник попытался прижать, но Кузя успел поймать голень, выставленной вперёд правой ноги и развил успех... сдёрнув трусы соперника и боднув его головой в живот. Трусы слетели махом и сыграли роль подсечки. Учитывая усилие на голень, дёрнутую вверх, и неслабую Кузину подачу головой в живот, соперник из заведомо выигрышной позиции шлёпнулся голой жопой на клеёнчатую поверхность уже обсалютно деморализованным.

 

Кузя остановки схватки как не слышал, пошёл на удержание, а противник, видимо решив, что сейчас его будут лишать чести при всём честном народе, попытался драпануть, вырвав ногу из захвата… Кузя, с недоумённым еблом, остался с трусами соперника в руке на поле боя, а тот, отбежав шага на два начал натягивать самбовку (борцовская куртка) то на яйца то на жопу, прикрывая эту самую честь. Тогда нашу надежду дисквалифицировали….

 

Он вообще-то при всей своей подвижности был совсем беззлобным малым. Из тех, что учатся на два, но любимы учителями и становятся легендами школ из-за вечно происходящих с ними историй, выпадающих за рамки реальности.

 

Приехали – устроились в гостиницу. Ну и на взвешивание поехали к месту проведения встречи. Посмотрели заявленные веса и взвесились, чтобы определиться, кто в какой вес попадает.

 

Тут то для нашей надежды и вскрылась неприятность. Он весил ровно 60 кт. Это означало либо сгонять вес до 58 либо бороться в категории 62 кг. Что означало встречу с более тяжёлыми и опытными соперниками. Кузя не понимал наступившей для него жопы, пока её не озвучил Сейсеич. Ведь Кузе было похуй с кем бороться, а Сейсеичу было отнюдь не до ****ы на место, которое мы можем занять под его чутким руководством.

 

- Кузя – на кефир, сожрёшь чего-нибудь до завтра - я тя лично грохну. Ерохин он на тебе. Смотри за ним, чтобы не жрал и пил только кефир. Вечером погоняю, чтобы пропотел, потом в баню!!! И нехуя, Кузя, на меня так жалобно смотреть, талоны на еду, ты не получишь, кефира я тебе сейчас накуплю – день голодания ничего страшного с тобой не будет.

 

- Ну, хотя бы чай с булочками!!! – возмутился Кузя.

 

- Я те дам булочки, зараза… я те щя пендаля по булкам… не дай бог поймаю на жратве!!!

 

Сейсеич знал, о чём говорил. Кузя любил пожрать, это знали все. В стае саранчи он стопудово сошёл бы за своего. Да ещё и обожрал бы эту стаю.

 

Кузя страдальчески смотрел на Ерохина, но поддержки не находил. Ерохин был самым здоровым в группе. И если на ковре они с Кузей были на равных – один по технике, другой по массе, то в реальном столкновении у Кузи шанс на выжить заключался исключительно в бегстве.

 

Вернулись в гостиницу. Сейсеич поселил Кузю с Ерохиным и старался не упускать из виду сам. В итоге Кузя был дважды заловлен в буфете, лишился всех съестных ништяков из сумки и заодно был вытряхнут как буратина на деньги. Ерохин предупредил всех, что если кто ему чё займёт или даст пожрать – завтра будет выступать с "разбитым ****ом".

Кузя страдал.

 

Пропустив обед и, не найдя сочувствия у команды и тренера он решился на отчаянный поступок и, стащив пол банки яблочного сока с мякотью, заперся в туалете.

 

Достали его оттуда не раньше, чем он заебенил всю банку. Вечером была тренировка. Все чего-то отрабатывали,… тянули мышцы, в общем готовились. Кузя в трёх свитерах и трёх штанах плюс ветровка нарезал круги по залу. Потел. Пил кефир, ходил в сортир под конвоем Ерохина, которому явно нравилась роль надзирателя. И опять бегал – вес сгонял.

 

Затем Сейсеич скомандовал ужин и отдых, а Кузю ещё и в бане пропарил. Ночевал Кузя с Ерохиным в номере который закрыли снаружи не оставив им ключа и жратвы.

 

На утро поехали на контрольное взвешивание и там же через два часа начинались соревнования.

Кузя попал в свою весовую.

 

У Сейсеича отлегло.

 

Группа пошла готовиться. Обычная разминка в спортзале. Маты уже выстелены и застелены на две площадки. Столы судей выставлены. Скоро начнётся действие. У всех мандраж. Соперников по области уже более менее все знают. Самые опасные именно Обнинские и группа даёт им бой на их территории. Это как не крути всё равно стены не родные. У Кузи группа трудная, но в основном ребята с Малоярославца. Их там спецом в один вес загоняют, чтобы плечи с колен изучать что ли?? Всем известно, что только в этом приёме они и сильны, подсечки хавают и "на бедро" идут только в путь. Об этом Сейсеич и талдычит разминающемуся Кузе.

 

Но у него не только Кузя выступает. Всем нужнен совет и поддержка. Ободрение. Тренер настраивает команду на бой.

.

Предсоревновательный сумбур заполнения зала болельщиками и участниками. Встречи старых знакомцев потихоньку съедают время. И вот объявлены первые пары по жеребьёвке. Кузе выпадает выходить третьему.

Кстати, а где он??

 

Кузю отловили почти перед началом схватки. Он сожрал все, что нашёл в наших сумках и что умудрился с****ить с утра, по дороге к месту соревнований.

 

Утрамбовывал двумя литрами кефира и, сыто рыгая, вышел на ковёр с блаженной улыбкой.

Сейсеичу только оставалось держаться за голову, а потом за сердце.

 

Кузя не боролся.

Кузю ёбнули об маты на третьей секунде схватки упором ноги в живот через себя. Соперник, Обнинец (или Обнинчанин…короче житель Обнинска) перекатившись через голову, прокинув над собой Кузю со стремительно краснеющей рожей, бодро попытался перейти на удержание, накрыв прижатыми лопатками к матам Кузю своим телом.

Зря.

 

Вы когда-нибудь видели гейзер?? Ну, на худой конец, небольшие фонтанчики, бьющие строго вверх??

 

В общем-то, видно было только часть его. Надежда команды заблевала всё что мог, начиная с не особо радующегося победе соперника и заканчивая штанами рефери, подскочившего опрометчиво засчитывать это удержание.

 

Назад мы привезли второе место по области, и раз и навсегда решившего не мешать питаться Кузе Сейсеича, так и просидевшего потом на скамеечке все соревнования с отрешённым видом…

 

Рядом с зелёным, но, как всегда улыбающимся и что-то ободряюще орущим и жующим Кузей.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18856078_m.jpg

 

Ленинград - Бассейная - Саша

 

 

Самолётов

 

 

Ленинград, конец 80-х...

 

Хорошо, когда вам 20. Не так давно в Германии  покончил с собой самый богатый человек в стране. Он бросился под поезд. По дороге на работу, что характерно. И в кризис. Но я думаю, убился он не из-за того, что потерял 20 миллиардов из своих  сорока.

 

Дедушке за 70 было, и он с удовольствием поменял бы ваши 20 лет на 20 своих миллиардов, что остались после кризиса. Поэтому можете смело писать на визитке «Мне 20» и приставать к тайской принцессе. – Вашего капитала хватит. Ну, лет на пять точно. Если не будете слишком расточительны. А на вопрос юной блондинки: «Чего у вас 20?», «Да, - ответите вы,- И длина – тоже»

 

Мы с другом недавно закончили институт и снимали однокомнатную квартиру на Бассейной недалеко от студгородка. Очереди у двери, конечно, не было, но порой мне казалось, что она была. Из-за похвального мужского желания любое дело превращать в спорт, мы с Сашей устраивали негласные  турниры.

 

Ну, например, абсолютный рекорд по взятию тяжестей установил я: 150 кг. Столько весила Олеся с Украины. На весы я её, конечно, не ставил, но с трудом представляю себе девушку, которая свой вес преувеличивает. Там было похоже. А может, с пуд лишнего.

 

А вот абсолютно малый вес взял Саша: 35 кг. Столько весила Рита, армянка из Тбилиси, которая училась в Новгороде на медсестру и приезжала в Питер не скажу даже сразу и зачем.

 

Может, только для того, чтобы посидеть у Саши на ладони согнутой руки. Саша пару раз подтягивался на одной правой, поэтому Риту бицепсом удерживал. У Риты характер был золотой, то есть  она никогда не ревновала, молчала и вкусно готовила, когда бывала у нас наездами.

 

Вообще приветствовалась всякая экзотика. Однажды Саша привёл Виолетту. Помимо необычного имени у Виолетты были груди с полпуда каждая. Баба она была активная, и когда садилась сверху, так ими махала, что поднимался ветер, и неоконченное письмо сдувало с тумбочки на пол. Получился двойной зачёт.

 

На следующей неделе Саша атаковал Джулией, Сюзанной и Андреа (немка из Гамбурга, а не мужик, как можно было бы подумать). Я отвечал Луизой, Эдитой и Аидой. Надо признать, общий счёт был в пользу Саши, но, как мне казалось, только потому, что у меня было много других интересов: театр, литература, кино, музыка; тогда как для Саши, по странному для меня стечению обстоятельств, любое из этих занятий неизменно заканчивалось еблей.

 

Наши кровати стояли в алькове единственной комнаты, и между ними  был проход шириной с полметра. Порой кому-то приходилось ночевать на раскладушке на кухне. Если этот кто-то был без девушки. Когда  девушки были у обоих, процесс проходил параллельно, с оглядкой на соседнюю постель: как там у товарища дела идут, не нужна ли помощь? Как правило, помощи не требовалось, но иногда девушки были не против.

 

Помню чудесных кудрявых близняшек лет шестнадцати из чешского Луна-парка, который каждое лето приезжал тогда  в парк Авиаторов. Когда они раздевались, их невозможно было различить.

 

Странное ощущение, когда одну девчонку меняешь на совершенно такую же. Невозможность связать личность с конкретным телом.

После близняшек роман Роберта Ладлэма «Идентификация Борна» я читал с особым чувством.

 

Закончился этот карнавал так. Сначала одни и те же девки стали попадаться нам в постели по нескольку раз. Потом на полочке в ванной появились какие-то левые зубные щётки.

 

К октябрю мы с Сашей обзавелись постоянными подружками с вполне себе обычными именами: Ирина и Алина, и переехали в двушку на улицу Орбели.

 

Но это – совсем другая история..

Share this post


Link to post
Share on other sites

18856079_m.jpg

 

Схватка

 

 

Негорюй

 

 

Вверх через кучу камней на склоне, пригибаясь, редкой цепью мы ворвались в густую пелену заградительного дыма. И в тот же момент, прежде чем глаза заслезились, я увидел сквозь дым впереди себя какое-то движение.

 

Дальше время вдруг замерло, а звуки боя пропали. С каким-то щемящим чувством вижу, как завихряя дым, на уровне моего солнечного сплетения появляется тупоносая пистолетная пуля, будто замирает в воздухе и бьет меня в прикрытую бронежилетом и автоматными магазинами грудь.

 

Сильный удар отбрасывает меня назад, заставляя нелепо взмахнуть руками и выронить автомат. И тут время вновь включается, а в уши врываются звуки выстрелов и крики.

 

Удар второй пули по броннику ловит меня уже в падении. Падаю, ударяясь затылочной частью каски о камни, и кубарем качусь вниз. Перед глазами крутится редкая чахлая трава, камни и - вроде бы - ноги быстро бегущего вслед за мной человека.

 

Потом вращение прекращается и, перевернувшись в последний раз через голову, задыхаясь, падаю лицом вниз на относительно ровную площадку. Ожесточённо кашляя и отплевываясь от набившейся в рот земли, пытаюсь выбить засевшую в груди тупую тяжесть.

 

По каске барабанят мелкие камешки. Еще оглушенный падением, приподнимаю голову, и вижу перед собой шикарные тяжелые ботинки из мягкой толстой кожи, на здоровенной каучуковой подошве. В ботинки заправлены широкие белые штаны из плотной материи.

 

Затем один из ботинков отодвигается назад, чуть приподнимается - и тут у меня в голове что-то взрывается, а перед глазами плывут красные круги. Каска смягчает удар, но меня переворачивает с живота на спину, и сквозь багровый туман я вижу на фоне неба обладателя ботинок.

 

Невысокого роста, смуглый, с темно-карими глазами и широким, почти плоским
носом он стоит надо мной и белозубо скалится сквозь пышную, иссяня-черную
бороду, На нем белая, длинная рубаха навыпуск с широким матерчатым поясом.

 

Возраст, как у всех на Востоке - хрен разберешь, на вид, - лет сорок. Его
темные глаза ловят мой взгляд - и он снова открыто, совсем по мальчишески
улыбается.

 

Руки его приходят в движение, и не прекращая улыбаться, он достает
откуда-то из складок пояса неприятного вида большой блестящий нож с широким
лезвием и загнутым тонким концом. Губы его шевелятся, и до меня долетает звук
гортанного, высокого голоса - он что-то спрашивает и при этом все ниже
склоняется надо мной, держа лезвие прямо у меня перед глазами.

 

Глаза успевают зафиксировать просеченные на стали непонятной мне вязью золотые
буквы, а тем временем мое тело уже перекручивается, и мой левый ботинок носком
бьет его под колено, а правый каблук - в живот.

 

Ситуация переворачивается - я вскакиваю, а белозубый падает на спину. Однако
падает он удивительно мягко, сразу перекатывается на четвереньки и вот он уже
на ногах напротив меня. Собранный, пригнувшийся, похожий на сжатую пружину. В
перекат, перехватывает нож: теперь его лезвие смотрит вниз.

 

От действительно невысокой и совсем не массивной, но жилистой и гибкой фигуры идет явно
ощутимая волна: веет уверенностью, опытом - и желанием драться. Мне же, если
честно, в этот момент хочется лишь повернуться к нему спиной и бежать, не чуя
враз ослабевших ног, но я в это время тяну дрожащей рукой с плечевой лямки
разгрузки свой, кажущийся мне теперь совсем небольшим, по сравнению с лезвием
противника, нож.

 

Он опять щерится сквозь бороду и высоким гортанным голосом кричит что-то.
Автоматически встаю в стойку. Левая рука чуть вперед, локоть прикрывает левый
бок. Пружиню ногами, правая рука с ножом лезвием вперед на уровне груди, в
направлении противника. У меня есть свое преимущество - бронежилетом защищены
грудь, живот и спина. Но это же и мой минус - я, и без того более грузный и не
такой подвижный, как противник, вдобавок скован еще и бронником, и противник
явно понимает это.

 

Впадаю в свой давний грех, от которого никак не могу избавиться. Даю
противнику прозвище - «Вражина» - и начинаю с ним разговаривать. Комроты
говорит, что это неправильно - мешает сосредоточиться на поединке, но я ничего
не могу с собой поделать.

 

На его новый непонятный выкрик отвечаю быстрой матерной скороговоркой. Вражина
мягкими шагами начинает обходить меня. Внимательно слежу за ним из-под
раскаленной солнцем каски. В какой-то момент до меня начинает доходить смысл
его маневра, но уже поздно, и солнце бьет мне в прищуренные от напряжения
глаза.

 

Мгновенно пробивает холодный пот. Вижу его кувырок и понимаю, что он
уже за моей спиной. Очень неуклюже прыгаю вверх и вбок. Чувствую, как лезвие
его ножа рассекает штаны и кожу на икре. Хорошо бы, только кожу... Боль
несильная, и я уже стою лицом к нему и все так же неуклюже, но, как
оказывается, все же эффективно, делаю обманный финт - и разрезаю рукав его
рубахи на предплечье. Царапина. Наверное, такая же, как и у меня. Один-один -
отмечаю про себя.

 

- Вражина! - отчаянно свистя пересохшей глоткой, выдавливаю я....
И тут же чуть не пропускаю великолепный выпад лезвием, направленный мне в шею.

 

Еле успеваю отшатнуться, пропуская его руку с ножом мимо себя. Пытаюсь сделать
подножку, но он, цепляя меня носком ботинка за лодыжку , пытается провести
подсечку. Еле успеваю отпрыгнуть и он снова оказывается напротив меня.

 

Непрерывно двигаясь и переходя из одной плоскости в другую, перехватывая нож,
он нащупывает бреши в моей защите. Движется он легко и красиво, я же топчусь и
лишь пытаюсь парировать его выпады, уже не помышляя о нападении. Мой
первоначальный порыв уходит, руки и ноги начинают как будто наливаться
свинцом. Кроме того, я все еще тяжело дышу после бега вверх по склону, удара
пуль и падения. Пот, стекающий из-под тяжелой каски, заливает глаза и ест
сожженную солнцем кожу на лбу и скулах.

 

Тянусь левой рукой смахнуть пот - и Вражина тут же делает новый стремительный выпад. Тяжело отскакиваю - и чуть не теряю равновесие, зацепившись краем каблуков за здоровенный камень.

 

Паника, тяжело взорвавшаяся в районе солнечного сплетения, моментально сдавливает сердце и сбивает дыхание.

 

Каким-то чудом восстанавливаю равновесие - и тут же отбиваю его атаку, направленную мне в голову. Я все еще задыхаюсь, сердце колотится - и больше всего в этот момент я надеюсь на то, что кто-нибудь из наших вдруг выскочит из-за гребня холма и снимет его.

Короче, я начинаю надеяться на чудо, а не на свои силы и от этого только еще больше паникую.

 

Он видит это и - похоже - немного расслабляется. Движения становятся более
плавными, почти изящными, белозубая улыбка не сходит с лица. Вражина начинает
играть со мной как кот с мышью. В этой смене его настроения - мой самый
большой шанс. И как только я это понимаю, отчаяние начинает уходить, уступая
место надежде.

 

Начинаю свободнее дышать и мне наконец-то удается взглядом
вязко уцепиться за движения его клинка, не теряя при этом из виду и все
остальное. Мое тело начинает двигаться собранно и как бы само по себе, и
теперь я уже в состоянии успешнее отвечать на его выпады. Он, похоже, этого
пока не осознает, и что-то во мне уже готово взорваться такой радостью, что
впору смеяться.

 

Вражина все еще щерится и играет, и в какой-то момент он, проходя слева и впритирку, оказывается за моей спиной. Я его не вижу, но при этом абсолютно точно знаю, где он - и быстрым движением перенаправив нож лезвием вниз, бью назад.

 

Заслышав удивленный возглас, быстро оборачиваюсь и становлюсь в стойку. Вражина смотрит на меня, зажимая правой рукой с ножом бицепс левой. Белый широкий рукав быстро намокает красным.

 

Он, удивлен и явно, не ожидал такого оборота. Я же от увиденного на какие-то полсекунды
расслабляюсь - и это чуть не стоит мне жизни. Еле успеваю уйти от неожиданного выпада, отскакиваю и кричу ему в лицо:
- Вот, сука, что же ты делаешь...

 

Он взрывается гортанной руганью. Смысла я не понимаю, но догадываюсь, что
ничем кроме брани это быть не может. Он бьет ножом, но уже - снизу в пах. Блок
левой рукой и мой выпад ему в грудь. Вражина отскакивает в сторону и бьет меня
жестким мыском ботинка под коленку. Колено подгибается, я падаю на него и
пробую уйти в кувырок. Вскакиваю, но он уже прыгает на меня, и я спиной
опрокидываюсь на камни.

 

Моя правая рука с ножом прижата к острым камням его коленом. Еле успеваю
перехватить левой запястье его руки с ножом. Острие ножа смотрит прямо в мой
зрачок - и медленно приближается. Хрипя, он смотрит на меня с интересом, не
лишая себя удовольствия позлить меня своей улыбкой.

 

Тут он ошибается - я больше смотрю на изогнутый кончик его ножа. Моя рука предательски дрожит от напряжения и захват понемногу слабеет.

 

Вражина наваливается всем туловищем и добавляет левую руку на рукоять с ножом. Блестящий кончик, на котором светится слепящая яркая точка, приближается к моему глазу.

 

- Сууука... Враааажина... Чем тебя только кормят, сука, что ты такой
здоровый?! - мой свистящий, отчаянный шепот еле пробивается сквозь сжатые
зубы.

 

От близости смерти и желания жить с неожиданной для меня самого силой вдруг
рву его кисть вбок, вонзаю нож в гальку площадки и со всей силы бью краем
каски ему в переносицу. Вражина откидывается, закрывая руками разбитое лицо.

 

Моя правая рука освобождена, и сталь бьет куда-то в черную бороду. Лезвие
входит с хрустом - и застревает. Не соображая, что делаю, испуганно разжимаю и
отдергиваю руку. Вражина на мгновение замирает, схватившись за рукоять моего
ножа и кулем падает назад.

 

Не вставая, отползаю назад и смотрю на соперника. Меня всего колотит. Вражина,
вытянувшись на спине, хрипит и загребает ногами, его рука, сжимаясь и
разжимаясь, захватывает и снова выпускает гальку с песком. Идиотская шапка
слетела, обнажив бритый, с жесткой щетиной отросших волос череп, и валяется
рядом, застряв между камнями. Вместо глаз у Вражины одни белки, смуглое лицо
стремительно сереет. Борода слипается от густой темной крови, которая широкой
волной рывками вытекает изо рта. Хрип переходит в стон, последний раз -
разгибаются ноги в коленях - и Вражина замирает.

 

Валюсь спиной на горячие камни, втягивая готовыми разорваться легкими горячий
воздух. Чуть отдышавшись, переворачиваюсь на живот и становлюсь на
четвереньки. Я весь мокрый, форма липнет к телу. Выпрямляюсь, встав на колени
и только теперь замечаю боль в груди от удара пуль. Меня снова складывает
впополам - тело разрывается от кашля.

 

Откашлявшись, вытираю мокрое лицо - и спиной чувствую какое-то движение сзади на склоне. Разворачиваюсь - и вижу, как ко мне бегом спускаются, тяжело дыша, два бойца из моего взвода.

 

Подойдя, один из них хлопает меня ладонью по верху каски, второй садится рядом и что-то
говорит.

 

Я смотрю, как двигаются его губы. Потом медленно встаю, и, хромая, подхожу к
Вражине, из бороды которого торчит рукоять моего ножа. Присаживаюсь рядом и
долго не решаюсь выдернуть, потом ухватываюсь за рукоять, сжимаю ее плотнее,
чтобы не соскользнула рука и тяну. Нож, чмокнув, нехотя лезет из раны.

 

Вытираю лезвие о полу его белой рубахи. И тут тишина вновь заполняется звуками и до
меня доносится голос из-за спины:
- Мы видим, он тебя повалил, а боялись промахнуться, тебя зацепить.

 

Я окидываю взглядом площадку и ошарашенно спрашиваю:
- А автомат, ребят, вы не видели? Мой автомат...

 

Бойцы растерянно переглядываются: - Какой автомат, сержант? Не было у тебя
автомата...

 

Я все еще не могу выйти из ступора и тупо продолжаю осматривать камни...
Бойцы подходят, и Толик начинает доставать из карманов моей разгрузки пробитые
магазины. Я вижу, как на его руки высыпаются серенькие порошинки.

 

- Счастливый ты, сержант! - говорит Мишка. - У любого другого патроны
сдетонировали бы, а у тебя нет.

 

Мишка подходит к Вражине и поднимает что-то с земли. Это "что-то" вдруг ловит
солнце и брызжет нам в глаза солнечными зайчиками.

 

- Вот так нож! - восхищенно тянет Толик.

 

Мишка ошарашенно смотрит на тяжелое, полированное лезвие с золотыми арабскими
буквами, бережно держа его на весу в двух ладонях. Потом перехватывает за
удобную рукоять.

 

 

- Сержант, подари! - начинает канючить он.

 

 

Я молча забираю нож и осторожно подсовываю себе под ремень. Чужой нож
неожиданно ладно и удобно располагается за поясом, как будто всегда здесь и
был. Затем машу рукой:
- Пошли!

 

 

И мы втроем начинаем быстро спускаться в долину.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18945508_m.jpg

 

Солдатская седина

 

 

Рубан Николай

 

 

         Ташкент, 85 год. Распахнулись створки транспортного Ил-76 и, цокая подковками сапог по дюралю рампы, прошагал на бетонку аэродрома Тузель дембель Димон, гвардии сержант Замятин. Медаль "За отвагу" на парадке, дипломат с немудреными подарками домашним, да дембельским альбомом, голубой берет, пыльный загар - первый парень на деревне, кумир мальчишек. Из-под берета - холеный чуб с седой прядью - тоже знак, не хуже медали или нашивки за ранение.

 

         Маманя, как глянула на этот седой чуб, так и затряслась в беззвучном плаче. А Димон нежно поглаживал маманю по вздрагивающей спине и успокаивающе гудел: "Ну чо ты, мам... Ну не надо, вот же он я - живой, здоровый...".

 

         Вечером, у сельского клуба, Димон являл собой живую иллюстрацию из бессмертного Теркина: "...И дымил бы папиросой, угощал бы всех вокруг, и на всякие вопросы отвечал бы я не вдруг..". Дымил Димон не "Казбеком", а болгарскими "БТ" - делайте поправку на современность. А в остальном - почти все, как у Твардовского. "...Как мол, что? Бывало всяко. Страшно все же? Как когда. Много раз ходил в атаку? Да, случалось иногда...". На вопрос о поседевшем чубе хмурился и сдержанно цедил: "Так... Было одно дело...". И аудитория почтительно вздыхала, не смея будоражить незажившие раны.

 

         А дело было так. После учебки послали Димона в Афган, в Джелалабадскую десантную бригаду. Пол-года бегал по горам с рацией за плечами, хлебнул вдосталь и пекла, и мороза. От пули ангел-хранитель его уберег, а вот от желтухи - не смог. Что вы хотите - афганский гепатит и войска Македонского тут валил, и англичан, а мы что - особенные?

