Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

15413724_m.jpg

 

Москва Бойцовская

 

 

Даниил Фридан

 

Вот я трясусь на метро, готовый влиться в ряды лимиты. Москва, которая бьет с носка.

 

Москва днем и ночью - два разных города. Днем - грязная переполненная людьми, астматично дышащая, базарная. Забитое людским материалом метро в час пик. Старающиеся кашлянуть тебе в лицо персонажи на протяжении ноября-марта. И увернуться не получается: метро, тесно.

 

Лица всех союзных республик (бывших). Украинский, молдавский, кавказский, среднеазиатский акценты. Подомнившие лица дорогих сук из Q7 (машина это такая, ребята, м-а-ш-и-на). Надменные рожи бизнесменов.

 

Ночью - красиво. Простор широких улиц, огни. Ночной воздух. Кабаки. Девки.

 

Это все я узнаю, только попозже. А пока трясусь в метро, еду до станции «Тушинская» с баулом, в котором все мои нехитрые пожитки. Оттрясся положенные три с половиной часа на электричке Владимир-Москва и добираюсь до съемной квартиры в сталинском доме по улице Вишневая. Время - 22.30. Так что Москва ночная.

 

Не-а, нет, мужики. Это не про страдание лимиты в процессе становления. Да ну на…

 

Это было бы слишком скучно. Поиски работы, макароны, три-четыре часа в день под землей, чтение журнала «7 Дней» через плечи пассажиров метро, бутылка пива на скамеечке по воскресеньям.
Этот рассказ про драки. Веселее?

 

Вот, значит, трясусь я в метро, вагон полупустой. Входят двое молодых пацанов, лет так по двадцать пять. Наглые, полупьяные, веселые. Слово за слово, сцепились они с мужиком выпившим. Бил его один. Резко, зло. Не давая подняться с сиденья. Ударил нечетко пару раз, затем захватил за куртку и рванул мужика головой о поручень. Один раз, второй, третий. Затем рывком завалил на пол и отвесил пинков пять. Второй стоял с открытым пивом, нервно глотал, смотрел. Весь вагон делал то же самое, хотя пива у него не было.

 

Я ощущал позывы вмешаться, но взгляд мой опускался на баул, рука щупала кошель в кармане джинсов, а мозги прикидывали перспективу общения с доблестной московской милицией. Перспектива эта меня не радует. Я сдерживаюсь. Пацаны на гребне волны, экзистенции бьют ключом, ведут себя как на передовой. Остановка, они резко срываются, пытаясь сказать что-то внушительное напоследок. Получается жалко и смешно. Мужик на полу шевелится, делая робкие попытки приподняться. Весь вагон прячет глаза. Москва - каждый сам за себя.

 

Я помог мужику встать. Особо он не пострадал: прикрывался хорошо. Сечек нет. На голове будет пара шишек, пожалуй, от столкновения с поручнями да плащ в следах сорок третьего размера. Натягивание на поручни беру на заметку: первый м-а-а-сковский спецприем. Поприветствовал меня город, а я запомнил, намотал на ус.

 

В метро часто дерутся. В вагонах. По-обезьяньи быстро, суматошно суча ручонками и истерично убегая на остановках. Запомнил один анекдотичный случай с неонацистами.

 

Опять подземка, переполненный вагон, и я стою в середине. Вдруг начинается массовый отток от входа. Я продираюсь против течения и через плечи вижу, что на площадке перед выходом идет драка: человека четыре свинообразной наружности дерутся с четырьмя четко выраженными кавказцами. Свинообразные в спортивных, провисших на коленях брюках, с пивными животами и красными коротко стриженными рожами.

 

Как понял, они наехали на одного кавказца и не заметили его друзей. Те быстро скооперировались и дали отпор. Драться не умеют ни те, ни эти. Смотреть просто умора. Толстый нацист орет: «Жарь, жарь!» Сучит кулачонками в хаотичном порядке: удары смазанные, неакцентированные. Кавказцы отвечают вполне достойно. Исход боя неясен.

 

Пытаюсь пролезть вперед и зацепить кого-нибудь из нациков или кавказцев в затылок. Стоят здоровые дяди, мешают мне, маленькому - протиснуться не дают. Вагон молчит. Все как обычно. Толпа - не протолкнуться, а на площадке перед выходом - боевые действия.

 

Остановка «Площадь Революции». Самый жирный нацик запускает руку по локоть в свои штаны украинского фасона и достает нож сантиметров так шестьдесят длиной. Орет: «Стоять, ССУКИ!!!» «Сам СУКА!» - нашелся в ответ маленький кавказец. Неонацисты играют отступление последними аккордами смазанных ударов и выбегают, пытаясь сделать вид, что это отступление победителей.

 

Через две остановки русский народ в вагоне начинает возмущаться:

 

- Совсем оборзели, прямо в вагоне поножовщину устраивают!
- Суда на них нету, милиции!
- А все стоят! Боятся!

 

Всегда найдется маленькая юркая старушонка, которая будет орать громче всех, подзуживая и подзуживаясь до пены у рта. Народ подозрительно смотрит на мою бритую рожу. Под прокурорскими взглядами у меня появляется желание достать паспорт и огласить миру свою еврейскую фамилию. Сдерживает мысль, что наверняка скажут, что это евреи все подстроили и стоят в сторонке. Слава Богу, моя остановка. Отрастить что ли шевелюру?

 

По вечерам в метро обязательно найдется избитый: шатаясь, как пьяный, а иногда и просто, без как, с контуженным взглядом и сочащейся кровью из носа и разбитых губ, робко сядет на краешек сиденья и сделает равнодушный вид - мол, не обращайте внимания, пустяки, дело житейское.
Столько избитых, сколько ездит вечером в метро, нет негде. Я только один это вижу?

 

Я вообще человек в драках сведущий. Моя первая московская драка произошла после двух месяцев пребывания в столице, когда моих финансовых возможностей хватало на чебурек один раз в день. Спеша купить этот кусок неопознанной пищи, я недосмотрел стоящего в очереди передо мной поддатого парня. Он высказал свои претензии в грубой форме и выложил аргументы в лице двух подошедших товарищей.

 

Выглядел я недостаточно круто в замызганной бесформенной куртке, поэтому мои извинения не были приняты во внимание. Зато двойка в голову с последующим проходом в ноги, поднятием на плечо и сбросом головой в лужу у киоска-чебуречной внимание привлекла. Одному из его товарищей оказалось достаточно лоу-кика, второй решил не играть в рулетку с незнакомым отморозком в моем лице. Я с сожалением посмотрел на мой лежащий в луже рядом с пускающим красные пузыри пацаном чебурек.

 

Было это рядом с выходом из метро. Из моего метро. И так как пришлось бегом спасаться от некстати подвернувшегося пэпээсника, то я пересел на автобусы. Это избавило меня на какое-то время от лицезрения избитых рож в московской подземке.

 

Самые опасные люди наземного транспорта - это контролеры. Речь идет о начале 2000-х годов, когда автоматические турникеты еще не пристроились уютно на передних платформах автобусов и троллейбусов города Москвы. Обычно их трое, и они берут, к примеру, автобус, как группа захвата особого назначения. Быстро определяют потрепанных жизнью и безответных бедолаг и тащат их наружу, как, наверное, черти волокут в ад свою жертву, для вымогательства потрепанных смятых бумажек. Сминают слабое сопротивление, давят психологически и нередко физически.

 

Когда у тебя нет работы, денег, то сложно развлекаться. Моей забавой в таких условиях была безбилетная езда на троллейбусах по Ленинскому проспекту и проспекту Вернадского. Я научился четко выцеплять замаскированных контролеров, знал их любимые остановки для проверок и даже некоторых из них - в лицо. Когда настроение было плохое, то я пропускал момент захвата и позволял им себя поймать, чтобы быть извлеченным на улицу для попытки ограбления. Примерно раз в месяц такие попытки заканчивались дракой.

 

Помню совсем беспредельный случай: предъявляю пробитый билет здоровенному рыжему малому, который назвался контролером.

 

- Ты его только сейчас пробил, билет недействителен. На выход.

 

Я внимательно посмотрел на него: красная рожа, рост 190, вес под сотню, лет 28, длинное черное пальто, кепка, кожаные перчатки. Он нетерпеливо - на меня: белая замерзшая рожа, рост 170, килограмм 77 вес, 25 лет, вязаная шапочка-гондонка, джинсовая куртка в обтяжку, в общем, Иван Иванушкой. В кармане у меня тридцатка и… и все. Взбесил он меня: день был неудачный, депрессия, безденежье и мудаки кругом. Короче, я вышел.

 

Девяносто пять процентов драк состоит из двух действующих лиц: жертвы и палача. Непонимание рыжего по поводу определения его роли рассеялось сразу. Когда он наклонился ко мне, я ударил его согнутой под 90 градусов рукой. Коротко, как пингвин плавником махнул. Удар пришелся по его левому виску моим правым предплечьем, внутренней стороною, ближе к локтю. Его чуть глушануло и повело ударной волной. Дистанция увеличилась, и я на подскоке ударил тайсоновским боковым левой в голову. Кепка с его головы, сделав неуправляемое пилотирование, спланировала метров на пять. Карманы чистить я не стал. Все-таки проспект Вернадского, одна остановка до «Юго-Западной». Вот до нее и пришлось пройтись быстрым шагом.

 

Сегодня я пропустил момент захвата. Реакция не сработала, но тому есть оправдание. Контролер обращается ко мне: «Ваш билетик!», но потом стыдливо замолкает и говорит: «Да ладно, не надо». Сочувственно смотрит, и есть почему!

Выгляжу я что Франкенштейн! Весь в зеленке, национальном универсальном медицинском средстве, с нитками, торчащими из восьми швов на моих губах! Подрался неудачно, вот и еду с травмпункта, что на Ленинском проспекте. Москва бойцовская и меня пометила. Там, где кровь сочится, зеленка становится черного цвета и чуть подтекает. Я просил врача зашить меня поаккуратнее, но та ответила, что она не пластический хирург. И получилось, как получилось.

 

Кстати, если московский контролер краснодарского происхождения в 2002 году позволяет вам проехаться без билета, то это значит - край. Плинтус. Ниже падать уже некуда.

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

9253523_m.jpg

 

***************

 

9253522_m.jpg

 

 

Летят утки

 


Шева

 

Гостиница называлась…
А впрочем, какая, читатель, тебе разница, как она называлась?
Ведь для того, что произошло в ней в этот удивительный день, название гостиницы уж точно никакой роли не играло.

 

…Марк Игоревич был, как любил говорить о себе Карлсон, мужчина в расцвете сил. Разве что без пропеллера. Зато - с остатками былых кудрей на голове.

 

После дежурного завтрака в гостиничном ресторане он неспешно дефилировал к лифту, чтобы подняться в номер.

Его едва не сбила девушка, влетевшая с улицы в холл гостиницы с объемным ящиком, обернутым плотной бумагой. Но судя по тому, какой летящей походкой она подбежала к лифтам, ящик не был тяжелым.

 

Марк Игоревич подсознательно, то есть - на уровне члена, отметил стройность фигуры и достойные формы девушки. С грустью подумав о том, что давно не вкушал молодых плодов.

 

Раскрылись двери подъехавшего лифта.
Марк Игоревич галантно помог девушке с ящиком. Тот действительно был подозрительно легок.
Лифт начал подниматься.

 

«Эх! Был бы моложе, слова б сами нашлись!» - с грустью подумал Марк Игоревич, стараясь не пялиться на призывно выпирающие из майки девичьи соски.
И вдруг…

 

Лифт резко дернулся и замер. Явно между этажами.

 

«Вот и повод будет! Познакомиться!» - обрадовано подумал про себя Марк Игоревич.

 

Тут же он проявил большую активность. Энергично нажал на кнопку вызова диспетчера. Четко и внятно, с отмеренной дозой наигранного возмущения обрисовал ситуацию.

 

- Ждите! Щас вызову лифтеров! - подозрительно бодро ответила тетка из динамика. И отключилась.
- Вот же б…ой, черт! - раздраженно сказала девушка.
- Опять на работу опоздаю. Чертов лифт! Уже третий раз застряла. Хорошо, хоть вниз не полетели!
- А вы здесь работаете? - учтиво спросил Марк Игоревич.
- Да! Горничной на десятом этаже, - ответила дивчина.

 

Через пять минут Марк Игоревич уже знал, что девушку зовут Ингой. А Инга узнала, что разговаривает с солидным человеком, приехавшим к ним в командировку из столицы. По важному делу.
Через некоторое время почти светский разговор вдруг заглох.

 

Инга начала вести себя как-то странно. Круговыми движениями она начала массировать живот, постанывая при этом. Потом закусила губу,- было видно, что она еле сдерживается.

 

Марк Игоревич, как человек деликатный, интеллигентный, подражая американским киногероям, участливо спросил у Инги:
- Что-то не так? Я могу чем-то помочь?
Та, закатывая глаза, прошептала: - Йобаные сырники…
- Что-что? - не расслышав, переспросил Марк Игоревич.
- Усираюсь, не могу больше! - срывающиеся голосом почти крикнула Инга.

 

Марк Игоревич мгновенно проявил лучшие качества джентльмена.
Без раздумий он протянул Инге полиэтиленовый пакет, который до этого мял в руках: - А вы постелите в уголку и …Не стесняйтесь, одним словом! А я отвернусь!
Сказано - сделано!

 

По характерным звукам, а также распространившемуся по лифту густому, - а может - и жидкому запаху, Марк Игоревич понял, - безвыходных ситуаций не бывает.

Эх! Как сказал поэт, - и дым Отечества нам сладок и приятен…

 

Через какое-то время процесс, видно, подошел к логическому завершению. И Марк Игоревич опять услышал смущенный девичий голосок: - А салфеточки у вас не найдется?
- Чего нет, того нет! - растерянно ответил Марк Игоревич. И тут он услышал, что в запакованном ящике, который он помог Инге затащить в лифт, что-то или кто-то шевелится. Его немногочисленные волосы на голове встали дыбом.
- Что там?! - испуганно спросил он.
- Да это утята, - раздался голос Инги из-за спины. - Напарница попросила из села привезти, для своих родичей, вот я и тащила. Как дура! - добавила она обиженным тоном.
- Позвольте, позвольте! - вдруг обрадовано нашелся Марк Игоревич. - Не знаю, читали вы или нет, но был такой писатель, - Рабле. Так вот, он писал, что как раз маленькими утятами лучше всего…
- Что лучше всего?
- Прошу прощения… подтираться!
Повисла пауза.

Ловкая, неловкая, - не нам судить. Скажите спасибо, что нас там не было. Можно подумать, вы сырники с несвежей сметаной никогда не ели!

 

Марк Игоревич услышал нежное девичье: - Ну, тогда достаньте мне парочку! Там сбоку есть дверца с крючком..

 

Марк Игоревич по очереди достал из ящика двоих лапчатых желтых пушистиков с широкими носами и, не оборачиваясь, протянул их Инге.

Сначала недовольно крякнул первый, потом, судя по голосу, пришла очередь второго поучаствовать в процессе, - и дверца за ними опять закрылась.

 

- Можете поворачиваться! - сказала Инга. Лежащий в углу пакет хоть и был туго завязан вверху, но воздух в лифте, конечно, не озонировал.
Обоим было неловко.
Хотя, казалось бы, - почему? Дело то житейское!

 

Марк Игоревич опять нажал кнопку связи: - Ну долго еще?
- Да уже на подходе, через пять минут будут! - ответил динамик женским голосом.

 

Марк Игоревич застенчиво посмотрел на Ингу.
Как ни странно, после того, как девушка просралась, она даже похорошела. Щечки стали пунцовыми. Губы так же заманчиво блестели помадой.

 

Более того, по брошенному на него взгляду Марк Игоревич понял, что отношения после происшедшего стали между ними почти родственными.

 

Человек такая скотина, что ко всему быстро привыкает. А тем более, к такой мелочи, как запаху. Вот он был, а вот уже вроде как и нет. И чуйства опять расцветают цветком надежды.

 

Инга, тоже видно вспомнив зарубежный кинематограф, решила брать быка за рога.
- Я вам так благодарна! Вы такой джентльмен! Я могу вас как-то отблагодарить? Чисто по - человечески?
Марк Игоревич приосанился. Мысли идти в отказ даже не возникло. Тем более, по-человечески… это ж, неужели?!

 

Инга сразу все поняла. Единственное, она высказала маленькую просьбу.

- Вы знаете, я сегодня в новых колготах, и на пол становиться коленями не хотелось бы. Вы не могли стать как-то выше?
- Но как?
- А становитесь на ящик с утятами! Он крепкий. Я наклонюсь, и у нас все получится.
- Но мне как-то неловко, - вон у ящичка какая красивая упаковка. Следы останутся. Я, пожалуй, сниму обувь. И носки, пожалуй, тоже.
- Ну, если вы такой щепетильный, - разбувайтесь.

 

Марк Игоревич снял обувь и носки, пошевелил зачем-то пальцами ног. Далее он осторожно встал на ящик с цыплятами и застенчиво застыл в неведении, - она или он должен высвободить его хуй, который он интеллигентно называл словом член.

 

Инга, явно далекая от этимологии и «страданий Вертера», очень быстро распоясала и опустила ненужное тряпье к подрагивающим в коленках от нетерпения ногам Марка Игоревича.

 

- Ух ты, обрезанный! Мне всего лишь третий раз попадается! – прокомментировала она хозяйство Марка Игоревича.
Затем, крепко обхватив его быстро твердеющий агрегат ладонью правой руки, сделала несколько фрикций.

 

Потом сжала рукой яички, круговым движений кончика языка провела по головке членохуя Марка Игоревича и, не выпуская ее со рта, заглотила мускул любви чуть не до основания.

Дальше?
Вы не читатели, а извращенцы какие-то!
А вот - хуюшки!
Гениальный оборот в свое время придумал Николай Васильевич, - мое перо не в силах описать…

 

Вот так бы, наверное, и стонали Марк Игоревич и Инга еще долго, изнемогая, как писали давеча дамы от литературы, от сладострастных ласк и утех, но увы…
Не все, как пишут в священных скрижалях, коту масленица.

 

Кабинка лифта вдруг резко двинулась вниз, но тут же остановилась. Одновременно, не с обычной плавностью и шелестом, а с грохотом и лязгом открылись двери.

 

В результате такого непредвиденного маневра подлого лифта членохуй Марка Игоревича выскочил из заслюнявленного рта Инги. Но при этом не растерялся, ибо был он уже на пределе творческих конвульсией, и выстрелил перед собой, чем мог.
А поскольку давно не ебался, то смог он много.

 

Часть капель субстанции, покрупнее, осела на прическе Инги, в силу неожиданности ситуевины не успевшей подняться.

Остальной же части, размерами помельче, но числом поболе, удалось прицельно испачкать комбинезоны обоих лифтеров.

 

Те стояли напротив лифта и так удачно, а главное - вовремя, сунули свои мужественные ебальники настоящих мастеров своего дела в раскрытые створки кабинки.

 

Будто два гинеколога, желающих получше рассмотреть нетривиальный случай.