 

         Из госпиталя Димон вернулся отощавший и полупрозрачный: выздоравливающих больных активно пользовали трудотерапией, благо работы в госпитале всегда хватало, тех же траншей: копать - не перекопать. Комбат глянул на доходягу - и отправил его на пост ретрансляции. Вроде как на реабилитацию - куда на него такого сейчас рацию навьючивать - самого таскать впору. А на посту - отожрется, на человека похож станет, там и поглядим.

 

         Пост ретрансляции находился на горе, у подножья которой дислоцировалась бригада. Топал до поста Димон пол-дня - по узкой тропинке, вьющейся серпантином вдоль скалистой стены. Сто раз садился передохнуть, судорожно глотая разреженный воздух и отчетливо понимая, что ни до какого поста он не доберется, а сука-комбат послал его туда, чтобы избавиться от задохлика. А когда, наконец, добрался - понял, что попал в самый настоящий солдатский рай.

 

         Команда поста - семь человек во главе с сержантом-сибиряком Лёхой Кедровым - основательным хозяйственным мужиком. Дисциплину поддерживал, но руки не распускал и другим не позволял. Жратва - от пуза, готовили сами - точнее, готовил всегда узбек Равшан Мирзоев, остальные чистили картошку, да мыли посуду по очереди. Построений нет, строем никто не ходит, отдежурил на станции или на охранении - и хоть спи, хоть в небо плюй. Стряпал Равшан талантливо, умудряясь из стандартного солдатского рациона создать любые деликатесы, а к праздникам рачительный Леха еще и втихаря бражку заготавливал - хоть по чуть-чуть, а все как у людей быть должно. Продукты им раз в неделю доставлял старшина на ишачке Ваське, а больше они начальства и не видели.

 

         Что еще надо для счастья солдату? Разве что маленько сердечного тепла, да душевной приязни - и всем этим с лихвой одаривал их общий любимец - кудлатый пес Паджак, живший на посту. Любил он всех солдат без исключения и от щедрот душевных постоянно прятал солдатам под подушки мослы, оставшиеся от обеда. Бойцы за это Паджака поругивали, но не всерьез - понимали, что пес угодить хотел. И служил Паджак не за страх, а за совесть - и по этой причине постовые в охранении зачастую беззастенчиво дрыхли - знали, что чужого Паджак на версту не подпустит.

 

А когда Саньке Башилову пришло письмо от невесты - ну, вы понимаете, какое... Так Паджак подошел к закаменевшему Саньке, башку ему на колени положил и просидел так с ним весь вечер, ни на шаг не отходил. И Саньку никуда не пускал - чуть тот двинется - Паджак его - лапой: сиди. Наконец Санька взмолился: "Да я поссать, честно!". И то - Паджак его туда-сюда проводил и под кроватью у него всю ночь провел. Понятно, был пес для солдат лучшим другом, и был на той горе не только солдатский рай, но и собачий.

 

         А отбомбиться ходили бойцы на край скалы - нормальный сортир в камне не выдолбишь. Пристраивались на узкой тропинке в полуприседе, отклячив зады в сторону пропасти, да и бомбили помаленьку, держась за вбитый в скальную трещину альпинистский карабин со шлямбурным крюком, чтоб не свалиться. Ничо, привыкли, хоть и поначалу жутковато было слышать, как ночной ветер в скалах завывает. Сержант Лёха требовал, чтоб гадить ходили по двое: один бомбит, второй - на стреме, мало ли что...

 

         И вот сменился раз ночью Димон с охранения, да и решил перед законным отдыхом отбомбиться. А кого на подстраховку позовешь? Санька - на смене у станции, отходить нельзя, Гоги - в охранении. Будить кого-то? Ну, вы понимаете. Сунул Димон автомат в пирамиду, да и пошел самостоятельно - фигня, Бог не выдаст, свинья не съест. Пристроился привычно над пропастью, держась за карабин - пошел процесс. А ветер ледяной дует так, словно звезды с неба сдуть хочет. И голосит в скалах, как ведьма в родах, и окрестные шакалы ему отзываются.

 

         И вскочили в койках бойцы, как подброшенные, разбуженные кошмарным воплем Димона. Не просто страх был в этом вопле - ужас леденящий, тоска смертная. Похватали автоматы, ломанулись наружу как были - в трусах, босиком. А навстречу им - Паджак опрометью метнулся, с поджатым хвостом - юркнул в дом и под койку забился. А за ним следом - Димон. С перекошенной мордой, с булыганом в лапе и со спущенными штанами. И орет, не унимаясь:

 

         - Сука, сука, сука!!! Убью, бля-а-а!!!

 

         Оказалось. Умница Паджак решил на всякий случай Димона подстраховать - привык, что солдаты туда по двое ходят, ну и решил проявить инициативу. И пошел за ним следом, бесшумно ступая по каменистой тропинке. И сидел рядом в темноте, охраняя Димона ото всяких напастей, ничем не обнаруживая своего присутствия. А в самый ответственный момент решил ободрить Димона - мол, не бойся, друг - я с тобой. И - нежно лизнул Димона в лунную жопу!

 

         Утром, бреясь у осколка зеркала, Димон заметил, что казацкий чуб его побелел. В известке, что ли, измазал? Димон поворошил чуб мокрой ладонью. Известка не стряхивалась.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ахтунг! не для слабонервных!..

 

18946102_m.jpg

 

 

18946103_m.jpg

 

 

Парад

 


Роман Барнет

 

 

 

- Полк!!! - начальник штаба обвёл строгим взглядом плац : - Равняйсь!!!! Смир-р-р-р-но!!!

 

Бойцы в ровных шеренгах вытянулись по струнке…

 

- Равнение на середину!

 

Твёрдо чеканя строевой шаг, он подошёл к командиру.

 

- Товарищ командир полка! Тяжёло-гаубичный полк для торжественного парада построен!!! – отрапортовав, чётко отступил в сторону.

 

- Здравствуйте, товарищи солдаты!!!

 

- Здравия желаем, товарищ командир полка!!! - прогремело над плацем.

 

- Поздравляю вас с пятнадцатой годовщиной Великого Присоединения Земель!!!

 

- Ура!!!!!.............Ура!!!!!!...............Ура!!!!!!!

 

- Равнение на Знамя!!!

 

Оркестр ударил торжественный марш. Знаменосец с гордо поднятой головой пронёс боевой стяг перед строем. За ним, с оголёнными саблями прошагали трое молодых лейтенантов. Дойдя к западной оконечности плаца, четвёрка остановилась. Чётко, в три движения развернулась к полку.

 

- Вольно!!!

 

Командир полка неспеша начал обход строя… Вслед за ним, украдкой поглядывая на шефа, медленно шла четвёрка из троих заместителей и начальника штаба…

 

Являющийся частью 55-ой артилерийской дивизии, полк состоял из трёх подразделений : батареи управления, артилерийского дивизиона и роты обеспечения. Все они сейчас, с надраенными до блеска сапогами и пряжками, как один стояли на плацу перед грозным ликом полковника Отрыгина… В начале каждого из подразделений, золотом парадных форм блистали командиры-капитаны, за ними – трое командующих взводами молодых лейтенантов, вслед за которыми, плечом к плечу с сержантами, занимали место старшины-прапорщики…

 

Високосный год выдался более чем удачным. Успешно прошли учения на артполигоне «Широкий лан», двое бойцов из роты принесли долгожданную победу полку на состязаниях лучших водителей в Смоленске. Особой гордостью полка, стало награждение рядового Заукина медалью «За отличие в перегоне новоприсоединённых к новому месту постоянной дислокации». Конвой для составов перегона отбирался из лучших и сильнейших бойцов всех частей России. За пять лет срочной воинской службы, из недавних мальчишек делали настоящих мужчин – выносливых и закалённых, как сталь.

 

С восточной стороны плаца были воздвигнуты трибуны для почётных гостей и утирающих счастливые слёзы родственников…

 

«Приволжские казармы» - расположение дивизии и её штаба, находились чуть-ли не в центре большого, пятимиллионного города. В тридцати километрах под ним располагался учебный полигон «Близнецы», с его гиганскими артиллерийскими и продовольственными складами, а также внушительным парком боевой техники. Охранять всё это хозяйство и был призван тяжёло-гаубичный полк, отрезанный от дивизии и выброшенный на постоянное базирование за город. Несение караульной службы являлось основной задачей состава…

 

Погожий октябрьский день радовал солнцем и полным отсутствием ветра… Над плацем, со стороны штаба полка, развевался огромный праздничный лозунг : «Да здравствует РАСШИРЕНИЕ!». За шеренгами подтянутых бойцов располагалось трёхэтажное здание казармы, второй этаж в которой занимали «партизаны» - сменяющие друг друга каждые три месяца переподготовочники из жителей города и области. За трибунами гостей находились офицерская и солдатская столовые. Слева, метрах в пятидесяти от штаба части, на который и были направлены лица солдат, выглядывала новая постройка армейского клуба…

 

- Фамилия! - Отрыгин пристально смотрел на рядового из батареи.

 

- Балабанов!

 

- В чём дело, товарищ солдат?.. Что у вас с причёской???

 

- Дак… сто дней до приказа, товарищ полковник. - его выбритую под ноль голову, сверлили взглядами те, на глаза кому, лишний раз, бойцы старались не попадаться ни при каких обстоятельствах.

 

- Ваша голова, в данный момент, напоминает одно место у осла… когда ему там веточкой слегка чешут. Вот вылазит, примерно то-же…

 

- Есть, товарищ полковник!..

 

- Капитан, на подсобное хозяйство его сегодня, в наряд.

 

- Есть… - командир батареи опустил взгляд.

 

Полк в напряжении следил за глазами Отрыгина. Лишиться увольнений после парадного марша, не хотел никто…

 

Лёнька Кудинов с тревогой метнул взгляд на свои невычищенные сапоги. « Скорее-бы вернуться в клуб…» Отслужив три года, последние шесть месяцев он пожинал сладкие плоды неслыханной удачи, свалившейся на него в виде предложенного места зав.клубом. Это автоматически освобождало везунчика от ежедневной караульной рутины и связанных с ней бессонных ночей и холода…

 

- Горемыкин, товарищ полковник! - раздалось в двух шагах справа.

 

- Отставить!!!

 

- Ефрейтор Горемыкин, товарищ полковник!.. виноват..

 

- Что у вас с кителем, ефрейтор?..

 

Соседи по шеренге в ужасе покосились на растяпу… На месте одной из золотых пуговиц, у того зияла грубая дырка.

- Выйти из строя!

 

- Есть! - ефрейтор мгновенно покинул место, в четыре отчеканенных шага застыв лицом перед составом.

 

- Полк! - Отрыгин прогремел на весь плац : - Равняйсь!!! Смир-р-р-р-р-р-но!!!!!!!!!!!!!

 

На какие-то секунды в воздухе повисла абсолютная тишина…

 

- За невыполнение норм «Воинского Устава» о соблюдении парадной формы одежды, ефрейтор Горемыкин приговаривается к расстрелу!!!

 

- Есть!.. - побледневшими, трясущимися губами, еле слышно пробормотал солдат.

 

Почти одновременно прогремели три оглушительных выстрела…

Замы Отрыгина неспеша спрятали табельные «ПМ» в кобуры… Два бойца тут-же подскочили к лежащему на асфальте телу. Энергично поволокли труп к установленной на плацу перед штабом виселице, на которой слегка покачивались от тёплого ветра девять повешенных за самоволки и сон на посту. Трое уже успели изрядно подсохнуть. Ещё на двоих, наблюдались активные признаки гниения и траты червями…

 

Полковой палач Семён Грушин неспеша прилаживал новую верёвку к балке, чтоб через минуту на ней возникло, подвешенное вверх ногами, тело очередного провинившегося… Сибиряк с любовью и мастерством готовил крепкую петлю для новенького…

Забросив на эшафот труп ефрейтора, двое бойцов поспешно возвратились в строй…

Осмотр закончился. После очередных громыхнувших команд, тяжёло-гаубичный полк гордо прошагал вслед за знаменем перед трибунами, совершив торжественный круг по плацу…

 

За апплодисментами гостей и прощальными аккордами полкового оркестра, колонны медленно растворились за армейским клубом…

 

Тут-же распахнулись двери обоих столовых, где в офицерской, начальство и гостей ждал вкусный обед, а всех бойцов в солдатской, вместе с трапезой – праздничные сто грамм и сладости от шефствующей кондитерской фабрики…

 

С весёлым смехом и разговорами, группа из пятнадцати увольняемых поспешно залезала в кузов «Урала», чтобы уже через какие-то минуты наслаждаться полнейшей свободой за пределами части, в течении целого дня и всей ночи…

 

В солдатской столовой царило весёлое оживленье… Бойцы за обе щёки уплетали наваристую уху, чёкались рюмками, закусывали ароматными котлетами с гречневой кашей. Сахарные калачи с шоколадными конфетами и пряниками, ожидали своей очереди в плетёных корзинках.

 

- Лихо его сёдня… - Сиволапов подцепил вилкой кислой капусты, с аппетитом отправил в рот.

 

- Да… Ну а хули : говорили долбоёбу, пришей пуговицу!… пронесёт, пронесёт… Пронесло, бля…

 

- Жорку вон, вообще бля… низачто вздёрнули!.. Хули, бля – он ведь и самоход-то не бегал. Так, по****ели с тёлкой местной под забором с полчасика… и назад! Так блять, стуканул кто-то!..

 

- Плакал мой увал сегодня… - Балабанов грустно ковырял в тарелке…

 

- Да… Наебутся ребята!..

 

Дембеля вели неспешную беседу, тихо постукивая ложками…

 

- Так ты сёдня на подсобку?..

 

- Ой, блять… не напоминай…

 

- Да… У Сёмы вон, как раз там… подгнили уже двое… - Лисицын слегка улыбнулся, отхлебнув из кружки чая.

 

- Лис, нахуй оно?.. за столом сидим, бля…

 

- Да и ***-то с ними... Выходного жалко! - Балабанов с досадой отодвинул от себя тарелку.

 

За соседним столом уплетали кушанья молодые… Впереди, над каждым висело ещё по четыре с половиной года службы. Грызун ухватил сахарный калач и жадно впился в него зубами.

 

- Да не подавись ты, ёб твою… Куда спешишь?.. - бойцы прыснули от смеха.

 

- Сил набирается, бля… перед отбоем…

 

- Да, чуваки… сёдня поработать нам придётся…

 

- Ещё о бабах, бля, кто-то думает…

 

- Помыться-бы, ссука…

 

- Песоцкий тебе обьяснял, как писю мыть?..

 

- Зажал шкурку пальчиками. Поссал охуительно, периодически её отпуская… глядишь – и залупа уже как новенькая!..

 

- Да вот только не знаю… смогу-ли???

 

- ***ня война... Главное – не обосраться!.. - за столом засмеялись.

 

- Заебись ,что с парадом сёдня по-быстрячку закончили!..

 

- Да… ****ато…

 

- На 7 ноября трое суток подряд ***рить придётся…

 

- И ночью?..

 

- А хули ты думал???

 

- А гости не позаёбуются на трибунах-то?..

 

- Не заебутся… сколько лет уже на ноябрьские по трое суток торчат…

 

- Я ***ю…

 

- Да ну его... давайте лучше выпьем!…

 

Десять «духов» подняли свои рюмки и с удовольствием чокнулись…
      
***

 

Долгожданная тишина приятно ласкала уши в пустом клубе… Лёнька поплотнее затворил дверь. Прошёл между рядами, поднялся на сцену. Нырнул за кулисы. По винтовой лестнице быстро взбежал к себе наверх…

 

Уютная, по-домашнему обставленная комната, являла собой наглухо закупоренный от постороннего мира оазис, ревностно оберегаемый заботливым и нежным хозяином. Застеленная тёплым, верблюжьим одеялом кровать, на которой он сладко отсыпался, возвращаясь сюда сразу-же после вечерней проверки ; незамысловатая мебель : шифоньер, тройка стульев у письменного стола, пару тумбочек ; на стенах – несколько плакатов. Сразу над кроватью – обнажённая Памела Андерсон, над письменным столом – АС/DC, и у окна – календарь текущего года. На полу – толстый, почти новый ковёр…

 

Это был ЕГО мир. Святая, личная келья. Здесь, он долгими вечерами просиживал над книгами, слушал музыку, наслаждался бездельем и с ужасом вспоминал первые годы службы…

 

По воскресеньям в клубе показывали кино. Быстро освоив профессию механика, Лёнька живо управлялся с плёнкой, доставляя радость бойцам и офицерам…

Ему завидовали.

 

Желающих получить это тёплое место – были десятки. Именно поэтому, он старательно и безупречно исполнял возложенные на него обязанности : аккуратно прибирал, подготавливал всё для торжественных собраний, церемоний, кинопоказов…

 

Сегодня вечером, для свободных от караула должен был состояться показ нового Северо-Корейского фильма «Девушка и Вождь». Картину привезли два дня назад. Необходимо было всё подготовить, перепроверить, установить…

 

На лестнице послышались шаги…
- Лёнь, ты у себя?..

 

Кудинов, захватив тетрадь с техническими записями вышел из комнаты, плотно заперев дверь на ключ.
- Сёма, ты?..

 

- Ну а кто-ж ещё!.. - вместе с Грушиным, внизу улыбаясь стоял санитар Петруня Белоконь.

 

Элитная тройка «неприкасаемых» собралась вместе…

 

- В санчасти сегодня будет тихо… я спиртику приволок.

 

- Ну что… давайте наебнём, что-ли?.. - палач хлопнул в ладоши, с предвкушением цокнув.

 

- Пацаны, мне фильм крутить… давайте уже после отбоя!.. Расслабимся нормально.

 

- По полку кто сёдня??? - Грушин повернулся к санитару.

 

- Так… вечером заступает… - Петруня, вспоминая график, прикрыл глаза, невнятно бормоча под нос : - …так, бля… ага! Рыжая Кизда!

 

- Сёдня Кизда??? Заебись! - Семён довольно потёр руки : - Походу можно будет в натуре в самоход съебнуть!... Тёлки бедные истосковались уже!

 

- Да… До шести утра, я думаю, проблем не будет… - Лёнька кивнул друзьям в зал.

 

Погодки спустились со сцены и прошли через ряды к другой винтовой лестнице, ведущей в рубку киномеханика…

 

- Чё будем смотреть сегодня???

 

- Да пока не знаю. Не видел ещё…

 

- Чё-нибудь штатовское?..

 

- Не пацаны… на следующей неделе это будет… Корея сегодня.

 

- А-а-а-а….

 

- Лёнь… возьми это… спрячь там где-нибудь…

 

- Давай… - приняв у санитара пузырь со спиртом, Кудинов взбежал по лестнице наверх, и через минуту вернулся назад к друзьям.

 

- Ну что… пойдёмте завалимся покурим?..

 

- Давай…

 

- Пошли.

 

Выйдя на улицу, приятели растянулись на траве под деревьями…
      
***

 

Аким Балабанов с отвращением волок на себе двух бывших сослуживцев… Путь к подсобному хозяйству был неблизок. Сперва надо было покинуть пределы части. После, выйдя за КПП, сразу-же повернуть налево, и неспеша, по дороге между частью и артскладами совершить двухкилометровый марш в сторону складов ГСМ. Там, на полянке между последними и окончанием артскладов, располагалась подсобка…

 

- Так, иди нахуй отсюда… через ворота! Щас откроем… ссука, вонь какая…. - старший лейтенант Шпак с омерзением отвернулся, нырнул обратно за дверь КПП. Двое бойцов с любопытством высунулись из окон. Автоматические ворота поскрипывая разъехались в стороны…

 

Ковыляя по дороге, Аким поравнялся со старым дубом. Решил немного передохнуть. С удовольствием сбросил с себя тела. Устало прилёг рядом… Мимо неспешно шагала караульная смена. Разводящий, завидев Балабанова, поднял в приветствии руку. Аким помахал в ответ… Небо было голубым и чистым. Со стороны части донеслось несколько выстрелов праздничного салюта…

 

Выкурив папиросу, Аким медленно поднялся и скривился от запаха. С досады, изо всех сил саданул по одному из покойников ногой. Внутри что-то противно булькнуло. На сапоге у дембеля осталась грязная слизь. То, что некогда было сержантом Кастрыкиным, теперь представляло собой бесформенную, оплывшую и припухшую массу…

 

Через полкилометра, он наконец подошёл к воротам свинарника. Полковой свинопас Мыкола Бурдюк, рыжий «черпак» из новоприсоединённой Украины, жуя открыл ворота…

 

- Ты там казав, щёб мэни й утых тэж пэрэкынулы??? Свыням жраты вжэ нэма чого…

 

По обеим сторонам от неширокой тропинки, за кривыми деревянными балками, в жидкой грязи, среди останков человеческих тел валялись несколько громадных боровов и свиноматка с девятью поросятами… Один из хряков с аппетитом доедал треснувший череп с кусками кожи…

 

- Да позвоним потом, нахуй… сообщим… Сёдня, вон, ещё одного грохнули.

 

- Колы?..

 

- На параде, бля… Горемыку…

 

- А-а-а…

 

Перекинув на каждую из сторон по одному телу, бойцы неспеша двинулись к покосившейся хибаре, являвшей собой место постоянного проживания ещё двух «неприкасаемых», в элитную касту полковых везунов, тем не менее, не включённых из-за специфики дела…

 

В отличие от «золотой тройки», Мыколе и полковому собаководу Кондилайнену, по-совместительству являвшимся вторым свинопасом – не завидовал никто…

 

Войдя внутрь, Балабанов кивнул нарезающему в тарелку копчёную колбасу собаководу. Острый запах навоза и гниющих трупов, намертво вьелся в стены, три грязные постели на проржавевших кроватях, тёмно серый потолок и даже, показалось Акиму, земляной пол…

 

Старый, трухлявый стол был покрыт дырявой, грязной клеёнкой, на которой лениво ползали огромные, блестящие мухи. Периодически взлетая от свёрнутой газеты Кондилайнена, они тут-же возвращались назад, чтобы разделить со всеми скромную трапезу…

 

- Как вы тут ещё не охуели от скуки?..

 

- Да чё там… нормально… - в очередной раз согнав мух, призванный из Хельсинки собаковод, сунул в рот кусок колбасы : - У нас, вон, радио есть…

 

- Да и в карты рижэмось… колы врэмья е.

 

Из расположенной под хибарой будки, виляя хвостом выбрался Зюзик… Финн свистом подозвал любимого пса. Гиганская собака, размером с телёнка, радостно затопала в дом. Все по-очереди принялись гладить добродушного охранника…

 

- У ты, хороший мой… - Кондилайнен нежно трепал Зюзика за ухом. Второй головой пёс облизываясь, всматривался в колбасу на тарелке.

 

- Ты-же покушал только?.. - собаковод с любовью провёл рукой по чешуйчатой спине пса : - Сколько рыбкой нас не корми, а колбасу мы всё равно любим, да?..

 

- За хвист його вкусыла падла якась ув озэри… - Мыкола с озабоченностью взял в руки крокодилий хвост Зюзика : - Щука, мабудь?..

 

- Да вроде щук в нашем озере нет… - Аким присмотрелся к хвосту : - Сом может?..

 

- X*** его знает… - Финн поцеловал любимца в обе морды : - … не пёс ты, а свинья! Плаваешь хуй знает где, под карягами, дерьмо всякое собираешь… Рыбы наловится, - он взглянул на Акима : - и давай гоняться за жабами… Заплыл видно не туда… порезался.

 

- Бухануть есть чё-нибудь???

 

- Е… визьмы тамось… - Мыкола кивнул напарнику : - Жраты будэш з намы?..

 

- Нет… пообедали уже. Выпить присоединюсь…

 

Порезав лука и хлеба, Бурдюк достал увесистый шмат украинского сала…

- Мама прыслала…

 

Усевшись, все трое на несколько секунд замолчали, помянув Горемыкина. Затем не чокаясь выпили…
      
***

 

Кинопроектор тихо потрескивал на станине…

Предпочитавший корейским фильмам голливудские триллеры, Лёнька расслабленно полулежал в мягком кресле, одним глазом поглядывая на экран, другим – в забитый до отказа зрительный зал.Огромные наушники удобно прилегали к голове, лаская слух гремящей композицией «Pet Cemetery» группы «Ramones»…

- I don't wanna live my life again!.. Oh, no-o-o!..- вместе с солистом вытягивал Лёнька.

 

На экране, в боевом наряде вождя Ирокезов, с гладко выбритой по бокам головой и торчащим над ней гигантским, закреплённым лаком для волос чёрным гребнем, совершал ритуальный танец Ким Чен Ир. Мерно подпрыгивая, он обходил по кругу деревянный столб, к которому была намертво привязана военнослужащая армии Юга. Война южан и северян, длящаяся вот уже пол века, вдохновляла на творчество лучших кинематографистов мира. Солдаты заворожённо наблюдали за развитием событий…

 

Далеко внизу,  Петруня наглухо запер изнутри обе двери санчасти… С улыбкой войдя в смотровую, стал неспеша расстёгивать китель. На кушетке,полностью обнажённая, в предвкушении удовольствия изготовилась жена замполита полка, по совместительству – начальница медпункта…
      
***

 

- Становись!.. - заступивший в дежурство по полку командир роты обеспечения, капитан Очередько, имевший прозвище от молдавского обозначения полового органа самки, спешил побыстрее закончить с вечерней проверкой.