 

Марк Игоревич, как стоял на ящике с цыплятами с опущенными брюками и трусами без обуви и носков, так и застыл в ожидании неминуемого дальнейшего пиздеца, позора и всего того, чего он больше всего боялся на своем чиновничьем поприще.

 

Лифтеры отшатнулись от лифта, потому что кроме вулканического выброса Марка Игоревича, в нос им ударило амбрэ от остатков сырников.

- Картина Репина…, - только и смог вымолвить черноусый, повыше и постарше, похожий на популярного комедийного актера.
- Маслом! - угрюмо дополнил тот, что был моложе, брезгливо смахивая с комбеза похожие на сопли прозрачные капли.

 

Немую мизансцену громким писком лишь нарушали расшумевшиеся утята.

 

Марк Игоревич ступил босыми ногами на пол лифта. Вспомнил свой кабинет.

И вдруг негромко затянул: - Ле-е-е-е-тя-я-я-я-т утки…

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

9253523_m.jpg

 

***************

 

9253522_m.jpg

 

 

Летят утки

 

Шева

 

Гостиница называлась…

А впрочем, какая, читатель, тебе разница, как она называлась?

Ведь для того, что произошло в ней в этот удивительный день, название гостиницы уж точно никакой роли не играло.

 

…Марк Игоревич был, как любил говорить о себе Карлсон, мужчина в расцвете сил. Разве что без пропеллера. Зато - с остатками былых кудрей на голове.

 

После дежурного завтрака в гостиничном ресторане он неспешно дефилировал к лифту, чтобы подняться в номер.

Его едва не сбила девушка, влетевшая с улицы в холл гостиницы с объемным ящиком, обернутым плотной бумагой. Но судя по тому, какой летящей походкой она подбежала к лифтам, ящик не был тяжелым.

 

Марк Игоревич подсознательно, то есть - на уровне члена, отметил стройность фигуры и достойные формы девушки. С грустью подумав о том, что давно не вкушал молодых плодов.

 

Раскрылись двери подъехавшего лифта.

Марк Игоревич галантно помог девушке с ящиком. Тот действительно был подозрительно легок.

Лифт начал подниматься.

 

«Эх! Был бы моложе, слова б сами нашлись!» - с грустью подумал Марк Игоревич, стараясь не пялиться на призывно выпирающие из майки девичьи соски.

И вдруг…

 

Лифт резко дернулся и замер. Явно между этажами.

 

«Вот и повод будет! Познакомиться!» - обрадовано подумал про себя Марк Игоревич.

 

Тут же он проявил большую активность. Энергично нажал на кнопку вызова диспетчера. Четко и внятно, с отмеренной дозой наигранного возмущения обрисовал ситуацию.

 

- Ждите! Щас вызову лифтеров! - подозрительно бодро ответила тетка из динамика. И отключилась.

- Вот же б…ой, черт! - раздраженно сказала девушка.

- Опять на работу опоздаю. Чертов лифт! Уже третий раз застряла. Хорошо, хоть вниз не полетели!

- А вы здесь работаете? - учтиво спросил Марк Игоревич.

- Да! Горничной на десятом этаже, - ответила дивчина.

 

Через пять минут Марк Игоревич уже знал, что девушку зовут Ингой. А Инга узнала, что разговаривает с солидным человеком, приехавшим к ним в командировку из столицы. По важному делу.

Через некоторое время почти светский разговор вдруг заглох.

 

Инга начала вести себя как-то странно. Круговыми движениями она начала массировать живот, постанывая при этом. Потом закусила губу,- было видно, что она еле сдерживается.

 

Марк Игоревич, как человек деликатный, интеллигентный, подражая американским киногероям, участливо спросил у Инги:

- Что-то не так? Я могу чем-то помочь?

Та, закатывая глаза, прошептала: - Йобаные сырники…

- Что-что? - не расслышав, переспросил Марк Игоревич.

- Усираюсь, не могу больше! - срывающиеся голосом почти крикнула Инга.

 

Марк Игоревич мгновенно проявил лучшие качества джентльмена.

Без раздумий он протянул Инге полиэтиленовый пакет, который до этого мял в руках: - А вы постелите в уголку и …Не стесняйтесь, одним словом! А я отвернусь!

Сказано - сделано!

 

По характерным звукам, а также распространившемуся по лифту густому, - а может - и жидкому запаху, Марк Игоревич понял, - безвыходных ситуаций не бывает.

Эх! Как сказал поэт, - и дым Отечества нам сладок и приятен…

 

Через какое-то время процесс, видно, подошел к логическому завершению. И Марк Игоревич опять услышал смущенный девичий голосок: - А салфеточки у вас не найдется?

- Чего нет, того нет! - растерянно ответил Марк Игоревич. И тут он услышал, что в запакованном ящике, который он помог Инге затащить в лифт, что-то или кто-то шевелится. Его немногочисленные волосы на голове встали дыбом.

- Что там?! - испуганно спросил он.

- Да это утята, - раздался голос Инги из-за спины. - Напарница попросила из села привезти, для своих родичей, вот я и тащила. Как дура! - добавила она обиженным тоном.

- Позвольте, позвольте! - вдруг обрадовано нашелся Марк Игоревич. - Не знаю, читали вы или нет, но был такой писатель, - Рабле. Так вот, он писал, что как раз маленькими утятами лучше всего…

- Что лучше всего?

- Прошу прощения… подтираться!

Повисла пауза.

Ловкая, неловкая, - не нам судить. Скажите спасибо, что нас там не было. Можно подумать, вы сырники с несвежей сметаной никогда не ели!

 

Марк Игоревич услышал нежное девичье: - Ну, тогда достаньте мне парочку! Там сбоку есть дверца с крючком..

 

Марк Игоревич по очереди достал из ящика двоих лапчатых желтых пушистиков с широкими носами и, не оборачиваясь, протянул их Инге.

Сначала недовольно крякнул первый, потом, судя по голосу, пришла очередь второго поучаствовать в процессе, - и дверца за ними опять закрылась.

 

- Можете поворачиваться! - сказала Инга. Лежащий в углу пакет хоть и был туго завязан вверху, но воздух в лифте, конечно, не озонировал.

Обоим было неловко.

Хотя, казалось бы, - почему? Дело то житейское!

 

Марк Игоревич опять нажал кнопку связи: - Ну долго еще?

- Да уже на подходе, через пять минут будут! - ответил динамик женским голосом.

 

Марк Игоревич застенчиво посмотрел на Ингу.

Как ни странно, после того, как девушка просралась, она даже похорошела. Щечки стали пунцовыми. Губы так же заманчиво блестели помадой.

 

Более того, по брошенному на него взгляду Марк Игоревич понял, что отношения после происшедшего стали между ними почти родственными.

 

Человек такая скотина, что ко всему быстро привыкает. А тем более, к такой мелочи, как запаху. Вот он был, а вот уже вроде как и нет. И чуйства опять расцветают цветком надежды.

 

Инга, тоже видно вспомнив зарубежный кинематограф, решила брать быка за рога.

- Я вам так благодарна! Вы такой джентльмен! Я могу вас как-то отблагодарить? Чисто по - человечески?

Марк Игоревич приосанился. Мысли идти в отказ даже не возникло. Тем более, по-человечески… это ж, неужели?!

 

Инга сразу все поняла. Единственное, она высказала маленькую просьбу.

- Вы знаете, я сегодня в новых колготах, и на пол становиться коленями не хотелось бы. Вы не могли стать как-то выше?

- Но как?

- А становитесь на ящик с утятами! Он крепкий. Я наклонюсь, и у нас все получится.

- Но мне как-то неловко, - вон у ящичка какая красивая упаковка. Следы останутся. Я, пожалуй, сниму обувь. И носки, пожалуй, тоже.

- Ну, если вы такой щепетильный, - разбувайтесь.

 

Марк Игоревич снял обувь и носки, пошевелил зачем-то пальцами ног. Далее он осторожно встал на ящик с цыплятами и застенчиво застыл в неведении, - она или он должен высвободить его хуй, который он интеллигентно называл словом член.

 

Инга, явно далекая от этимологии и «страданий Вертера», очень быстро распоясала и опустила ненужное тряпье к подрагивающим в коленках от нетерпения ногам Марка Игоревича.

 

- Ух ты, обрезанный! Мне всего лишь третий раз попадается! – прокомментировала она хозяйство Марка Игоревича.

Затем, крепко обхватив его быстро твердеющий агрегат ладонью правой руки, сделала несколько фрикций.

 

Потом сжала рукой яички, круговым движений кончика языка провела по головке членохуя Марка Игоревича и, не выпуская ее со рта, заглотила мускул любви чуть не до основания.

Дальше?

Вы не читатели, а извращенцы какие-то!

А вот - хуюшки!

Гениальный оборот в свое время придумал Николай Васильевич, - мое перо не в силах описать…

 

Вот так бы, наверное, и стонали Марк Игоревич и Инга еще долго, изнемогая, как писали давеча дамы от литературы, от сладострастных ласк и утех, но увы…

Не все, как пишут в священных скрижалях, коту масленица.

 

Кабинка лифта вдруг резко двинулась вниз, но тут же остановилась. Одновременно, не с обычной плавностью и шелестом, а с грохотом и лязгом открылись двери.

 

В результате такого непредвиденного маневра подлого лифта членохуй Марка Игоревича выскочил из заслюнявленного рта Инги. Но при этом не растерялся, ибо был он уже на пределе творческих конвульсией, и выстрелил перед собой, чем мог.

А поскольку давно не ебался, то смог он много.

 

Часть капель субстанции, покрупнее, осела на прическе Инги, в силу неожиданности ситуевины не успевшей подняться.

Остальной же части, размерами помельче, но числом поболе, удалось прицельно испачкать комбинезоны обоих лифтеров.

 

Те стояли напротив лифта и так удачно, а главное - вовремя, сунули свои мужественные ебальники настоящих мастеров своего дела в раскрытые створки кабинки.

 

Будто два гинеколога, желающих получше рассмотреть нетривиальный случай.

 

Марк Игоревич, как стоял на ящике с цыплятами с опущенными брюками и трусами без обуви и носков, так и застыл в ожидании неминуемого дальнейшего пиздеца, позора и всего того, чего он больше всего боялся на своем чиновничьем поприще.

 

Лифтеры отшатнулись от лифта, потому что кроме вулканического выброса Марка Игоревича, в нос им ударило амбрэ от остатков сырников.

- Картина Репина…, - только и смог вымолвить черноусый, повыше и постарше, похожий на популярного комедийного актера.

- Маслом! - угрюмо дополнил тот, что был моложе, брезгливо смахивая с комбеза похожие на сопли прозрачные капли.

 

Немую мизансцену громким писком лишь нарушали расшумевшиеся утята.

 

Марк Игоревич ступил босыми ногами на пол лифта. Вспомнил свой кабинет.

И вдруг негромко затянул: - Ле-е-е-е-тя-я-я-я-т утки…

 

Сильно!http://www.litmir.co/br/?b=27179

Share this post


Link to post
Share on other sites
 

Василий Шукшин

Сапожки

Ездили в город за запчастями… И Сергей Духанин увидел там в магазине женские сапожки. И потерял покой: захотелось купить такие жене. Хоть один раз-то, думал он, надо сделать ей настоящий подарок. Главное, красивый подарок… Она таких сапожек во сне не носила.

Сергей долго любовался на сапожки, потом пощелкал ногтем по стеклу прилавка и спросил весело:

– Это сколько же такие пипеточки стоят?

– Какие пипеточки? – не поняла продавщица.

– Да вот… сапожки-то.

– Пипеточки какие-то… Шестьдесят пять рублей. Сергей чуть вслух не сказал "О, "!.."– протянул:

– Да… Кусаются.

Продавщица презрительно посмотрела на него. Странный они народ, продавщицы: продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг.

Ну, дьявол с ними, с продавщицами. Шестьдесят пять рублей у Сергея были. Было даже семьдесят пять. Но… Он вышел на улицу, закурил и стал думать. Вообще-то не для деревенской грязи такие сапожки, если уж говорить честно. Хотя она их, конечно, беречь будет… Раз в месяц и наденет-то – сходить куда-нибудь. Да и не наденет в грязь, а – посуху. А радости сколько! Ведь это же черт знает какая дорогая минута, когда он вытащит из чемодана эти сапожки и скажет: "На, носи".

Сергей пошел к ларьку, что неподалеку от магазина, и стал в очередь за пивом.

Представил Сергей, как заблестят глаза у жены при виде этих сапожек. Она иногда, как маленькая, до слез радуется. Она вообще-то хорошая. С нами жить – надо терпение да терпение, думал Сергей. Одни проклятые выпивки чего стоят. А ребятишки, а хозяйство… Нет, они двужильные, что могут выносить столько. Тут хоть как-нибудь, да отведешь душу: выпьешь когда – все легче маленько, а ведь они с утра до ночи, как заводные.

Очередь двигалась медленно, мужики без конца "повторяли". Сергей думал.

Босиком она, правда, не ходит, чего зря прибедняться-то? Ходит, как все в деревне ходят… Красивые, конечно, сапожки, но не по карману. Привезешь, а она же первая заругает. Скажет, на кой они мне, такие дорогие! Лучше бы девчонкам чего-нибудь взял, пальтишечки какие-нибудь – зима подходит.

Наконец Сергей взял две кружки пива, отошел в сторону и медленно стал пропускать по глоточку. И думал.

Вот так живешь – сорок пять лет уже, – все думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идет… И так и подойдешь к той ямке, в которую надо ложиться, – а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать? Вот же: есть деньги, лежат необыкновенные сапожки – возьми, сделай радость человеку! Может, и не будет больше такой возможности. Дочери еще не невесты – чего-ничего, а надеть можно – износят. А тут – один раз в жизни… Сергей пошел в магазин.

– Ну-ка дай-ка их посмотреть, – попросил он.

– Чего?

– Сапожки.

– Чего их смотреть? Какой размер нужен?

– Я на глаз прикину. Я не знаю, какой размер.

– Едет покупать, а не знает, какой размер. Их примерять надо, это не тапочки.

– Я вижу, что не тапочки. По цене видно, хэ-хэ…

– Ну и нечего их смотреть.

– А если я их купить хочу?

– Как же купить, когда даже размер не знаете?

– А вам-то что? Я хочу посмотреть.

– Нечего их смотреть. Каждый будет смотреть.

– Ну, вот чего, милая, – обозлился Сергей, – я же не прошу показать мне ваши панталоны, потому что не желаю их видеть, а прошу показать сапожки, которые лежат на прилавке.

– А вы не хамите здесь, не хамите! Нальют глаза-то и начинают…

– Чего начинают? Кто начинает? Вы то, поили меня что так говорите?

Продавщица швырнула ему один сапожок. Сергей взял его, повертел, поскрипел хромом, пощелкал ногтем по лаково блестевшей подошве… Осторожненько запустил руку вовнутрь…

"Нога-то в нем спать будет", – подумал радостно

– Шестьдесят пять ровно?– спросил он.

Продавщица молча, зло смотрела на него.

"О господи!– изумился Сергей. – Прямо ненавидит. За что?"

– Беру, – сказал он поспешно, чтоб продавщице поскорей бы уже отмякла, что ли, – не зря же он отвлекает ее, берет же он эти сапожки. – Вам платить или кассиру?

Продавщица, продолжая смотреть на него, сказала негромко:

– В кассу.

– Шестьдесят пять ровно или с копейками?

Продавщица все глядела на него; в глазах ее, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть. Сергей струсил… Молча поставил сапожок и пошел к кассе. "Что она?! Сдурела, что ли, – так злиться? Так же засохнуть можно, не доживя веку".

Оказалось, шестьдесят пять рублей ровно. Без копеек. Сергей подал чек продавщице. В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди. "Больная, наверно", – пожалел Сергей.

А продавщица чек не брала. Сергей поднял глаза… Теперь в глазах продавщицы была и ненависть, и какое-то еще странное удовольствие.

– Я прошу сапожки.

– На контроль, – негромко сказала она.

– Где это? – тоже негромко спросил Сергей, чув ствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу.

Продавщица молчала. Смотрела.

– Где контроль-то? – Сергей улыбнулся прямо в глаза ей. – А? Да не гляди ты на меня, не гляди, милая, – женатый я. Я понимаю, что в меня сразу можно влюбиться, но… что я сделаю? Терпи уж, что сделаешь? Так где, говоришь, контроль-то?

У продавщицы даже ротик сам собой открылся… Такого она не ждала.

Сергей отправился искать контроль.

"О-о! – подивился он на себя. – Откуда что взялось! Надо же так уесть бабу. А вот не будешь психовать зря. А то стоит – вся изозлилась".

На контроле ему выдали сапожки, и он пошел к своим, на автобазу, чтобы ехать домой. (Они приезжали на своих машинах, механик и еще два шофера.)

Сергей вошел в дежурку, полагая, что тотчас же все потянутся к его коробке – что, мол, там? Никто даже не обратил внимания на Сергея. Как всегда – спорили. Видели на улице молодого попа и теперь выясняли, сколько он получает. Больше других орал Витька Кибяков, рябой, бледный, с большими печальными глазами. Даже когда он надрывался и, между прочим, оскорблял всех, глаза оставались печальными и умными, точно они смотрели на самого Витьку – безнадежно грустно.

– Ты знаешь, что у него персональная "Волга"?! – кричал Рашпиль (Витьку звали "Рашпиль"), – У их, когда они еще учатся, стипендия – сто пятьдесят рублей! Понял? Сти-пен-дия!

– У них есть персональные, верно, но не у молодых. Чего ты мне будешь говорить? Персональные – у этих… апостолов. Не у апостолов, а у этих… как их?..

– Понял? У апостолов – персональные "Волги"! Во, пень дремучий. Сам ты апостол!

– Сто пятьдесят стипендия! А сколько же тогда оклад?

– А ты что, думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться? На! Пятьсот рублей хотел?

– Он должен быть верующим!

Сергей не хотел ввязываться в спор, хотя мог бы поспорить: пятьсот рублей молодому попу – это много. Но спорить сейчас об этом… Нет, Сергею охота было показать сапожки. Он достал их, стал разглядывать. Сейчас все заткнутся с этим попом… Замолкнут. Не замолкли. Посмотрели, и все. Один только протянул руку – покажи. Сергей дал сапожок. Шофер (незнакомый) поскрипел хромом, пощелкал железным ногтем по подошве… И полез грязной лапой в белоснежную, нежную… внутрь сапожка. Сергей отнял сапожок.

– Куда ты своим поршнем?

Шофер засмеялся.

– Кому это?

– Жене.

Тут только все замолкли.

– Кому? – спросил Рашпиль.

– Клавке.

– Ну-ка?..

Сапожок пошел по рукам; все тоже мяли голенище, щелкали по подошве… Внутрь лезть не решались. Только расшеперивали голенище и заглядывали в белый, пушистый мирок. Один даже дунул туда зачем-то. Сергей испытывал прежде незнакомую гордость.

– Сколько же такие?

– Шестьдесят пять.

Все посмотрели на Сергея с недоумением. Сергей слегка растерялся.

– Ты что, офонарел?