 

- На месте все?.. - он кинул взгляд на сержантов : - Так… Варгеладзе, списки сюда… давайте, давайте быстрее… всех, кто в увольнении, ***нии… караул у нас вроде отмечен тут… госпиталь… санчасть… так, там никого… Петруня, ты тут?.. - взглянув на медбрата, он удовлетворённо возвратился глазами к списку :

- Сперебыкин!

 

- Я!

 

- Горнилов!

 

- Я!

 

- Топчий!

 

- Я!

 

- Сатурбеков!

 

- На месте!

 

- …так…этот, блять, в госпитале… этот… караул… наряд… наряд… увольнение… За… За… бля… За… си… гир… мундалиоглы!.. тьфу, ёб…

 

- Здэс…

 

С проверкой завершили через десять минут… Как только затихли шаги дежурного, в дивизионе стали готовиться к проведению Ритуала Причащения к Свободе. Дембеля батареи ожидали своей очереди завтра. За ней, ещё через день, наступал черёд роты…

 

С началом отчёта ста дней до приказа, дембеля отдавали всё своё масло духам, которые и должны были теперь осуществить Ритуал. Тарелка с аккуратными цилиндриками сливочного масла торжественно возвышалась на тумбочке по центру взлётки. Намастиченная, она слегка поблёскивала в сумраке…

 

- Балабану не повезло, проебёт всё…

 

- Да… Наряд в такой день – западло.

 

- Тоуариш старший сержант… это… кто ест пэрвий?.. - молодой эскимос Джонсон, тщательно проговаривал слова с английским акцентом.

 

- Чучмек ты, американский!.. «Кто есть первий» - дембель Топчий передразнил духа с Аляски : - Первий здесь – ВСЕ. Вместе на дембель идём! К свободе причащаемся вместе, стало-быть, тоже!.. Так… - он обвёл глазами товарищей : - …ну, давайте что-ли…

 

Выстроившись в шеренгу, дембеля сбросили с себя штаны и кальсоны. Развернувшись к молодым задом, встали на колени…

 

Аккуратно вынимая из тарелки по одному цилиндрику масла, семеро духов тщательно разминали их в ладошках, старательно затем смазывая себе члены. На умастиченном полу семеро дембелей с нетерпением ожидали причащения…

 

- Товарищ сержант… вазелину-бы надо… не идёт…

 

- Так, солобон… щас будешь исполнять мне «упал-отжался»!..не идёт, бля… Бегом масла взял ещё!..

 

- Есть!..

 

- У нас это… ой… блять!...потише ты!.. так это, бля… а, да! У нас, короче, в селе там, с тёлками заебись!.. - дембель Грищук, мерно подмахивал эскимосу сзади, беседуя с другом : - В январе, с приказом как только оформится, ссука – встречать сбегутся! Ты, Димон, к нам обязательно заваливай! ****ец! Обещаю тебе : так отдохнём!..

 

- Опп… во-о-о-о-т… нормально….

 

- Ты пальцем там… немного…

 

- Оххх…бля-а-а…..

 

- Кизда ***рить уже пошёл…

 

- Да… наебенится сёдня…

 

- Должность!..

 

- Старший топогеодезист оператор!..

 

- Парад… парад… парадуемся на своём веку… Шо ты, ссука, как не родной!??...

 

- Виноват… сейчас…

 

- Ну у тебя и елда… на граждане тёлок, наверное, так ***рил, да?..признавайся, бля!..

 

- Грызун, бля…!

 

- Я, товарищ младший сержант!

 

- Что там, блять !!?? - дембель недовольно повернул голову к раскрасневшемуся молодому.

 

- Упал…

 

- Я тте щас дам «упал»!.. Давай надрачивай бегом!!!

 

- Есть!..

 

 

За открытым окном шумели дубы. Ночь была тёплой, спокойной…
      
***

 

Разлили по последней…

- Ну что… за неизбежный дембель?..

 

- Да.

 

- Поехали.

 

Звякнув рюмками, трое неприкасаемых стали поспешно закусывать спирт, нанизывая вилками шпроты и солёные огурцы.

 

- Заебись…

 

- Угу…

 

- Хорошая ***ня…

 

Ночная тишина и негромко звучащий «Аквариум» приятно успокаивали нервы. В уютном клубе стоял полумрак…

 

- Так ты сёдня Макаровну пропердолил?..

 

- Обижаешь!.. У нас – регулярно. Каждую субботу…

 

- Ой смотри, Петя…

 

- Да… ты давай, аккуратнее… ну его нахуй…

 

- Знаю… не базарьте и всё.

 

- Я б её тоже с удовольствием…

 

- Да и я б не отказался.

 

- Может ты там за нас… это самое… замолвишь?.. - палач с киномехаником прыснули.

 

- Да не, пацаны… тут врят-ли обломится…

 

- Слышь, а в жопу она даёт???

 

- С этим всё в порядке…

 

- Не хотел-бы я быть на месте замполита…

 

- Да, охуительно… - Сёма улыбнулся : - …классная жена.

 

Посидев ещё с полчаса, друзья стали собираться. Петруня отправился спать к себе в лазарет, Семён – в казарму, Лёнька поднялся в комнату…

 

Ворочаясь в постели, он с удивлением понял, что вряд-ли заснёт, не смотря на принятый алкоголь. Без толку провалявшись с час, Кудинов решил выйти на воздух…

На улице было свежо и тихо… В задумчивости бредя к плацу, он посмотрел на окна расположения. Ритуал Причащения был в самом разгаре… Медленно прошёл мимо виселицы. Сам не зная зачем, свернул налево к штабу…

На гранитном постаменте, посреди зелёной лужайки, недалеко от главного входа, пылал вечный огонь...Полуобнажённый, в одних семейных трусах и домашних тапочках, командир полка неспешно обжаривал над огнём свою левую ногу…

 

- Не спится, солдат?.. - он метнул взгляд на застывшего в нерешительности завклубом.

 

- Здравия желаю, товарищ полковник…

 

- От мозолей… знаешь-ли… помогает хорошо… - чуть подпрыгивая на правой ноге, он старательно выворачивал левую, обжигая её со всех сторон. В руке у Отрыгина сверкал отточеный штык-нож. Закончив с левой, он стал неспеша срезать с неё обугленные струпья…

 

- Ты… это… подойди…

 

Лёнька в нерешительности приблизился к командиру…

 

Обняв его, полковник завершил обжиг правой ноги. Посрезав выжженые мозоли, передал Лёньке штык-нож:
- Отнесёшь потом дневальному…

 

- Есть…

 

- Ну что… пойдём что-ль, к тебе… глянем чего-нибудь?..

 

- Кино?..

 

- А чё ещё делать?..

 

Командир с солдатом медленно зашагали к клубу…

 

- Как сегодняшний фильм?..

 

- Вы знаете, как-то толком его и не глянул… не могу сказать вобщем…

 

- Да я тоже… итальянскую классику больше люблю… Антониони, Дзефирэлли…

 

- Ребята говорили, понравилось…

 

Зашли в клуб. Отрыгин удобно развалился в последнем ряду…

 

- Пойди достань там… чё-нибудь… что у тебя там есть, в загашниках?..

 

- Да ничего нет… вроде…

 

- Да не парься ты… иди доставай.

 

- Ну… не знаю…

 

- Что-нибудь новенькое есть?

 

- Да нет… старьё… - Лёнька потупил взгляд : - Греческая смоковница…

 

- Ну давай!.. *** с ней…

 

 

Постепенно уходящая ночь сменилась алым сиянием, медленно наливающим небо с востока. Воскресенье обещало быть тёплым и безоблачным…

 

В сумрачном мерцании зрительного зала одиноко застыли две фигуры. За происходящим на экране уже давно никто не следил. Командир полка уютно похрапывал на плече у спящего глубоким сном рядового…

Share this post


Link to post
Share on other sites

90f832c40.jpg

 

Дедушка Кузя

 

 

Бутов Денис

 

 
         Коля Булкин ехал отдавать долг Родине. Автобус, дымя и попёрдывая, оставил позади Колин родной поселок, Колину любимую девушку и Колино детство. На краевом сборном пункте Коля провёл почти неделю, пока "покупатель" не забрал его в часть.

 

         Первый месяц армейской жизни Коле показался адом. Подъем, отбой, в туалет по команде, зарядка, "форма одежды два - голый торс", еда, которой Колина мама постеснялась бы кормить свиней, - все это настолько отличалось от привычной гражданской расслабленной жизни, что Коля затосковал не на шутку. Масла в огонь подбавляли сержанты, с первого дня окрестившие Колю "Булкой". После того, как Коля, подергиваясь, сумел подтянуться только полтора раза, Булкой его стали звать все, кроме, пожалуй, офицеров.

 

         Дедовщины, к которой Коля готовился и которой боялся до дрожи в коленях, на удивление - не было. Впрочем, с "дедами" молодые солдаты практически и не общались - КМБ, курс молодого бойца, карантин. Молодые жили в отдельной казарме, питались в столовой перед всеми остальными подразделениями и ждали присяги. Единственными старослужащими, с которыми общались молодые бойцы, были сержанты учебной роты. Да и какие это старослужащие - на полгода старше призывом. Сержанты пугали: "Вот кончится карантин, распределят по ротам - там и начнется настоящая армия. А это у вас так... Курорт".

 

         Сержанты были правы. Первый месяц в армии, показавший Коле адом, оказался раем. Парадизом. Курортом. И дело было даже не в дедовщине, которая, как оказалось, была вполне обычным, и даже терпимым явлением. Дело было в однообразности и монотонности армейской жизни. Подъем, зарядка, завтрак, утренний развод, строевая подготовка или зубрежка уставов, обед, вечерний развод, караул или наряд, ужин, полчаса личного времени, отбой.

 

Дедовщина. Ночной подъем, "упор-лежа-принять-на-раз-руки-согнуты-на-два-разогнуты-раз-два-раз-два-раз-два-полтора-стоим-стоим-стоим-вставай-хлюпик", "джампы" до сорока - "тридцать-пять-тридцать-шесть-тридцать-семь-тридцать-семь-тридцать-семь-тридцать-семь-кто-вякнул?-тридцать-два-тридцать-три". Подъем. На пост. "Ты туалет с умывальником вымыл? Кому ты чешешь? А мне по...бать, иди перемывай". Бодрствующая смена. Отбой. Подъем. Зарядка. "Эй, молодняк, караулку мыть, бегом!". Обед. Развод. Ужин. Отбой. Подъем. "Упор лежа принять!". Отбой. Подъем. "Пока располагу не перемоешь, наряд х... приму". Отбой. Подъем. Отбой. "День прошел! - Ну и хрен с ним! - Завтра новый! - По...бать!". Подъем. Завтрак. Обед. Строевая. Развод. Отбой. "Дембель стал на день короче, спи, старик, спокойной ночи". Отупелая усталость.

 

         Но ничего, втянулся Коля. Перестал в подушку плакать ночами - был такой грех. Окреп. Пятнадцать раз на турнике, после первоначальных полутора, - не шутка. А скучно. А тоскливо. А приехали вербовщики. "Эй, боец, на войну хочешь?". Романтика. Батальоны просят огня. "Кормят как на убой - раз. Спецпаек, доппаек, все дела. Дедовщины нет - два. Сам подумай, у тебя ж автомат в руках. Какому деду охота пулю в спину поймать? Деньги платят - три. Здесь у тебя восемнадцать пятьсот в месяц, а там шестьдесят шесть тонн в день, прикинь, боец! На дембель машину купишь! Кстати, и дембель раньше - четыре. День за три, сечешь?". Секу, товарищ капитан.

 

         Комбат, подполковник Дымко. "Пошел ты нахрен со своим рапортом, дэбил! Я тебя на картошке сгною! Я тебе, блядь, здесь Чечню устрою! Что, три мушкетера в жопе заворочались?". Заворочались. Второй рапорт - на. "Капитан, какого хрена ты мне здесь воду мутишь?". "Разнарядка у меня, комбат. Сам знаешь, не маленький". Третий рапорт - на. "Пошел нахрен. Горбатого могила исправит". Не возражаю - Дымко.

 

         Поезд, моргая фарами, подтащил кишку вагонов, до отказа набитую пассажирской требухой, к перрону Н-ска. Сопровождающий капитан, сильно болея с похмелья, скомандовал: "Где-то у выхода нас должна ждать машина. Вперед, хлопцы", и хлопцы в количестве неполного взвода побрели вперед к выходу искать обещанную машину. Как ни странно, машины не обнаружилось.

 

Мороз двадцать пять в минусе, на часах три ноль-ноль. "Машины, видимо, не будет, пошли-ка, хлопцы, пешком, тут недалеко". Пошли пешком. Недалеко. Километров восемь по ночному Н-ску. Хрустя снегом под сапогами, дымя примой и смаргивая морозные слезы с ресниц.

 

         Неделю прожили в Н-ске, ждали полного сбора команды и борт. Взлет. Посадка. Взлет. Посадка. Взлет-посадка-взлет-посадка. Н-ск. Екатеринбург. Нижний Новгород. Минводы. Моздок. Взлет. Посадка. Ханкала. Приехали.

 

         Кормят как на убой - раз. В смысле - все равно убьют, нахрен вас кормить? Коля отстоял очередь к полевой кухне. Шшшшлеп ложку сечки в котелок, скрррряб ее по стенкам. Чтоб казалось - больше, - угрюмо догадался Коля. Хлеб. Булка на дюжину бойцов. Не переедай, родимый.

 

         Дедовщины нет - два. "А мне пофигу, сколько ты отслужил". Табуреткой по башке - хрясь. Сапогом в лицо - хрясь. Дужкой от кровати - по ребрам - хрясь. Разве это дедовщина, сынок? Вот у нас была дедовщина... А это разве дедовщина? Нет, дедушка, это не дедовщина. Это беспредел. Оп-па. Табуреткой по башке - хрясь. Сапогом. Дужкой. В санчасти Коля заявил: "Упал". "С кровати?" - ласково уточнил замполит батальона. "С нее, товарищ старший лейтенант. Хлипкая какая-то". Служи, сынок, как дед служил. Перелом носа и двух ребер. Отдохни с недельку.

 

         Автомат Коле осточертел на вторые же сутки. А бронежилет - на первые. Шестнадцать килограмм железа давят на плечи, подгибают колени. Зато дают ощущение неуязвимости. Я - Терминатор, узнали меня? Айл би бэк. Лейтенант, мальчик молодой, все хотят потанцевать с тобой, два дня как после училища. Училище какое? инженерно-техническое? инженер, говоришь? Вот тебе взвод в инженерно-саперной роте. С обеда будешь командовать, а сейчас - на инженерную разведку. Дорогу проверить на мины. А то колонна в обед выходит.

 

         Поехали, какой разговор. Броник не забудь в каптерке взять. Шестнадцать килограмм железа. Айл би бэк. Первое боевое задание, на бэтр залез, как на боевого коня. Марш-марш, аллюр три креста. Снайпер, сука, с минарета - хлоп. Грудные пластины прошибло, а вот на тыльные пороху не хватило. Отрикошетила пулька обратно, а там - опять грудные. Их пробить - тем более никак. Опять пороха не хватило. Зато хватило рикошетов внутри броника понаделать. Сняли парни броник с летехи, а там - малиновое варенье. Покомандовал взводом. Мин нет.

 

         Особенно Колю доставал дедушка по кличке Кузя. Был он водителем бэтра. А Колю наводчиком БТР назначили. Равняйсь! Смирно! Ты, ты, ты и ты - снайпера. Ты, ты и ты - наводчики. Ты, ты и ты - гранатометчики. А мне похер, что ты бэтээр только в кино видел. Не можешь - научим, не хочешь - заставим, хе-хе.

 

         Наводчик так наводчик. Собрали всех новоиспеченных наводчиков возле бэтра. Булкин! - Я! - Херня! Залазь вон на то креслице. Залез. Лезть неудобно. Вылазить - еще хуже. Зато сидеть удобно. Все под руками, резина на оптике мягко ласкает глазницу. "А вылазить как, товарищ капитан, если что?". "Запомни, боец, наводчик вылазит в трех случаях. Либо клинит оба пулемета, либо кончаются патроны, либо сжигают". Весело. "Так вот. Здесь два пулемета, понял? Капэвэтэ, вот этот, здоровый, и пэкатэ - который поменьше, понял? Так вот. Капэвэтэ - га-а-авно, клинит после первой же коробки. Зато пэкатэ - это Калашников, понял? Песка нахерачь в него - ему похеру, он один хрен стрелять будет. А бэка у него - две тыщи патронов, понял?" Понял. "Короче, обычно жгут наводчиков". Понял. Зашибись.

 

         Кузя, сука, заставляет кроме пулеметов еще и двигатели вылизывать. Главное, что? Главное - Коля не в Кузином ведь даже экипаже. Зачем, спрашивается, докопался? Свой двигатель отчисти, а потом еще и Кузин. "Давай, салабон, работай, в жизни пригодится". Плохо оттер - хлоп в рыло. Не так подал - хлоп в рыло. Сигарету не нашел - в рыло. "Ну, сука, попадем в бой..." - озверел Коля. Сказано - сделано.

 

         Вели колонну с Моздока. Впереди два бэтра, потом пара сто-тридцать-первых бортовых, штук шесть наливников-АРСов. Сзади бэтр и бээмпэ. Коля сидел во втором бэтре. Стволы вправо на сорок пять градусов. У головного - влево на сорок пять. А там ложбинка такая между холмами, слева на холме кошара стоит. Бывшая кошара. Одно название, что кошара. Ездили сто раз уже здесь. Что там еще за кошара, посрать на нее. Ша-рах!!! По тормозам! Коле чуть глаз окуляром не выдавило. В машине должны оставаться водитель, командир и наводчик - так Колю учили. Раз, два, - пара секунд, и Коля один сидит. Ни командира, ни водителя. Ни десанта. Водитель с воплем "Передний бэтр сожгли!!!" десантировался первым. "Кузя бы не свалил", - вскользь подумал Коля.

 

Кузя подхватил дезуху и усиленно срал в городке, так что водителя сунули со второй роты. Вторым сдернул командир машины боевой. А потом как тараканы из-под веника ломанулся десант. В "бабочки" в брониках протискивались! Коля потом не только без броника, без бушлата пытался - не получилось.

 

         А по броне лупит пулями и осколками. А снаружи-то бой нешуточный! Слева палят, справа палят, сзади палят, спереди в бэтре горящем патроны рвутся. Жопа. В смысле - жопа у Коли к креслицу примерзла. Что делать - непонятно. Куда палить - непонятно. Куда бежать - тоже непонятно, да и страшно. Ай да хрен с ним. По броне лупит, вроде, слева. Стволы туда, задрать повыше, чтоб своих не задеть, большой палец - в электроспуск до упора. Файер фрай. Заработал КПВТ, потряхивая машину. Коробка - пятьдесят патронов - ушла мигом. И наступила тишина.

 

         Коля с усилием отодрал палец от кнопки электроспуска. Снаружи - хруст гравия под ногами. Хрен, живым не дамся, нащупал Коля автомат. В проеме люка показалась голова ротного. "Ну, выходи". Коля выполз, отчаянно потея и готовясь к громадным звездюлям. Ну как же, стрельба без команды, вдруг кого-то из своих зацепил. Да и вообще... Даже как-то неудобно после такого без звездюлей остаться. Не по-людски.

 

         Проморгавшись от порохового дыма, плотным клубком стоявшего в бэтре, Коля вдруг с удивлением обнаружил перед собой протянутую для рукопожатия ладонь ротного. "Молодец", - сказал ротный, сжимая Коле руку так, что тот аж привстал на цыпочки. - "Сразу их заметил?" "Ага", - машинально соврал Коля, лихорадочно соображая, кого и когда он мог заметить.

 

         Ага, кошара. Вот куда коробка-то ушла. Трындец кошаре. Капэвэтэ - это вам не в тапки срать. Развалины рейхстага. Плохо, что чехи в зеленку свалили сразу, ни одного положить не удалось. Счет 9-0, из головного бэтээра не выскочил никто. "Сержант, пидор гнойный!!!", - орал ротный, выбивая пыль из сержанта-контрактника - командира Колиной машины. - "Сука, блядь, ты где должен был быть?! Убью нахер!" Не убил, конечно, так, ногами потоптал.

 

         Строй. Перед строем - экипаж без сержанта. Начштаба полка подполковник Богомилов лепит, как по учебнику. Проявили мужество, а как же. Умелыми действиями тыры-пыры представить к медалям "За отвагу". Сержанту - внеочередного младшего сержанта. Будь здоров и не серчай.

 

         Ну, отметить-то надо. Отметили. Очухались в зиндане, побитые изрядно. Трое суток просидели. Подняли. Строй. Перед строем - небритый, опухший, вонючий экипаж. Без сержанта. Тот же начштаба лепит, зараза, как по учебнику. За недисциплинированность тыры-пыры представления на медали отозвать. Да и хер с ними. Хорошо, хоть под суд не отдал.

 

         Кузя просрался, дезуху залечил, и началось дрочево по новой. Хоть его стреляй, хоть сам стреляйся. Главное, - до дембеля пара месяцев, нахрена напрягаться? Нет же, встает сам в семь утра, чтобы Коля в бэтре не спал. И не его ведь экипаж, вот что занятно! Мудак. Маленький, жилистый, - попробовал как-то Коля залупиться - отоварился тут же по полной программе. А пришла Кузе посылка - отсыпал Коле сигарет цивильных да конфет щедрой рукой. Чужая душа - потемки. А бить не перестал.

 

         Очередной выезд на сопровождение. До колонны так и не доехали. Сработал фугас, известив окончание войны для Коли Булкина. Дальше Коля не помнит ничего. Очнулся в госпитале. Правой ноги до колена нет. Отвоевался. "Дискотеку на плацу освещают трассера..." Фигня. Главное - живой остался. А с ногой придумаем что-нибудь. А по ночам - мозжит культя, мочи нет, а по ночам - зубы скрежещут и крошатся. А по ночам - жить не хочется.

 

         Начал уже ходить на костылях. Вышел на крыльцо - покурить. Опа, пацаны свои! С Колиной роты! Серега-Блинчик и Костя-Гном. "Колян, здорово! Как ты", - деликатно не смотрели на остаток ноги. Да нормально. Главное, блин, - живой остался. Как там в батальоне, что там? "Да что, нормально все. Потрепали нас тут. Комбата ранило, ротному нашему, прикинь, осколком кончик носа отхерачило. Ходит теперь такой гоблин. А Кузя в бэтре сгорел." Как сгорел?! "Да, сгорел, на зачистке. Образцово-показательная такая зачистка была, с журналистами, с генералом, вся херня. Кузя как раз генерала вез. Фугас е...ул, обстрел, вся херня. Кузя с перебитыми ногами увел бэтр во двор. Хуе-мое, паника там, вся херня. Давай генерала эвакуировать, вертушку вызывать, "крокодилов" на прикрытие, вся херня. Про Кузю забыли, пидоры. А чехи давай с граников херачить, ну и подожгли бэтр. Пацаны потом рассказывали, Кузе метра не хватило доползти до люка. Ну вот и сгорел. Зато теперь к Герою представили, вся херня."

 

         Вернувшись в палату, Коля долго сидел как оглушенный, на краю своей койки. А потом, как будто включившись, заплакал. Заплакал навзрыд по носу ротного, по комбату, по своей ноге. А больше всего - по своему "дедушке". Дедушке Кузе.

Share this post


Link to post
Share on other sites

da06dcef3.jpg

 

Три мёртвых бога

 

 

Врочек Шимун

 

 

-- Рр-а-а-а!

 

       Воспоминание детства: ревущая толпа, вывернутые голыми руками камни мостовой. Улицы Скироса, ругань, беготня, крики... Дядька Флавий -- огромный, всклокоченный, небритый -- с глухим рычанием поднимающий над головой бревно. "Шлюхи!", кричит дядька. Это просто и понятно. Даже мне, восьмилетнему мальчишке. Шлюхи -- во дворце, дворец дядька с друзьями возьмет, всем будет радость. Даже мне, Титу, пусть я еще маловат для камня из мостовой... Впрочем, для шлюх я маловат тоже.

 

       Сейчас, набрав сорок лет жизни, став старшим центурионом Титом Волтумием, я понимаю, что дядька был прав: тот, кто ведет за собой, всегда называет сложные вещи простыми словами. Что было горожанам до свободы личности, до права и власти, до легитимности... или как ее там? Сложная вещь становится простой, когда вождь берет слово. Оптиматы -- грязные свиньи, трибун -- козел, патриции -- шлюхи. Это было понятно мне, восьмилетнему...

       И тем более понятно всем остальным.

 

       -- Рр-а-а-а!

 

       Ревет толпа, бежит толпа. Потоком, мутным, весенним, несущим мусор и щепки... И я, восьмилетний Тит, будущий задница-центурион, как меня называет легионная "зелень", тоже бегу.

 

       ...Когда навстречу потоку встал строй щитов, я подхватил с земли камень и швырнул изо всех сил. Эх, отскочил! "Молодец, пацан!", ухмыльнулся кто-то, вслед за мной нагибаясь за камнем. Булыжники застучали по щитам -- легионеры выстроились "черепахой" (разболтанной и не слишком умелой, как понимаю я с высоты тридцати лет службы), но вреда каменный дождь нанес немного. Вскрикнул неудачливый легионер, центурион проорал команду: что-то вроде "держать равнение, обезьяны!", строй щитов дрогнул и медленно двинулся на нас.

 

Это было страшно.

 

       Атака легиона -- это всегда страшно. Иногда, проверяя выучку центурий, я встаю перед строем и приказываю младшему: шагом -- на меня. Строем, без дротиков, молча... Озноб продирает хребет, скулы сами собой твердеют -- кажется, я снова на улицах Скироса, и снова сверкающая змея легиона глотает улицу стадий за стадием...

 

       Я кричу: подтянись, левый край, не говно месишь!

       Я говорю: четче шаг, сукины дети!

       А после, снимая шлем, чувствую пальцами влагу на подкладке...

 

       -- Рр-а-а?!

 

       Толпа не уверена. Толпа помнит: ей были обещаны шлюхи, а здесь, вместо того, чтобы покорно лечь и бесстыдно раскинуть голые ноги... Здесь глотает улицу бронзовая змея, змея легиона... Почему-то кажется: это был вечер, закат -- в сумерках бунтовать веселее, легче, факелы -- какой бунт без резвого огня? -- в нетерпеливых руках. Шкура змеиная плавится бронзой...

 

       Я, тогда черноволосый, ныне наполовину седой, смотрю. Прекрасный ужас наступающего легиона -- я замер тогда, голова кружилась -- замираю и по сей день, стоя перед строем и командуя: шагом -- на меня...

 

       Строем, без дротиков, молча.

 

       Дядька Флавий тоже растерялся в первый момент. Но он был умнее толпы (впрочем, даже восьмилетний мальчишка умнее ее) и он был вождем. Простой гончар, мастер, он не умел превращать воду в вино, как бог христиан, зато он умел другое...

 

       Он делал сложное -- простым.

 

       -- Менты позорные!

 

       Дядька Флавий, бог толпы.

 

       Спустя тридцать пять лет, вспоминая тот день, я вижу: бронзовая змея упирается толстым лбом в лоб бунтующего потока. Двери, доски, плечи -- все пошло в ход, когда дядька Флавий сделал сложное простым. Скрипят кости. Я как наяву слышу тот звук -- сминаемые тела, трескающиеся ребра. Давит легион, давит поток, никто не хочет отступать. Бронзовая змея против темного быка...

 

       ...Говорят, удав охотится, ударом головы оглушая жертву.
       Дядька Флавий -- в первых рядах, подпирает плечом огромную дверь. Вырванные с мясом бронзовые петли видны мне даже отсюда, со второго этажа, куда меня забросила чья-то заботливая рука. Подо мной -- сплошной поток, без просвета. Кажется, спрыгнув вниз, я встану и пойду, как по усыпанному камнями стратуму, оглядываясь и примечая: вот Квинт, скобарь, в перекошенном рту не хватает половины зубов, вот Сцевола, наш сосед, рыжий, как...

 

       Вот дядька Флавий, весь из жил и костей, плечом -- в дверь, словно за ней -- счастливая жизнь, в которую не пускают. Но дядька сильный, он пробьется...

 

       -- Рр-а-а-а! А-а-а!

 

       Из задних рядов легионеров летят дротики.

 

       ...Он всегда был силен, мой дядька -- даже когда лег под градом дротиков, то умер не сразу. Центуриону пришлось дважды вонзать в него меч, и дважды пережидать конвульсии умирающего... Центурион, плотный и краснолицый, казался мне жутко старым, хотя, думаю, он тогда был моложе, чем я сейчас...

 

       Так умер бог толпы.

 

       ...- Я хочу стать солдатом.

 

       -- У тебя белое лицо, мальчишка. Еще великий Цезарь говорил: испугайте человека. Если его лицо покраснеет -- он храбр, если же побледнеет... Ты -- трус, а мне не нужны трусы. Пошел прочь, недоросль!

 

       Трибун цедит слова, гордясь высокомерной, нахватанной -- не своей, ученостью. Он молод, лет на семь старше меня, тринадцатилетнего, и ему есть чем похвастаться. Он читал "Записки о Галльской войне", он помнит Цицерона и, наверное, процитирует по памяти "Природу вещей". Мое образование проще: мятеж, дядька Флавий, короткий меч, входящий между ребер, долгие скитания, одиночество, голод и боль... Зато я знаю то, чего не знает кичливый трибун второй когорты семнадцатого легиона.

 

       Я знаю: сложное можно сделать простым.

       Я ухожу.

 

       ...- Я хочу стать солдатом.

 

       В повадках центуриона есть что-то волчье, хищное, словно бы обладатель повадок недавно вышел из леса и завернулся в человеческую шкуру: кряжистую, с крепкой шеей. Седой ежик венчает круглую лобастую голову. Глаза смотрят задумчиво.

 

       -- Дурак, -- говорит центурион, широкая ладонь почти ласково прикасается к моему затылку, сбивает с ног. -- Ты молод и глуп.

 

       Центурион уходит.

 

       -- А ты -- старый козел! -- кричу вдогонку. -- Я достаточно храбр, чтобы сказать это?

 

       Центурион оборачивается, с усмешкой смотрит на меня, сидящего в пыли.

 

       -- Достаточно глуп, чтобы крикнуть.

 

       Я ненавижу эту ухмылку так же, как ненавидел бронзовую змею, пожравшую улицу моего родного города...

 

       -- Встать, зелень! Подойдешь к Квинту из пятой палатки, получишь пять палок по заднице и одеяло. Скажешь: я приказал. Потом пойдешь на поварню чистить котлы. Все. Проваливай, чтобы я больше тебя не видел...

 

       Я чувствую: он знает.

       Сложное сделать -- простым.

 

       -- Барр-а-а-а!

 

       Воспоминание юности: ревущая центурия, бежит, пытаясь держать строй; крик разъяренного слона "Барра!" в нашем исполнении больше похож на вопль перепуганного слоненка. Перед нами темнеет фигура центуриона Фурия, белеет его лицо; выражения с такого расстояния не разобрать, но я уверен -- все мы уверены -- что центурион Фурий Лупус, Фурий-Волк, сейчас ухмыляется. Думаю, ненависть нашу он тоже прекрасно чувствует, даже не видя выражений глаз...

 

       -- Держать равнение! -- его голос легко перекрывает наши вопли. -- Левый край, подтянуться!

 

       -- Барр-а-а-а!

 

       -- Твою мать! -- бегущий передо мной споткнулся, выронил деревянный меч, пробежал несколько шагов, заваливаясь вперед и высоко взмахивая руками... Ударил переднего под колени плечом -- они упали вместе, ругаясь на чем свет стоит. Я пробежался по упавшему щиту...

 

       -- Делай как я! -- кричу. Перепрыгнуть барахтающуюся кучу -- со щитом в одной руке и здоровенной деревяшкой в другой, в доспехах -- не так-то просто. Левой ногой -- на спину лежащему -- раз! правой ногой -- уже на землю -- два! Бегу.

 

       -- С-сука! -- орет сзади обиженный голос. -- И ты с-су... И ты! И ты тоже!

 

По стопам моим, так сказать.

 

       ...В тот же день, вечером, Фурий подозвал меня. Все ушли в палатки, на другом конце лагеря кто-то громко требовал "Арторикс!", а волк-центурион -- непокрытая голова; седой ежик и глубоко сидящие глаза -- улыбался и молчал. И я молчал, только вот не улыбался...
       Ненавидел.

 

       -- Дурак, -- сказал Лупус неожиданно. -- Ты правильно поступил сегодня, ты не сломал строй... в настоящем бою ты спас бы этим множество жизней... Но я уверен: сегодня ты ляжешь спать с разбитым ртом. Я не буду вмешиваться. И еще: ты вряд ли станешь центурионом. Все. Проваливай...

 

       -- Я стану центурионом, -- шептал я, ложась спать. Распухшие губы болели, щека кровоточила изнутри. Из четверых, что напали на меня ночью, трое выполнили команду "делай как я". И среди них не было никого из лежавших тогда на земле...

 

       -- Я стану старшим центурионом.

 

       ...Мне потребовалось на это двенадцать лет...

 

       -- Когда вы толпа, вас легко уничтожить, -- говорит центурион, расхаживая перед нами. -- Но строй... строй разбить гораздо сложнее... Тит, Комус, ко мне! Защищайтесь!

 

       В следующее мгновение удар в голову валит меня с ног. В ухе -- звон, в глазах -- темень. Глухой гул.

 

       -- Встать!

 

       Привычка взяла свое. Встаю. Даже не встаю -- вскакиваю. Кое-как -- сквозь туман -- углядел Комуса, на его лице -- ошеломление. Спорим, у меня такое же?

 

       -- Это было просто, -- говорит Лупус, потирая здоровенный мозолистый кулак. -- Я напал на них неожиданно: раз. И два: они были сами по себе. А ну-ка!

 

       В этот раз я успел поднять щит и придвинуться к Комусу. Кулак центуриона бухнул в щит -- я даже слегка подался назад. Потом...

 

       -- Делай, как я!

 

       Качнулся вперед, плечом -- в щит. Комус повторил за мной. Слитным ударом Лупуса сшибло на землю.

 

       -- Делай, как я!

 

       Я занес ногу, целя в ненавистный бок... Я стану центурионом!

 

       Колено опорной ноги пронзила страшная боль, казалось: кипятком плеснуло изнутри... Падаю!

 

       -- Врагу что-то кажется простым -- сделайте это сложным, -- заговорил Фурий, стоя надо мной, обхватившим пылающее колено. Я рычал, стиснув зубы, на глазах выступили слезы. -- Скорее всего, в следующий раз он десять раз подумает, прежде чем нанести удар.

 

       -- Ненавижу, -- хрипел я, -- Убью! Сука... Ненавижу.

 

       ...Двадцать восемь лет прошло, но я помню, как было легко и просто: ненавидеть тебя, старший центурион Фурий Лупус, Фурий-Волк. И как стало сложнее, когда по навету мальчишки-трибуна -- того самого, который был на семь лет меня старше -- был отдан под трибунал и казнен волк-центурион...

 

       ...- По приказу старшего центуриона Квинта Гарса!

 

       Я вошел в палатку, минуя двух стражей, вооруженных пилумами. Арестованный поднял взгляд, узнал и по-волчьи ухмыльнулся. Ненавижу, привычно подумал я... затем с удивлением обнаружил, что ненависти как таковой больше нет. Есть привычка.

 

       -- Этого и следовало ожидать, -- сказал Лупус обыденно, словно только меня и ждал, сидя под арестом. -- Ты вечно лезешь в неприятности, Тит.

 

       -- Я принес меч.

 

       Легкий клинок -- даже с ножнами он легче той деревяшки, с помощью которой нас учили владеть оружием -- лег перед центурионом.

 

       -- И что с того? -- усмехнулся Фурий. -- Думаешь, я брошусь на меч, как делали опозоренные военачальники? Спасу свою честь?

 

       -- Так думает старший центурион Квинт Гарс. Он послал меня.

 

       Я умолчал, что сам пришел к приору с этой просьбой.

 

       -- Так думает не старина Гарс, -- сказал Фурий, глядя мне в глаза, -- так думает трибун второй когорты.

 

       -- Но...

 

       -- Трибун считает, что победа за ним. Возможно. Но я не дам ему победы так просто... Броситься на меч -- сдаться без боя. А на суде я скажу о нашем доблестном трибуне пару слов...

 

       Готов поспорить, ему это не понравится.

 

       -- Я рад, что ты пришел, Тит, -- сказал центурион. -- Хоть ты и поступил по-дурацки... Смирно!
       Я выпрямился.

 

       -- Возьми меч, вернешь Квинту Гарсу. Пусть отдаст трибуну с пожеланием броситься на меч самому. Скажешь: я приказал. Потом ступай к себе, завтра -- марш в полной выкладке, двойная норма... И еще: ты станешь хорошим центурионом. Старшим центурионом... Все. Проваливай, чтобы я больше тебя не видел...

 

       Так умер бог солдат.
       Простое для врага -- должно стать сложным.
      
       Трудно быть стариком в теле юноши.
       Когда смотришь в зеркало и видишь вместо привычного дубленого лица с насмешливыми морщинами в уголках губ...

 

       Впрочем, я не так уж часто видел свое лицо в зеркале. В озере, в реке, в луже, в поилке для скота, в чечевичной похлебке -- да. Зеркало для меня диковинка. Это же как надо начистить бронзу...

 

       Впрочем, это не бронза. Серебро? Видел я однажды быстрое серебро, ртуть... Так и хочется взять его в руки и катать лучистые шарики по ладони, любуясь игрой света... Отражение!

 

       Зеркало -- это застывшая ртуть. Я понял. Надо же, молодец Тит Волтумий, старший центурион -- в седой голове мысли до сих пор шевелятся.
       Но главное все же не это.

       Лицо -- не мое.

 

       Совсем. Даже не римлянин. И не грек. Италиец, может быть... Галл? Фракиец? Гепид? Гот? Герул? Те больше рыжие...

 

       Светло-русые волосы. Мягкий овал лица, небольшая челюсть -- вместо моей тяжелой, уши -- слегка оттопыренные, явно непривычные к шлему. Шрамов нет. Совсем. Кожа белая, нежная...
       И он -- тот, что в зеркале -- молод.

       Даже в пятнадцать лет я не выглядел таким мальчишкой.

 

       -- Дим! -- зовут за дверью. Мягкий женский голос -- так и представляется ладная девушка, с широкими бедрами, рыжеволосая... Эх, было время!

 

       -- Дим, -- голос становится неуверенным, -- с тобой все в порядке?

 

       -- Да, -- отвечает тот, что в зеркале. -- Сейчас выхожу.

 

       Не латынь и не фракийский, даже на германский не очень... Впрочем, на германский похож. Готский? С каких это пор, интересно, я понимаю по-готски? И даже говорю?

 

       -- Да не расстраивайся ты так, -- утешает голос за дверью. Точно рыжая! Чую, можно сказать... Красивая. Рыжие -- они все красивые. -- Не каждый же день в астрал ходить. Буря магнитная помешала, еще что-нибудь...
       Буря? Магнитная?

 

       ...А ведь ее Надей зовут. И она действительно красивая. Вот, набедренная повязка как натянулась -- знаю я Надю, хорошо знаю...
       Впрочем, не я.

 

       Мальчишка в зеркале знает. И давно он из детского возраста вышел: лет ему двадцать четыре, и родился он в августе... Родителей его... моих... зовут Александра Павловна и Валерий Степанович. А фамилия... родовое имя его... мое...
       Атака легиона -- это всегда страшно.

 

       -- Дима, ты что замолчал?

 

       -- Да, -- говорю. -- Да.

 

       Мой отец Марк, мать Луцилия... А меня уже двадцать лет называют Тит Волтумий. Старший, клянусь задницей Волчицы, центурион!
       Сложное сделать -- простым.

 

       -- Дима!

 

       ...Надя говорит, что "после спиритического сеанса" у меня изменился взгляд. Возможно. Мужчина от мальчишки отличается в первую очередь тем, как он смотрит на женщину.

 

Еще Надя говорит, что мой отказ от мистицизма ее радует, потому что -- как она слышала -- дух мертвеца может вселиться в тело того, кто его вызвал.

 

       Ерунда, говорю я, все это ерунда. Ерунда, соглашается Лисичка. При этом взгляд ее становятся очень странным, застывшим... словно она что-то ищет и -- надеется не найти. Я замираю, потому что если однажды Надя найдет... Я, оказывается, уже не могу без нее жить.

 

       Тогда же, открыв дверь ванной, я подошел к ней и обнял. Жаром опалило лицо... Эх, мальчишка, зелень легионная!

 

       -- Дима? -- губы раскрылись в радостном удивлении. -- Ты это... головой не ударился? Нет?
       А сама в объятиях млеет, крепче прижимается.

 

       -- Ударился, -- сказал я. -- Когда тебя в первый раз увидел. С тех пор и хожу ушибленный...

 

       -- Правда? -- в глазах -- такой огонь, что душа плавится. -- А я знала... Весь из себя холодный, а иногда так посмотришь...
       Дурак ты, Дима. Молодой и глупый. Головой в детстве все камни обстучал, наверное -- правильно Надя говорит...

 

       Такое простое -- сделать таким сложным.
       Себя больше врага боишься...
      
       Трудно быть стариком.
       Когда чувствуешь себя старым не потому, что ноют былые раны и сломанные когда-то кости предвещают перемену погоды...

 

       Впрочем, старым я себя не чувствовал.

       Дураком чувствовал. Сначала все удивляло новизной и необычностью, и, вместе с тем, какой-то странной, изначальной знакомостью... Впрочем, лишь для Тита Волтумия это была новизна -- Дима зевал, глядя на тарахтящие безлошадные повозки; зевал вслед пролетающим железным (!) птицам; зевал, глядя на водопад огня ночных улиц; зевал, просто зевал -- и вслед за ним зевал центурион. Узнавать было радостно и -- скучно.
       Скучная радость.

 

       Иногда я путаюсь, присваивая воспоминание Димы центуриону, в другой раз: драка в средней школе номер два почему-то проходит с применением холодного оружия и манипулярного строя. Мудрый центурион Михайлыч...
       Старость приходит не с сединой и усталостью.

 

       Моим волосам до седины еще далеко, а уставать за долгие годы службы я привык в одно и тоже время -- после отбоя...

 

       Привычка -- вот в чем дело.

       Я -- привык.

       Привык быть старшим центурионом. Привык вставать до рассвета, ложится заполночь; привык чувствовать, как холод режет колени под тонким одеялом, привык есть простую похлебку из солдатских котлов... Привык отдавать приветствия и получать сам. Привык к строевому шагу, к тяжести гребенчатого шлема, к ощущению потертостей на затылке и висках...

 

       Боги, мне даже снится этот дурацкий шлем!
       Старость -- когда начинаешь ценить не удобство, а привычку.

 

       ...И даже обнимая теплое, домашнее тело Нади (рыжей моей, лисички, любимой... единственной, хитрой и курносой), лежа под пуховым одеялом в теплом и уютном доме, я долго не могу заснуть.

 

       Стоит мне задремать, я вижу: бронзовая змея разворачивается на улицах Скироса, руки, факелы... Рр-а-а! Летят дротики. Сложное -- простым.

 

       И еще... Иногда я вижу холодный лагерь легиона, серое утро -- рано-рано -- часовые на башенках мерзнут в коротких плащах, на ветках деревьев -- черных, осенних -- повисла изморозь... Дыхание паром вырывается изо рта. Я шагаю по узкой дороге, закутавшись в шерстяную накидку, голова моя непокрыта, холодный ветер теребит давно не стриженый волос... мне снова тринадцать лет.

 

       Я иду в легион.
       Вот так.
      
       Трудно быть.
       Когда меняешь работу не потому, что прежняя тебе не нравится или дает слишком мало средств на существование...

 

       Впрочем, я не так уж часто менял работу. Мой послужной список -- а работал я в различных охранных агентствах и, иногда, тренером в военно-спортивных клубах -- был прекрасен. Меня уговаривали остаться, сулили повышение зарплаты, различные блага и выплаты, угощали коньяком и виски...
       Впрочем, я ничего не пью кроме вина.

 

       ...Угощали редким вином, дарили оружие и путевки в экзотические места. Однажды побывав в Риме, а после -- в Галиции, я зарекся путешествовать. Хотя Лисичке в Риме понравилось...

 

       Первую ночь там я боялся сойти с ума.
       Увидев наутро мое лицо, Надя собрала вещи и решительно кивнула: едем домой. Надя? А как же..? Домой.

 

       После мы выбирались только в Подмосковье, к Надиным родственникам.

 

       ... -- Служили? -- оценил мою выправку центурион в сине-черном варварском наряде. -- Звание?

 

       -- Старший центурион, первый манипул второй когорты семнадцатого легиона, -- отчеканил я, -- Фракия, третья Готтская компания, четвертая Готтская. Имею награды.
       Лицо "центуриона" расплывалось в неуверенной улыбке.

 

       -- Ты... это. Да?

 

       "Италия", подсказал Дима, "Майор."

 

       -- Я служил в итальянской армии, -- сказал я, -- дослужился до майора... Потом уехал, домой потянуло...
       Улицы Скироса.

 

       -- Ну ты, брат, даешь! -- присвистнул "центурион", дружески хлопнул по плечу. -- Скажи, что срочную служил... тогда, может быть, поверю, а так...

 

       Он натолкнулся на мой взгляд, поперхнулся, замолчал. Руки потянулись искать шов на брюках:

 

       -- Товарищ майор?

 

       -- Вольно. Ну что, берете на службу?

 

       Так впервые в жизни я получил работу...
      
       Трудно.
       Мне сорок три года. Я родился двадцать семь лет назад, со дня же моей смерти прошло около семнадцати веков. Мое имя Тит Волтумий, а зовут Дмитрием Валерьевичем. Я старший центурион римского легиона, забывший как будет по латыни: упал-отжался. Моя жена -- рыжая красавица Надя, которая считает, что мертвые могут вселяться в живых. Ерунда! Мертвые могут вселяться только в мертвых...

 

       Я тому подтверждение.
       Моей жажды жизни хватило на двоих.

 

       А может, все это -- только сон умирающего на поле боя старого солдата. Я не знаю, как должны умирать старшие центурионы, но очень надеюсь -- быстро. Впрочем, мне рассказывали: в миг до смерти перед глазами проносится вся жизнь. Не знаю. Что вспомнил, то вспомнил -- и я не собираюсь умирать. Я собираюсь вернуться к моей Лисичке, рыжей, ласковой...

 

       Вернуться, последний раз побыв центурионом.
       Самим собой.

 

       Смотрюсь в витрину. Недавно по этой улице прокатилась человеческая волна, гоня перед собой нескольких серых, неосторожно выскочивших на толпу. Легионерам удалось уйти, но брошенные щиты и черные дубинки лежат на мостовой... стратуме... Лежат и чего-то ждут.

 

       Ждут возвращения серых...
       Смотрюсь в темное зеркало.

 

       Нет, не центурион. Мирная сытая жизнь расслабила лицо, убрала складки со лба, смягчила линию подбородка. Словно линии с восковой дощечки стерты морщины: лучистые -- из уголков глаз, насмешливые -- от губ, скорбные -- от крыльев носа. Разве это Тит Волтумий, Тит-центурион, гроза легионной зелени?! Одна ухмылка которого заставляла белеть от ненависти сотни лиц?

 

       Не верю.
       Мне все еще снится дорога в легион, где я -- тринадцатилетний...

 

       -- РАЗОЙДИТЕСЬ! -- звучит усиленный мегафоном голос. Трубный глас. -- ЭТА ДЕМОНСТРАЦИЯ НЕ САНКЦИОНИРОВАНА! ПОЖАЛУЙСТА, РАЗОЙДИТЕСЬ! ИНАЧЕ БУДУТ ПРИНЯТЫ ЖЕСТКИЕ МЕРЫ!

 

       Вот оно. Поворачиваюсь, вглядываюсь в конец улицы. Ползет змея. От стены серых щитов отбегают люди, поворачиваются, грозят кулаками, кричат... Снова бегут. Рядом со мной, у некоего подобия трибуны (как я не люблю это слово!) собирается народ. Из проулка позади меня выныривает и останавливается в растерянности еще одна группа демонстрантов.

 

       -- РАЗОЙДИТЕСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, РАЗОЙДИТЕСЬ!

 

       Серая змея легиона глотает улицу стадий за стадием... Озноб в затылке.

 

       Снова смотрю в витрину. Есть!
       Сквозь гражданскую припухлость проступает знакомая жесткость. От крыльев носа бегут складки; у губ, в уголках глаз -- привычные насмешливые морщины... Пробую улыбнуться -- выходит совершенно по-волчьи...

       Тит Волтумий, старший центурион.

 

       ...Я вскакиваю на возвышение, расталкивая народ. Указываю в сторону приближающихся серых:

 

       -- Сейчас будет бой! Нужно организоваться!

 

       -- Э-э-э? -- недоумевает толпа у моих ног. Эх, сюда бы дядьку Флавия! Он бы сейчас сказал то самое... Самое нужное и доходчивое...

 

       -- Шлюхи! -- ору я. Сделать сложное -- простым.

 

       -- Путаны! -- подхватывает ликующая толпа.

 

       -- Менты позорные! -- спасибо, дядька Флавий, мертвый бог толпы...

 

       -- Менты!

 

       Спрыгиваю с трибуны.

 

       -- По центуриям, по манипулам -- стройся! -- командую я, подхватывая с мостовой потерянный серыми щит. В другую привычно ложится камень. -- Делай как я!

 

       Легкая заминка. Сперва растерянно, затем -- весело и дружно, выстраивается ряд, еще один. Щиты...

 

       -- Куда лезешь! -- ору. -- Ты и ты -- во второй ряд. Ты, со щитом... Да, рыжий, ты! В первую шеренгу! Шевелись, обезьяны!

 

       -- Шагом марш! -- командую чуть позже. -- Подтянуться! Четче шаг!

 

       Они подтягиваются, ровняют шаг, словно мои команды: на жуткой латыни, с фракийскими словечками, им хорошо понятны.

 

       Спасибо, Фурий-Лупус, Фурий-Волк, мертвый бог солдат! Пусть серые помучаются. Их встретит не толпа, где каждый сам за себя, а такой же строй щитов... Нет, не такой же -- куда им до профессиональных воинов! -- но все же. Ты знал, центурион, главное правило полководца: простое для врага -- станет для него сложным.

 

       Шагом -- вперед. Строем, без дротиков, молча.

 

       Навстречу движется серая змея, змея легиона -- глотая улицу стадий за стадием. Прекрасный ужас -- я на миг замираю, как в детстве -- и как замирал, будучи старшим центурионом Титом Волтумием, в свои сорок три года и семнадцать чужих веков назад...

 

       -- Барр-а-а! -- кричу я.

 

       -- Урр-а-а-а! -- подхватывают остальные. Крик перепуганного слоненка, ей богу!

 

       Озноб продирает хребет, скулы твердеют. Скоро столкнуться лбами змеи: серая, чужая, и наша, где рядом со мной шагает дядька Флавий, вздев могучими руками вырванную дверь. Где на другом фланге, склонив круглую голову, держит строй старший центурион Фурий Лупус, Фурий-Волк, нацепив на губы неизменную ухмылку...