1

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

 

Василий Шукшин

Сапожки

Ездили в город за запчастями… И Сергей Духанин увидел там в магазине женские сапожки. И потерял покой: захотелось купить такие жене. Хоть один раз-то, думал он, надо сделать ей настоящий подарок. Главное, красивый подарок… Она таких сапожек во сне не носила.

Сергей долго любовался на сапожки, потом пощелкал ногтем по стеклу прилавка и спросил весело:

– Это сколько же такие пипеточки стоят?

– Какие пипеточки? – не поняла продавщица.

– Да вот… сапожки-то.

– Пипеточки какие-то… Шестьдесят пять рублей. Сергей чуть вслух не сказал "О, "!.."– протянул:

– Да… Кусаются.

Продавщица презрительно посмотрела на него. Странный они народ, продавщицы: продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг.

Ну, дьявол с ними, с продавщицами. Шестьдесят пять рублей у Сергея были. Было даже семьдесят пять. Но… Он вышел на улицу, закурил и стал думать. Вообще-то не для деревенской грязи такие сапожки, если уж говорить честно. Хотя она их, конечно, беречь будет… Раз в месяц и наденет-то – сходить куда-нибудь. Да и не наденет в грязь, а – посуху. А радости сколько! Ведь это же черт знает какая дорогая минута, когда он вытащит из чемодана эти сапожки и скажет: "На, носи".

Сергей пошел к ларьку, что неподалеку от магазина, и стал в очередь за пивом.

Представил Сергей, как заблестят глаза у жены при виде этих сапожек. Она иногда, как маленькая, до слез радуется. Она вообще-то хорошая. С нами жить – надо терпение да терпение, думал Сергей. Одни проклятые выпивки чего стоят. А ребятишки, а хозяйство… Нет, они двужильные, что могут выносить столько. Тут хоть как-нибудь, да отведешь душу: выпьешь когда – все легче маленько, а ведь они с утра до ночи, как заводные.

Очередь двигалась медленно, мужики без конца "повторяли". Сергей думал.

Босиком она, правда, не ходит, чего зря прибедняться-то? Ходит, как все в деревне ходят… Красивые, конечно, сапожки, но не по карману. Привезешь, а она же первая заругает. Скажет, на кой они мне, такие дорогие! Лучше бы девчонкам чего-нибудь взял, пальтишечки какие-нибудь – зима подходит.

Наконец Сергей взял две кружки пива, отошел в сторону и медленно стал пропускать по глоточку. И думал.

Вот так живешь – сорок пять лет уже, – все думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идет… И так и подойдешь к той ямке, в которую надо ложиться, – а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать? Вот же: есть деньги, лежат необыкновенные сапожки – возьми, сделай радость человеку! Может, и не будет больше такой возможности. Дочери еще не невесты – чего-ничего, а надеть можно – износят. А тут – один раз в жизни… Сергей пошел в магазин.

– Ну-ка дай-ка их посмотреть, – попросил он.

– Чего?

– Сапожки.

– Чего их смотреть? Какой размер нужен?

– Я на глаз прикину. Я не знаю, какой размер.

– Едет покупать, а не знает, какой размер. Их примерять надо, это не тапочки.

– Я вижу, что не тапочки. По цене видно, хэ-хэ…

– Ну и нечего их смотреть.

– А если я их купить хочу?

– Как же купить, когда даже размер не знаете?

– А вам-то что? Я хочу посмотреть.

– Нечего их смотреть. Каждый будет смотреть.

– Ну, вот чего, милая, – обозлился Сергей, – я же не прошу показать мне ваши панталоны, потому что не желаю их видеть, а прошу показать сапожки, которые лежат на прилавке.

– А вы не хамите здесь, не хамите! Нальют глаза-то и начинают…

– Чего начинают? Кто начинает? Вы то, поили меня что так говорите?

Продавщица швырнула ему один сапожок. Сергей взял его, повертел, поскрипел хромом, пощелкал ногтем по лаково блестевшей подошве… Осторожненько запустил руку вовнутрь…

"Нога-то в нем спать будет", – подумал радостно

– Шестьдесят пять ровно?– спросил он.

Продавщица молча, зло смотрела на него.

"О господи!– изумился Сергей. – Прямо ненавидит. За что?"

– Беру, – сказал он поспешно, чтоб продавщице поскорей бы уже отмякла, что ли, – не зря же он отвлекает ее, берет же он эти сапожки. – Вам платить или кассиру?

Продавщица, продолжая смотреть на него, сказала негромко:

– В кассу.

– Шестьдесят пять ровно или с копейками?

Продавщица все глядела на него; в глазах ее, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть. Сергей струсил… Молча поставил сапожок и пошел к кассе. "Что она?! Сдурела, что ли, – так злиться? Так же засохнуть можно, не доживя веку".

Оказалось, шестьдесят пять рублей ровно. Без копеек. Сергей подал чек продавщице. В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди. "Больная, наверно", – пожалел Сергей.

А продавщица чек не брала. Сергей поднял глаза… Теперь в глазах продавщицы была и ненависть, и какое-то еще странное удовольствие.

– Я прошу сапожки.

– На контроль, – негромко сказала она.

– Где это? – тоже негромко спросил Сергей, чув ствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу.

Продавщица молчала. Смотрела.

– Где контроль-то? – Сергей улыбнулся прямо в глаза ей. – А? Да не гляди ты на меня, не гляди, милая, – женатый я. Я понимаю, что в меня сразу можно влюбиться, но… что я сделаю? Терпи уж, что сделаешь? Так где, говоришь, контроль-то?

У продавщицы даже ротик сам собой открылся… Такого она не ждала.

Сергей отправился искать контроль.

"О-о! – подивился он на себя. – Откуда что взялось! Надо же так уесть бабу. А вот не будешь психовать зря. А то стоит – вся изозлилась".

На контроле ему выдали сапожки, и он пошел к своим, на автобазу, чтобы ехать домой. (Они приезжали на своих машинах, механик и еще два шофера.)

Сергей вошел в дежурку, полагая, что тотчас же все потянутся к его коробке – что, мол, там? Никто даже не обратил внимания на Сергея. Как всегда – спорили. Видели на улице молодого попа и теперь выясняли, сколько он получает. Больше других орал Витька Кибяков, рябой, бледный, с большими печальными глазами. Даже когда он надрывался и, между прочим, оскорблял всех, глаза оставались печальными и умными, точно они смотрели на самого Витьку – безнадежно грустно.

– Ты знаешь, что у него персональная "Волга"?! – кричал Рашпиль (Витьку звали "Рашпиль"), – У их, когда они еще учатся, стипендия – сто пятьдесят рублей! Понял? Сти-пен-дия!

– У них есть персональные, верно, но не у молодых. Чего ты мне будешь говорить? Персональные – у этих… апостолов. Не у апостолов, а у этих… как их?..

– Понял? У апостолов – персональные "Волги"! Во, пень дремучий. Сам ты апостол!

– Сто пятьдесят стипендия! А сколько же тогда оклад?

– А ты что, думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться? На! Пятьсот рублей хотел?

– Он должен быть верующим!

Сергей не хотел ввязываться в спор, хотя мог бы поспорить: пятьсот рублей молодому попу – это много. Но спорить сейчас об этом… Нет, Сергею охота было показать сапожки. Он достал их, стал разглядывать. Сейчас все заткнутся с этим попом… Замолкнут. Не замолкли. Посмотрели, и все. Один только протянул руку – покажи. Сергей дал сапожок. Шофер (незнакомый) поскрипел хромом, пощелкал железным ногтем по подошве… И полез грязной лапой в белоснежную, нежную… внутрь сапожка. Сергей отнял сапожок.

– Куда ты своим поршнем?

Шофер засмеялся.

– Кому это?

– Жене.

Тут только все замолкли.

– Кому? – спросил Рашпиль.

– Клавке.

– Ну-ка?..

Сапожок пошел по рукам; все тоже мяли голенище, щелкали по подошве… Внутрь лезть не решались. Только расшеперивали голенище и заглядывали в белый, пушистый мирок. Один даже дунул туда зачем-то. Сергей испытывал прежде незнакомую гордость.

– Сколько же такие?

– Шестьдесят пять.

Все посмотрели на Сергея с недоумением. Сергей слегка растерялся.

– Ты что, офонарел?

1

 

Закрыть
 
1x1.gif
%D0%BA%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%82%D1%

Сергей взял сапожок у Рашпиля.

– Во! – воскликнул Рашпиль. – Серьга… дал! Зачем ей такие?

– Носить.

Сергей хотел быть спокойным и уверенным, но внутри у него вздрагивало. И привязалась одна тупая мысль: "Половина мотороллера. Половина мотороллера". И хотя он знал, что шестьдесят пять рублей – это не половина мотороллера, все равно упрямо думалось. "Половина мотороллера".

– Она тебе велела такие сапожки купить?

– При чем тут велела? Купил, и все.

– Куда она их наденет-то? – весело пытали Сергея. – Грязь по колено, а он – сапожки за шестьдесят пять рублей.

– Это ж зимние!

– А зимой в них куда?

– Потом, это ж на городскую ножку. Клавкина-то не полезет сроду… У ей какой размер-то? Это ж ей – на нос только.

– Какой она носит-то?

– Пошли вы!.. – вконец обозлился Сергей. – Чего вы-то переживаете?

Засмеялись.

– Да ведь жалко, Сережа! Не нашел же ты их, шестьдесят пять рублей-то.

– Я заработал, я и истратил, куда хотел. Чего базарить-то зря?

– Она тебе, наверно, резиновые велела купить? Резиновые… Сергей вовсю злился.

– Валяйте лучше про попа – сколько он все же получает?

– Больше тебя.

– Как эти… сидят, курва, чужие деньги считают. – Сергей встал. – Больше делать, что ли, нечего?

– А чего ты в бутылку-то лезешь? Сделал глупость, тебе сказали. И не надо так нервничать…

– Я и не нервничаю. Да чего ты за меня переживаешь-то?! Во, переживатель нашелся! Хоть бы у него взаймы взял, или что…

– Переживаю, потому что не могу спокойно на дураков смотреть. Мне их жалко…

– Жалко – у пчелки в попке. Жалко ему!

Еще немного позубатились и поехали домой. Дорогой Сергея доконал механик (они в одной машине ехали).

– Она тебе на что деньги-то давала? – спросил механик. Без ехидства спросил, сочувствуя. – На что-нибудь другое?

Сергей уважал механика, поэтому ругаться не стал.

– Ни на что. Хватит об этом.

 

Приехали в село к вечеру.

Сергей ни с кем не подосвиданькался… Не пошел со всеми вместе – отделился, пошел один. Домой. Клавдя и девочки вечеряли.

– Чего это долго-то? – спросила Клавдя. – Я уж думала, с ночевкой там будете.

– Пока получили да пока на автобазу перевезли… Да пока там их разделили по районам…

– Пап, ничего не купил? – спросила дочь, старшая, Груша.

– Чего? – По дороге домой Сергей решил так: если Клавка начнет косоротиться, скажет – дорого, лучше бы вместо этих сапожек… "Пойду и брошу их в колодец".

– Купил.

Трое повернулись к нему от стола. Смотрели. Так это "купил" было сказано, что стало ясно – не платок за четыре рубля купил муж, отец, не мясорубку. Повернулись к нему… Ждали.

– Вон, в чемодане. – Сергей присел на стул, полез за папиросами. Он так волновался, что заметил: пальцы трясутся.

Клавдя извлекла из чемодана коробку, из коробки вытянула сапожки… При электрическом свете они были еще красивей. Они прямо смеялись в коробке. Дочери повскакивали из-за стола… Заахали, заохали.

– Тошно мнеченьки! Батюшки мои!.. Да кому это?

– Тебе, кому.

– Тошно мнеченьки!.. – Клавдя села на кровать, кровать заскрипела… Городской сапожок смело полез на крепкую, крестьянскую ногу. И застрял. Сергей почувствовал боль. Не лезли… Голенище не лезло.

– Какой размер-то?

– Тридцать восьмой…

Нет, не лезли. Сергей встал, хотел натиснуть. Нет.

– И размер-то мой…

– Вот где не лезут-то. Голяшка.

– Да что же это за нога проклятая!

– Погоди! Надень-ка тоненький какой-нибудь чулок.

– Да кого там! Видишь?..

– Да…

– Эх-х!.. Да что же это за нога проклятая!

Возбуждение угасло.

– Эх-х! – сокрушалась Клавдя. – Да что же это за нога! Скольно они?..

– Шестьдесят пять. – Сергей закурил папироску. Ему показалось, что Клавдя не расслышала цену. Шестьдесят пять рубликов, мол, цена-то.

Клавдя смотрела на сапожок, машинально поглаживала ладонью гладкое голенище. В глазах ее, на ресницах, блестели слезы… Нет, она слышала цену.

– Черт бы ее побрал, ноженьку! – сказала она. – Разок довелось, и то… Эхма!

В сердце Сергея опять толкнулась непрошеная боль… Жалость. Любовь, слегка забытая. Он тронул руку жены, поглаживающую сапожок. Пожал. Клавдя глянула на него… Встретились глазами. Клавдя смущенно усмехнулась, тряхнула головой, как она делала когда-то, когда была молодой, – как-то по-мужичьи озорно, простецки, но с достоинством и гордо.

– Ну, Груша, повезло тебе. – Она протянула сапожок дочери. – На-ка, примерь.

Дочь растерялась.

– Ну! сказал Сергей. И тоже тряхнул головой. – Десять хорошо кончишь – твои. Клавдя засмеялась.

 

Перед сном грядущим Сергей всегда присаживался на низенькую табуретку у кухонной двери – курил последнюю папироску. Присел и сегодня… Курил, думал, еще раз переживал сегодняшнюю покупку, постигал ее нечаянный, большой, как ему сейчас казалось, смысл. На душе было хорошо. Жалко, если бы сейчас что-нибу дь спугнуло бы это хорошее состояние, эту редкую гостью-минуту.

Клавдя стелила в горнице постель.

– Ну, иди… – позвала она.

Он нарочно не откликнулся, – что дальше скажет

– Сергунь! – ласково позвала Клава.

Сергей встал, загасил окурок и пошел в горницу.

Улыбнулся сам себе, качнул головой… Но не подумал так: "Купил сапожки, она ласковая сделалась". Нет, не в сапожках дело, конечно, дело в том что…

Ничего. Хорошо.

 
***Наверное Это про любовь?

 

Edited by тимучин

Share this post


Link to post
Share on other sites

qGVcURFe.jpg

 

Суды Моисеевы

 

 

Даниил Фридан

 


«Дальше — всё чудеснее и чудеснее» (Алиса в стране чудес)

 

 

— Ну, чего, значит, пишу «русский»?
— Чего, дурак что ли? – сказал ему Миша:
— Ты на меня посмотри внимательно!

Паспортист послушно посмотрел. Перед ним стоял почти двух метровый парень двадцати лет с широченными плечами. Ярко выраженной кавказской внешности. Очень смуглый, с орлиным носом, короткими густыми чёрными волосами.

— Ну чего, похож я на русского?
— Нет, не похож.
— Прочерк ставь, гондон!

 

И гондон поставил ему в теудат зеуте прочерк под записью имени – «Михаэль» и фамилии – «Моисеев». Напротив графы «национальность».

Израиль Мише не понравился сразу. У себя в Дербенте он считался 100% татом, горским евреем. А тут оказалось, что бабушка его матери была русской. И он получил теудат зеут с прочерком.

 

Прочерк не помешал призыву в армию. Так, после 7 месяцев пребывания в стране из-за хронического недобора в декабре 1999 года Миша был призван в народную армию Израиля из Хайфы.

 

Там Мише объяснили, как сильно ему повезло, и что его научат быть воином еврейского народа в самой сильной и смелой армии мира. Еда была нормальной, и Миша не возражал.

 

Периодически молодых солдат вывозили в экскурсии по памятным местам. Миша запомнил одну такую поездку в Парк Памяти или Печали (переводчик сомневался в переводе). Показали могилу еврейской девушки. Её несколько дней насиловали арабы, она сумела выйти в туалет, где у неё был пистолет, и застрелилась. Миша особого героизма в этом не увидел.

 

— Тоже мне, Зоя Космодемьянская! – озвучил он свои сомнения вслух:
— Надо было арабов этих пострелять, а не самой стреляться!

 

Его слова вызвали одобрение и понимание других молодых солдат на 90 процентов выходцев из бывшего Союза, говоривших только на русском. Большая часть из них была уже убуханной и укуренной. На трезвую голову такие экскурсии под зорким оком офицеров вынести было тяжко.

 

Затем им зачем-то показали что-то типа подводной лодки. Из неразборчивых слов переводчика Миша понял, что когда-то давно человек семьдесят евреев бежали от англичан, захватили британскую подлодку и вышли на ней в море. Лодка оказалась неисправной и затонула недалеко от берега. Люди в ней начали посылать сигналы СОС, на которые никто не откликнулся. В конце концов, все они утонули, а здесь построили в их честь мемориал в виде той подлодки с памятными табличками. Увековечили их подвиг.

 

Подвига в этом Миша опять не увидел, о чём не преминул громко сообщить:
— Как крысы погибли!
Добрые люди перевели Мишины фразы сопровождающей офицерше. Та повелела Моисееву покинуть Парк Печали:
— Ты не достоин тут находится!

 

Миша не возражал и бодро пошёл на выход. На самом краю кладбища он увидел сидящую плачущую русскую пожилую женщину. На нескольких могилах вокруг были русские надписи. Подождав свою группу, Миша спросил у офицерши:
— А это что?
— А…, а это русские тут похоронены. Страна сделала им одолжение: они же не евреи, но поскольку были в армии, то похоронены здесь с краю.
Ответ Мише не понравился:
— А чего ж ты молчишь, про них не рассказываешь? — и обматерил офицершу.

 

По приезду на военную базу Мишу вызвали в суд. Это был его первый суд. За неподобающее поведение на кладбище Мишу обвинили в оскорблении нации. Бабе-судье, старшей офицерше, Миша объяснил, что герои не ведут себя как крысы, не прячутся по подлодкам и не шлют сигналы СОС. А так же, что это — свинство, не рассказывать о русских, погибших тут. Офицерша приказала вывести Мишу из суда.

 

Его закрыли на базе. Если честно, то Мишу это не сильно огорчило, ибо ехать ему всё равно было особо некуда. Он достал видео плеер у русских и стал смотреть фильм «Список Шиндлера».

 

Досмотреть ему не дали. Прибежал разгневанный офицер и отобрал у Миши фильм. Оказывается, «Список Шиндлера» запрещён для просмотра в израильской армии, ибо принижает честь еврейского народа.

 

Миша не сильно расстроился. Печалило его только отсутствие секса. Как истинный кавказец он решил бороться с проблемой. Выход из ситуации он увидел в одной сексуальной марроканке Шири. Шири была офицершей, и Миша наблюдал её часто: она вела ряд предметов. Ничто, конечно, так не уродует женщину, как форма армии Израиля, но, даже не смотря на неё, Шири выглядела привлекательно с торчащими в разные стороны грудями 4 размера и вертикальной складкой, впившейся в штаны, подчёркивающей её женское достоинство.

 

Миша подошёл к Шири и честно признался на английском, что от неё хочет:
— Ты мне очень нравишься, Шири. Давай встречаться?
Та ответила, что со своими солдатами не встречается, и решение сексуальной проблемы забуксовало.

 

Пришло время присяги. Для этого солдат вывезли в Массад. Мише объяснили, что Массад – это пример подвига еврейского народа против нееврейских. Миша не удержался и тут. Поделился своими мыслями по поводу сикариев, оборонявших крепость от римлян, с русскими сослуживцами:
— Да это же ваххабиты древности были! Терроризировали все окрестности, грабили караваны. Римляне провели антитеррористическую операцию под знаменем распространения демократии. И что, теперь эти сикарии — пример мужества евреев?

 

Для клятвы раздали Тору. Специально для Миши на русском и иврите. От нечего делать Моисеев написал на ней: «Нет Бога кроме Аллаха!». Присягу он не запомнил. Только фразу: «Они кишба!» (клянусь).

 

Пару русских отказались давать присягу на Торе. Они были христианами и сказали, что не могут клясться на чужой для них книге. Их увели куда-то. По слухам был поставлен вопрос об их депортации из страны.

 

Клятва была во вторник, а в четверг к Мише подошла Шири и сказала, что они могут поехать к ней домой на шабат, и что родителей дома не будет.

Миша сказал ей на иврите: «Иди на хуй, девочка! Ты же с солдатами, да ещё не евреями не встречаешься! Да и член у меня не обрезан!»

 

В воскресенье его вызвали на разбирательство. Судила его всё та же баба-судья старшая офицерша: прыщавая, длинноносая, лет 27-ми. Миша окрестил её про себя «шелудивым верблюжонком». Она заявила, что Миша оскорбил её офицершу Шири. Русского переводчика пробило на ха-ха, когда он переводил ей Мишин ответ:
— Я Шири ничего не сделал и сожалею об этом, потому что, возможно, ей бы это очень понравилось!
Мише присудили штраф в 50 шекелей.

 

Через 2 недели на уроке истории всё та же Шири, покачивая бёдрами, то есть, по Мишиному восприятию, крутя перед ним жопой, рассказывала начинающим солдатам героическую историю Израиля. Уже впоследствии Миша понял, что по-другому передвигаться она и не умела. У неё это выходило не нарочно.

 

Вообще, Шири вела историю и была ответственна за физподготовку, марш броски и всё в таком духе, так что с бёдрами, обтянутыми солдатскими штанишками, у неё был полный порядок. На один из её вопросов Миша ответил воздушным поцелуем. Шири вызвала конвой. С Моисеева содрали по суду ещё 50 шекелей. Эти два раза по 50 шекелей слились в Мишином сознании во вторую его судимость – за сексуальные домогательства к офицеру.

 

Закончив курс молодого бойца Миша распределился на базу в Тель-Авив. Уже в автобусе к нему подошла Шири и сказала, что не знала о штрафе в 100 шекелей. Не знала, что он солдат одиночка. Сказала, что ей в жизни никто не отказывал, и что Миша должен понять и осознать, за что его судили, и что он был неправ. Моисеев ответил, что лучше бы эти 100 шекелей потратил на проститутку.

 

Шири попыталась дать ему пощёчину. Миша автоматом поставил жёсткий блок, об который девушка чуть не сломала руку. Всё это закончилось новым вызовом конвоя и 100 шекелями штрафа.

 

Через месяц случайно Моисеев узнал, что Шири ушла из армии после инцедента в автобусе по 21 профилю, то есть, как говорили русские, по шизе.

 

На базе Мишу поставили поливать цветы. Моисеев поливал их из пожарного крана, так получалось быстрее. Он подымал струю вверх и имитировал столь редкий в этих краях дождь. По случайности неподалёку располагались дома, и шла линия высоковольтных проводов. В один из Мишиных поливов с них стали лететь искры. Прибежавший испуганный офицер начал орать на Мишу: «Ты что делаешь?» «Цветы поливаю», — ответил ему Моисеев.

 

На базе почти все солдаты были русские, лишь по году в стране. Офицеры же все были гражданами Израиля во втором-третьем поколении. Один из них докопался к Мише, что тот говорит с ним по-английски, а не на иврите. Мол, он всё понимает, а говорить на языке предков отказывается.

 

Мишу повели на новый суд и пытались судить без переводчика. Суд проходил под заголовком: «Оскорбление языка». Судья принял во внимание тяжёлую Мишину судьбу и назначил ему дополнительный ульпан. Это не очень помогло Моисееву.

 

Времени свободного почти не было, и он присутствовал лишь на 3 уроках, на которых усвоил только одно, упорно вдалбливаемое ему марроканским преподавателем. Заключалось это одно в том, что по глубокому убеждению учителя учить иврит не надо – его надо вспомнить! Всё оставшееся время в армии Миша безуспешно пытался вспоминать иврит.

 

Как солдата-одиночку Мишу перевели в повара. У поваров режим: неделя в армии – неделя дома. Рай! Дома у Моисеева не было, и обычно он разъезжал по гостеприимным кибуцам, что тоже не плохо….

 

Как-то в субботу утром Мишины друзья по оружию – русские солдаты возвращались с дежурства, а Моисеев открывал столовую.

Миша зажёг плиту и забабахал им роскошную яичницу. Помощником по кухне был датишный еврей-солдат. Он пытался что-то возражать, но Моисеев послал его на хуй.

Сели – поели. Поговорили. Вспомнили детство, родные места.

На следующий день Мишу вызвали в суд – датишный стуканул. Суд назывался: «Оскорбление религии». Судили Моисеева два пейсатых офицера. По их словам, Миша совершил страшное преступление – разжёг плиту в шабат. Моисеев рассказал пейсатым, что он об этом думает. Те спросили его о вероисповедание. Миша честно признался, что он — буддист.

 

После пяти минутной паузы, вызванной этим ответом, офицеры вынесли приговор: раз буддист – будешь резать салаты!
Так Миша оказался в салатном отделе. Помимо него там было 5 марроканцев и один магнитофон. Очень скоро марроканцы стали фанатами русской музыки. Как-то зашла проверка. Полковник армии Израиля с удивлением взирал на голого по пояс двухметрового парня с двумя огромными кухонными ножами, рубящего салат под песни «Любе», и пятерых зашуганных марроканцев.

 

После этой проверки Мишку перевели на терминал Махсом Эрез – загранпост в Газе. Через терминал с территорий и обратно проходило до 20 000 арабов ежедневно. Они предъявляли карточки на работу в Израиле. Солдаты проверяли их подлинность, не просрочена ли, устраивали шмоны.

 

Один из служивших с Мишей марроканцев докопался до палестинца. Тот ответил. Закончилось это тем, что марроканец стал охаживать араба прикладом автомата по спине.

Миша не выспался и его раздражал шум от ударов, поэтому он схватил марроканца за глотку и отбросил в сторону. К несчастью для того в стороне была стена. По ней марроканец и сполз до состыковки с полом в лёгком нокдауне.
Когда солдат очухался, то побежал жаловаться.

 

Новый суд над Моисеевым назывался: «оскорбление армии».

— Ты почему обошёлся со своим сослуживцем как с арабом? – предъявили Мише на суде.
— Арабы – евреи — русские, какая разница? – ответил Моисеев.

 

Ответ поставил офицеров в тупик. Очевидно, такие мысли никогда не посещали их светлые еврейские головы. Миша получил направление на свидание с психиатром на центральную южную базу в Бер-Шеве.

 

Психиатр, пожилой русский еврей, критически осмотрел опалённое палестинским солнцем честное кавказское Мишино лицо, его двухметровую фигуру:
— Ты есть хочешь? – сказал он ему.
— Угу, — кивнул Моисеев.
Они сели в солдатской столовой, перекусили лапшой, сосисками (кашерными) и салатом, поговорили за жизнь.
— Ты, вообще, служить дальше хочешь? – спросил Мишу усталый грустный психиатр.
— Ну да, — ответил Моисеев, деваться которому было особо некуда.
— Ну, иди — служи, — сказал психиатр и подписал какие-то бумаги.

 

И Миша пошёл служить Израилю дальше.

 

К концу службы у Моисеева скопилось 37 судов. Он не побил рекорд, но при всём этом провёл в кутузке только 2 дня (за то, что спал на дежурстве), не загремел в тюрьму в отличие от многих.

 

На мелуим после окончания армии Мишу не приглашали. Служба Израилю закончилась эмиграцией в Канаду.

Share this post


Link to post
Share on other sites

18001145_m.jpg

 

Памяти новогоднего холодца

 

 

Айка

 

 

Броня была колдуньей. Колдовала она в семиметровой кухне хрущёвской пятиэтажки. Не то чтобы семейство её сына из четырёх человек постоянно было голодно, просто Броне нравилось сотворять что-нибудь эдакое, никем доселе не творимое. Броня извлекала из холодильника банки, коробки, пакеты, смешивала их содержимое, досыпала, доливала, нарезала — и жарила на сковородке. Или ставила в духовку. А иногда тушила в утятнице. И в доме воцарялся запах.

 

А потом это жареное или печёное перекочёвывало на стол. Тогда на запах сбегались к столу взрослые и дети, жевали, мычали от удовольствия, закатывая глаза, качали головами и причмокивали.

 

Броня за стол не садилась. Она стояла рядом, скрестив руки на груди — невысокая, полноватая, в синей шерстяной кофте и тёмной юбке до колен, простых чулках «в резинку», бархатных тапках и переднике. Смущаясь от похвал, поправляла перламутровую заколку на седых волосах, улыбалась и уносила со стола опустевшую посуду.

 

К чаю Броня подавала пироги: песочный с фруктами, разрешеченный румяными полосками теста, или яично-жёлтый бисквит, посыпанный разноцветным просом, или дрожжевой с маком, или…

 

Вершиной её колдовства стал пирог «из ничего». Когда дотошная соседка выясняла у Брони, из чего готовится такой воздушный пирог, та раскрыла секрет:

 

— Воздушные пироги готовятся из ничего.

 

Внучка уточнила:

 

- Бабушка приготовила пирог из ни-че-го! Из ни-капусты и из ни-яйцев!

 

Дважды в неделю Броня ходила на рынок. Продавщицы в молочном ряду, поддев деревянной лопаткой тонкие пласты домашнего творога, протягивали их Броне на пробу. Она снимала с лопатки влажный пористый кусочек, нюхала его и, положив в рот, размазывала языком по нёбу, одобрительно кивая:

 

— Сегодня неплохой получился, правда, кислит немного, — и переходила к следующей лопатке. — А этот суховат, такой для сырников годится, ну а мне просто на завтрак нужен, чтобы со сметаной.

 

Сметану, густую, с кремовым оттенком, Броне наливали ложкой на тыльную сторону ладони. Она слизывала эти большие капли и, отыскав подходящий вкус, ставила перед продавщицей литровую банку. Сметана лилась в банку широкой лентой, и молочница, покачивая бидоном, укладывала один слой ленты на другой.

 

В висящие на крюках красные мясные шматы Броня тыкала длиннозубой вилкой, рассматривала со всех сторон, и когда выбранный кусок шлёпался на прилавок, придирчиво поводила носом.

 

Кур Броня покупала у старого еврея-резника. Кашрут она не соблюдала, но считала, что резать кур, тем не менее, нужно по определённым правилам. Бронины куры были огромными и белокожими.

 

Согнутыми ляжками и прижатыми к тушке крыльями они напоминали младенцев. Курицу резник заворачивал в белую бумагу — газет Броня не признавала.

 

Всё купленное она складывала в две большие сумки, которые именовала кошёлками, и везла автобусом до самого дома. Помочь Броне было некому, и она тащила тяжёлые кошёлки, часто останавливаясь и ставя их на землю. Отменить походы на рынок или хотя бы уменьшить количество покупок Броня не соглашалась. План колдовства продумывался заранее, и она ни за что не хотела его менять — ни качественно, ни количественно.

 

В Брониной стряпне были блюда, которыми она особенно гордилась. Одним из них, непревзойдённым, по всеобщему признанию, стал куриный холодец. Он выходил у Брони прозрачным, тонко пахнущим чесноком и лавровым листом, с большим количеством мяса. Холодец был крепким от множества сваренных в бульоне ножек, но нежным на вкус. Куриный бульон Броня варила несколько часов, уваривая жидкость наполовину.

 

К концу варки мясо само отваливалось от костей. Броня нарезала его и раскладывала на огромном глубоком блюде. И вот тут в святая святых — кухню — допускались внуки. Им разрешалось прикоснуться к таинству колдовства, а именно — заняться обгладыванием костей. Мясистые лапы, крылья и хрящики делились поровну, и уже через несколько минут на отдельной тарелке покоился вываренный добела и расчленённый куриный скелет.

 

Скелет не представлял собой никакой ценности, его, как правило, выбрасывали, пока однажды школьная учительница биологии не дала Брониному внуку задание: сделать зоологическое учебное пособие.

 

Для максимальной наглядности пособия в этот раз купленная курица была особенно крупной, количество варёного мяса значительно превысило холодечную потребность, а посему оно пало жертвой Брониного колдовства в виде мясного паштета. Кости же, тщательно обглоданные и высушенные, Броня пронумеровала и, согласно нумерации, пришила к куску плотного картона.

 

Наглядное пособие «Скелет домашней птицы», завоевав первое место на школьной выставке, навечно осталось экспонатом в кабинете биологии, пережив и биологичку, и саму Броню.

 

В праздники Броня умудрялалась наколдовать столько, что стол казался накрытым скатертью-самобранкой. Любимым праздником был у Брони новый год.

 

Новогодняя суета начиналась обычно за пару дней до. Меню, составленное Броней, утверждённое и дополненное на домашнем совете, учитывало восьмерых взрослых и четверых разновозрастных детей. Традиционные салат оливье, винегрет и селёдку под шубой Броня вычеркнула из своего списка, оставив за собой, не считая пары-тройки паштетов, лишь форшмак, жаркое, наполеон и, разумеется, холодец.

 

Но пришедшую на рынок утром двадцать девятого декабря Броню ждал удар: резник заболел. Металлическую дверь его лавки охранял суровый амбарный замок с прилепленным к нему пластилином тетрадным листком: » Граждане! За курями ходите до Васи «. До Васи Броня не пошла, а пошла прямо к администратору рынка, выклянчила у него адрес резника и уже через час стояла перед низкой калиткой резникового дома. Резник ничуть не удивился Броне, отвёл её в курятник и сипло предложил:

— От, мадам Броня, вибирайте, какая на вас смотрит!

 

Пока резник подвергал курицу подобающему обряду, Броня чаёвничала с его женой, нахваливая айвовое варенье, и купила у неё пару десятков свежеснесённых яиц. Домой она вернулась около полудня и только часам к восьми, покончив с домашними делами и бормоча одной ей понятные заклинания, принялась творить.

 

К полуночи готовый, пока ещё жидкий, холодец на неизменном блюде был водружён на верхнюю полку холодильника и оставлен там до той поры, когда сделается украшением новогоднего стола. На сей раз, ожидая, пока остынет бульон, Броня накроила оранжево-морковных звёздочек, кружочков и треугольников и симметрично разложила их на блюде вместе с кусочками мяса и несколькими веточками петрушки. Залитое прозрачным бульоном, это походило на картинку в калейдоскопе.

 

Новогодняя трапеза началась интенсивным поглощением холодных закусок. Все расселись за уставленным многочисленными салатницами и прочими тарелками столом, Броня расчистила значительную площадь в его середине и отправилась на кухню за холодцом.

 

Она торжественно внесла блюдо в комнату и в паре шагов от стола повернула его, поставив вертикально, к замершей от восторга компании. Компания дружно ахнула. «Бронечка, постойте так, это ж произведение искусства, такое обязательно нужно запечатлеть, щас-щас, свету мало, включите свет, воот, хорошо, Броня, улыбочку, ещё разочек, что вы все так кричите?..»

 

Как-то сразу отлипнув от краёв, холодечное великолепие разноцветной медузой соскользнуло с блюда и смачно плюхнулось на паркет, разлетевшись по нему множеством осколков, в каждом из которых, будто только того и ожидая, немедленно вспыхнули мерцающие красно-зелёно-жёлтые огни ёлочной гирлянды…

 

В семейном альбоме, рядом с фотографией учебного пособия по зоологии, — фото, датированное 31 декабря 1975 года.

На фото — Броня с совсем ещё целым, но уже начавшим своё смертельное скольжение холодцом.

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

9449798_m.jpg

 

«Мы вышли покурить на 17 лет..»

 

 

Елизаров Михаил

 

При росте метр девяносто два я весил шестьдесят шесть килограммов. Отлично помню это усеченное число Зверя — в тренажерном зале, куда я записался, всех новоприбывших взвешивали. Потом матерчатым портняжным метром, как в ателье, снимали мерку с тела, чтобы через полгода спортивный труженик имел возможность порадовать дух не только новыми объемами мышечных одежд, но и конкретными цифрами.

 

Заканчивался июнь. Месяц назад я вернулся домой, выбракованный из армии язвенник. Несколько ночей я заново обучался искусству мертвого сна, потому что госпиталь наградил меня хроническим, сводящим с ума, бодрствованием.

 

Отлежавшись, отлюбив подругу, я помчался в деканат восстанавливаться на мой же первый вечерний курс филфака, откуда меня за волосы вытащили в феврале, сразу после зимней сессии, и отправили в строй…

 

За три месяца службы я одичал в науках, мне из жалости поставили зачеты и допустили к экзаменам. Преподавателям были памятны мои зимние, до плеч, кудри. Сочувствуя стриженой летней голове несостоявшегося солдата, профессора особо не свирепствовали. Я перешел на следующий курс.

 

На излете июня я повел приятельскую ораву на пляж — отметить все сразу: и счастливое возвращение, и сессию. Там, на желтом песке харьковского водохранилища, где мы пили наш праздничный портвейн, я пережил позор.

 

Нас было сколько-то человек — студенты с факультетов точных и неточных премудростей. Мы праздновали наше второе взрослое лето, безопасные городские существа. Под гитару я горланил собственного сочинения песни: — Мы вышли покурить на семнадцать лет, когда возвратились, вместо дома — зима!..

А потом на голоса нагрянула местная водоплавающая молодежь. Непарные четыре твари — три бугая и распутная девица.

 

Она была вульгарна и хороша — нежное женское туловище портил лишь кривой и грубый шрам аппендицита, похожий на пришитый палец.

Мы растерялись, приумолкли. Девица ступней отшвырнула с пути мои раскинувшиеся долгие ноги: — Костыли убери! — потянулась и взяла с расстеленного пледа бутылку портвейна, затем пачку сигарет. Передала своему дружку.

 

Я восстал с песка всей белой университетской худобой. Тонкотелый, точно Сальвадор Дали. Девица сказала: — Ну, ты б хоть подкачался, фраерок. Турник там, гири. А то — как водоросль… — и произвела такое брезгливое движение, словно снимала, меня, прилипшего, с ноги.

И оскорбители ушли. А мы сделали вид, что ничего не произошло. Будто сами подарили им тот портвейн…

 

Дома я по-новому увидел себя в зеркале. С презрением рассматривал руки: каждая выглядела худой веревкой с морским узлом локтевого сустава. Как вкусивший яблока Адам, я вдруг устыдился нагих бледных ног, похожих на журавлиные ходули. Что-то произошло с моим зрением. Я больше не воспринимал себя вместилищем духа и мысли. Видел только впалое вымороченное тело.