 

       Подобранный щит -- непривычно легкий -- словно примеряется: вот сюда я приму первый удар чужого щита, чуть поддамся назад, пружиня... заставляя противника потерять равновесие... Затем -- толчок плечом. Эх, будет потеха!

 

       Я кричу: Подтянись, левый край, не говно месишь!

       Я говорю: Четче шаг, сукины дети!

 

       Будь на мне сейчас шлем, я бы почувствовал влагу на подкладке...

Share this post


Link to post
Share on other sites

19099839_m.jpg

 

Дедушкины сказки

 

 

Лев Рыжков

 

 

На летние каникулы Костика отправили к бабушке и дедушке в провинцию.

 

Городок, в котором оказался Костик, производил гнетущее впечатление. Примерно в половине домов можно было снимать фильмы ужасов. У одного из таких домов лежала в пыли свинья. Чуть дальше вдоль дороги вперевалку шла толпа грязно-белых птиц с оранжевыми клювами. Птицы были отдаленно похожи на «Angry Birds», важно держали головы на длинных шеях.

 

Костик с ужасом всматривался в окрестности. Не было ни одного «макдональдса», ни одного «бургер кинга». Даже торговых центров не было.

 

Сначала Костик скользил взглядом по пейзажам за окном, и глаза его были подернуты пеленой скуки. Но вскоре унылое равнодушие уступило место тревоге.

 

«Куда я попал? – думал Костик. – Это же конец географии!»

 

- На воздухе лето проведешь, - Папе надоело унылое молчание. – Так что не кисни.
Папа, похоже, и сам не верил в то, что говорил.

 

- С пацанами погуляешь…

 

Еще одна ложь. По доброй воле во двор, тусоваться с гопниками, Костя никогда не пойдет. Первое, что они сделают, засмеют его за то, что он толстый. А потом поколотят. Костя похож на идиота?

 

На днях Костя «убил» мамин компьютер. Не специально, конечно. Просто подхватил вирус, а тот – возьми и уничтожь комп. Мама очень злилась. Но в настоящую ярость она пришла, когда Костя подхватил вирус и на свой планшет. Притом, какой-то такой, страшный, от которого нет спасения.

 

И вот, как результат, папа и мама едут в Париж. А Костик – убийца компьютеров будет все лето куковать у бабушки с дедушкой в местах, зачекинившись в которых понимаешь, что ты – один-единственный такой.

 

- Может, и меня в Париж все-таки возьмете? – робко спросил папу Костик.

 

- Я бы тебя и взял, но маме романтики хочется. А с тобой, Константин, это никак не получится. Мама говорит: «Я хочу Эйфелевой башней любоваться, а не в «макдональдсе» фигуру портить!»

 

Угрюмый ландшафт за окном автомобиля дрогнул, потерял четкость от того, что к глазам подступили колючие слезы.

 

Впрочем, не все было так мрачно. У Костика был еще телефон. А у бабушки с дедушкой обязательно должен быть комп. Хоть старенький «пентюх», но должен быть! А как его подключить к интернету Костя придумает.

Папа сверился с навигатором и свернул в закоулок. Автомобиль запрыгал по колдобинам, которые явно не знали, что такое асфальт.

***
Бабушка и дедушка жили в старенькой пятиэтажке. Такие же дома окружали двор, в котором соседствовали и, похоже, сторонились друг друга бесформенная песочница, перекошенные качели и ржавая горка, самим существованием своим излучавшая впечатление многострадальности.

 

Костик чувствовал, что его предали. Родители, значит, будут отдыхать и любоваться Эйфелевой башней, а он будет томиться в ссылке ?! Как плохо быть ребенком одиннадцати лет!

 

Вместе с папой Костик поднялся на четвертый этаж. Подъезд напоминал склеп из какой-то стародавней стрелялки. Указательный палец Костика напрягся. Хотя джойстика под рукой не имелось, и отстреливать монстров было как бы и нечем.

 

Папа нажал на кнопку звонка в одной из самых зловещих квартир. У Костика напряглась спина, мальчик стиснул зубы, как всегда делал за долю секунды до того, как начать стрелять.

 

Лишь когда объекты в дверном проеме прошли идентификацию и были опознаны как бабушка и дедушка, Костик чуть расслабился.

 

- Ай, заходите, гости дорогие! – встретили их старики. – Здравствуй, Костенька! Какой пухлый! У нас на воздухе быстро похудеет.

 

Бабушку Костя не видел лет семь и помнил смутно. Это была упитанная старушка с добрыми глазами. Дедушку мальчик видел примерно тогда же. Дедушкой оказался стройный, худой старик с кавалерийскими усами, в которых сквозь седину проглядывали темные и жесткие волоски.

 

- Ха-ха, кавалер! – сказал дедушка, хватая Костика за плечо ладонью, твердой как лопата. – Помнишь, как за усы меня хватал?

 

Пока бабушка грохотала на кухне утварью и разогревала борщ, Костик бегло изучил интерьер двухкомнатной квартиры, в которой помимо бабушки и дедушки жило еще два толстых кота. И виляла попой дружелюбная слюнявая собачонка. Были шкафы, салфетки, горшки, скрипучие стулья. Но компьютера не было. Никакого. Ни одного.

 

- Хорошо, что мальчонку привезли, - говорил дедушка, пока они с папой на кухне кушали борщ. – Кавалериста из него сделаем.

 

«Что это за бред?» - мысленно возмущался Костя.

 

- На улице гулять будет…

 

«Ага, где было бы у вас тут, где гулять».

 

- С пацанами подружится…

 

«Что? С провинциальными гопниками?!»

 

- В футбол с ними будет гонять…

 

«Дедушка, ты видел, какой я толстый. Ну, какой футбол?»

 

Над столом повисло молчание, и Костик вдруг понял, что последнюю свою мысль произнес вслух.

 

- И похудеет, - жестко, словно вынося приговор, сказал дедушка.

***

Телефон, по счастью, был в порядке. Костя долго боялся, что не взял с собой зарядку от трубки. Но нет. Вот она, на самом видном месте. Значит, не все было потеряно.

 

Даже интернет тут работал. Костя сел на диван и пошел по своим любимым ссылкам. Все травмы, весь бред сегодняшнего дня отходил в забвение. Потеряно было не все. Хотя дома было бы лучше.

 

- Сходи, с Жужей погуляй, внучок! – вырвал Костика из сладкого телефонного забытья скрипучий голос дедушки.

 

Собаку старик называл по имени, а вот то, как зовут внука, он, похоже, забыл.
Жужа повизгивала, виляя попой.

 

- Может, не надо? – сморщился Костик.

 

- Это что ж мы, старые, пойдем? – подключилась к дискуссии бабушка. Она тоже была здесь. – И так весь год ходили. Пусть хоть ноги отдохнут.

 

- Ну, ладно, - вздохнул Костя.

 

В конце концов, на улице было светло, пустынно и, вроде как, безопасно.
Костик положил в карман шортов телефон. На самом деле, это был необдуманный поступок, который, собственно, и послужил толчком дальнейшим событиям.

 

***
На пыльной улочке, чуть в стороне от дома, Костика обступили два пацана.
Костя воспринимал их как противников. Один выше Костика на полголовы, второй – мелкий и рыжий.

 

- А ты кто такой? – спросили они.

 

Мгновенный страх накатил на столичного мальчика. В горле пересохло. И вместо своего имени он смог выдавить только нечленораздельный хрип.

 

- Или мне послышалось, или его зовут Хрю-Хрю, - сказал белесый.

 

- Ааааа!!! – визгливо заржал рыжий. – Ой, не могу! Толстяк Хрю-хрю!

 

- Давай-ка, Хрю-Хрю, познакомимся с содержимым твоих карманов? – продолжал белесый.

 

- Нет, нет! – попятился Костя.

 

Он успел отметить, что собачонка Жужа пацанов совсем не боится. Предательское животное точно так же крутило попой и перед ними.

 

Рыжий потянулся к карману Костиковых шорт. Костик осторожно хлопнул его по руке. А в ответ получил резкий удар в живот. Больно вовсе не было. Большой слой подкожного жира служил отличной, хотя и тяжелой, броней. Это Костик знал еще по школе, где тоже, бывало, случались проблемы.

 

А хулиганы уже безбоязненно рыскали по Костиковым карманам. Выгребли мелочь. В руке у белесого оказался телефон.

 

- Нет! – застонал Костик. – Отдай, пожалуйста!

 

- Леха, что там нам прохрюкали? – издевательски спросил белесый.

 

- Ты думаешь, Коча, я по-свински понимаю? – заржал рыжий.

 

Костик бросился в вялую атаку. Но кончилась она предсказуемо провально. Костика развернули спиной и пнули пониже ее же. Больно не было – спасибо амортизации.

 

Но было очень обидно. По пути к дому Костя горько и уныло всхлипывал.
А вот собака – веселилась, радостно тявкала, гонялась за бабочками, рылась к земле, обнюхивала столбы. Словно ничего и не произошло. Все врут про собак, что они – верные друзья. Предатели они.

 

***
Дома было невероятно тоскливо. Прямо в шортах Костик бросился на скрипучую кровать поверх всех кружевных одеял, которые постелила бабушка, и уставился на обои, исписанные названиями какихо-то стариковских лекарств.

Лето обещало быть очень долгим.
Это был полнейший и глубочайший отстой.

 

Книги на полках были старые, серые, неинтересные. Телевизор работал с помехами. Перед ним сидела бабушка, смотрела какую-то муть. Вернее, даже не смотрела, а храпела под него, заглушая все звуки с экрана. Костик принялся щелкать допотопным пультом. Обнаружил, что в пакете – всего двенадцать каналов. Если только в этом захолустье знали, что такое «пакет кабельного телевидения».

 

На одном из каналов Костя нашел старый фильм про Бэтмена. Его и смотрел, пока совсем не стемнело, и не поползли финальные титры.

 

Костик поплелся к скрипучей кровати. А рядом с ней сидел дедушка. В темноте дедушка был похож на крест. Из-за усов, понятно. И из-за того, что сидел прямо, будто бейсбольную биту проглотил.

 

- Чего тебе, дедушка? – уныло буркнул Костя.

 

- Да так, внучек, сказку тебе рассказать хочу.

 

- Сказку? – возмутился Костя. – Я что, на маленького похож?

 

- Ну, согласись, что с развлечениями у нас не густо, - хохотнул в усы дед. – Поэтому не пренебрегай. Пушкин сказками развлекался. А ты лучше Пушкина?
Насколько знал Костя, Пушкин был зеленым истуканом на центральной площади, на голове у которого все время сидели голуби.

 

- Лучше! – буркнул внук.

 

- Да что ты знаешь про Пушкина! – захохотал дед. – Впрочем, я расскажу тебе сказку не про него, а про Чапаева.

 

Про Чапаева Костик знал больше. Про него было много анекдотов. Еще не хватало, чтобы дедушка стал анекдоты травить!

 

Но то, что начал рассказывать дедушка, анекдотом определенно не было.

 

- Считается, что Василия Ивановича Чапаева убили 5 сентября 1919 года, - рассказывал старик. – Он переплывал реку, а по нему стреляли белогвардейцы. Но на самом деле, Чапаев выжил.

 

Кто бы знал, как Костику было наплевать – выжил Чапаев, не выжил. Он слушал только из вежливости (запас которой уже подходил к концу). Ну, и из желания хоть каких-то развлечений.

 

А выжил Чапаев, по словам дедушки, потому, что умел задерживать дыхание. Он плыл, и ему хотелось вынырнуть, глотнуть хоть немножко воздуха. Но врагу были знакомы его усы. И пришлось терпеть. Лишь в камышах на другом берегу раненый Чапаев осмелился вынырнуть. И задышал.

 

Дальше хуже. Тот берег, на который приплыл Василий Иваныч, был захвачен «белыми». А Чапаева знали. Пришлось ему при помощи острого камня избавиться от знаменитых усов. Потом его схватил патруль белоказаков. Каким-то образом, легендарному комдиву удалось убедить казаков в том, что он – отстал после боя от одной из колчаковских кавалерийских частей. Номер части он знал, потому что сам же ее и разбил. До «своих» ему было далеко, и Чапаеву перевязали руку, выдали обмундирование.

 

Но к «красным» он перешел уже позже. Сначала он схватился в Иркутске с белочехами, а потом помог арестовать Колчака. А потом настали мирные времена. Василий Иванович под другой фамилией стал военным строителем.

 

Строил на Урале и Байкале, в Сибири и на Украине. Он не хотел, чтобы его узнали, боялся, что будут задавать вопросы. А потом вышел фильм «Чапаев», и Василий Иваныч понял, что он почти на себя не похож. Поэтому отрастил усы обратно, тем более, что после фильма они снова вошли в моду.

 

Чапаев женился, ездил с женой по стройкам народного хозяйства. А потом началась война. И Василий Иванович, хотя был немолод, снова пошел на фронт. Много раз был ранен, воевал и в кавалерии, и в пехоте, и на танке. Дошел до Будапешта, где получил самое тяжелое ранение за всю войну.

 

Ну, а потом началась мирная жизнь. Дети у Василия Ивановича родились очень поздно. А там уже и внуки пошли. Он вышел на пенсию, и стал с бабкой своей жить-поживать и добра наживать.

 

- Странная сказка, - проворчал Костя. – Зачем ты мне ее рассказал?

 

- Ну, во-первых, просто потому, что она – интересная, - сказал дедушка.
Костик только вздохнул

 

- А, во-вторых, чтобы ты понял, что в человеке должен быть стержень. Что-то твердое внутри, что позволяет человеку не гнуться. Помогает выживать под водой, простреливаемой из пулеметов, реки. Или в зимней степи, когда мороз за минус тридцать. Или под обстрелом. Если в человеке стержень есть – человека трудно сломать. Стержень у каждого есть. Согнуть его можно. Но только если человек сделает это сам. Скажет: «Ай, я не буду бороться!» И все, стержень согнут. С ним можно делать, что хочешь, самое дорогое отнимать.

 

«На что это он намекает?» - подумал Костя и обиделся.

 

Заснул он не сразу. Слова дедушки злили и дразнили. Вроде бы, напрямую дедушка ничего и не сказал. Но в виду что-то имел.

 

Костику снилось, что он приехал в Париж (а во сне все возможно), прокрался к Эйфелевой башне. Смотрит: а там, на самой вершине папа с мамой шампанское пьют, хохочут. Костик стоит, задрав голову, на вершину смотрит. Ни лестницы, ни лифта нет. Костик тогда начинает цепляться за железяки, из которых башня сделана, и карабкаться наверх.

 

Снизу слышно какое-то пыхтение. Костик поворачивается, и видит, что за ним карабкаются гопники – белесый Коча и рыжий Леха. У Кочи в зубах – телефон. Костик понимает, что спускаться ему некуда, и лезет выше, выше. Там папа и мама. Они спасут. Вот Костик и торопится. А гопники следом, догоняют. Костик оглядывается. И видит, что рядом с гопниками – дедушка. Сосредоточенно так за компанию лезет.

 

От расстройства Костик проснулся и долго валялся в кровати, мечтая о том, что вот бы в Париже что-нибудь случилось, и папа с мамой домой бы вернулись. И Костика бы из захолустного ада забрали.

 

***
Костик обреченно ходил по пыльному дворику с поводком в руках. К нему подошли и толкнули в плечо.

 

- Эй, Хрю-хрю! – Это были вчерашние двое.
Костик похолодел, съежился.

 

- Нам нужна зарядка для телефона, - сказал белесый Коча. – Бегом метнулся. А то мы игру не доиграли.

 

Костик захныкал. В школе иногда срабатывало. Обидчики говорили: «Тьфу!» - и уходили. Не всегда так было, конечно. Но часто.

 

- Разнюнилась хрюшка! – издевательски проверещал рыжий и пнул Костика там, где пониже спины было очень мягко.

 

Боли Костик не чувствовал. Зато было обидно. Впрочем, это наверняка была лишь капля в океане будущих мучений, которые наполнят это ужасное лето.

 

Из носа густо текли откуда-то появившиеся летом сопли. Костик понимал, что поступает неправильно. Но он боялся. Страх держал его, как стирающая вручную бабушка мокрую тряпку и цепко выжимал досуха.

 

Ввалившись в квартиру, Костя бросился к своей дорожной сумке. В ней были трусы, носки, футболки, кепка, книжка для внеклассного чтения. Но не было самого нужного – зарядки для телефона.

 

Костя не знал, сколько часов или минут он просидел, скрючившись у сумки. Минуты эти (а, может, и часы) были наполнены болью и страхом. Как теперь жить дальше? Ведь его отловят, изобьют. Решат, что он не хочет отдавать зарядку. И будут бить, бить.

 

Доставала и собака Жужа. Она все виляла своей попой и пыталась облизать Костику лицо. Костя устал от нее отмахиваться.

 

Множество минут (или часов) спустя было еще светло. Во дворе радостно щебетали птицы, весело галдели дети. Костик опасливо выглянул в окно.
И тут же его засекли.

 

- Ну, что Хрюндель? – заорал с лавочки белесый Коча. – Где наша зарядка?
- Я ее потерял…

 

- Что он там бормочет? Эй, Хрю, ты по-человечески умеешь?

 

- Потерял, - прохрипел Костя.

 

- Ну, все, - сказал Коча. – Кабзда тебе.

 

Для усиления выразительности он ударил кулаком по ладони. Тот же жест повторил и рыжий Леха.

 

До самого вечера Костик размышлял – чем бы таким заболеть, чтобы папа с мамой вернулись из Парижа и срочно забрали бы его домой? Еще можно было бы сбежать домой, в Москву, автостопом. Правда, как там Костя будет жить, было не очень понятно. Да и перспектива путешествия пугала.

 

***
А вечером опять пришел дед и стал изводить Костика издевательскими сказками.
Первая из них была про то, как в маленьком городке построили «макдональдс». И вскоре местные жители обратили внимание, что из окрестных дворов стала пропадать живность – кошки, собаки, цыплята. Выставили у «макдональдса» дозор. И оказалось, что по ночам фарш для гамбургеров оживает, проникает в соседние дворы и ворует мелкую живность. В ту ночь, как его подкараулили, фарш примеривался младенца из люльки утащить. Но хорошо, что мужики его спугнули. А потом сгорел «макдональдс». Как и не было его. И вся округа с облегчением вздохнула.

 

- Дурацкая сказка! – возмутился Костик.

 

- Ну, так другую слушай, - невозмутимо отреагировал дед.

 

Другая сказка была даже хуже предыдущей. Дедушка вдруг заговорил о компьютерных вирусах. Вот что бы он в них понимал?

 

- Есть вирусы, разрушающие «виндоуз», - говорил дедушка, оглаживая усы (откуда только слова такие знал?). – А есть вирусы, которые проникают прямо в мозг. И они там живут, ждут своего часа. А потом, в момент «Х» - щелк! – и превращается человек в зомби. И делает все, что ему вирус нашептывает.

 

- Какая чушь! – не выдержал Костя. – Нет таких вирусов!

 

- Еще как есть, - заспорил дедушка.

 

- Но ерунда ведь это все! – взвыл Костик. – Дедушка, зачем еще и ты надо мной издеваешься?

 

- Я тебе только добра желаю, Костя! – Упс! Дедушка впервые в жизни назвал внука по имени.

 

- Тогда скажи, ты не видел зарядку для телефона?

 

Костик ожидал любого ответа. От «Что это?» до «Нет, не видел!». Но дедушка сказал:

- Видел, конечно. Я ж ее и спрятал.

 

- Ты? – Костик, как ни был тяжел, подпрыгнул на кровати.

 

- Я, конечно.

 

- Но… зачем?

 

- А чтоб ты ее пацанам не отдал. Не надо этого делать.

 

- Дедушка, отдай! Мне она очень нужна!

 

- Она им нужна. Не тебе. Отдашь – стержень свой погнешь.

 

- Какой еще стержень?

 

- А про который я вчера тебе рассказывал.

 

- Но они же меня… побьют!

 

- Подумаешь! – усмехнулся дедушка. – Ты же толстый. Тебе не больно. Чего ты боишься?

 

- Того, что побьют!

 

- Ну, и ладно.

 

У Костика дух перехватило от возмущения.
- Как так «и ладно»? – Костик завизжал. На маму такой голос всегда правильно воздействовал. Она тут же делала, как хотел Костик. – Ты хочешь, чтобы меня побили? Это же мои враги!

 

Дедушка не подскочил с места, не стал возвращать зарядку. Он захохотал.
- Это! Враги?! Ой, не могу! – Дедушка вытирал слезы с глаз и усов. – Кочка с Лешкой враги! Ой, не могу! И вот их ты боишься?

 

- Конечно, нет, но… - заюлил Костя.

 

- Что бы ты знал, - сказал дедушка, отсмеявшись. – Жизнь у тебя впереди большая. Много врагов встретишь. У всех они есть. Так вот эти Кочка с Лешкой – они самые не страшные. Шелупонь это, не враги. А если нюнить и бояться не будешь, так и друзьями твоими станут.

 

- Они?! – взвизгнул Костя.

 

- А пуркуа бы па, как говорил д`Артаньян. Его ж ведь и Атос, и Портос с Арамисом сначала обижали. Вспомни.

 

- Ну, да, - признал Костя.

 

- И что: д`Артаньян нюнить стал, к мамке под подол побежал?

 

- Ну, нет.

 

- Вот и ты не нюни.

 

- Я не могу, мне страшно!

 

- Через страх переступать надо. Всегда, как переступишь, хорошо бывает, силы тебе даются.

 

- Так изобьют меня!

 

- Ну, выхватишь от мальчишек разок. Зато зауважают тебя за то, что не боишься. А без уважения каждый день тебя бить будут. И поздно уже будет, если стержень согнется. Ох, трудно его потом выпрямить.

 

- Они у меня еще и телефон отобрали! – решил пожаловаться Костя.

 

- Так отбери его взад. Что тут трудного?

 

- Ты не понимаешь! – заканючил Костик.

 

- А что тут понимать? Телефон твой? Твой. Забери его. У пацаненка-то.

 

- Я не могу! Помоги мне!

 

- Я могу сделать так, что Кочка мне этот телефон прямо через пять минут принесет на цыпочках. Но ты лучше сам с ним разбирайся.

 

- Но, дедушка…

 

- Все, спокойной ночи! – сказал дедушка.
И ушел.

 

А Костик лежал под одеялом. Но, странное дело, страшно ему не было. Страх отхлынул, как приступ тяжелой болезни, которая все изводила, и вдруг – полегчало. И нет ее, этой болезни.

 

***
Пацаны кучковались около футбольного поля, когда к ним подошел Костик.
Его заметили еще издали.

 

- Что, Хрю-хрю, зарядку принес? – издевательски спросил Коча.

 

«Это шелупонь, самый мелкий из врагов, - пронеслись в голове дедушкины слова. – А, может, и не враг вовсе».

 

- Я не Хрю-Хрю, - сказал Костя. И голос у него готов был сорваться, но держался, как уставший гимнаст на турнике. – Мое имя Костя.

 

- У-тю-тю, как захрюкали! – заржал рыжий Лешка. – А в лоб?

 

- От тебя, что ли? Гони мой телефон.

 

- А телефоном?

 

Костик сделал шаг вперед. Наверное, самый трудный шаг в своей жизни. Он чувствовал себя Дэвидом Копперфильдом, проходящим через Великую Китайскую стену. Только тому было, наверное, проще.

 

Костик шагнул.

 

- Отдал, быстро!

 

- Да я тебе сейчас… - сказал самый страшный из его врагов. Но сказал неубедительно. Словно костиков шаг вперед забрал у него силы и отдал Костику.

 

- Цыц, Коча! – сказал наголо бритый пацан лет пятнадцати в тренировочном костюме. – Не трожь пацана. Нормальный он, не видишь, что ли?

 

- Деда Чапая внук! – понеслось в толпе.

 

- Да, Серый, он же как чмо себя вел! – возражал Коча.

 

- Растерялся в чужой обстановке. Но молодец, понял, что к чему. Иди к нам, пацан, никто тебя не тронет.

 

Серый хлопнул Костика по плечу:

 

- Кто его еще раз Хрю-Хрю назовет, лично наваляю. Жиртрестом будешь!
И на Костика тут же перестали обращать внимание. До поры.

 

- Эй, Жирик! Айда в нашу команду на ворота! – позвали его какие-то незнакомые пока пацаны.
Пацаны заржали.

 

- Да Жиртрест все ворота собой заполнит. Туда мяч не протиснется.

 

- Ну, и хорошо!

 

И у Костика действительно получалось ловить мячи. Хотя и не все.

 

***
Тем летом случится еще много интересных событий.

Костик, наконец-то, научится играть в футбол. И не только ловить мячи, но и забивать их в чужие ворота.

 

По утрам он начнет делать зарядку. Сначала у него получится только два невероятно тяжелых отжимания от пола. А над ним будет стоять дедушка: «Ничего! Завтра три раза отожмешься! А к осени – сто раз отжиматься будешь!» И это, как ни странно, воплотится в жизнь.

 

Костик будет совершать с пацанами хулиганские вылазки к овражным. Будет биться против них в первых рядах. И из его прозвища исчезнет первая половинка «Жир», и останется только уважительное «Трест».

 

Костик научится плавать. И будет переплывать речку на спор – туда и обратно.

Он, конечно же, набьет физиономию Коче, заберет свой телефон обратно.

 

Включит в сумерках стариковской квартиры любимую игрушку «Энгри бёрдс» и вдруг поймет, что никакого удовольствия ему она не доставляет.

 

Костик в первый раз будет танцевать на дискотеке с девчонкой. Это ничем не кончится. Они даже не поцелуются. Но этот танец Костя не забудет никогда в жизни.