 

Странное дело, слова девицы со шрамом я воспринял как приказ. Уже на следующий день я отправился искать тренажерный зал. На улицах прислушивался к полуподвалам. Любители тяжестей прятались под землю, из утопленных окошек гремело железо, будто внутри ковали доспехи.

 

В ближнем зале мне дали от ворот поворот, дескать, и так не протолкнуться. Но посоветовали Театр оперы и балета. В подвальных катакомбах тоже был тренажерный зал.

 

До сих пор помню холодную шкуру портняжного метра, что обвивался змием вокруг конечностей. Бицепс — двадцать девять, голень — двадцать восемь, бедро — сорок три.

 

Тощие параметры записали на бумажку. Сразу же состоялось первое испытание на прочность. Спросили фамилию для пропуска. Назвался — Елизаров.

— Динозавров? — громко переспросили. Пошутили.

Заправляли залом двое — Владимир и Виталий. Тренерами их было не назвать — они никого не тренировали. Просто следили за порядком и деньгами.

 

Владимир — практик, увалень-тяжелоатлет. Виталий — теоретик, начитанная жердь в круглых очках. В подсобке он хранил литературу по выращиванию мускулов, но информацией делился неохотно, как шаолиньский старик — выбирал лишь достойных Знания…

 

Помню новый для меня запах — теплая, с потным душком резина, будто хозяйка разогрела на плите вчерашние кеды. Окон не было — на то и катакомбы, горел белый искусственный свет. Обильные зеркала множили людей. Мне показалось, что я иду сквозь толпу.

 

Коридорчики с низкими потолками переходили в обтекаемые полукруглые зальцы. Все снаряжение выглядело кустарным, самодельным: станки для приседаний, похожие на допотопные рентген-аппараты, турники и брусья, сваренные из арматуры; скамьи, подмягченные поролоном, аляповатые гантельные стойки. Из фабричных тренажеров имелись два-три грузоблока для спины и плеч с перекладиной на тросе. На стенах, где не было зеркал, висели журнальные страницы с культуристами, напоминающими человекообразную кожаную мебель.

 

Железа не хватало — ощущался людской избыток. Возле ложа, где творился жим лежа, всегда собиралась толпа. Слабосильному новичку, вроде меня, там и делать было нечего. Они разогревались шестьюдесятью килограммами: гриф и два диска по двадцать. А мой первый грудной вес был жалкие сорок кило — фактически, коромысло и два ведра.

 

Того хуже обстояло с маленькими штангами. За ними следовало занимать очередь. Да и это не помогало. Однажды я честно выстрадал кривенький гриф, а добычу без слов и просьб унес какой-то венозный качок.

 

Я было возмутился, всплеснул руками-веревками. Очкастый Виталий, проходивший мимо события, сделал мне замечание, что я тут без году неделя, а венозный тренируется четвертый год. И я замолк, смирился. Полюбившуюся мне чету гантелей я наловчился прятать в отдушину.

Тяжелоатлет Владимир по моей просьбе составил список упражнений, которые объединил коротким словом — База.

Жим лежа, приседания, жим стоя и в наклоне, подъем на бицепс, пресс.

 

Я занимался пять раз в неделю по два часа. Трудился отчаянно, депрессивно, словно рыл могилу. Изнурял мышцу за мышцей. Уже через месяц кости и хрящи смирились с частыми нагрузками, на ладонях вместо волдырей появились мозоли.

 

Я далее не заметил гибели Союза, он растворился, как сахар, в кипящем августе. Помню, кто-то в зале сказал девятнадцатого числа, в шутку робея перед надутым грозным пузырем ГКЧП: — Ну все, иду записываться в комсомол! Кто со мной?..

 

Пару дней ждали грома из Москвы, но до Харькова дополз лишь дырявый холостой посвист-фырканье пробитого надувного матраса: С-С-с-р…

 

Я потихоньку выбирался за границы прописанной «базы». Добавил к упражнениям французский жим, «пуловер», становую тягу. В борьбе за протеин сократил до минимума встречи с подругой, чтоб не выплескивать впустую на бабье пузо драгоценный строительный материал. Помню, о напрасных телесных расходах сокрушался новый знакомец Артем: — Опять не удержался, выпустил медузу… — Образно, как Игорь Северянин, описывал соитие, а ведь был обычным автослесарем.

 

До середины осени я тренировался беспризорником, во что горазд. В октябре Владимир и Виталии будто заново меня увидели. На трех новичков каждую неделю убывало два-три ленивца. На таких не стоило тратить время и опыт.

 

К тому моменту я окреп и уплотнился. Из тела ушла плюшевая мягкость. И лежа, я работал с весом в шестьдесят кило.

Я зашел в подсобку к Виталию, чтобы рассчитаться за следующий месяц. Он принял деньги, а затем вытащил книгу. Джо Вейдер «Система строительства тела». Учебно-методическое пособие. Перевод с английского. Москва. Издательство «Физкультура и спорт», 1991 год. 112 страниц. Иллюстрации. Мягкий переплет. Энциклопедический формат…

 

Я еще не понимал, что вижу культуристский гримуар. Глянцево-багряная обложка с черным гипсовым бюстом самого Вейдера.

— Даю на три дня. Прочтешь, сделаешь выписки…

— Купить можно?

Они переглянулись, Владимир и Виталий.

— Нужно, хлопчик… До этого момента, считай, что ты не тренировался. Без системы далеко не уедешь. Потому ты и массы не набрал…

В моей жизни появились новые имена. Той осенью была античная литература. Софокл, Вергилий, Цицерон, Том Платц, Рич Гаспари, Ли Хейни.

 

Я вызубрил его от корки до корки, мой атлетический гримуар.

 

У местного коробейника заказал пару десятков упаковок порошковой смеси «Малютка» с толокном. Заваривал ее в кастрюле, остужал, цедил. В пластиковой баклажке приносил в зал эту толоконную бурду, питал себя в перерывах между подходами.

 

С Вейдером я стал на темную сторону силы, и дело пошло быстрее. К следующему лету я прибавил к числу Зверя полпуда каменных мышц. Вытолкнул в жиме лежа вожделенную сотню. С ней же и присел. В становой тяге оторвал сто двадцать кило. Бицепс увеличил до тридцати семи сантиметров, объем груди расширил до ста восьми…

 

К лету заново отросшие волосы собрались в куцый хвост. Тяжелый Владимир спросил с неудовольствием: — В семинарию собрался? — он не жаловал патлатых.

 

Начиная с июня, каждые выходные один или в компании я ездил на водохранилище. Все надеялся увидеть ту, со шрамом, чтоб показать, как я преобразился. Нет, разумеется, я оставался худ, но природа худобы была качественно другая — тугая, жесткая.

 

За год я не пропустил ни одной тренировки. Как иные с головой уходят в пьяный загул, так я ушел в железо. Забросил сочинительство стихов и песен — весь ум расходовался на тренажерный зал.

 

В то лето мы еще поехали нашей школьной компанией в Крым. Я обмирал от мысли, что мышцы не простят мне трехнедельного безделья, сбегут, точно постельная утварь от неопрятного Чуковского грязнули: — Ты один не занимался!..

В курортном Судаке я часами болтался на турнике и брусьях.

 

Былые одноклассники сетовали, что из нежного поэта я превращаюсь в обычное здоровое тело. Да я и сам заметил, что мы больше не совпадаем интересами. Они обсуждали Толкиена, Муркока и Желязны, скупали на барахолке сорное фэнтези издательства «Северо-Запад», слушали «Аквариум», пели под гитару про «что такое осень». Я рассказывал, что в нашем зале тренируются близнецы, которых мы называем Эник и Беник. Чудаковатые — качают только грудь и руки на показуху телкам, а ноги и спину не качают — разве так можно?!. А вот еще история: однажды в зал спустился мускулистый карлик. Поставил на стойки двести двадцать килограммов — и сел с ними. А весу в этом Гимли — все ничего, как говорится, меньше лютика…

 

В торжество Нового девяносто третьего года мой школьный друг Вадюха пьяно хныкал у меня на каменном плече: — Ты божью искру променял на трицепсы…

— Какая на хер искра? — Я утешал. — Мы вышли покурить на семнадцать лет, когда возвратились вместо дома — зима? Ебеньщиков какой-то!

— Была, была искра… — вздыхал и хныкал.

 

За пятьдесят долларов я купил у местного коробейника пятилитровое ведерко «Мега-Масс» — импортную порошковую смесь, богатую белком, и коробку ампул «метилтестостерона». Колол себя сам.

 

К концу третьего курса из прежней жизни оставались только длинные волосы. Рука на них не поднималась. Я весил восемьдесят два килограмма. Бицепс, голень — сорок один сантиметр, бедро — шестьдесят четыре, грудная клетка — сто шестнадцать. Жим лежа на раз — сто тридцать кило. Приседание — сто сорок. Становая — сто шестьдесят.

 

Виталий, глядя на меня, слезился, как умиленный родитель: — Выполняешь нормативы на первый разряд. Володька, посмотри! Сделали-таки из дрыща человека! Еще бы клок этот пиздячий состриг, — имелся ввиду мой хвост, — был бы нормальный пацан. А то на неформала какого-то похож или пацифиста…

Кто-то из «братвы» за меня вступился: — Оставь гуманитария. Он на Жана Сагадеева похож, — кажется, это сказал Коля Добро. — На солиста группы «Э.С.Т». Ты ж на гитаре рубишь? — спрашивал меня, уточнял.

— Рублю…

— Металл?

— Ну!.. — кивал, кривил душой. Металла сроду не играл и даже собственное: «Мы вышли покурить…» забросил.

Коля Добро (такая настоящая фамилия — Добро), Гена Колесников, Юр Юрич — наверное, они и были той самой «братвой».

Из моего двухтысячного с десятилетним гаком далека я так их называю, потому что у меня нет другого слова. Новые ушкуйники, одновременно и купцы, и бандиты. И все же они не вписывались в те плоские клише, которые покажет с годами позже русский кинематограф. Не мясо, не бритые быки в красных пиджачных тряпках.

 

Из музыки предпочитали Nirvana и Red Hot Chili Peppers. Именно от «братвы» я узнал о «Черном Обелиске» и «Э.С.Т».

Коля Добро неизменно приносил сатанинской мощности «Шарп» и заводил что-то ураново-тяжелое. Коля кроме прочего был и мастером спорта по боксу — отсюда почти индейское прозвище Добро с Кулаками. Для него бережливый Виталий выволакивал из подсобки боксерский мешок из рыжей, цвета коровы, кожи, цеплял на крюк. А после прятал — не для всех мешок.

Под эстовскую «Катюшу» я растил бицепсы…

 

Начитанный Юр Юрич любил подманить разговором пытливого Виталия и полчаса втирать ему о Юкио Мисиме — японском писателе, самурае-культуристе, совершившем харакири. Когда взволнованный чужой трагедией Виталий тосковал: — Вот бы плакатик Юкио Мисимы нам в зал, — Юрич говорил правду до конца: — Плакат достанем, не проблема! Но знай, Виталин, Юкио Мисима был пидор! Так доставать плакатик?! — и улыбался, глядя, как вытаращенный Виталий плюется и открещивается от Мисимы, словно от черта.

 

А Юр Юрич был самый старший, с орденом Красной Звезды за «пражскую весну». Служил там в шестьдесят восьмом, и подавлял. Чехов не жалел. Вспоминал лишь двоих солдат из взвода, которых революционные чехи исподтишка положили выстрелами мелкашки.

 

А Гена вообще имел две боевые награды за Афган. Редкость для солдата-срочника. Интернациональный долг он перевыполнил: медаль «За отвагу» и орден Красного Знамени. Был в первый год ранен и, хоть мог отправиться прямиком домой, вернулся к месту службы — понравилось на войне. Огромный, похожий на носорога, он приезжал на тренировки в таком же по росту носорожьем бронетранспортере-джипе.

 

Непростая была «братва». На дух не переносили криминальный жаргон. Особенно когда кто-то из молодых вдруг начинал кренить свою детскую мысль разбойничьими фразами с чужого плеча. Над «блатарями» глумились нещадно — Георгий Вицин ты! Вор в попоне! Что там у тебя «в натуре»? Урка колхозная! На черной скамье, на скамье подсудимых!..

 

Не любили «пацанские разговоры» про характер: — Сила, техника — все не главное, важно чтобы в мужике стержень был!..

— Карандаш кохинор в жопу засунь и будет тебе стержень!

Не жаловали «каратистов» — О! Черепашка ниндзя! Кровавый спорт-2!

Ко мне же относились хорошо. Особенно Юр Юрич: — Вы тут тракторный завод имени Малышева, — обращался сразу ко всем. — А вот Мишаня — интеллигентный юноша из хорошей семьи. Он Лимонова читал…

 

Был в них и подвох. Они, к примеру, и не подумали выручить меня с Асланом, хотя я сам тогда подставился, никто за язык не тянул. Но помогли, спасли родные стены, точнее, наш низкий чудо-потолок.

 

Этот Аслан, горный выходец, пришел в зал к «братве». Рослый, жилистый и дерганый, как на резинках. С блестящими синими щеками.

Аслан вертляво пристроился к Коле Добро и пару раз умело шлепнул лодыжкой по мешку. Вдруг увидел меня. И его озарило, будто следователь направил ему в лицо лампу: — Ти пахож на Стивена Сигала! — бурно по-кавказски обрадовался, словно сам Сигал попал к нему в гости. — Давай спаринг. Не ссы! Давай!..

Я глянул, в поисках поддержки, на «братву». Они насмешливо промолчали. Я мог отказаться, но почему-то кивнул: — Можно…

— Здесь места маловато, побьетесь, — сказал Гена. — Идите в соседний зал.

Потолок там был совсем низкий и вдобавок скошенный.

 

Боя по сути не было. Аслан надвигался, размахивая ногами, как руками. Я еле успевал пятиться, ставя вычурные гротескные блоки, точно танцующая гречанка.

Аслан подпрыгнул, взметнулся вверх, чтобы пробить вертушку. И вдруг на пол-пути издал звук, похожий на подброшенный арбуз. Аслан треснулся теменем в косой потолок и будто расплескался на полу всем телом. Секунд десять он полежал в мертвом нокауте, потом шевельнулся. Шатаясь, поднялся. Он так и не понял, что произошло.

— Па галаве ударился… Сильно… — пролепетал он и, прикрыв ушибленное темя ладонью, как тюбетейкой, пошел из зала, заплетаясь ртом, словами, ногами. — С…зади…

— Да он не Аслан, — сказал вслед Юр Юрич, — а горный Козлан!..

И «братва» разразилась конюшенным хохотом. Радовались за меня.

— Мишаня просто Евпатий Коловрат!

— Уебал потолком муфтия!..

— А потому что из интеллигентной семьи! И Лимонова читал!..

Но сблизил меня с «братвой» другой случай.

 

В те дни не было ни Юр Юрича, ни Гены — уехали по делам разбойничать. Тренировался только Коля Добро. Зашел громоздкий, тертого вида мужик в «дутом», по моде того времени, спортивном костюме: — Коль! — сообщил он громко, чтобы перекрыть трахейный клекот «Шарпа», — там цыгане на рынке отпиздили чертей этих полтавских, «рафик» отобрали и барахла на…

 

Он озвучил сумму. Тогда были не гривны еще, а купоны. Не те, самые первые, напоминающие игрушечные мани из «Монополии», а добротные купоны английской печати. Я не помню сколько, но сумма была внушительная.

 

— Вначале будулай ихний к чертихе яйца подкатил, они его шуганули, а потом подтянулись другие будулай и оптом всех чертей отпиздили. Они ко мне: «Ой, шо делать, шо делать, хачи напали!», даже не поняли, кто пиздил! Стрелку забили на завтра, в Песочине… Ты пацанам скажи.

Он был излишне говорлив. Эта охота к рассыпчатому матерному разговору выдавала в нем прислугу: — Ты чё, Коль? Оно лысо будет, не цивильно, если один приедешь. Возьми пару братанов для форса…

— Да некого брать, — Коля огляделся, как в пустыне.

— Лохматого возьми. Он с виду крепенький, на этого… на Стивена Сигала похож…

— Да, ну… — отмахнулся Коля. И сам себе удивился: — Или, поедешь, Мишань?..

И я сказал: — Конечно, поеду…

 

И нужно запустить еще одного персонажа. Он — ключевая деталь кульминации этой истории. Ближний родственник нашего Виталия, приехал пару месяцев назад из Луганска. Плотно сбитый двадцатипятилетний живчик, бывший срочник погран, имевший опыт местечкового рэкетирства. Рванул в большой город «искать тему». На его языке это означало — прилепиться к бизнесу или криминалу.

 

Луганский просил, чтобы в зале его называли, как дома на районе, — Кастет. Такое натужно-героическое прозвище из дешевого боевика.

Мне он так белозубо представился:

— Кастет!

Я будто бы наивно спросил: — А по имени? — и «братва» долго смеялась — оценили шутку.

 

Его звали Славик. Мы так к нему обращались. «Братва» нехорошо окрестила за глаза «Дружелюбным». Действительно, от его мужского простодушия делалось неловко, как от песни Газманова «Офицеры».

 

К примеру, Славик заводил про сауну и двух девчонок-малолеток пацанские рулады с лихим припевом: — Ох, и драл же я их!..

«Братва» своеобразно поддерживала разговор: — А я вот тоже вчера хорошо время провел, — реагировал Гена. — Носки стирал. Успокаивает очень… А тебе нравится носки стирать?..

 

Я, как филолог, видел расставленный капкан. Гена жаждал, чтобы Славик ляпнул бы что-то вроде: «Кто на что учился», — или «Стирать носки — занятие не мужское…»

 

Но Славик чувствовал опасность спинным мозгом, хихикал и отходил в сторону. И «братве» приходилось его терпеть. А может, не хотели обижать Виталия — все-таки он за Славика хлопотал…

 

В тот вечер Славик тоже тренировался. И сразу назвался груздем — с вами поеду!

Базарный пришелец поманил меня на вечернюю улицу. Открыл-закрыл багажник своей восьмерки, украдкой сунул тяжелый и короткий сверток, затем в придачу: — А вот тебе боекомплект…

 

То были патроны к охотничьему ружью — с латунными гильзами. Четыре штуки. Я чуть ли не бегом вернулся в зал. Уединился в душевой и развернул тряпичный сверток. Там лежал усеченный калека двуствольного ружья ИЖ. Рукоять была прихвачена синей изолентой. Черные обрубки стволов пахли кислым порохом.

 

Еще было четыре года до фильма «Брат». Обрез еще не романтизировали. Но я тотчас прочувствовал его убийственную харизму и поник.

А беспечный Славик увивался вокруг Коли, обхаживал, как деревенский ухажер с гармошкой. Что-то говорил, кружил, смеялся. Он будто и не боялся совсем. Значит, это не опасно — стрелка, белка. Но зачем тогда выдали обрез?..

 

Во что я ввязался… Не поздно ли еще отказаться? Наверное, можно! Отдать Коле обрез и просто навсегда уйти из зала… Но как он посмотрит на меня? Да, пожалуйста! Пусть смотрит! Кто мне эти люди? Если я уйду, то все равно их больше не увижу… А вдруг увижу?..

 

С этим паническим «постойпаровозом» в мыслях я не шел, летел домой. А там перед воркующим телевизором сидели отец и мать и даже не подозревали, какая «менязасосалаопаснаятрясина».

 

Ночью не спалось. Я на ладони перекатывал страшные патроны, изучал рыжие пятна окиси на гильзах. Вспоминал кривого Пашку. У нас когда-то тренировался. Поехал в Москву работать вышибалой в ночной клуб. Там загулявший посетитель по пьяни пальнул в лицо из револьвера дробовым патроном: — Я ведь еще в больнице этим глазом видел, — убивался Пашка, когда зашел к нам в зал — показать увечье. — Он вытекал, а я им видел!..

 

Все деньги, что заработал ночным клубным сторожем, Пашка оставил в институте Федорова. Но не помогло, глаз не сохранили. Вытекший, он без стеклянного протеза ссохся в кожаную щель с мутным проблеском белка. Так там даже не дробь была, в револьвере, а стружка…

 

Все утро, весь день я терзался. Как Ленский, представлял себя пронзенным. Майский вечерний Харьков словно нарочно освежили какой-то кладбищенской серебрянкой…

 

В зале были Юр Юрич, Гена и Коля Добро. Неторопливо тренировались, будто ничего не намечалось…

Я спросил: — Ну что, едем?!

— Не, — сказал Гена. — Отбой. Без вас разобрались.

На сердце радостные забренчали гитары. Развеселые цыгане сами съехали с базара. И «чертям» вернули «рафик»… Я чуть не захлебнулся от переизбытка счастливого воздуха в легких. Обошлось!

 

Рядом суетился Славик, пытался попасться сразу всем на глаза: — Жаль, жаль! Я прям настроился уже!

Что-то начал про своих луганских цыган рассказывать — как они приматывают ножи скотчем к руке, чтоб не выпали в драке…

— У меня тут это, — я полез в сумку. — Раз никуда не едем…

Юр Юрич с любопытством оглядел обрез: — Сицилийская лупара ижевского производства. Достойный агрегат… Утопить надо от греха!

— Зачем? — Я опешил. — И где?

— В Темзе, конечно…

Хохотнул за спиной льстивый Славик: — Смешно! В Темзе!..

Юр Юрич журил: — Мишаня!.. Нормальный же парень, из интеллигентной семьи…

— И Лимонова читал, — подытожил Гена, повернулся к Коле. — Братуха, а тебя вообще на день оставить нельзя…

— Да все путем, пацаны сами просились, — спокойно сказал Коля. — Давайте сюда…

Он забрал обрез и унес в раздевалку. На том и кончилось.

 

Патроны я на радостях забыл отдать. Они потом еще долго валялись дома — патроны…

Мне грезилось, что после того ижевского обреза я сделался для «братвы» своим. Бог знает, кем себя вообразил. Великовозрастным сыном полка, бандитским Ваней Солнцевым. Обманывался…

 

Выпить приглашала «братва». А если за столом появлялись новые люди, всегда рассказывали случай про Аслана. Как я его сразил потолком. Я смущенно раскланивался, точно со сцены, — мол, все так и было — и потолком, и кулаком — сам в это верил…

 

Пострелять свозили за город. За короткую мою бытность в армии я-то оружия толком не увидел. А у Юр Юрича имелся целый арсенал. Я вдоволь пострелял из ТТ, нагана и Макарова, из карабина Симонова, и даже из ПШШ — и такой раритет имелся, с барабанным магазином…

 

Две последние августовские недели я провел в Судаке. Ходил желанный и манкий по побережью. В Новом Свете ко мне подкрался какой-то заботливый родитель с фотоаппаратом: — Постойте в кадре с моей дочкой, пусть дома похвастается подругам, что за ней такой Тарзан ухаживал…

Я обнимал юную дурнушку за рыжее плечо. Сидел с ней в кафе. Выносил на руках из волн.

 

Вовремя насторожила одна отдыхающая дама: — Напрасно вы это делали. Тот с аппаратом ей вовсене отец. Вот найдут ее мертвую в камнях, а на пленке — вы!..

 

Напугала… И ведь действительно, пропала на следующий день странная семья. Я в Судаке решился и второй раз за юность остриг длинные волосы. Будто переоделся во вражеский мундир. Утешался, что длинные волосы больше не соответствуют моему мироощущению. И во-вторых, вдруг рыжая отыщется в камнях…

 

Вернулся в Харьков, примчался в зал. И заревновал. Пока меня не было, «братва» приблизила Славика. Мне так показалось. Уж слишком самодовольно он расписывал, как вчерашним вечером на дороге беспонтовый «Жигуль» сшиб старика: — А старый дятел уже на асфальте сориентировался и перекатился под мою «Мазду», — но не тут-то было, Славик просто перенес проныру за шкирку на газон, и был таков…

 

«Братва» благосклонно слушала. А мне как-то и не обрадовались, словно не узнали.

Славик отпустил шпильку в мой адрес: — Я смотрю, ты причесон наконец-то нормальный сделал. Хоть в «Беркут» записывайся. Там у них нормативы галимые: пятнадцать подтягиваний на турнике, брусья — пятьдесят…

 

Юр Юрич почему-то поддержал шутку: — Да, Мишаня, он такой беркут, всех заклюет…

 

А тут еще мимо шел, ни сном ни духом, Виталий. Не понял сути и взялся отговаривать меня от хохляцкого омона, мол, лучше сразу поезжай во французский иностранный легион. И не понимал отчего все веселятся: — Я б сам туда рванул, да возраст не тот!..

 

Я, конечно, взбеленился и поэтому, когда Славик подставился словом: — Зря отказываешься, верная тема! — рискованно сказал: — У тебя, Славик, по жизни одна тема: образ Татьяны из «Евгения Онегина»…

 

Настала очередь Славика обижаться: — А ну, повтори! Ответь за Татьяну! — Принял стойку, изобразил все боксерские ужимки: корпус туда-суда, голова вправо-влево.

— Я ведь с тобой не драться буду Славик, я тебя просто гантелей ебну!..

Такая лоховская клоунада. «Братва» смеялась. Но до кровопролития не дошло. Помирились.

Тогда впервые ужаснула мысль — зачем коротал волосы? Пытался уподобиться «братве»? Они же — изначально другая каста, иная раса. Разве я этого не понимал?..

 

В прежнем виде я был неуязвим, а в самодельном костюме «пацана» меня подкалывал даже луганский Славик.

И Коля Добро скучным голосом добавил: — Жаль, был на Сагадеева похож…

 

На выходные «братва» позвала на шашлыки. У них было свое укромное место в лесопарке. Наверное, следует пояснить. «Лесопарк» — это как и «лесостепь», помесь, только в данном случае — природы с городом. У лесопарка не было четких границ, мы приехали туда, где дремучести было больше, чем парка.

Там в открытом кафе «Троянда» прелой сентябрьской порой состоялось представление. И Славик стал истинным гвоздем программы. Помню, каким же он вырядился франтом — кокетливая футболка без короткого рукава, невиданные джинсы, украшенные цепочками, остроносые кремовые туфли…

 

Кафе частично стояло на костях деревьев. Столы из пней, лавки из поверженных стволов — резервация для случайных посетителей. Была цивилизованная полянка с пластиковой мебелью. И была площадка-вип, на дощатой террасе, под тентом. Там расположилась «братва». Потом подъехали еще гости — гротескного вида бандиты, человек-снеговик — круглый и лысый, и человек-кабан — мясистый, желтоклыкий.

 

Юр Юрич передал улыбчивому азербайджанцу мясо и прочую снедь. Кормили вкусно — повар лез вон из шкуры. Я, хмурый, сидел да помалкивал. Коля Добро, чтоб расшевелить застолье, рассказал гостям про Аслана и потолок, я скорчил постное лицо, не стал сверкать и раскланиваться…

Больше выступал Славик — хмелел, блажил. И судьба выбрала его.

 

Я не заметил, что в «резервации» появились странные посетители. Когда я их увидел, то уже не сводил с них глаз. Двое.

Для бабьего лета они вырядились излишне тепло и мрачно — черные долгополые одежды в железных побрякушках. У парня были длинные, до лопаток волосы. Его спутница отличалась бледностью и угольным выразительным ртом.

 

Похожих на них — но лишь похожих! — я видел годами позже. Но в далеком девяносто третьем году на Харьковщине не водились «готы».

— О, неформалы! — развеселился Славик. — Неферы! — Он несильно пнул меня локтем, голосом привлек всеобщее внимание: — Сродственники твои бывшие! — пантомимой изобразил длину моих утраченных волос. — Такие же лохматые! — пояснил гостям. — Мишаня просто был таким же! Недавно стал выглядеть как пацан!..

Я промолчал.

Странную пару теперь рассматривал весь наш вип.

— Кто такие? — спросил у стола человек-кабан.

Гена чуть сощурил глаз, будто целился: — Рокеры…

— Металлисты, — уверенно и тепло сказал Коля Добро.

— Непонятные какие-то, — усомнился Юр Юрич. — Те в кожаном с заклепками ходят. А эти, как монахи…

— Не, не рокеры, — возразил лысый снеговик, уминая мясо. — Это сатанисты. Я про них недавно кино смотрел.

— Эй! — замахал Славик неопознанным. — Идите сюда!..

 

Повернулся к «братве»: — Ща разберемся, ху из ху! — И снова обратился к «резервации». — Але, бля! Кому говорят?!

Они обернулись на крик. Славик манил: — Подошли сюда! — и одновременно подмигивал «братве» — сулил потеху.

 

Вертелось на языке: «Оставь людей в покое», — но я снова промолчал. В конце концов те двое в черном должны были сами понимать, что подходить не следует. У них была возможность убежать — никто не бросился бы в погоню. Но они послушно встали со своих пеньков и небыстро двинулись к нам. Поднялись по ступеням на террасу, остановились.

 

Я хорошо рассмотрел их. Парень оказался взрослым — лет тридцати на вид. Издали он выглядел моложе. Вороные волосы были прямыми, длинными, без единого завитка. Редкая щетина на щеках и подбородке оттеняла бледность узкого костистого лица. Через лоб пролегла глубокая морщина, похожая на след ножа. Сам он был высок и худ, но при этом казался широкоплечим. Хотя, возможно, плечи формировал приталенный покрой его плаща или, скорее, кафтана, украшенного черными металлическими застежками — по типу красноармейской шинели с «разговорами». Галифе или шаровары уходили в сапоги офицерского образца.

 

Покойнику желают — покойся с миром. Тот парень выглядел так, будто до конца принял в себя это пожелание для мертвых. Его лицо не выражало ни волнения, ни страха, ни любопытства. Оно было неподвижно, безжизненно, как фотография на могильном памятнике.

 

Девушка была иссиня, по-цыгански черноволоса. Она словно бы не замечала нас, подобно слепой прислушивалась к тому, что должно произойти. На ней был такой же бархатный кафтан, только побрякушек больше, какие-то птички, змейки. Я не видел раньше такого мрачного макияжа — выбеленное лицо, черные тени, черный рот.

 

Славик выскочил как на сцену. Произнес, куражась: — Вы кто ж такие ебанутые-смешные?

Они молчали, эти странные двое. Я пытался встретиться с парнем глазами, но у него точно не было взгляда.

Он коснулся своей подруги и чуть повернулся — решил уйти. Поздно…

 

— Э-э-э! — Славик разъехался, как упавшая гармонь. — Куда, лохматый?! Я еще никого не отпускал! — резко схватил за плечо.

Все, что случилось дальше, произошло за считаные секунды, но я замедлю их, прокручу покадрово.

 

Парень чуть взмахнул руками, распахивая кафтан. Я увидел пояс, широкий, кожаный. На нем связку гвоздей — невиданно длинных, треугольного сечения, наподобие «костылей», которыми крепят рельсы.

 

Он сорвал с пояса гвоздь, вскинул его, как кинжал. Из натянувшихся манжет выскочили жилистые запястья. Рука была похожа на шеистого аиста с железным клювом.

 

Быстрым птичьим движением он воткнул гвоздь Славику в грудь, затем последовал хлесткий, кузнечный удар правой ладони и деревянный треск. Странно было видеть этот заколоченный в живого человека гвоздь с длинным обрывком черной нити возле шляпки. Парень проводил железо рукой, толкнул, и Славик обрушился на спину. На белой футболке выступила кровь.

 

Я смотрел на поверженного Славика. Он беспомощно разводил руками. Когда-то я уже видел на трамвайном круге у Южного вокзала мужика, угодившего под слетевший на повороте вагон. Наружу торчала верхняя половина туловища. И вот такая же вопиющая беспомощность рук…

 

Я перехватил взгляд темного. Точнее, наоборот, он сам нашел меня. Колебание век — подмигнул, словно узнал. Короткое движение скул напоминало улыбку. Странно было видеть проблеск эмоции на его лице.

 

— Ха-а-а-а-р! Х-а-а-а-р! — Не то хрипел, не то каркал на досках Славик. Осторожно трогал то одним, то другим пальцем гвоздь.

Как это он сказал мне: «Сродственники твои»… Да, мои! Я выпрямился. С какой-то дикой индейской гордостью оглянулся на «братву».

— Не, он не Кастет, — сказал до того молчавший Гена. — Он Исус.

— Шашлык, — поправил человек-кабан.

Сложно поверить — они смеялись. «Братва».

Удивительная пара переступила Славика, как лужу, сошла по ступеням. Их никто не задерживал. Зачем? Они были равны — «братва» и темные. Хищники, воины из разных кланов, которым нечего в данный момент делить.

 

А Славик выжил, и оклемался на удивление быстро. Со слов Виталия, за месяц. В зале он, правда, больше не появлялся, хотя вспоминали его долго — Шашлык…

 

Я благодарен тому событию. Оно снова вернуло меня в зазеркалье, из которого я так опрометчиво сбежал. Четвертый и пятый курсы я прилежно растил волосы, зная, что больше никогда не отрекусь от породы иррациональных созданий, исповедующих чудной облик.

 

Я нашел моих заброшенных школьных друзей. К счастью, они были на том же месте — на пляжах Муркока, где молочного цвета море, скалы из розового мрамора, а вместо песка толченая в прах кость. За несколько лет моего отсутствия в их жизни они разве что успели обзавестись женами и первыми компьютерами. Я снова пел им под гитару: — Мы вышли покурить…

 

Мой вид фактически не менялся последние семнадцать лет. С того самого сентября, как мне была явлена воинственная «родня», спецназ зазеркалья, я ношу только черное. В память о встрече. Но не кафтан — я не заслужил такого. (Мне же не придет в голову напялить краповый берет или боевую награду.) Меньше всего мне бы хотелось походить на ряженого самурая из «Великолепной семерки», крестьянина с украденной родословной, доспехами с чужого плеча. Впрочем, тому хватило сердца умереть достойно. Я пока что не уверен в моем сердце…

 

Единственное, лет пять еще я таскал на поясе кованые гвозди — подражание тем, которые увидел тогда в харьковском лесопарке.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9Wc49AC4.jpg

 

Прогулки по Одессе. И Одесской области! (oтрывки)

 

 

Павел Макаров 2

 

 

Фонтан

 

 

Какой он Фонтан сейчас, и какой он был? Раньше на Фонтане жили простые советские люди. Эти люди выезжали на дачу на все лето и с ними прощались, как с уехавшими в эвакуацию.

 

«А где Шмулькович?»
«Так он на даче»
«Аа,  понятно, тогда только в сентябре..»

 

Мобильных телефонов не было, на дачах телефонов тоже не было, разве что у какого профессора. Впрочем, Шмулькович иногда давал о себе знать. Он выстаивал сумасшедшую очередь возле единственного на весь Фонтан телефона-автомата и раз в месяц дозванивался соседке: «Тетя Лиза, вы полили цветочки?»

О том, чтобы поехать домой и полить самому, не могло быть и речи - Фонтан, это было так далеко, ехать полдня с двумя пересадками.

 

А как люди жили на Фонтане? Домики на Фонтане были совсем маленькие, не такие как сейчас. Раньше не полагалось иметь большой дом. Был однокомнатный деревянный домик с верандой, кухня под каштаном, туалет за акацией.

 

В этом домике жили хозяева с двумя детьми, сестра мужа со своим мужем и двумя детьми, брат жены со своей женой и двумя детьми, двоюродная сестра мужа со своим мужем и своими двумя детьми. По-моему, я никого не забыл, хотя кто-то был еще, просто я не помню.

 

Это не считая гостей - друзей, которые приезжали на субботу-воскресенье. Где все спали - хоть убей, не знаю, но помню точно, что у каждого было свое односпальное место. И никто никому не мешал. Но было весело, всем было хорошо, потому что тогда все так жили. Жить как все, не хуже других, - это и есть счастье.

 

А сейчас на Фонтане в доме площадью двести квадратных метров живут муж с женой. Детей у них нет, потому что они никак не могут встретиться. В будние дни они на работе, а в  субботу и воскресенье они ходят по дому и ищут друг друга. Все общение у них происходит по мобильному телефону: «Дорогой, ты опять в подвале, что-то тебя плохо слышно, дорогой, где ты?»

 

Заборов раньше, по сути, не было, были живые изгороди из высоких кустов. За кустами ничего не было видно, но все было слышно. И все были в курсе всего. Кто с кем ругается, кто поздно пришел, кто кого ревнует. Можно было переговариваться, не ходя в гости. Но, зато, какой был воздух, какой был свежий фонтанский воздух-сквознячок, за этот воздух все можно было простить и все отдать. Только на Фонтане в городе можно было спрятаться от нестерпимой асфальтовой жары.

 

А сейчас? Как-то приехала моя хорошая знакомая из Америки, они давно уехали, когда-то у них на 13-й Фонтана была дача, которую они продали, я там у них часто бывал в гостях. Ну и говорит, давай поедем, посмотрим, как там наша дача.

 

Все началось с того, что я никак не мог понять, где тот въезд, по которому я въезжал раньше столько раз. Наконец мы нашли его, въехали.

 

На месте, где двадцать лет назад была маленькая полянка, от которой расходились дорожки между зеленых кустов, оказалась асфальтовая площадка, а вместо кустов со всех сторон были трехметровые заборы. В одном из заборов было окно, оттуда выглянул охранник, он был явно встревожен, до нас донесся чей-то голос по рации: «Проверьте второй выход», а камера наблюдения на воротах пристально уставилась на нас. Нам стало очень жарко и неуютно, тем более что трехметровые заборы не способствовали сквозняку, и мы почли за благо ретироваться.

 

Сейчас я езжу по Фонтану, смотрю на трехметровые заборы и не могу понять, кто там живет. Какие-то загадочные люди. Они одесситы? Ха, но им не удалось полностью скрыться за своими заборами. Гугл нам в помощь, например, очень хорошо видно, где у кого какой бассейн. Общественность должна все видеть и знать!