 

А когда, наконец, приедут родители, Костя не захочет ехать домой. Он будет говорить: «Мам! Ну, можно я останусь?» Родители не будут узнавать сына, а дед огладит довольно свои кавалерийские усы.

 

Будет очень много событий. Но все они, наверное, - уже другая история.

Share this post


Link to post
Share on other sites

19103066_m.jpg

 

Боулинг

 

Иван Донецкий

 

        Пациенты, их рассказы, судьбы, к счастью, не задерживаются в моей памяти: невидимые дворники стирают чужую боль, как капли дождя с лобового стекла. Кто не умеет этого делать, спивается в огне и стуже чужих бед.

 

        Иные пациенты застревают в памяти. Не полностью, а фрагментами внешнего облика, кусочками жизненных историй саднят душу. На Западе – от тревожащих заноз сознания врачей избавляют психотерапевты. Мы же сами с усами. Я никогда не исследовал с помощью коллеги, почему облик этого старика, жену которого я лечил, беспокоит меня. Почему я не могу забыть её, смотрящую злобно в сторону, и его, с ложкой в просящей руке…

 

        Было это лет двадцать назад. Я сделал всё, что мог. И женщине было под семьдесят. И кто только не лечил её до меня. Она не ела, не спала, требовала сжечь её на костре как самую большую грешницу. В прошлом врач-педиатр. Лежала по разным отделениям нашей больницы месяцев восемь без выписки.

 

Ежедневно большой, под метр девяносто, муж приезжал кормить и умывать её. Он варил ей супы, жарил котлеты, переодевал, когда она дралась. Я помню спину его, согнутую над ней, в затёртой автобусами светло-коричневой куртке из плащёвки. От лица его осталось светлое пятно с опущенными углами рта.

 

В семьдесят пять каждый божий день ездил из Ясиноватой. Часа два в один конец. Она ругала его, плевалась, когда он кормил её. Он молча вытирался, поднимал ложку и уговаривал. Смотрел на неё, худющую, так, что санитарки говорили: «На меня так никто никогда не смотрел, - и с сожалением добавляли, - и, наверное, уже не посмотрит». Получив пенсию, он приносил мне коробку конфет и деньги.

 

Спорить с ним было бесполезно: взятка врачу была заботой о жене. Я так и не понял, что меня больше тронуло: регулярная из последних сил мзда или верность Ромео умирающей, сошедшей с ума Джульетте? Верность без малейших шансов на воздаяние.

 

        Смотреть на них было больно. Не помню, как он забрал её тело. Может, я ушёл, чтобы не видеть. Увёз, скорее всего, молча. Без истерик и обвинений.

 

        Сегодня Ромео не проехал бы из Ясиноватой в Донецк. За моим окном постоянно гремит и пугающе рвётся, а я, как слабоумная Джульетта, делаю вид, что меня и моей семьи это не касается.

 

Читаю сводки о ежедневно убиваемых жителях Донецка, разрушаемых жилищах и жду своей очереди. Мы, наверное, попали в ту часть списка, которую мировые лидеры утвердили для боулинга. Они требуют от правительства ДНР соблюдать режим прекращения огня и не мешать украинским военным безнаказанно подходить к дорожке и запускать смертоносный шар по человеко-кеглям Донбасса.

 

       - Ура, страйк! Десять колорадов – одним снарядом!

 

       «Наша кровь скрепляет и радует Украину, наполняет её чрево нежным детским мясом и жёстким мужским, - понимаю я. - Правда, европейские и американские коллеги господина Порошенко воздержались от поздравлений по случаю очередного украинского страйка, выразив, тем самым, искреннее соболезнование семьям погибших и приверженность идеям демократии, гуманизма и человеколюбия. Правительство же непризнанной республики, стремясь к признанию цивилизованного мира, признало… и, в полном соответствии с минскими договорённостями предложило ВСУ… - усмехаюсь я, - провести ротацию».

 

        Когда-то меня смешила шутка: раньше я жил напротив дурдома, а теперь живу напротив своего дома. Раньше я лечил галлюцинирующих больных, а теперь наблюдаю миллионы симулирующих. Они здоровы, но смотрят на Донбасс голубым глазом, видят под моим окном российские войска и стреляют по ним.

 

Горы разорванных детских тел, крики матерей - «здесь нет военных!» - их не убеждают. Голубоглазые долдонят о российских солдатах-невидимках. Якобы, Украина воюет с Россией. Якобы, матери убитых детей Донбасса не понимают, кто это сделал. Якобы, трупы детей и старух – это всего лишь картинка.

 

Украинский президент жмёт руку российскому коллеге, просит у него скидку на газ и получает её.  Голубой, говорящий глаз объясняет это гибридной войной, во время которой собственность господина Порошенко в стране господина Путина жила, живёт и будет жить и приумножаться. Пушки же стреляли, стреляют и будут стрелять, принося барыши, славя демократию и человеколюбие. А дети гибли, гибнут и будут гибнуть, даря зрелища, поднимая рейтинги, волнуя кровь ужинающих телезрителей праведным пустопорожним гневом. Голубой глаз вещает о том, что собственность президентов превыше всего.

 

Голубоглазые верят или делают вид, что верят, ругаясь между собой за крохи с барского стола…

 

       - Иван Иванович, вы меня помните? – заглядывает в кабинет женщина. - Вы лечили мою дочь шесть лет назад. Она была сначала в той больнице, а потом у вас, - подчёркнутая вежливость, заискивающий тон кого-то напомнили мне. Я растягиваю губы в улыбку, но женщина улавливает формальность её и добавляет:

 

       - Ей казалось, что у неё одно плечо короче другого?..

 

        Из памяти сразу выплывает хрупкая молодая женщина, которая, как пламя свечи, трепетала от малейшего дуновения жизни. Она была ранима. Любая мелочь разрасталась в непреодолимое препятствие и выжимала из неё море слёз. Она считала, что левое её плечо длиннее правого и требовала операции. Настойчиво, упрямо. Здесь она, как кремень, разубеждению не поддавалась.

 

Её лечили в остром отделении. При выписке рекомендовали пить лекарство всю жизнь. Она же хотела выйти замуж. У неё был жених. Не знали, что делать с советом «на всю оставшуюся». Я сказал, что не вижу будущего на ближайшие десять секунд. А тем более на сорок лет. С этих слов началось наше годовое общение. Стойкая нелепость её страхов и плохая курабельность говорили о плохом прогнозе, но мы надеялись на лучшее.

 

       - Она окончила ещё один институт…

 

       - В том она не сходилась с группой?

 

       - Да, но это в прошлом. Я устроила её на работу. Она хорошо работала, вышла замуж, родила. Лекарства не пила последние четыре года и чувствовала себя хорошо. Была полностью нормальной.

 

         Женщина тихо, торопливо сыпет слова, сообщает ненужные, но важные, по её мнению, подробности. Постоянно приближает ко мне лицо. Я отодвигаюсь до упора, потом терплю её дыхание. Она извиняется, что отнимает моё время и вручает тетрадь с подробным описанием состояния дочери. Ждёт.

 

Я вынужден листать пустопорожние с клинической точки зрения записи. Листаю и жду, когда она иссякнет, чтоб сохранить за собой титул «внимательного врача». Вспомнил уже её: доминирующее поведение, единственный ребёнок, гиперопека, подкаблучный муж, работа бухгалтера или что-то вроде с должностью начальника. Она уже манипулирует мной. Чтобы помочь дочери мне надо вкраплять в сознание матери правильные решения, а потом выуживать их хаоса её медицинских суждений и одобрять. Чужих решений она не приемлет, ибо «живёт своим умом». Они из Красногоровки.

 

       - Летом мы спасались в Крыму. Но деньги имеют особенность заканчиваться. Вернулись домой, но дома у нас нет. Была хорошая трёхкомнатная квартира со всеми удобствами в новом десятиэтажном доме, но сейчас на крыше нашего дома поставили пулемёт, а рядом блокпост. Людей почти нет. Зона отчуждения. Пришлось бежать в чужой, одноэтажный дом в старой Красногоровке.

 

Я научилась там печку топить, рубить дрова, воду носить, - показывает огрубевшие ладони с несмываемыми тёмными трещинами и продолжает, - Когда стали меньше стрелять, мы вернулись домой. У Инны появилась тревога за ребёнка, страх, бессонница. Я ей назначила паксил по 10 миллиграмм утром. Вы когда-то ей давали, - дышит мне в лицо своим горем. - Врачей нет и до них не доехать. Блокада ещё хуже, чем ленинградская. Там были хоть чужие, а здесь… Хотя какие они свои?

 

         Ко мне добирались через блокпосты и унижения, о которых она не хочет рассказывать. Я задал ещё пару вопросов и освободился от её дыхания, позвав дочь.

 

         Вошла. Похудела, стала почти прозрачной. Ноль косметики. Веки красные, припухшие, с белесоватыми ресницами. Тонкие, чистые, заострившиеся пальцы дрожат вместе с голосом.

 

Рассказывает, что 10 сентября она пылесосила, вдруг рядом что-то как бахканёт. Они перебежали из своей квартиры в соседскую, на другой стороне дома. «Нам соседи, когда уезжали, ключи оставили». Но и с другой стороны дома начало бахкать.

 

         - Мы с мамой и Владом спрятались в тамбур, а оно бахкает и бахкает. Он у меня на руках плачет. Я ему говорю: «Владушка, это гром, сейчас дождик пойдёт». А он навзрыд. Я тоже. Свет погас. Просто ужас какой-то! Мама меня обняла, и мы два часа стояли так в темноте. Выйти боялись, ждали, когда всё утихнет. Ощупью выбрались и побежали в старый город. Снова обстрел. Мы в подъезд. Когда они перезаряжали, мы перебегали из подъезда в подъезд, из подвала в подвал. Владушка плачет у меня на руках, вырывается. Я бегу, боюсь споткнуться, упасть и ударить его головой об асфальт. А они всё лупят и лупят по нам. Еле добежали. Владушка после этого писаться стал, а раньше на горшок хорошо ходил, - сквозь рыдания говорит она.

         - Сколько ему? – отвлекаю её.

 

         - Два годика. Писается, а там, где мы сейчас живём – воды нет, света нет, топить нечем, холодно. 28 сентября что-то снова рядом как бахкануло. Мне уши заложило. Теперь боюсь, что он плохо слышит, постоянно хожу за ним и тихонечко шепчу, слух проверяю. Сама понимаю, что неправильно, но не могу. Живём в разбитом доме. Крысы, мыши бегают. Я боюсь, что он куда-то влезет, поранится, а больниц, врачей нет. Всё разбито. Никуда не пускаю его, а он мальчик. Ему бегать надо.

 

         Говорит монологом, вытирая слёзы. Узнаю, что «папа моего ребёнка – это отдельная история». Ребёнка оставили соседке. Соседка хорошая, но Инна так волнуется за него. Понимает всё, но ничего с собой сделать не может.

 

         Советую маме вывезти дочь с ребёнком из зоны боевых действий.

 

          - Куда? Кому русские нужны? На Украине нас ненавидят, а в России не любят. Мы для них хохлы, которые понаехали…

 

         На следующий день звонит мама и говорит, что Инна ночью спит, но днём сонлива. Говорю, пройдёт через два-три дня.

 

         Через день звонок. Их обстреляли, разбили дом соседей. Никто не ранен, не убит, но Инна целый день рыдает, боится за жизнь ребёнка.

 

          - С ней истерика. – говорит мама. - Что делать?

 

                                                                             ***                                          

          Я полгода ломал голову, решая социальные проблемы медицинским умом.

          3 июня 2015 года во время перемирия снаряд попал в дом, в котором находились Инна, мама её и Владушка, который уже не писается, не плачет и не растёт.

 

                                                                              ***

         - Не страйк, но неплохо.

Share this post


Link to post
Share on other sites

19133199_m.jpg

 

Борька

 

 

Mavlon

 

 

Борька чем- то смахивал на кавказца. Горбатый нос, суровый устремленный взгляд, сам рыжий, и неизменная белая тюбетейка на голове.

 

Весил он килограмм под восемьдесят, был очень силен, и весьма гордился своей мужской силой.

 

К тому же был очень любопытен. Когда зимой клеточным сидельцам приносили еду, он без страха подходил к принесшему провиант и воду, и упорно, но не зло заглядывал ему в глаза.

 

Время долгого, очень долгого воздержания закончилось. И теперь работы было не початый край.

 

Их было шестеро в этом довольно-таки не маленьком женском коллективе. Но Боря был самым выразительным. Он был настоящий мачо.

 

Красавчик, который имел право выбора. Возле него всегда крутилась кучка кучерявых дамочек, ищущих его благосклонности.

 

Из них особенно выделялись две. Рябая и совсем не красивая Машка, которую Борька очень любил, и всегда держал при себе.

 

И модница Люся, с черными губами, длиннющими ресницами, подведенными глазами, и с великолепным черным хаером на белой голове.

 

Характера она была стервозного, периодически уходила от Борьки, но неизменно возвращалась к своему повелителю. И добродушный Борька ее завсегда прощал и позволял находиться при своей особе.

 

Не все, однако, красавицы имели право рассчитывать на его внимание. Он сам выбирал, кого облагодетельствовать, а кого и нет.

И бывало даже, подошедшей к нему совсем юной малолеточке, он одним движением головы давал понять, что она еще не доросла до взрослых плотских утех.

 

Борька не был педофилом. Он был честный фраер, и не любил извращений и излишеств.

 

С коллегами по работе у него был разговор короткий. К его гарему не имел доступа никто. И даже в большом радиусе от места, где он находился, не было ни одной особи мужского пола.

 

Его коллеги, трудились где-то на окраинах - как бы немилосердный Борька не затеял драку. Он однажды так избил своего соперника, что его увезли на больничку, где тот и дождался своего рокового часа, ибо шанса выжить у него не было.

 

Да, Борька был мачо. Рыжий, в белых пушистых шортах, черных гольфах, и огромными, казалось бы свисающими до самой земли яйцами.

Что выгодно отличало настоящего породистого барана от каких-то там валухов. Борька их на дух не переносил.

 

И бывало, завидев где-то вдалеке, очередную "невесту", мчался к ней, расталкивая по дороге презренных скопцов. А следом за ним семенил его гарем.

 

Я усмехался, когда представлял себе, что каждое утро Борька, кряхтя накидывал на себя свой рыжий клифт, натягивал шорты и гольфы, надевал тюбетейку, и зевая, вальяжно вышагивая, отправлялся на прогулку, в сопровождении своей свиты.

 

Золотая осенняя пора. Время приятных хлопот для Борьки и его коллег по цеху. А также время, когда приходится быть настороже. Ибо в это время волки учат своих щенят охотиться.

 

Но мы не ждали нападения. Местная гроза волков, громадный волкодав Тарзан, был уведен далеко в степь на дальний выпас, где вероятность нападения была более очевидна.

 

И наши, более обитаемые места, оказались на попечении трех старых псов и сучки, которая недавно ощенилась.

 

Они то и подняли тревогу. Как раз незадолго до рассвета.

Первым выбежал старый калмык Батман, сразу понявший, в чем дело и прихвативший с собой "мелкашку". За ним все остальные. Собаки, увидевшие нас, сразу осмелели и ринулись в атаку.

 

Волки стали уходить в степь. Но один из них, самый прыткий, успевший запрыгнуть в бас с овцами, видать, еще до нашего появления, отчаянно пытался перебраться обратно, держа что-то в пасти.

 

Получил пулю, взвизгнул, и, выпустив свою добычу, повторил попытку. Получил вторую, опять взвизгнул, закрутился, дернул задними лапами и затих.

 

Его добычей оказались огромные бараньи яйца. Насмерть перепуганные животные сгрудились в дальнем конце баса. А с самого краю стоял Борька. Под ним уже накапала лужица крови. И яиц у него не было.

 

Осмотрев барана, Батман сказал: "Можно еще зашить рану. Вызовем ветеринара. Будет живой." - все вопросительно взглянули на Курбана, высокого даргинца, хозяина отары.

 

"Борька баран, а не валух" - сказал Курбан, и зашагал к машине - нужно было организовать травлю.

 

Все было сказано.

 

"Веди его на козлы Сергей" – тихо произнес Батман. Все сразу стало ясно. Водрузили мы Борьку на козлы без особого труда, он не сопротивлялся. И мне показалось, что Борька даже усмехнулся сквозь боль.

 

Прости Борька. Прощай, прощай... Ты был настоящим мачо...

Share this post


Link to post
Share on other sites

896f09ea.jpg

 

Восточная прогулка

 

 

Стешин Дмитрий

 

 

На заднем дворе славянской "Украины" у каждого была любимая качелька. Саша Коц уважал фиолетового дракона на пружине. Стенин и Фомичев оттягивались на парных качелях, не переставая упрекать друг друга  в неправильном, не техничном или эгоистичном качании. Я сидел на садовой скамейке, привязанной к самому небу цепями, укрытый лапами голубых елей.

 

Лапы создавали иллюзию безопасности и покоя, рожали сказочный уют. Час назад, укры с Карачуна ровняли какой-то несчастный квартал за гостиницей. Жители пятиэтажек давно разбежались кто куда, поэтому  никто не погиб, не был ранен и не горевал, оставшись без крова. Мы даже не пошли  снимать развалины. Там не было ни картинки, ни эмоций. Только оседающие клубы красноватой пыли, которую потом негде и нечем будет отмывать или отстирывать.

 

Невеселый, но богатый жизненный опыт подсказывал, что скоро информационное поле пресытится артобстрелами Славянска, боевой дух и беспокойный ум диванных хомячков найдет себе другой повод для волнений и тревог. Опять же, футбольный чемпионат на носу... 

 

А война так и будет идти своим чередом интересная только тем, кто попал в мясорубку или в "****орез", как называли всякие фатальные экспириенсы славянские ополченцы. Было все это, все пройдено, заучено и даже описано: "В подвале я увидел знакомую картину - несколько напуганных малышей, униженный бессилием отец семьи, его бесцветная жена и старуха, погрузившаяся во тьму своих воспоминаний. Снимать это в сотый раз не было смысла, и не было смысла идти в машину за вспышкой".

 

На задний двор упругой походкой вышел Сема Пегов, обмотав чресла  несвежим полотенцем. Прошествовал к бассейну, затих, а потом плюнул в него - мы все слышали, но никак не отреагировали. Утром случилось чудо, или явление. Наш небесно-голубой бассейн, поилец унитазов, принявший и обмывший с грязных пыльных тел десятки литров предсмертного кошмарного  пота, вдруг поменял свою масть. В одну ночь, превратившись  в гнусно-изумрудное болото без жаб. Жизнь победила химию и хлорку.

 

В недружелюбной среде зародилось что-то новое, возможно, достойное внимания Босха. Мой стих:  "Голые дяди по небу летят, в бассейн "Украины"  свалился снаряд", сегодня ночью потерял свою актуальность. Да и дяди почти все разъехались по своим редакциям, да по  отпускам, оставив умирающий город осыпаться стенами и крышами  в саму историю, туда, куда уже  ушли десятки тысяч городов оставленных испуганными людьми, сожженые варварами, разрушенные без причины или от зависти жестокими завоевателями.

 

И даже археологи не плачут по этим городам, сидя в раскопах, полосатых от культурных слоев, как матросские тельняшки. Но наш читатель или зритель должен плакать каждый день, хлебнув дистиллята из нашего увиденного и пережитого. Бог зачем-то определил нас ретрансляторами чужого горя и пока берег, придерживая нас,  где надо за плечи, а где надо - крепко  прижимая к земле.

 

Вечером позвонил старый товарищ, которого инфернальный обреченный град засосал на несколько месяцев и позвал на утренней зорьке в небывало-интересный трип исполненный эксклюзива. С касками и бронежилетами опционально.

 

  Утром на какой-то заброшенной станции техобслуживания, нечаянно ставшей базой отряда ополченцев мы хлебнули кофе, того самого дьявольского  сорта, который после трех чашек вызывает необратимый некроз тканей желудка.

 

Кофе нам принесла будущая жена Моторолы, и  ее ресницы уже хранили какую-то лукавую женскую тайну. Есть по обыкновению не стали - хирургу будет проще ковыряться в кишках и не выяснять, где тут дырка, а где плохо пережеванная картошка или огурец.

 

Длинный, чуть сутуловатый мужик в краповом берете,  усадил нас в потрепанный джип,  и мы отправились в сумрачный и серый мир пригородных пустырей и промзон Славянска. На крайнем блок-посту  наш проводник с позывным "Собр" выяснял обстановку по рации.

 

Блок был примечателен тем, что в третьего мая в него долбили прямой наводкой из танка, но когда танк, отстрелявшись, попытался проехать по дороге дальше, его встретил такой дружный залп, что механу даже не пришлось искать заднюю передачу - сама воткнулась.

 

Кто-то из ополченцев принес показать российский флаг, реявший в тот день над блоком. Я чужд благоговению перед гос.символами, но тут и меня проняло. Не роса этот флаг целовала, а осыпь от осколочно-фугасных и вторичная - от бетонных блоков. И ярость и отчаяние обреченных записалось на этот кусок материи, как двоичные символы на компакт-диск. Я даже не решился его потрогать. Истерзанный флаг унесли, спрятав чуть ли не на груди, а мы поехали дальше.

 

- Там нет никого в этом поселке, - втолковывал нам Собр по дороге. - Ни наших, ни укропов. Правосеки, бывает, в магазин заходят, и все. Нейтралка.

 

Слезли у какого-то железнодорожного переезда, на высокой насыпи. В ста метрах уже начинались ладные дома поселка Восточный, за которым день и ночь вздыхали, бурлили и клокотали плохо переваренные Войной останки Семеновки.

 

Джип как-то торопливо уехал, а мы пошли  куда-то вдоль ряда домов, и с каждым шагом мне становилось все прохладнее и прохладнее. Слева от нас тянулась вереница железнодорожных цистерн, которые уже начали ржаветь там, где не было мазутных подтеков. По словам Собра, укровские снайперы устраивают лежки между колесных пар этого мертвого состава. Но стреляют паршиво, можно и перебегать и играть с ними в дразнилки.

 

Изредка попадались местные на велосипедах. Кто-то старался не смотреть на нас, а кто-то, наоборот глядел   с плохо скрываемым сожалением. Так, наверное, юный Турбин смотрел на кадетишку с винтовочкой, который выполз на улицу повоевать аккурат в тот момент, когда петлюровцы вошли в город.

 

Мне не нравился этот поселок Восточный. Не нравился он Стенину, Коцу и Краснощекову. Большая мурашка ползла по моей спине вдоль хребта, чуть оттопыривая бронежилет. Каску я снял, чтобы не рисоваться своим стремным силуэтом. Коц, наоборот, остался в каске. Тут дело вкуса - кто-то сахар в чай кладет, а кто-то сразу в рот сыпет и чаем этим запивает. Разницы, в итоге, никакой.

 

Я догнал Собра в три прыжка:

 

- А куда мы собственно идем?

 

- К магазину.

 

Я представил на секунду, как с двух сторон к этому неведомому  магазину, одновременно, подходит наша компания и компания правосеков.  И мы, по совету Собра, укрываясь в складках местности, двигаемся к месту нашей высадки и там жалобно зовем на помощь, а наш проводник прикрывает нас огнем. Сначала автоматным, а когда кончатся семь рожков - пистолетным. А потом нас ловят по кустам и  сараям  правосеки, перекликаются по галицийски - "Тримай яго, хлопци!".  Двое в списках СБУ под номерами 75 и 76, Стенин с Краснощековым ...их впишут в конец, задним числом, после поимки. Делов-то, открыть файл и дописать две строчки...

 

- Надо было автоматы взять, раз уж в такую сумеречную зону поехали, - заметил я, плохо скрывая свое недовольство. 

 

- Бери, - сказал мне Собр и протянул автомат.

 

- А ты?

 

- А у меня пистолет есть!

 

- Не, автомат будет мешать снимать, а камера стрелять. Не управлюсь.

 

Дальше шли молча, лишь Собр крутил головой как заведенный и ссутулился еще больше.  У сельпо все как-то перевели дух. Уже через минуту мы собрали митинг из местных жителей. Видокамера фиксировала жалобы, стенания, злобу, растерянность, страх, отчаяние.

 

Я молча снимал, думая лишь об одном - попросить представиться в конце синхрона. Совершенно феерического типажа молочница на велике, с золотыми серьгами-калачами, как у моей бабушки-казачки, рассказывала про общение с нац.гвардейцами на их блокпосту БЗС.

 

- Если по-русски говорят, эти пропускают. Но если западэнцы, то сразу: "Назад, проходу нема╓, повертайся!". И автоматом мне этак кажет!  Мы ж тут все террористы-сепаратисты. Еду тогда домой, творог делать...

 

Заслышав мову из толпы выскочил крепкий мужик, лет так за пятьдесят и стал кидаться на молочницу с криком, что своей поганой мовой она поганит честный поселок Восточный... Назревала совершенно неадекватная свара людей с "боевыми психотравмами".

 

Пораженная таким нечеловеческим напором с козлячьими предъявами, молочница, я так понимаю, судя по ее статям, способная проораться  как гудок тепловоза, вдруг совершенно растерялась... И только бормотала оправдываясь, мол я хлопчикам только объясняла как эти... Со мной... Каждое утро издеваются на блокпосту... Не знаю - проеду к вам или нет, а в лесопосадке мины везде стоят, и трупы, страшно... И ночью стреляют, у коровы от страха глаза мутные и молока дает литра два, на что жить не знаю...