Купленный город

Меня иногда спрашивают приезжие, если Одесса - такой расчудесный город, то почему из него уехало так много людей? Действительно, из Одессы уехало две Одессы. Одна из причин - вокруг слишком много умных людей. А разбогатеть можно только если ты умный среди дураков. А в Одессе дураков нет. Поскольку жизненный успех связан с умением собрать со всех по доллару, то в Одессе все этим и занимаются.

 

Но давайте скажем правду в глаза, если каждый возьмет у каждого по доллару, то ни у кого ничего не прибавится. Вам это сложно понять, но поверьте мне, это так, я изучал в институте матстатистику.

 

Вторая причина: Одесса - купленный город. Это город, который купили. Кто купил, и как это можно купить целый город, я вам объяснить не смогу. Даже не спрашивайте. Могу рассказать одну историю. Хотите?

 

У меня был друг Эдик, очень прыткий. Настоящий одессит. Во что он только не влазил, чем только не занимался. Хотел немного деньжат заработать. И получал по шапке неоднократно.

 

Вот как-то в начале 90-х решил он заняться бункеровкой. Кто не знает, что это такое, объясню. В Одессе есть порт, хорошее место, золотое место, золотое дно. Поверьте, если бы у вас был хотя бы один приватизированный метр причала, вы попали бы в список «Форбс».

 

  В порту швартуются суда со всей планеты. Этим судам нужно много всего, в том числе такая малость как топливо, дизель. Заправкой судов топливом занимаются «бункеровщики» - специальные суда. А процесс ,заправки называется бункеровкой.

 

И как-то мой друг влез в это дело, кто-то там в небесной канцелярии чего-то недосмотрел, и Эдик стал бункеровать первое судно. Он сам лично присутствовал при этом священнодействии.

Ему мечталось, что свой путь до состояния Рокфеллера он пройдет в два раза быстрее самого Рокфеллера. А что, для этого бизнеса - бункеровки, это вполне реально.

 

Но в небесной канцелярии опомнились раньше, чем Эдик успел обогнать Рокфеллера. Еще не закончился процесс перекачки топлива, как на причале появились две черные «Волги». Рабочие на них не обратили внимания, к таким вещам они были привыкши, но Эдик заволновался.

 

Из машины вышел человек в темных очках с характерной внешностью и взглядом, не терпящим возражений. «Эдуард Николаевич, проедемте с нами», - сказал он твердо. Отказаться было нельзя.

 

Эдика привезли во всем известный огромный дом на улице Еврейской. Его вели долгими гулкими коридорами, потом зачем-то спустились в подвал. Прошли через одну решетку, вторую. Там у человека в очках был кабинет. Что переживал в душе Эдик, думаю, говорить лишний раз не стоит. Эдику предложили сесть, человек в очках сел напротив него.

 

«Ты чьих будешь?» - спросил он Эдика после некоторой паузы.

Эдик не ответил. Ему нечего было сказать, и говорить ему было тяжело, так у него все пересохло в горле. Человек в очках раскрыл какую-то папку.

 

«Эдуард Николаевич, у вас так все хорошо, мама добрая, ветеран труда, жена с высшим образованием, увлекается флористикой, сын у вас недавно родился, кесарево сечение, у сына ацетон, нужна диета, любовница у вас блондинка шикарная, четырнадцатого мая сделала операцию по увеличению груди, ей поставили текстурированные имплантанты каплевидной формы, то есть все так прекрасно, так скажите, зачем вам все это надо?» - снова спросил человек в очках.

 

Эдик снова не ответил, его душа ушла в пятки. Он понял «все» и ответ был написан у него на лице.

 

«Ну, хорошо - смягчился человек в очках, - я вижу, вы все поняли. Ну, ладно, это судно еще дозаправьте, и все». Человек в очках встал, давая понять, что аудиенция окончена.

 

Тут у Эдика прорезался голос:
- А можно задать один вопрос? - отчаянно спросил он.
- Можно, - ответил человек в очках, - но только один.
- Почему? - задал по-детски наивный вопрос Эдик.
- Вы не свой, - был ответ.
- Как стать своим? - Эдик превысил выделенный ему лимит вопросов.
- Это не ко мне, - ответил человек в очках.

 

Эдик заправил первое и единственное в жизни судно, и больше бункеровкой не занимался. А вскоре он уехал. Поэтому и уезжают из Одессы люди. Они заправляют свое судно, а потом быстро понимают, что пора ехать.

Валидольная серия пенальти

Недавно «Черноморец» снова нас порадовал. В Лиге Европы дошел до 1/16 финала. Как всегда, потрепал нам нервов. Без этого он не может. Это передается футболистам из поколения в поколение, даже если они приехали из другой страны.

 

Валидольная серия пенальти (это название из газетной статьи) состоялась в Албании после того, как два матча не выявили победителя. Этот матч решал, кто выйдет в круговой этап. В Одессе «Черноморец» выиграл со счетом 1:0, а в Тиране с этим счетом проиграл.  Ответный матч у нас не транслировался, но болельщики понаходили  в интернете ссылки на спортивную трансляцию албанцев, а незнание албанского языка никак не мешало.

 

Серия пенальти была срежиссирована выдающимся драматургом. Наш вратарь парировал второй удар соперника, и мы повели в счете (наши били после албанцев). Нужно было забить пятый пенальти и все, финита ля. Но тут отличился вратарь албанцев. Шансы уравнялись.

 

Теперь стали бить по одному. Албанцы снова первые. Удар - гол. Теперь, если мы не забьем, финита нам. Но мы забиваем. Снова албанцы, снова гол. И снова та же дилемма. И снова мы забиваем. Это уже по 7 ударов.

 

Тут у футболистов не выдержали нервы. Удар албанца отражает перекладина. Теперь у нас «матч-бол». Вот он миг удачи! Как бы не так, вратарь отбивает удар нашего игрока. И последний - девятый удар. Удар албанца парирует наш вратарь. Девятое число для нас - счастливое. Наш Приемов точен. Можно расслабиться и принимать валидол.

 

Нужно было видеть, как комментировали одесситы на форумах происходящее. Один болельщик пишет: «Завтра начинаю день со строительного рынка - сломал стену из гипсокартона». 

 

Жена одного из болельщиков жалуется: «Налила мужу валидол в стакан с теплой водой, но он не может его выпить - руки трясутся». На что другой болельщик предлагает: «Дайте ему сито, пусть муку просеивает». Такая она, футбольная Одесса.

Мэры и губернаторы

Ты идешь, гость нашего города, по нашей Одессе, и часто видишь на памятниках, зданиях, а иногда прямо на заборе загадочную надпись - «под патронатом губернатора». Что это значит?

 

Я не сразу тебе это объясню, что это значит. То ли губернатор за это заплатил, то ли ему заплатили. Скорее последнее. Или это как-то с патронами связано? А давай привлечем наши знания по математической логике из высшей школы. Разве ты не изучал всякие там интегралы и первообразные? Будем мыслить логически.

 

Итак, есть нечто очень важное и полезное, что можно сделать для нашего города. Например, открыть больницу, детскую площадку или поставить памятник. И сделать это было бы легко, если бы не некие темные, ужасные, дремучие силы, которые поселились в нашем городе и мешают делать добро. И, кажется, что эти дремучие силы уже полностью властвуют и демонически смеются над нами. И тут вперед, на авансцену, выходит отважный боец-одиночка, наш одесский «брюс ли», одесский ниндзя – губернатор.

 

Неимоверным напряжением воли, сверхусилиями, космическими приемами он раскидывает дремучие силы, врагов народа, и появляется новая больница, детская площадка или памятник. И благодарные современники пишут – «под патронатом губернатора». Ибо если бы не этот сверхгерой – губернатор, то ничего бы и не было. Кажется, так?

 

Мы ходим по улицам нашего прекрасного города. Как называются эти улицы? Ланжероновская, Дерибасовская, Маразлиевская, Ришельевская. Кто были все эти люди, Ланжерон, Де Рибас, Маразли и Ришелье? Они были градоначальниками, управителями Одессы. Одесситы помнят их за добрые дела. А наверно, при жизни они были ершистыми, непростыми ребятами. И современникам от них доставалось. И многие их не любили, а некоторые может даже ненавидели. Сколько воды утекло. А поди ж – все забылось, и вот тебе – улицы названы.

 

Я вот подумал, пройдет лет сто, и будет наш потомок одессит идти по любимому городу. И будет он идти по улице… Гурвица, а потом свернет и пройдется по улице Боделана. А может быть, я вот недавно проезжал по улице Ильфа и Петрова, будет в нашем городе улица Гурвица и… Боделана.

 

Но если серьезно, Одессе нужен хороший руководитель. Я проводил серьезные научные исследования  и пришел к выводу, что есть всего три типа руководителя:

 

Первый тип - вор.
Второй тип - вор, который думает о деле.
Третий тип - дурак.

 

Лично я предпочитаю дураков, но таких, как я, - меньшинство. А я очень бы хотел увидеть в кресле мэра или губернатора дурака. Давайте выберем дурака!

Любашевское ГАИ

Прежде чем путешествовать по области, первое, что нужно узнать, это где какие засады ГАИ. И тут очевидное первенство держит Любашевская ГАИ.

Как жалко, если вы не застали те времена, когда еще не было автобана Киев - Одесса. Тогда в Любашевской ГАИ был тот самый вольный дух - дух украинского казачества. Они никому не подчинялись, всех тормозили, невзирая на лица. Проехать любашевский пост ГАИ - было все равно, что совершить маленький подвиг. После этого пост ГАИ возле Одессы казался чем-то детским, несерьезным.

 

Любашевский пост был единственным на Украине, где тормозили всех подряд, даже днем. Не думайте плохо про любашевских гаишников, просто они все были любопытными людьми, им хотелось узнать, кто, откуда и зачем едет, ладно или худо живут в других областях, и какие в мире есть чудеса. Их можно понять, стой тут на жаре, дыши выхлопными газами, никакой радости.

 

Как-то раз поехал я за машиной в Бельгию. Были раньше популярны такие поездки за машиной в Европу. В самом что ни есть бельгийском городе Антверпене наши евреи продали мне машину. А чтобы я мог проехать пол-Европы, нацепили мне вроде как настоящий бельгийский знак, в Бельгии он  был красного цвета. Очень он мне понравился. Помимо эстетического воздействия он еще служил доказательством того, что машина была «правильная», купленная мной лично, что повышало ее возможную цену на одесском базаре.

 

И вот с этими номерами я «ушел» от бельгийских, голландских, немецких и польских полицейских. Я прошел все таможни, оторвался от всех рэкетиров. Я и от украинских гаишников отбился, причем от всех, и в Волынской, и в Житомирской и в Винницкой области. Никто ничего со мной не мог сделать!

 

Я проехал пол-Европы, две с половиной тысячи километров, пересек четыре страны и доехал до Любашевки. Там меня тормознули и заставили снять номера. Я кричал им: «Я проехал две с половиной тысячи километров, пол-Европы, и никто не забирал у меня номера!» А они ответили: «Вот ты пол-Европы, две с половиной тысячи километров проехал, а в Любашевке мы у тебя снимем номера. На иностранных номерах по Украине ездить нельзя». И сняли. Европа Любашевке не указ!

 

Номера бросили в коробку, где я успел заметить множество каких-то красных, желтых, зеленых номеров.  Оказалось, по Украине можно ездить без номеров, но при условии, если их сняли в Любашевке. Что интересно, дальше я доехал домой без приключений. У любашевских гаишников позитивная аура.

 

В двухтысячных построили автобан. Пост убрали. Машины проносятся со скоростью двести километров в час и даже не думают останавливаться. А любашевские пенсионеры-гаишники, длинными, сельскими вечерами, сидят у окна, пьют чай и вспоминают, какие раньше были времена.
Кстати, где мои красные бельгийские номера?

 

Дорога, которой нет, и яма, которая есть

 

Когда вы путешествуете по райцентрам и селам области, у вас есть то преимущество, что вы можете стать первооткрывателем, а именно попасть туда, где не ступала нога человека. В самом городе Одессе вы такого места не найдете. А в области я нашел как-то дорогу, которой нет. Она обозначена на карте, но ее нет в наличии, на местности. При этом непонятно, или ее не было вообще там, или ее украли. Хотя неправильно называть меня в данном случае первооткрывателем. Я скорее выступил в роли первозакрывателя.

 

Березовка лежит немного в стороне от трассы Одесса - Вознесенск. Мне как раз нужно было в Николаевскую область. Но я решил не возвращаться на трассу, а поехать прямо из Березовки, на карте явно была обозначена дорога, причем асфальтированная.

 

Сначала эта дорога действительно была. Качественная, без ям. Смущало только, что я не видел встречных машин. Потом я проехал деревню, и дорога стала становиться хуже. Но я не унывал, и не по таким приходилось ездить.

 

Потом вдруг дорога въехала в коридор из высоких деревьев, которые закрывали кроной все дорожное полотно. Стало темно, как в хорошей сказке, где герой едет в тридевятое подземное царство. Сама дорога резко испортилась, я стал переезжать огромные ямы, в которых еще стояла вода, хотя дождя не было уже три недели.

 

У меня возникли трудные вопросы к составителям карты. Но я не знал, как их им задать. Наконец коридор деревьев закончился, и я выехал в поле. Чистое бескрайнее поле. Знаменитая украинская великая степь. Казалось, еще минута, и я увижу караван казаков, едущих в Запорожскую сечь.

 

Я хотел было насладиться видом этих захватывающий дух просторами, но вспомнил, что еду по делам. А где же дорога? Составители карт должны писать под каждой картой свои координаты, включая домашний телефон и телефон тещи. Но телефона не было. Хорошо, что я в школе не прогуливал уроки географии и умею ориентироваться по солнцу. Это меня и спасло.

 

Я взял азимут и поехал строго на север. Через несколько километров вдруг появилась дорожка, еще через пару километров - жерства, а еще через пару километров - настоящий асфальт! Вот она какая дорога! Таинственная и исчезающая! Так и просится на страницы легенды о великих путешественниках, странствующих рыцарях и коварных разбойниках.

 

Путешествие по сельским дорогам ставит и более сложные задачи типа гамлетовского «Быть или не быть». Да, я говорю о той самой яме в Мардаровке. Село это лежит в стороне от важных дорог, но меня как-то туда занесло. Когда ездишь по сельским дорогам, то все время думаешь,  а какая она дорога впереди, и есть ли она вообще (см. выше). А еще думаешь, сможешь ли ты вернуться обратно.

 

Особенно такая мысль посещает тебя, когда видишь впереди большую яму, заполненную грязью. Даже если удастся ее проскочить, то где гарантия, что дальше не будет еще одной ямы, которую проскочить вообще нельзя. И тогда окажешься в ловушке. Такие мысли посещали меня, когда я увидел ту знаменитую яму в Мардаровке.

 

Прекрасная огромная жижа была как бы препятствием на автомобильном ралли, этаким подковыристым вопросом для автомобилиста - «а сможешь ли ты меня проскочить?»

 

Времени на обдумывание было мало. «Быть или не быть», - пронеслось в голове. В таких ситуациях главное отогнать от себя всякие эти дурацкие мысли «а что если». «А если я там засяду?»  «А если дальше дорога еще хуже?» 

 

В таких случаях  нужно смело подсекать автомобильного коня, как это делает жокей, и выдохнуть. Руль на себя! Так я и сделал.

 

Машина подпрыгнула и на сумасшедшей скорости врезалась в жижу, которую раньше могли проехать только Камазы. Задок отчаянно вилял, скорость стала резко падать, но каким-то чудом, на последнем газе, мне удалось выехать из этой ямы. Удивленные мардаровцы повыскакивали из своих домов, никогда ранее они не видели такого чуда.

 

На мое счастье дальше по дороге больше не было таких ям. В Мардаровку я больше не ездил, хотя уверен, что моя яма все еще на месте, и любой может себя испытать…

Share this post


Link to post
Share on other sites

ac70ebd3a8.jpg

 

Не вари мышонка в молоке матери его

 

Роман Дих

 

Когда ночью из старого бабушкиного сундука доносился шорох и многоголосый писк, мама спросонок счастливо усмехалась с кровати:
— Скоро, скоро милые мои! Пополнение ждём – и отец вторил ей сиплым басом:
— Ужо жирные небось будут, не как в прошлый раз-то!
— Будет тебе, Фёдор – смеялась мама, — и месяц назад не хуже были!

 

А Нюрка в своей кроватке сглатывала слюну, вспоминая, каковы же они на вкус.

 

В бабушкином сундуке жила огромная мышь-матка. Неизвестно – вернее, Нюрка не помнила – откуда она взялась: должно быть, отец где-нибудь отыскал; размером с хорошую кошку, серая тварь обычно лежала на подстилке из соломы поблёскивая бусинами глаз, изредка Нюрка с мамой вытаскивали мышь-матку из её заточения и пускали погулять по избе. Мышь с трудом передвигалась по крашеному полу, лапки разъезжались, длинный розовый хвост волочился за нею. А мама и Нюрка тем временем меняли своей питомице соломенную подстилку – отдающую типично мышиным запахом, в чёрных комках засохшего помёта.

 

Гуляла мышь недолго – быстро утомлялась. Мама вновь бережно помещала её в сундук и подсыпала в плошку пшеницы, мышь хрумкала пшеницу и засыпала.

 

Сегодня вот этот вечер – к их питомице пожаловали кавалеры: шорох соломы, писк – всё говорило о том, что у их мыши скоро появится потомство. И тогда…

 

И через примерно неделю из сундука начинал доноситься писк новорожденных мышат.
— Скоро ли, скоро? – спрашивала она у мамы.
— Погоди, доченька, не сразу же!

 

И дня через два наступал этот вечер: мама складывала мышат, розовых и нежных, в крынку; сама же помещала мышь-матку в огромное блюдо и принималась теребить её набухшие молоком сосцы. Мышь не мигая глядела. Её приплод тихонько пищал в крынке.

 

Потом мама бережно относила мышь в её жилище, молоко процеживала через марлю в чугунок и, разведя водицею, ставила в печь. Когда эта смесь вскипала, мама вытягивала чугунок из печки, пересыпала в него ещё живых мышат и снова запихивала в печь; спустя время добавляла в варево репу, картошку, укроп для запаху и оставляла томиться снова в печи.

 

А вечером приходил с работы отец, долго умывался под рукомойником в углу, с печки, кряхтя, слезала бабушка – и вся их семья устраивалась у стола.

 

Мама разливала по мискам пахучее варево; тельца варёных в молоке мышат похрустывали нежно-нежно на нюркиных зубах – и вся семья замолкала, слышен был только стук ложек и чавканье. Похлёбка из варёных мышат была очень вкусна.

 

В колхозе все знали, что они едят мышей, и за глаза звали «мышеедами» – а так ничего, с пониманием люди всё же.

 

Раз только зимой, вечерком, участковый пожаловал – донёс кто-то всё же – долго обивал снег с валенков в сенях, пройдя в горницу, уселся без приглашения, глянул на отца строго:
— Жалоба на вас поступила… — и замялся от нелепости самой жалобы. – Мышей, говорят, едите – совсем стушевался участковый.