 

Мужик кричал, не унимаясь, что у него сегодня ночью разбомбили дом, и он этого так не оставит - скоро гробы подорожают! Каким-то чудом, мы, вместе с Собром переключили внимания это  седоватой "жертвы войны" на прессу и пошли глядеть разрушения. Судя по трейлеру  нас   ждала как минимум  Хиросима.  Но в реальности имелись вполне живые куры и нереальных размеров огород с разными сельхозкультурами ростимыми  в каких-то промышленных масштабах.

 

Все это великолепие прикрывал забор из профнастила,  неубедительно посеченный осколками и один разбитый стеклопакет в окне справной и целой кирпичной хаты.

 

Мужик маячил в окошке видоискателя, воздевал руки к небу, кричал, что первого же нац.гвардейца-падлюку, который появится на его улице он взденет на навозные вилы, и сразу будет заражение кишок, а потом смерть на гноище. И чем больше он верещал, тем крепче я думал... не забывая следить, чтобы в нижней части кадра оставалось место для титра или бегущей строки, а сверху было не слишком много воздуха. Я снимал и думал:

 

"Никуда ты не пойдешь воевать, и ни на какие вилы никого не насадишь. У Стрелкова автоматов хоть попой ешь, иди и получай. А огородик твой кто поливать будет, *** ты свой огородик бросишь, есть кому за тебя повоевать.  Вот только мало их, и Война пришла к тебе, не удержали ее. Вас много здесь таких,, и все думают что пронесет. Не пронесет никого. Миллион бамбуковых пик спасли бы Японию, сделали пятьсот тысяч, но самые смелые уже погибли, а остальным было все равно. Ага, служил заправщиком баллистических ракет на подводной лодке. Опа, а теперь  он служил в Афганистане... На подводной лодке...это какой-то ****ец, товарищи...".

 

Мужик выдохся и мы поняли, что он невменяем. Просто сбила кукушку близкая Смерть. У всех такое было, потом просто не замечаешь. И тебе кажется, что привык. И ты ешь мясо, только что, минут десять как отсняв сотню трупов у нашего посольства в Дамаске. Ешь, потому что не завтракал утром - сразу убежал, как качнуло стекла в гостинце. И сейчас ты сделал все дела и можешь пообедать. И понимаешь, что куриный шашлычок на тарелке такого же шафранно-желтого цвета, как большинство погибших от взрыва дрянной самодельной взрывчатки из аммофосных удобрений и машинного масла.

 

Но ты ешь, не срыгиваешь. А когда-то не мог, и трупный запах месячной давности, из сентябрьского Беслана,  вдруг  проявлялся  в октябре, в невинном выхлопе московского автобуса.

 

На окраине Восточного, дальней окраине, стали падать минометные мины. Примерно по мине в минуту. Собр сказал, что надо уходить.  Мы предложили вернуться не вдоль железки со стремными вагонами, а по параллельной улице. Собр на удивление легко согласился, тем самым развеяв свою уже сложившуюся репутацию Харона-общественника. У пресловутого переезда, на самой маковке высоченной насыпи нас остановил мужик. Остановил,  с дурацким вопросом:

- Тело надо увезти на кладбище, пропустите машину?

 

Собр коротко бросил:

- Конечно,  пропустим, когда мы и кого не пропускали?

 

Но, мужик, не выслушав ответа уходил. В полуденном мареве дрожала и пузырилась его ярко-белая рубаха. Мужик торопился, почти бежал.

 

  Собр понял все, да и мы поняли, что косому укровскому снайперу нужны были лишние секунды, чтобы отстроиться-прицелиться.

 

Снайпер успел, но промазал. Мы услышали только жестяной щелчок. Тело мое в этот момент падало на асфальт, а я уже хвалил сам себя: "Молодец, не стал выбирать место, где стоял - там упал, все как надо". Первой, впрочем, с дребезгом шлепнулась  на асфальт каска. Мы полежали минутку. Собр  бормотал в гарнитуру: "Присылайте карету. Карету. Ка-ре-ту присылайте, прием!".

 

Карета появилась слишком быстро, я на такое не рассчитывал. Думал, будем тут лежать минимум полчаса, нюхать асфальт и разглядывать муравьев с расстояния в сантиметр. Может, куда поползем. Звиздец, последние чистые штаны, вода в бассейне гниет, в чем стирать? В минералке?

 

Карета должна была перекрыть обзор снайперу, но Стенин почему-то стал оббегать машину, а Краснощеков, ехавший в багажнике, требовал зачем-то, чтобы закрыли его заднюю дверь. Боялся, что его продует?

 

Я отснял эту суетливую погрузку, беготню, прыжки,  водилу,  сползшего куда-то  под рулевое колесо. Потом зачем-то бросил камеру на сиденье, вылез  и запилил Краснощекову дверь обратно, хотя Собр рычал: "едем, бля, так!".

 

В этот момент укроснайпер собрал зрение и все свои небогатые способности  в кучу и попал нам в заднее левое. Но мы уже двигались в перекосившейся машине, со стуком и скрежетом, воняя резиной, и  заползали за кусты, которыми была обсажена на наше счастье дорога. На блоке мы выскочили из машины, и стали снимать наше дымящееся колесо, а Краснощеков пленным  сизокрылым голубем опять  бился в багажнике джипа и требовал, чтобы теперь  дверь ему срочно открыли...

 

- Я в гробу видал  такие прогулки по нейтралкам, - резюмировал Коц, когда мы вышли на исходные. То есть, расселись по любимым качелькам во дворе гостиницы.  Стенин пошевелил бородкой, сильно толкнулся ногами и взлетел в небо, я что-то промычал в знак полного согласия с Шурой. Фраза была пророческой.

 

  Утром нас разбудил "вестник смерти", волонтер похоронной команды Виталик, со зловещим позывным "Дровосек":

- Ночью на Восточном  трех стариков  минами поубивало, поехали. Кто-то, садитесь в труповозку на гробы. Она у меня чистая, не парьтесь.

 

Старики лежали на той самой улице идущей вдоль железки, прикрытые домотканными половиками. Солнце уже припекало чувствительно. Если человек был полным, и куски его плоти полежат на горячем асфальте, солнце вытопит из них жир черным масляным пятном. Я вот не знал раньше. Теперь знаю, и вряд ли когда такое позабуду.

Share this post


Link to post
Share on other sites

19313469_m.jpg

 

Игра в солдатики

 

 

Алексей Сквер

 

 

Влад стоял и тупо втыкал в изобилие игрушек на полках. Что поделать?? Если у спиногрыза днюха и ему десять лет - мимо магазина игрушек пройти сложно. Даже если собирался до этого купить плеер, один хрен заглянешь в игрушки.

 

Вообще-то была мысль набрать дисков с играми, но время залипания Андрюхи за компом уже и так угрожающе росло, причём Галька (жена) предпочитала за это бухтеть именно на Влада, не рискуя отрывать Андрюху от расстрела монстров, дабы он не занялся расстрелом кота.

 

Кот после таких игр, падла, становился мстительным и начинал срать где попало для начала перекусывая все доступные провода в доме, а когда это случалось то на дыбы вставал уже Влад и кота от помойки спасали только горькие слёзы жены и качественные минеты. Такой вот замкнутый круг.

 

- Девушка!!... Да-да… вы… вы мне не поможете? Тут такое дело …выбираю малОму подарок, что присоветуете?? Пацан у меня, десять лет. Ружьё?? Нах… извините… Ружьё не подойдёт …гы-гы-гы, к вам наш кот в кошмарах приходить станет. Что?? Какие н.. эта-а-а… да не будет он играть в эту муру, у него в компе солдатики живые бегают, это при совке… Что??? Какие правила???

 

Вот так он их и купил.

 

Солдатики.

 

Влад очень хорошо помнил, как сам рубился в детстве в ковбойцев и индейцев. Да тогда вообще с игрушками было туго. Во дворе все бегали с одинаковыми пистолетами и автоматами и играли в одинаковых солдатиков. Плоских красных конных и пеших уродов. Обладатель чего-нибудь новенького сразу становился важной персоной и все наперебой начинали с таким усиленно дружить.

 

Однажды Владу дядька привёз набор египтян. Искусно отлитые из пластмассы фигурки древнеегипетских воинов. Мускулистых, грозно что-то кричавших, или гордо глядящих перед собой. Как же он был счастлив.

 

За этими ностальгическими мыслями и воспоминаниями Влад и не заметил пути до дому. Днюха должна была состояться через три дня, а он был только со смены. Впереди два выходных, потом смена и днюха Андрюхи. Дома никого не было, жена на работе, сын в школе. Влад открыл купленные коробки.

 

Да-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Это было то, что нужно!!! Он приобрёл шесть наборов, к каждому из которых полагалось по крепости и что-нибудь из артиллерии. Пушки, тяжёлые арбалеты на колёсах – всё стреляло!! Мало того, что сами солдатики были исполнены довольно качественно вплоть до мимики лиц, так ещё крепости можно было пристраивать друг к другу, а артиллерия пушки там всякие и арбалеты лупили пульками, причем так, что сшибали стоящего солдатика влёт, конечно если качественно прицеливаться.

 

Постреляв по солдатикам, Влад занялся крепостями.

 

Когда он заканчивал вторую (он решил собрать две большие крепости) из школы пришёл Андрюха. Пришлось рявкнуть, чтоб не входил, и шёл хавать на кухню.

 

- Войдёшь в нашу комнату – забудь о дивиди!!! Въехал??? – прокричал Влад примостыривая откидные ворота.

 

- Пап, а погулять можно?

 

- Уроки!!!

 

- Ну пааап!!! Я успею!!!

 

- Хавать, потом два часа… не больше!!

 

Входная дверь хлопнула.

 

«В меня пошёл, подлец, болт он ложил на «похавать», раз гулять разрешили… ладно… после разберусь» – хмыкнул про себя Влад.

 

От солдатиков его оторвала жена, пришедшая с работы. Андрюха дважды забегал и отпрашивался ещё «на чуть-чуть», в итоге полностью пробегав время на уроки, но Влад этого и не заметил. У него кипел бой.

 

Когда Галина увидела чем он занимается, то сначала попыталась разораться, но когда поняла, для кого всё это куплено только прошипела о сумасшедших идиотах-переростках и, не дослушав объяснений о правилах игры, пошла вешать подзатыльники недорослю.

 

«Ну да и чёрт с тобой, тааак…сейчас второй шаг хода правого отряда… что там у нас… та-а-ак – Влад сверился с правилами – артудар….. угуу…
Oн кинул кубик – выпала пятёрка.

 

– значица пять выстрелов… арбалеты – ***ня, тяжёлых нет, а эти маленькие бестолковые какие-то, только для обороны, разве.…****у из пушки все пять…. Та-а-ак..»

 

На третьем выстреле в дверь позвонили.

 

- Да ****аврот, кого там несёт, сцуко??? – в сердцах уже в слух выматерился Влад. Когда один из родителей занимался уроками с отпрыском, в обязанности второго автоматически входило общение с внешним миром, как-то входящие звонки и припёршиеся гости.

 

Открыв двери, Влад облегчённо выдохнул. Это к счастью был сосед Витёк, а не тёща, имевшая привычку являться «приятно-неожиданно». К её визитам Влад относился как к неизбежному вселенскому злу, типа астероида из фильма про армагедец.

 

- Здоров, Влад, слушай, помоги диван выкинуть, я новый купил…. потом обмоем!!!?

 

Они, что называется, дружили семьями. Дружба заключалась во взаимопомощи от вот таких выкидываний диванов до совместного бухания по праздникам.

 

- Какой в ****у диван?? Бля… ладно… Витёк. Пойдём чё покажу – и Влад, затащив Витька в прихожую, закрыл дверь. Увлекая его в комнату, он уже полушёпотом делился впечатлениями от приобретения с неуклонно всё больше выпадающим из реальности, от услышанного, Витьком. На пороге комнаты Витёк углядевший место, на котором Влад развернул баталию – встал как вкопанный, и полностью придя в состояние ахуя, безмолвно отвалил челюсть. Влад уже тыкал ему правила, взахлёб перескакивая с мысли на мысль, объясняя их и продолжая тыкать на карточки и кубик.

 

- Да ты охуел, что ли? Тебе лет то скока? – наконец выдал Витёк так ничего и не понявший из путаных объяснений Влада. Влад, осёкшись на полуслове, врубившись, что его не поняли, набычился и засопел.

 

- Ты чё мудак?? Думаешь, я совсем ****утый? Я что для себя, что ли? У киндера днюха на носу…. это подарок,…но я же должен разбираться что дарю!!!

 

- А хули тут разбираться? Солдатики как солдатики… ну пушечки…. - Витёк подошёл и взял одну, покрутил в пальцах, потом взял пульку и оттянув резинку выстрелил в сторону крепости. Пулька с приличной скоростью долбанула солдатика стоящего на башенке и тот, кувыркнувшись упал ничком.

 

- Бля…. убил…. если рожей вниз - то убит… его теперь только артефактом воскресить можно…. – задумчиво  пронаблюдав эту сцену сказал Влад.

 

- Каким артефактом? – спросил Витёк.

 

- Понимаешь, у каждого командира отряда есть артефакт. Только его добыть надо… это четвёртый шаг хода. Там надо шестёрку кубиком выкинуть, но не факт что возьмёшь карточку со своим артефактом, они перемешаны, зато если взял вражеский, то  враг остаётся без бонуса… гы-гы…. там один артефакт воскрешает погибших…

 

- Нихуя не понял!

 

- Блять… на… правила почитай… тут заморочено но интересно…

 

- А диван?

 

- Да куда он денется??? Я вот всё уберу, а ты потом захочешь врубиться, как тут чего стреляет, и мне что?? Всё по новой ставить???... Диван твой без нас никуда не сбежит. Он у тебя и так 15 лет стоит – постоит ещё часок.

 

- А нахуя у тебя тут линейка?

 

- Да это чтобы измерять насколько солдатик может передвинуться в первом шаге хода…  Да ты прочти сначала… тут не так много.

 

Через полчаса Витёк уяснил правила, глаза его лихорадочно горели, диван был забыт – предстояла битва. Пока он изучал правила, Влад по привычке собрал нехитрую закусь и достал пузырь. Всё было расставлено, отряды (у кого какие будут) вместе с артиллерией поделены. Накатили по пятьдесят.

 

Игра началась.

 

В разгар битвы, когда Витёк спешно пытался отступить под защиту крепости полуразбитым отрядом викингов, а на смену водке, и так же угробленной чикушке (заначка на чёрный день) был извлечён "тетропак" с каким-то вином (очевидно Галкина заначка), в комнату вошла Галина.

 

- Да вы оба охуели совсем что ли? Время девять!!! Что вы жрёте??? Это же моё вино!!

 

- Гы-гы-гы! – не обращая на неё внимания и кидая кубик, ржал в лицо Витьку Влад. – Та-а-ак…. у меня…четыре…. что нам скажет магия???... Взяв карточку он зачитал – « Ваши колдуны вызвали небывалый ливень!

Артиллерия противника не может передвигаться из-за размытых дорог, порох отсырел. Огонь может вестись только из арбалетов». У-га-га-га… разминай очко, Витёк, на следующем ходе мои амазонки будут отрывать пиписьки твоим долбаёбам-викингам и делать из них ожерелья…. бга-а-а-а.

 

- Слово «заебёшся» как пишется??? С мягким знаком или без??? Давай кидай на артефакт и щяс я те ответ Чемберлена захуячу…. я тя и из арбалетов разъебу… я пристрелялся…

 

- Я не поняла, меня что никто не слышит???

 

- Галчонок, ну погоди чутка, тут недолго осталось, лучше правила почитай. Смотри какую хреновину я Андрюхе на днюху купил!!! Я вино тебе куплю – обещаю.

 

- Я так и поняла что Андрюхе – весь вечер сидишь. Между прочим, твой сын сегодня банан по иностранному схватил…

 

- Янки гоу хоум! - заёрничал Витёк. Eму выпала шестёрка и это значило, что остатки неповоротливых викингов успели таки убраться в крепость. Атаковать ими было безумие, так как они были мощными бойцами, но передвигались крайне медленно. Надо было сначала посмотреть их характеристики! У каждого солдатика была своя скорость к которой плюсовались сантиметры выброшенные кубиком.

 

- Идиоты, я звоню Наталье!!! – мстительно прошипела Галька и, развернувшись, по-солдатски «кругом» (такие резкие движения жены означали начало боевых действий на семейном фронте, и хоть Влад это и отметил, оторваться от игры сил не было), вышла.

 

Её догнала фраза Витька.
- Гал, скажи чтоб пузырь захватила, мы всё простим и вино отдадим. У меня там в морозилке литруха – пли-и-из.

 

- Щас она тебе захватит. Блин… - донеслось бурчание в ответ.

 

Как ни странно Наталья действительно принесла пузырь и вино было обменено на него. Жёны мирно попивая винцо, следили за заканчивающимся разгромом Витька и разговаривали в пол голоса на свои житейские темы, когда тому наконец-то улыбнулась удача.

 

- Шесть, бля…. Та-а-ак… Артефакт некроманта!!!... Это мой отряд… бля буду…. «Вы можете воскресить…только один раз… так…. ну писдец тебе, Владик, я могу воскресить всех убитых. Правда один раз за игру, но тебе этого хватит гы-гы-гы-гы…. п****а твоим амазонкам… x***й они пушку теперь захватят… не добежишь… да хули…. я их щя викингами папереебу…. бу-га-га-га-га-га… а потом посмотрим насколько у тебя круты твои конкистодоры.

 

Влад бросился к правилам, потом, помрачнев, перечитал карточку артефакта. Ещё более помрачнев, налил водки. Жахнул один, глядя исподлобья на довольно расставляющего солдатиков Витька. Выпитое стучало в голову обидой украденной победы.

 

- Ладно, козёл, будет тебе битва. У меня десант раз в пять ходов, и я высажу шерифов…

 

- Ой напугааал… в *** пойдут твои шерифы..

 

- Посмотрим!!!

 

- Мужики, сворачивались бы вы, - поглядывая на часы начала нервничать Наталья, глядя на их перепалку.

 

- Да ты чё, лапость??? Щя я его разъебу и всё!!! – округлил глаза Витёк.

 

- Ты диван так и не вынес. Заебал уже… сидит в солдатиков играет… не стыдно??? – вдруг взвилась Наталья. За ней такое водилось. Под градусом она бывала вспыльчивой.

 

- Да и *** на него, завтра выкинем, – отмазывался Витёк.

 

- Мне спать пора между прочим, – поддержала в боевых действиях соседку Галя, – в отличии от некоторых мне завтра на работу!!!

 

- И мне, кстати, тоже пора, – поддакнула Наталья, – да и тебе завтра на работу, хорош ханку жрать!!! – ультиматум мужу был озвучен.

 

- Ну и иди спать, – огрызнулся Витёк, следя за кубиком брошенным Владом. – Тут, понимаешь, только всё начинается. Какой в****у спать??  Гы-гы два…. Давай, блять, стрелок… это последний выстрел твоих целок.

 

- Зато в упор, бля… ннна… сцуко! – пулька из пушки в упор ударила ближайшего викинга и тот, подскочив, рухнул на двух сзади стоящих собратьев

 

- Это нечестно, ты в одного попал…

 

- Остальных осколками посекло и неебёт… гы-гы-гы-гы..

 

- Да пашёл ты нахуй. Такого в правилах нет…

 

- Упали? Упали! От выстрела? От выстрела – значица песда им…..

 

- Да ты мухля, сцуко…

 

- Виктор или ты идёшь домой, или…

 

- ИЛИ ЧТО-О-О??? – взревел Витёк. Он по пьяне тоже впадал в неадекват быстро, а тут уже поводов было хоть отбавляй.

 

- Домой я сказала! – взвилась Наталья.

 

- ****уй - я тебя не держу, бля! – окрысился Витёк, устанавливая сшибленных солдатиков.

 

- Э.. ЭЭ… хорооош… я их убил, бля, – Влад взял одного из выставленных и бросил в коробку.

 

- Каво ты убил, падло??? Хули ты меня наёбываешь!!? - вскочил на ноги Витёк. – Ты чё? Правила по ходу выдумываешь??? – выпучил он уже налитые кровью глаза на сидящего Влада.

 

- Витя, прекрати!! – как-то жалобно пискнула Наталья уже понявшая, что муж сошёл с нарезки.

 

- Ой! – только и сказала Галя.

 

- Ну тогда и я, блять, правила придумаю… держи, сцука, ядерный удар! – и Витек, размахнувшись, уебал по футбольному с ноги в крепость Влада.

 

Влад тут же вскочил, и мельком оглядев разлетевшееся войско (ещё отметил, что расчёт амазонок у пушки остался в живых) тоже как-то резко потерял планку, потому что дальше уже отстранённо констатировал производимые собой действия. Он схватил Витька за шиворот и притянул к себе.

 

- Охуел, бля???

 

Витёк секунду смотрел в глаза Влада, а потом резко дал ему головой в нос.
Бац!!

 

Кровь брызнула из носа Влада, тяжёлыми каплями летя во все стороны. Нос у него всегда не держал удар, ещё с детства, чуть задень и всё. Зато реакция и болевой порог были что надо. Поэтому получив таранный удар в лицо, и отскочив назад, он тут же шагнул обратно, взяв немного влево и со всей дури дал соседу коленом в яйца.

 

Затем, ловя начало оседания влупил по ушам с двух сторон и уже не заботясь об экономии времени (Витёк, сложившись от боли уже вряд ли видел замах, прижимая руки к паху, и будучи оглушён) размахнувшись, врезал апперкот, вложив весь вес по правилам.

 

Витёк, казалось, подлетел и, выгнувшись, рухнул на стоящий сзади него телевизор снося его собой. Влад кинулся было на добивание (хотя добивать там уже было нечего), когда на его руке повисла жена, разворачивая тем самым мужа в сторону и…..
…открывая для атаки Натальи.

 

- ИИИИИИИИИИ – воя на высокой ноте Наталья вцепилась по-бабьи в лицо Влада, ногтями полосуя щёки, погрузив в мякоть ногти.

 

Влад дёрнул головой (ещё больше разрывая ткани лица) и рукой пытаясь стряхнуть Галку.  Галка отцепилась сама, и пока Влад отрывал руки Натальи от себя, взяла недопитую бутылку и шандарахнула ею Наталью.

 

Бутылка не разбилась. Как ожидала Галка  «странно – подумала она – в кино всегда разбивается…. боже о чём я думаю, я же её убила…. мама… мамочки!!..»

 

Наталья с разбитой головой рухнула к ногам Влада, пачкая палас кровью. Галка в шоке от содеянного сделала шажок назад, потом посмотрела на бутылку и бросила её как киллер на месте преступления, прижала руки к открывающемуся в безмолвном вопле ужаса рту и уставилась на Влада. Влад переляпаный кровью склонился над Натальей, потом поднял глаза на жену.

 

- Воды… живо…

 

На опрокинутом телевизоре завозился Витёк.

 

Наталью привели в чувство и как смогли - перевязали. Витек, как ни странно не булькатил и даже не мешал, так и сидел на разбитом телевизоре и двигал челюстью из стороны в сторону, поглядывая как приводят в чувство Наталью.

 

Потом их так же молча выпроводили.

 

Галя зашла в комнату, посмотрела на разгром, потом молча пошла в комнату сына и закрыла за собой дверь. Давая понять, что сегодня Влад может трахаться с оставшимся в живых расчётом амазонок. Влад и не претендовал, кое-как привёл себя в порядок в ванной, насколько возможно привести в порядок располосованное лицо с распухшим носом, который разогнал чудом уцелевшие глаза к вискам. И дойдя до своей разгромленной комнаты, рухнул спать.

 

 

Утро встретило его диким сушняком и кузнечным цехом в многострадальной голове. Открыв глаза, он обвёл взглядом комнату и с ужасом закрыл их опять. Потом, понимая, что от действительности надолго за опущенными веками не спрятаться открыл снова и кряхтя сел.

 

 

Лекарство в виде кефира он обнаружил в холодильнике. На кухне дожёвывал предшкольный завтрак сын. Галки уже не было – свалила на работу.

 

- Ух ты! – выдал сын с набитым ртом, косясь на покромсанного папашу.

 

- Ладно, не умничай – пробурчал Влад.

 

- Да я слышал вчера… Тебя дядя Витя бил?? А за что??

 

- Это смотря кто кого бил… по глупости… в солдатиков играли …блин – и Влад сделал добрый глоток из пакета.

 

- В солдатиков? – удивлённо вскинул брови сын.

 

- Вот чёрт… «протрепался»

 

- В каких солдатиков???

 

- Да вот тебе на день рожденья подарок… не удержался…. прикольная игра..

 

- Где??

 

- Андрюх, потерпи до днюхи, а?

 

- Ну па-ап!!?

 

- Там, в комнате..

 

Андрюха пулей сорвался из-за стола и опрометью мимо отца рванул в расхуяченую комнату.
  - Ого! – донеслось оттуда и затем – ни фига себе..!

 

Влад, вздохнув, поплёлся следом за сыном. Андрюха сидел на полу не обращая внимания на разгром и разглядывал тех солдатиков что обнаружил.

 

«Викинги»..

 

- Пап, а как в них играть? Нифига… тут и пушка… о… а она стреляет… а снаряды есть?

 

- Есть. Tы в школу не опоздаешь?

 

- Да там всё равно первая музыка. Пап, а что это за карточки? Ой да тут же крепость… только сломанная… аааа она разборная… вот ещё кусок.. Па-а-ап, а покажи как играть.

 

- Знаешь сын - глубокомысленно глядя на пакет с кефиром, сказал Влад – игры в солдатиков ещё ни одного игрока до добра не довели…

 

- Ну па-а-а-п…

 

- Ммм-даа… музыка, говоришь, а двойки…

 

          - Пааа, ну я исправлю…

 

          - Ну ладно… понимаешь… тут четыре шага в одном ходе….

Share this post


Link to post
Share on other sites

19355517_m.jpg

 

Немного о боксе

 

 

Мари Митчелл

 

 


Инфайтинг* – ближний бой; в инфайтинге каждый боксер должен стремиться к тому, чтобы обе его руки оказались внутри рук противника. Это положение более выгодно для нападения и называется внутренней позицией.

 

Теперь он знает, что меня зовут Анка. Мы курим на круглом балкончике «Лестницы Якова»*, делая вид, что не знакомы. Ночная влага липнет к ногам под платьем, он смотрит в сторону, покашливает, прочищая горло, и я жду, что он заговорит, но он ничего не говорит.

 

Моя сумка все время съезжает с плеча и я дергаю ее и дергаюсь от того, что стою, как дура, с этим стаканом мартини и сигаретой, вперившись взглядом в плечо чужого мужика. Моего утреннего «глядельщика», парня, который ждет автобус на другой стороне дороги. Каждое утро, неделю через две.

 

И на балкон выходит Галька:

 

- Вы здесь? Серёжка, ты можешь объяснить, как вы с Витькой часы угрохали? Каким образом, что-то не пойму.

 

- Так сальто... Говорил ему, не мельтеши, сначала прокрути упражнение в голове, вдумчиво, а потом двигай. Ну, он и двинул... хорошо, башка цела осталась, акробат...

 

... - А кто этот мужик, Галька, - спрашиваю я, разглядывая альбом с фотографиями, который она притащила на работу. Серые глаза, жесткое лицо, темные с ранней сединой короткие волосы. Значит, такой ты вблизи?

 

- Этот? Да эт Серёжка, мой брат. Он у нас боксер, когда не на работе.

 

Теперь я знаю о Серёжке все:

 

что пошел в отца, горского - дагестанского еврея, такой же скупой на слова, быстро вспыхивающий и принципиальный - когда из Каспийска перебрались в Россию и мать тайком окрестила детей, отец чуть не увез их всех обратно.

 

Что возвращает долги отца деньгами, заработанными в полупрофессиональных боях в полутяжелом весе. Что он, высокий и подвижный, - аутфайтер, но в ближнем бою, особенно с противником ниже ростом, ему приходится несладко.

 

Что ушла жена, забрав дочку. Уехала к родителям за тридевять земель. Сказала, домой не приходит, а деньги из дома уходят. И еще сказала, неласковый.

 

Что живет у Гальки, зачем платить за квартиру, если в ней он только спит. И не успевает выспаться между сменами, тренировками и боями.

 

- Знаешь, что? Ноги в руки и пусть вернет ее, Галька.

 

- Кто, Серёжка? – Галька смотрит на меня, кривя губы. – Да он Шопергауэра читает.

 

– Чиво-о-о?

 

- Шопергауэра, - смеется Галька, - услышал где-то, пошел и купил книжку. И английским занялся, фильм «Баламут» помнишь? Мы обе ржем, вспоминая «мазер-фазер-систер-бразер».

 

... Мы обе ржем и возвращаемся в зал, Серёжка за нами. Нас принимает прохлада кондиционеров и свечи на столах, и мягкое свечение под потолком. И я в очередной раз обалдеваю щенячьим тоскливым восторгом:

 

этим израильским вечером в марроканском декоре большая горская семья празднует появление на свет маленькой еврейки Ирис, новорожденной дочки нашей бывшей коллеги Раечки, Галькиной двоюродной сестры.

 

И вместе со всеми этими людьми, наконец нашедшими дом, совершенно искренне радуются:

 

иракец Шимон с грузинской женой Нэти
украинка Олэна с йеменцем Нафтали
Авивит – дочь польки и марроканца
буддист Майки неясного происхождения в коротких штанах
Барух и Дина из Адис-Абебы
разведенный француз Эрик и мать-одиночка Машка из Казани
и...

 

И всем уже наплевать, кто из них на сколько процентов еврей,

и мне уже слюняво щиплет нос чертовым мартини, главное, что все дома, и начальник тоже...

и... Ой, Райка!

 

- Ой, Анка, какая ты хатихА*! – всплескивает руками Раечка.

 

- О, Анка! – говорят наши коллеги, - я не очень балую их своими коленками и неформальным общением в барах, - Анка в платье!

 

В этой маципусенькой стране, как нигде, понимаешь, насколько тесен мир. Потому что в толпе я вижу «красавца» Хэзки, тренера моих детей, с его подросшими детьми, который оказывается Раечкиным родственником с той, «чужой» стороны, и он приглашает меня на медленный, и я иду с ним и мы танцуем под взглядами наших коллег и не «наших» родственников.

 

Он старомодно держит руки на моей спине, спрашивает о детях, а потом все-таки потихоньку прижимает к себе.

 

Но танец быстро заканчивается, он, жалобно улыбаясь, провожает меня на место, где за столом подтрунивают над нашей парой и заботливо прикрывают мои коленки скатертью - слишком много коленок для одного вечера, давай привыкать постепенно, ага?

 

Ага, соглашаюсь я и выхожу в туалет и, проходя мимо бара, краем глаза выхватываю Серёжку, нависающего коршуном над Хэзки, и думаю, это бокс, Хэзки может быть его тренером тоже. И краем уха улавливаю: «..замужем, понял?" и «да мы... соревнования с детьми.. сколько раз..»

 

На обратном пути мимо бара Серёжки с Хэзки уже не видно, зато мои коллеги дразнят меня с высоких стульев «Ана – банана», я показываю им два пальца, а потом один загибаю и толкаю двери зала, где отирающий лицо ди-джей вещает на иврите:

 

- Уважаемые дамы и господа, позвольте пригласить женщин рода уважаемой покойной Хибо на традиционный кавказский танец – лезгинку.

 

Женщины рода покойной Хибо, выданной замуж в двенадцать и до четырнадцати игравшей в куклы, а потом родившей восьмерых, уже сбросили туфли после «Горянки» и «Восточных сказок». Где-то поблизости, в комнате отдыха, на вышитых бисером парчовых подушках маленькая Раечка кормит грудью малышку Ирис. Ди-джей перепутал программу и теперь в кругу лишь неутомимая тетушка из «наших» призывно и увещевательно выворачивает ладони к публике за столами.

 

- Иди, - Галька подталкивает меня в спину, - когда еще лезгинку потанцуешь, давай, Анка.

 

Я иду, но не решаюсь войти в круг, где уже появляются дети Хэзки – возмужавший Нисан и тоненькая черноглазая Мириам, и Мириам плывет лебедем, отводя взгляд, а Нисан, поднявшись на носки и раскинув руки-крылья, хвастливо описывает вокруг нее круги.

 

- Смысл в том, - говорит Галька, что парень не должен дать уйти понравившейся девушке, ну где им еще знакомиться было, как не на праздниках. Но по закону гор - касаться нельзя, ни в коем случае.

 

Мириам уже закруживает смелого дядечку в старомодном костюме, а мальчишка Нисан подступает ко мне, маня меня, как девчонку, в круг. И я вплываю, и становлюсь лебедушкой, стыдливо глядящей в сторону, и отвожу ветки цветущего граната от своих волос, и руки Нисана от исторически сложившихся воображаемых посягательств на мои бедра, искренне недоумевая, каким образом мне удается не потерять равновесие на деревянных японских каблучках.

 

Темп нарастает и в круг из-под руки-крыла Нисана серебрянным орлом врывается Серёжка, и Нисан, послушно умерив пыл, возвращается к сестре, а Серёжка, кажется, собирается взлететь, но мне кажется, что на пол полечу я, так близко он ко мне подходит – нельзя касаться, нельзя.

 

Серёжка смотрит строго – я слишком часто поднимаю на него глаза – гяурка, однако сам не отрывает глаз от моего лица, «песни и танцы народов мира» вертится в моей голове.

 

Мы несёмся, я - убегая, он – обгоняя и преграждая путь, и столы с людьми бешено вертятся вокруг, и я хочу уже только одного, чтобы он остановил меня этими его руками с перебитыми костяшками, и чтобы и столы, и люди исчезли и наступила тишина.

 

И наконец музыка умолкает, Серёжка опускается на одно колено, разведя руки, и все еще смотрит на меня под затихающие аплодисменты. Потом поднимается и говорит мне в ухо, сдерживая рвущееся дыхание:

 

- Я бы... отвозил тебя... на работу... И привозил бы...

 

Тут же представляю, что на работу я бы систематически опаздывала. С Серёжкой.

 

- Но я... неласковый, поняла? А ты... ты замужем.

 

И я вспоминаю, что я замужем. И тут отрубается электричество.

Ди-джей говорит в тишине «кибенимат!» и поднимается шум и я стою в темноте, не зная, чего от нее ожидать...

 

Когда возвращается свет, я вижу удаляющуюся Серёжкину спину и выдыхаю. И меня зовут - пора, пора ехать.

 

И снова будни, и снова Серёжка на остановке. Теперь он коротко кивает и закуривает. И продолжает разглядывать меня. Каждое утро, неделю через две. Я ломаю глаза об сетевого Шопенгауэра и, засыпая, в тысячный раз называю себя дурой.

 

А потом праздники, снова праздники, я вязну в меланхолии – где-то далеко пьют за то, что я есть, а я прячусь и перезваниваю через пару дней: «линии загружены, не дозвониться». А на этот раз мне еще приходится куда-то сваливать из дома, потому что приезжают родственники мужа и муж с ними вполне справится, а я – нет.

 

И у меня есть повод – Галька, наконец, купила плиту с человеческой духовкой, и я тащусь к Гальке и тащу выращенное на моей кухне тесто, укутанное в красный павловский платок, которое проклюнется и вылупится из бывшей кукурузно-горошковой тары разновозрастными куличиками с ребристыми боками. С изюмом, ромом, сахарной пудрой, шоколадной помадкой и разноцветными конфетками. Для малышни.

 

И ежу, и даже встречным младенцам в колясках понятно, что я иду к Серёжке.

Пока мы возимся на кухне с тестом, а малышня возится у наших ног, Серёжка отсыпается. Потом он проскакивает в ванну, там долго льется вода из душа, потом он выходит и просит у Гальки майку. И молча стоит надо мной, мне пора валить, думаю я.

 

Потом мы пьем чай с лилипутскими куличиками: Галька, Юрка, Витька с Ромочкой, я и Серёжка, и ржем по поводу интернациональной гибкости – я рассказываю, как в лучшие времена готовили со свекровью гефильтэфиш на еврейский Песах и красили яйца на русскую Пасху, что Троица, что День физкультурника... Серёжка впивается взглядом в мои руки, я прячу их под скатертью и говорю, что на улице уже темнеет и мне уже пора.

 

- Ахуца*, ахуца.. – тянет Галькин младшенький и тыкается огорченной мордочкой матери в колени.

 

- Вот обезьяна, - смеётся Галька, ни за что по-русски не ответит, - ну, что, Юра? – Галькины брови чуть сдвигаются и вот уже обе белобрысые отцовы копии одеты и обуты, Юрка проскакивает Серёжку взглядом. Я собираюсь. Серёжка удерживает взглядом телевизор на тумбе, интересно, у него затылок не деревенеет?

 

- Серёжка, ты же Анку спросить хотел, - говорит Галька, - с чем ты там не согласен?

 

- По поводу Шопенгауэра? – говорит Серёжка и забирает у меня из рук красный платок и миску от теста.

 

- Не прочитала я, - бурчу я, краснея.

 

- По поводу английского, - говорит Галька, - герундий*.

 

- Ах, герундий, – мне легче.

 

Галька смотрит на меня, Юрка ищет сигареты, и они уходят и щелкают замком, Ромочка с Витькой радостно скатываются с лестницы. Я остаюсь с Серёжкой и герундием.

 

И оказывается, что у Серёжки с герундием все гораздо проще, чем у меня с Шопенгауэром.

 

- Ты понял, Серёжа? Тогда я пойду.

 

Серёжка идет за мной к двери, прикасается к замку, а потом запирает меня руками между стеной и дверью. И я смотрю на его грудь под белой обтягивающей футболкой и боюсь вдохнуть, потому что эти три сантиметра между его грудью и моей – критическое расстояние.

 

- Я неласковый, Анка, неласковый, - наконец произносит Сережка, наклоняется и целует меня в серёжку в ухе, в ухо, в шею и в подбородок, и в ключицу...

 

Я слышу, как стучит его сердце: один... два... три... шесть... семь... восемь...

 

- Я неласковый, - шепчет он, - неласковый... А ты...  – он разжимает руки, - ты иди. Иди, пожалуйста...

 

Я разжимаю руки.

 

Теперь он знает, что меня зовут Анка, но свой автобус ждет на другой остановке, выше по улице.

 

Я не успокоюсь, пока ты не найдешь себе кого-то и не успокоишься. Серёжка...

 

****

 

* «Лестница Якова» (сулАм Яаков) - зал торжеств в Хайфском заливе.
* хатихА (ивр.) – «штучка», красотка
* ахУца (ивр.) – на улицу
* герундий - одна из имеющихся в некоторых языках безличных форм глагола

Share this post


Link to post
Share on other sites

d23cbc5.jpg

 

Еврейское сало

 

 

Александр Бирштейн

 

 

К селедке всегда полагалось еврейское сало – тонко нарезанные белые кружки лука, обильно смоченные уксусом и постным маслом и чуть-чуть присыпанные сахарком.

 

Картошку в мундирах ели, не снимая кожуру. Взял картофелину, положил сверху ножом кусочек коровьего масла, откусил, добавил кецык селедки и много лучка. И ешь, запивая сладким, крепким чаем из большой глиняной кружки.

 

Это счастье называлось – воскресный завтрак.
И происходило счастье, конечно, в Одессе. Вообще, счастья в других местах были какими-то одноразовыми…
До поры до времени, конечно, до поры до времени…

 

Но вернусь туда, где точно было хорошо, в детство, в одесское утро. В давно… Бабушка жива, мама, папа… Даже две бабушки! И – это важно! – еда! Я рос голодным. Может, поэтому воскресная еда без всяких каш и порошковой яичницы была счастьем.

 

Селедка была трех видов: Атлантическая, Тихоокеанская и Балтийская. Потом появилась Иваси. Но ее не очень праздновали. Домой покупали селедку за рубль тридцать. Была еще за рубль десять, но не нравилась. Не нравилась и за рубль пятьдесят четыре. Больно жирная. У селедки была вкуснейшая рыжая икра, которую мне давали, положив на кусок хлеба с маслом.

 

Лук для еврейского сала покупали на Привозе. Лук был двух видов – фиолетовый и золотистый. Брали золотистый. Его продавали на вес и плетенками. Бабушка любила покупать плетенки лука. Их можно было подвешивать, и лук не прорастал.

 

Слово – еда – было священно. Вернее, не слово, а понятие – еда! А какая еда обходится без лука? Даже в сладкое блюдо – цимес – полагался лук. Лук ели всякий – жареный, тушеный, сырой.

 

Жареный лук – это котлеты,  подливы, соусы, шейка, фаршированная рыба…
Тушеный – это плов, жаркое, луковый суп… Да-да, луковый суп. Вы что думаете, что его одни французы трескали? Моя бабушка варила такой луковый суп с гренками, что никаким французам не снился!

 

И, наконец, лук сырой – еврейское сало в самом чистом виде. Он шел и к селедочке, и в салат настоящий летний с помидорами, огурцами и брынзой, да и так он вполне годился на закусь, когда его просто резали на четыре части и подавали на стол – чаще всего командировочный! – в блюдечке с солью и постным маслом.

 

Еврейское сало… Писатель Аркадий Львов называл его «жыдивськым».
- Жыдивського сала побольше! – орал он официантке, принявшей заказ, на весь ресторан. На нас оглядывались.

 

Дело было в Ильичевске, и он рассказывал нам про Малку - еврейскую маму князя Владимира, крестившего Русь. Мы не верили…
Потом выяснилось, что так оно и есть.

 

- Он высокий, красивый, с усами. Но он наш учитель. И старый… - говорила мне самая красивая девочка в нашем классе. Нас после десятого класса зачем-то отправили в колхоз.

 

- Он завтра приедет! – радовалась она.

 

Приехал… Преподаватель труда Аркадий Львов. К литературе и истории его не подпускали. Он читал нам свои рассказы на куче свеклы, от которой мы отрубали хвостики.

 

- В Америке издали роман Аркадия Львова «Двор» - передало годы спустя «нехорошее» радио.

 

В Америке… Именно там. Он уехал туда, едва это стало возможно, захватив бывшую самую красивую девочку нашего класса, свою тогдашнюю жену.
Принесли селедку, густо-густо посыпанную луком. Налили. Выпили. Мы закусили селедкой. Он луком.

 

Если не спорят о вкусах, тем более, не стоит спорить о запахах. Я лично обожаю запах жареного лука. А он годится всюду. Жарю, жарю… Иногда кажется, что специально становлюсь готовить, чтоб пожарить лук. До золотистости. Конечно, до золотистости.

 

На Мангышлаке лука не было. Вернее, был, но стоил семь рублей за кило. А в Хорезме, где мы до того работали, лук стоил двадцать пять копеек. Четыре кило на рубль. И? Правильно. Снарядили мы экспедицию. Это ж надо: две тысячи километров Устюртом, чтоб купить немного лука. Но интересно же!

 

Конечно, мы заблудились. Устюрт ровный, дорог валом…. Но, сперва неплохо было. Останавливались, фотографировались. У нас служебный фотоаппарат имелся – «Смена-2».

 

Потом надоело. Едем, скучаем, грустно. Остановились чай попить в заброшенной кошаре. Там, для начала, один йолд мне камень на мизинец правой ноги уронил. Камень он нес, чтоб огонь от ветра заслонить. А с другой стороны камня скорпион отдыхал. Йолд его заметил, подошел ко мне и спросил:

 

- Это кузнечик такой? – йолд же.

 

- Ага, скорпион! – врезал я правду-матку.

 

Ну, он камень и уронил.

 

Потом, часами двумя позже, я треснулся копчиком о генератор в будке ЗИЛа. Да так, что перестал ходить. Стоять мог и даже не падал. А ходить, временно, нет. Так что, стоял, когда меня вынимали из машины и ставили.

 

Так и в том ауле было. Ну, в который мы, наконец, попали. Обрадовались. Раз аул, значит дорога. Она нам и нужна! Так что, меня вынули, установили и в ближайшую юрту на разведку.

 

Но не заладилось. Вылетели они оттуда пулей и к машине.
- Интересно, - думаю, - обо мне вспомнят?

 

Вспомнили. Забрали с собой. Потом рассказали, что в той юрте прокаженные в карты играли.

 

Дорогу они так и не узнали. Зато, отъехав километров пятьдесят, затеяли мыться. Дело полезное. Но с перегибом. Последнюю бутылку водки на протирания употребили. И ни единого голоса против!

 

Самое смешное, что мы как-то доехали. Не до Хорезма. До станции Каракалпакия. Там у нас другая бригада работала. Ну, мы их и навестили.

 

- Водка есть? – потребовали они.

 

И нам стало стыдно.
А в магазине один «Агдам»… Горе… Представляете, лук есть, шашлык из сайгачатины есть. А с чем этим богатством лакомиться? Вот она трудная судьба наша.

 

Отдохнув, дальше поехали. Я, как раненый, поездом, остальные машиной.
А в Хорезме лука просто море. И  лук белый, и желтый… Бери-не хочу. Но мы-то хотели. Кто-то говорил, что надо брать тонну, кто-то, что две.

 

А я сказал, что надо на ярмарку в Ташауз прошвырнуться, глянуть, какой дефицит бог послал. Ну, против ярмарки в Ташаузе никто не возражал. Поехали… А там… Онораки японские, сапоги женские австрийские, шарфы исландские, духи французские двадцати – минимум! – видов!

 

- Не зря ехали! – радовались, растратив все деньги.

 

- Хорошо, хоть билеты обратные куплены! – умилялись.

 

- А лук? – пискнул кто-то.

 

Стали рыться по карманам, гривенники считать. Рубля три наскребли. Полпуда лука купили. И хлеб. А тушенка у нас имелась.

 

- Доедем!

 

И, таки, доехали.

 

Поздней осенью, когда холодно и сыро, открываем мы сезон. Триста водки, что-то горячее и две порции селедки с луком. Чокаемся, выпиваем… Все. Впереди зима.

Летом водку не пьем. Собственно, обычно, вообще ничего не пьем. Кроме кофе. Но к кофе лук не пристегнешь. Вот не сочетаются они и все! И вообще их рядом даже упоминать преступление.

 

Хотя… Был, был в моей биографии более страшный грех.
Прилетели мы с Вовкой – товарищем моим боевым в Батуми. Из отпуска. А часть наша, военная, высоко в горах. Как ночью туда добираться? А мы и не добирались. У нас в пригороде Кахабери третий друг имелся. И автобус туда еще ходил, и телеграмму мы ему вовремя дали. В смысле, чтоб встречу готовил.

 

Он и приготовил. Шампанское. Ящик, по-моему.

 

- А еще? – спрашиваю.

 

- А этого мало? – удивляется.

 

- Мы кушать хотим! – настаиваю.

 

- Закусывать! – Вовка меня поправляет.

 

Порылся третий друг в сусеках и нашел полхлеба и две луковицы.
То еще застолье получилось.

 

В небольшой итальянской не то харчевне, не то просто кафе мне принесли маленький графинчик с граппой, пиццу, потому что я точно знал, как ее заказать и продолговатую тарелочку с селедкой, правда, без лука. Тарелка с селедкой была на картинке в меню. Все было здорово, но чего-то не хватало. А не хватало мне еврейского сала. Лука, то бишь. Но как, как попросить еще и лук?
И вдруг я вспомнил!

 

- Чиполлино! Чиполлино! – возопил я к официанту.

 

В песках под Хивой любая погода неудачна. Даже дождь. Но дождя не было. Зато был звездопад. Рыжие, упитанные звезды, сорвавшись с насеста, летели к земле. Обычно, при этом, загадывают желание. Но нам было не до того. Готовили ужин. Часа за три до этого выехали мы на охоту. И не прогадали. Четыре зайца пали жертвами новых постановлений туркменского правительства. А эти постановления убрали, в частности, столовые с компрессорных станций.

 

Представляете, пустыня, через пустыню газопровод, на газопроводе – компрессорная. А до ближайшего жилья сто-сто пятьдесят километров. Ну, и чем питаться командированным? Местные раз в неделю-две гоняли на базар. А мы? В вагончиках условий для готовки не имелось. Охотились…

 

О. эта умопомрачительная пора, когда с десяток луковиц нашинкованы кружками, а казан, подвешенный над горящим саксаулом уже готов принять масло. Масло хлопковое, нелюбимое. Чтоб отбить его запах, в кипящее масло выливается немного воды. Шипение, треск… Можно кидать лук. Нет ничего лучше аромата жарящегося лука. Сначала, он самостоятельно царит среди черных, ночных песков, потом к нему буквально на мгновенье примешивается запах крови и дичи.

 

Но лук побеждает и тут. Он всесилен и прав. Перемешав варево, добавляем туда дикий чеснок и помидоры. Казан закрывают крышкой и поднимают повыше. Скоро, уже скоро станем цеплять ложкой куски зайчатины, дуть на них и вгрызаться в сочное, мясо. И главное – главное! – макать куски лепешки в прозрачную луковую карамель, оставшуюся на дне казана.

 

К водке в Хорезме, при застолье, полагалось хе, цыплята, испеченные в духовке и закуска особая, ургенчская. Кстати, мое любимое блюдо, пригодное, правда, к употреблению только в долгих командировках. Компоненты: постное масло в блюдце, горка соли там же, и местный белый лук, разрезанный на четыре доли. Ну и хлеб конечно. А лучше и полезней слоенная лепешка с помидорами. И достаточно. Мы ж просто посидеть, а не наедаться.

 

Говорят:
- Горе луковое!

 

Почему горе? Наверное от слез, которые текут, когда чистишь лук. Есть масса способов избежать этих слез. Но зачем? Эти слезы полезны. Они промывают глаза и лучше, много лучше видно, как славной, золотистой луковицей над Одессой взошло солнце.

Share this post


Link to post
Share on other sites

19478580_m.jpg

 

С уважением, администрация проекта

 

 

Sheldon Lee

 

 

Плохое настроение было у Валерия Юрьевича Куницына, мерзкое и голова болела нестерпимо, как с тяжелейшей похмелюги. Что самое обидное, похмелюги никакой не было, не пил Валерий Юрьевич. Маялся, но не пил.

 

Дел не в проворот было, день расписан поминутно. Поехать и посмотреть, как идёт строительство его, Валерия Юрьевича, бизнес-центра.

Проверить — не воруют ли рубероид? Не пьяны ли рабочие? Не воняет ли китайский пластик?

 

Выругать прораба и поторопить его. Напомнить о сроках и напомнить, кто такой есть он, Валерий Юрьевич Куницын, и что может быть прорабу за прегрешения вольные и невольные. Затем — позвонить подрядчику.

 

Выругать подрядчика и пригрозить комплексной проверкой. И оперативно-розыскным делом. И сказать, чтобы подождал с очередной проплатой. Потому что потерпит, не помрёт.

 

Позвонить Пете Кикиморашвилли, выругать его многоэтажно за то, что злодейски задержал на два дня его, Валерия Юрьевича, законную долю прибыли от нелегальных казино. И от наркотиков. И ещё от чего-то такого, а чего именно — забылось.

 

Пригрозить Пете Кикиморашвилли строгой изоляцией на десять лет за злостное изнасилование несовершеннолетних блондинок.

 

Появиться на работе любимой — в городской прокуратуре.