 

— Ну да, Филипыч, едим! – согласился отец. – И чего тут такого? И в молочке варим.
— В молочке?! – обрадовался было служитель закона. – От государства, значитца, утаиваете?
— Почему это от государства – тут мама возмутилась – на мышином молоке и варим, той мыши, что их и породила! У нас мышь-то вон какая большая да справная живёт! На всех нас хватит!
— Дак это… — сельский «пинкертон» побагровел – настолько и сам факт жалобы, и слишком лёгкое признание членов семейства не укладывалось в мозгу. Порылся в памяти – и осенило его наконец.

 

— А ведь сказано где-то было «не вари… в молоке матери его»…
— Э-эх, Филипыч – отец аж перегнулся через стол, и глаза победно засверкали – так то в Библии сказано было «Не вари козлёнка в молоке матери его»! Козлёнка, понимаешь ты?! А не мышонка! – отец лукаво прищурился. – А ты чего это кстати, Филипыч, Библию-то вспомнил? Она ведь пережиток старины, у нас вон и церкву-то давно закрыли, и попа увезли куда-то, а ты – отец распалялся – коммунист, власть, можно сказать, деревенская – и такое вспоминаешь? А?
— Ладно, ладно – участковый руками замахал – ешьте дальше… мышей своих. – И поднялся было.
— Филиппович, а на посошок? – мама, улыбаясь, выставила на стол бутылку водки из сельпо и мисочку с солёными груздями.
— Дык я… при исполнении вроде как – замялся участковый, не отводя впрочем глаз от бутылки, а отец уже прытко наполнил стаканчики.

Они выпили втроём – участковый, мать и отец, ещё один стаканчик поднесли бабушке на печку.

 

— Ну – участковый утирал усы, – раз так – тогда так…
— Дяденька Филипыч – Нюрка, повеселев, подскочила – не ругайся на нас! Мышки – они вкусные-е!

Растроганный участковый добыл из кармана полушубка конфетку «Раковая шейка» и, обдув табак с неё, протянул ребёнку.

Share this post


Link to post
Share on other sites

10586866_m.jpg

 

Никогда не спит тот, кто тебя хранит...

 

 

Ирина Дахно 5

 

 

"B Австралии прошли страшные грозы, так что обезумевшие летучие лисицы побросали своих деточек. Посиневших от холода и дрожавших малюток в количестве более трёхсот штук подобрали добрые люди. Сейчас сиротки живут в одном из зоопарков в Квинсленде. Их кормят раз в четыре часа и меняют им одеяльца. Может мамочка вспомнит о них и пойдет на поиск!?" - Рассказывала со слезами на глазах диктор телевидения. Она была cамая красивая и добрая, а в руках у неё была настоящая кошка, точно как у его мамы.....

 

Свет в телевизоре пропал. Дети поняли намек и спокойно нырнули под свои одеяла и шепотом запели:

 

Пусть небо будет чистым, синим,
Пусть дни и ночи все счастливы.
Пускай везде звучит их смех,
И радость общая для всех...... 

Глаза потихоньку закрывались и.... тишина!

 

И вдруг:

- Алло, это бюро находок? – спросил детский шепоток.
– Да, малыш, говори чуть громче. Ты что-то потерял?
– Я маму потерял. Она не у вас?
– А какая она твоя мама?
– Она красивая и добрая. И ещё она очень любит кошек.
– Да, как раз вчера мы нашли одну маму, может быть это твоя. Ты откуда звонишь?
– Из детского дома №3.
– Хорошо, мы отправим твою маму к тебе в детский дом. Жди.

 

Она вошла в его комнату, самая красивая и добрая, а в руках у нее была настоящий живой очаровашка котёнок.
– Мама! – закричал малыш и бросился к ней. Он обнял её с такой силой, что его пальчики побелели. – Мамочка моя!!!

 

….Егорка проснулся от своего собственного крика. Такие сны снились ему практически каждую ночь. Он засунул руку под подушку и достал оттуда фотографию девушки. Эту фотографию он нашел год назад на улице во время прогулки. Теперь он всегда хранил её у себя под подушкой и верил, что это его мама. В темноте Егор долго вглядывался в её красивое лицо и незаметно для себя уснул….

 

Утром заведующая детским домом, как обычно обходила комнаты с воспитанниками, чтобы пожелать всем доброго утра и погладить каждого малыша по голове. На полу около Егоркиной кроватки она увидела фотографию, которая ночью выпала из его рук. Подняв ее, Клара Ивановна спросила мальчика:
– Егорка, откуда у тебя эта фотография?
– Нашёл на улице.
– А кто это?
– Моя мама, – улыбнулся малыш и добавил, – она очень красивая, добрая и любит кошек.

 

..Заведующая сразу узнала эту девушку. Первый раз она приходила в детский дом в прошлом году с группой волонтёров. Наверно тогда и потеряла здесь свою фотографию. С тех пор эта девушка часто обивала пороги различных учреждений в надежде добиться разрешения на усыновление ребенка. Но, по мнению местных бюрократов, у неё был один существенный недостаток: она была не замужем.

 

– Ну что же, – произнесла Клара Ивановна, – раз она твоя мама, то это полностью меняет дело.

 

Войдя к себе в кабинет, она села за стол и стала ждать. Через полчаса раздался робкий стук в дверь:
– Можно к Вам, Клара Ивановна? – И в дверях показалась та самая девушка с фотографии.
– Да, заходите, Ириночка.

 

Девушка зашла в кабинет и положила перед заведующей толстенную папку с документами.
– Вот, – сказала она, – Я всё собрала.
– Хорошо, Ириночка. Я должна задать ещё несколько вопросов, так положено, понимаешь… Ты осознаёшь, какую ответственность на себя берёшь? Ведь, ребенок – это не на два часа поиграть, это на всю жизнь.
– Я всё осознаю,- выдохнула Ирина, – просто я не могу спокойно жить, зная, что кому-то очень нужна.
– Хорошо, – согласилась заведующая, – когда ты хочешь посмотреть детей?
– Я не буду на них смотреть, я возьму любого ребенка, какого предложите, – сказала Ирина, глядя заведующей прямо в глаза.

Клара Ивановна удивленно подняла брови.

 

– Понимаете, – сбивчиво начала объяснять Ирина, – ведь настоящие родители не выбирают себе ребенка… они не знают заранее каким он родится…. красивым или некрасивым, здоровым или больным… Они любят его таким какой он есть. Я тоже хочу быть настоящей мамой.
– Впервые встречаю такого усыновителя, – улыбнулась Клара Ивановна, – впрочем, я уже знаю, чьей мамой вы станете. Его зовут Егор, ему 5 лет, родная мать отказалась от него ещё в роддоме. Сейчас приведу его, если вы готовы.
– Да, я готова, – твердым голосом сказала Ирина, – покажите мне моего сына.

Заведующая ушла и через пять минут вернулась, ведя за руку маленького мальчика.
– Егорушка, – начала Клара Ивановна, – познакомься это…
– Мама! – закричал мальчик. Он бросился к Ирине и вцепился в неё так, что его пальчики побелели. – Мамочка моя!

Ирина гладила его по крошечной спинке и шептала:
– Сынок, сыночек… я с тобой..

 

Она подняла глаза на заведующую и спросила:
– Когда я смогу забрать сына?
– Обычно родители и дети постепенно привыкают друг к другу, сначала здесь общаются, потом на выходные забирают, а потом насовсем, если все в порядке.
– Я сразу заберу его, – твердо сказала Ирина.
– Ладно, – махнула рукой заведующая, – завтра всё равно выходные, можете взять, а в понедельник придете, и оформим все документы как положено.

 

Ребенок был просто счастлив. Он держал свою маму за руку и боялся отпустить её даже на секунду. Вокруг суетились воспитатели, нянечки… одни собирали его вещи, другие просто стояли в сторонке и вытирали глаза платочками.
– Голубчик, до свиданья. Приходи к нам в гости, – попрощалась с ним Клара Ивановна.
– До свидания, приду, – глотая слёзы и сопли шептал Егор.

 

Когда они со всеми попрощались и вышли на улицу, он, наконец-то, решился задать своей новой маме самый главный вопрос:
– Мама…. а ты кошек любишь?
– Обожаю, у меня их дома целых две, – засмеялась Ирина, нежно сжимая в своей руке крошечную ладошку.
Егор прижался к ней щекой и, счастливо улыбаясь, зашагал к себе домой.

 

Клара Ивановна посмотрела в окно вслед уходящей новой семье. Затем села за свой стол и начала куда-то звонить.

- Алло, Небесная Канцелярия? Примите, пожалуйста, заявку. Имя клиентки: Ирина Светлая. Категория заслуги: наивысшая, подарила счастье ребенку… присылайте всё, что положено в таких случаях: безграничное счастье, взаимную любовь, удачу во всем и т.д.…. Ну и само собой, идеального мужчину, она не замужем…. Да, я понимаю, что их мало осталось, дефицит, но здесь исключительный случай. Да, и бесконечный денежный поток не забудьте, он ей очень пригодится…. малыш должен хорошо питаться… Уже всё отправили? Спасибо.

 

..Двор детского дома был заполнен мягким солнечным светом и радостными детскими криками. Заведующая положила трубку и подошла к окну. Она любила подолгу стоять и смотреть на своих малышей, расправив за спиной огромные белоснежные крылья… "Как встретил ангела – не обманись, в наличье крыльев убедись"....

 

С этим делом всё было в полном порядке!

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

ac70ebd3a8.jpg

 

Не вари мышонка в молоке матери его

 

Роман Дих

 

Когда ночью из старого бабушкиного сундука доносился шорох и многоголосый писк, мама спросонок счастливо усмехалась с кровати:

— Скоро, скоро милые мои! Пополнение ждём – и отец вторил ей сиплым басом:

— Ужо жирные небось будут, не как в прошлый раз-то!

— Будет тебе, Фёдор – смеялась мама, — и месяц назад не хуже были!

 

А Нюрка в своей кроватке сглатывала слюну, вспоминая, каковы же они на вкус.

 

В бабушкином сундуке жила огромная мышь-матка. Неизвестно – вернее, Нюрка не помнила – откуда она взялась: должно быть, отец где-нибудь отыскал; размером с хорошую кошку, серая тварь обычно лежала на подстилке из соломы поблёскивая бусинами глаз, изредка Нюрка с мамой вытаскивали мышь-матку из её заточения и пускали погулять по избе. Мышь с трудом передвигалась по крашеному полу, лапки разъезжались, длинный розовый хвост волочился за нею. А мама и Нюрка тем временем меняли своей питомице соломенную подстилку – отдающую типично мышиным запахом, в чёрных комках засохшего помёта.

 

Гуляла мышь недолго – быстро утомлялась. Мама вновь бережно помещала её в сундук и подсыпала в плошку пшеницы, мышь хрумкала пшеницу и засыпала.

 

Сегодня вот этот вечер – к их питомице пожаловали кавалеры: шорох соломы, писк – всё говорило о том, что у их мыши скоро появится потомство. И тогда…

 

И через примерно неделю из сундука начинал доноситься писк новорожденных мышат.

— Скоро ли, скоро? – спрашивала она у мамы.

— Погоди, доченька, не сразу же!

 

И дня через два наступал этот вечер: мама складывала мышат, розовых и нежных, в крынку; сама же помещала мышь-матку в огромное блюдо и принималась теребить её набухшие молоком сосцы. Мышь не мигая глядела. Её приплод тихонько пищал в крынке.

 

Потом мама бережно относила мышь в её жилище, молоко процеживала через марлю в чугунок и, разведя водицею, ставила в печь. Когда эта смесь вскипала, мама вытягивала чугунок из печки, пересыпала в него ещё живых мышат и снова запихивала в печь; спустя время добавляла в варево репу, картошку, укроп для запаху и оставляла томиться снова в печи.

 

А вечером приходил с работы отец, долго умывался под рукомойником в углу, с печки, кряхтя, слезала бабушка – и вся их семья устраивалась у стола.

 

Мама разливала по мискам пахучее варево; тельца варёных в молоке мышат похрустывали нежно-нежно на нюркиных зубах – и вся семья замолкала, слышен был только стук ложек и чавканье. Похлёбка из варёных мышат была очень вкусна.

 

В колхозе все знали, что они едят мышей, и за глаза звали «мышеедами» – а так ничего, с пониманием люди всё же.

 

Раз только зимой, вечерком, участковый пожаловал – донёс кто-то всё же – долго обивал снег с валенков в сенях, пройдя в горницу, уселся без приглашения, глянул на отца строго:

— Жалоба на вас поступила… — и замялся от нелепости самой жалобы. – Мышей, говорят, едите – совсем стушевался участковый.

 

— Ну да, Филипыч, едим! – согласился отец. – И чего тут такого? И в молочке варим.

— В молочке?! – обрадовался было служитель закона. – От государства, значитца, утаиваете?

— Почему это от государства – тут мама возмутилась – на мышином молоке и варим, той мыши, что их и породила! У нас мышь-то вон какая большая да справная живёт! На всех нас хватит!

— Дак это… — сельский «пинкертон» побагровел – настолько и сам факт жалобы, и слишком лёгкое признание членов семейства не укладывалось в мозгу. Порылся в памяти – и осенило его наконец.

 

— А ведь сказано где-то было «не вари… в молоке матери его»…

— Э-эх, Филипыч – отец аж перегнулся через стол, и глаза победно засверкали – так то в Библии сказано было «Не вари козлёнка в молоке матери его»! Козлёнка, понимаешь ты?! А не мышонка! – отец лукаво прищурился. – А ты чего это кстати, Филипыч, Библию-то вспомнил? Она ведь пережиток старины, у нас вон и церкву-то давно закрыли, и попа увезли куда-то, а ты – отец распалялся – коммунист, власть, можно сказать, деревенская – и такое вспоминаешь? А?

— Ладно, ладно – участковый руками замахал – ешьте дальше… мышей своих. – И поднялся было.

— Филиппович, а на посошок? – мама, улыбаясь, выставила на стол бутылку водки из сельпо и мисочку с солёными груздями.

— Дык я… при исполнении вроде как – замялся участковый, не отводя впрочем глаз от бутылки, а отец уже прытко наполнил стаканчики.

Они выпили втроём – участковый, мать и отец, ещё один стаканчик поднесли бабушке на печку.

 

— Ну – участковый утирал усы, – раз так – тогда так…

— Дяденька Филипыч – Нюрка, повеселев, подскочила – не ругайся на нас! Мышки – они вкусные-е!

Растроганный участковый добыл из кармана полушубка конфетку «Раковая шейка» и, обдув табак с неё, протянул ребёнку.

Что ЭТО?

Share this post


Link to post
Share on other sites

2200a1d.jpg

 

Противостояние

 

 

oldboy

 

 

Синебрюх очень торопился и, видимо, поэтому проглядел момент появления Гномула на Старой Тропе. Вообще, гномулы, как и все прочие Мелковатые, Синебрюха интересовали очень мало. Он их попросту не боялся, с тех пор, как однажды налетел в Очарованном Лесу на целый рой токующих Ворков.

 

Ворки – народ жутко неадекватный к чужакам. И в тот раз они к Синебрюху подкатили на своих вращалках, жужжат, мифриловыми запонками махают – это у них мода такая – запонки мифриловые носить, мол вот мы какие крутые. А Синебрюх возьми да и предъяви им свой кладенец – самопал. Он его как раз аккурат третьего дня из старого дедового шила выточил.

 

Дед у него богатырь был, хоть и чинил лапти старые весь свой век. А как помирать стал – шило своё и дратву заговоренные Синебрюху передал – Храни, - говорит, - внучек, Светлый Мир наш. С тем и отошёл в Нижний Мир. Синебрюх шило то об Вороний камень обточил, в Барадурово жерло засунул, потом в родник с живой минеральной водой – так у них в деревне все добры молодцы от века поступали. По преданию, такая заточка хоть какой доспех насквозь, будто масло, протыкает. Хоть бы даже и самим Тёмным Слесарем заговорённый.

 

В общем, Синебрюх воркам тем своё Шило Чудодейственное только чуть показал – те сразу и отлезли, даже извинились, мол, нет базара, коли ты такой Витязь Навороченный.

 

А тут Гномул ему поперек дороги – хлоп! Уши развесил и - пройти не даёт. Синебрюху же - совсем некогда. На стрелку опаздывает – Тёмных с Разноцветными разводить. Тут и так ещё четырежды четыре хребта горных, да два моря бездонных, да на облако забраться – и на всё полчаса осталось. А Гномул шкварчит, как шашлык какой на вертеле – хуже Мерлина старого, мир его халату. Не пропущу, и всё тут.

 

Синебрюх – туда, сюда. А Тропа-то – Старая. Узкая, в общем, не в нашу эпоху строена. Раньше их, Тропы эти, вообще простыми волокушами прокладывали. Возьмут дюжину – другую драконов пошершавее, проволокут через горы-долы – вот и Тропа готова. Но качество, а главное, ширина – тут уж как получится. На Мерине не проедешь.

 

Если бы Синебрюх повнимательнее был, он бы мог этого гадёныша ещё до окончательного проявления в Светлом Мире просто сдунуть Гиком Молодецким в тартарары. Но – проглядел. А теперь – форсмажор и опаньки графику движения. А опоздает – Разноцветные Тёмных перекрасят, поди их там потом, рассортируй. Весь Порядок Вещей может нарушиться, и Затуманные Бакены могут погаснуть. Да что там, ввечеру в лес за грибами нельзя будет сходить – враз Оборотни Ночные Дозорные заграбастают. А травы - муравы об зорьку собирать... Забыть навсегда!

 

Нет, этого Синебрюх допустить никак не мог. Отвар грибной, бабкой родной на печке – самоварке выдержанный, он с детства любил. А духовитый синий дымок дедовой самокрутки из покосившейся избяной трубы – это ли не запах Родины, всего того, за что он живота своего не пожалеет.

 

Синебрюх спешился, скоросипед свой к скале прислонил, колесо заднее цепочкой с замочком импортным, номерным, обвил – сопрёт ведь шпана местная, пока он с Нечистью бьётся. Потом шильце свое вынул из онуча левого, Яриле, Озирису и Тору помолился и к Гномулу – отлезь, мол, Чмо Неумное. А в левой руке так, ненавязчиво дратвочкой дедовской покручивает, пыль ею из дорожки выверчивает. Гномул же – ни в какую. Не пущу, и всё! Совсем как дурак какой, из сказки. На грубость нарывается.

 

Начал тут его Синебрюх под рёбрышки шилом покалывать, да по ушам дратвочкой охаживать. А тот хоть бы хны – пень-пнем.

Синебрюх нервничает, некогда ему антимонии разводить. Гуманизмы всякие. Тем более, что Гномул этот – и вовсе даже из никаких, похоже, хоть и косит под джедая. Да какой он джедай, если даже простой скалы толком кинуть не умеет, только мозоль Синебрюху оттоптал, зараза!

 

Тут Синебрюх уже всерьёз осерчал. Лапти и подштанники нафик скинул, чёрный свой пояс по контактному беспределу вокруг причинного места обкрутил, как его Старый Ниньзя учил – да как заорет – Мать твою так расперетак!!! И ещё всякими другими заклинаниями.

 

Ну, тут уж и Гномул не выдержал – хоть у него и железные нервы, да уши с перепонками – большие, как локаторы дальнего слежения, недаром на гномулах вся противодраконья оборона Средиземья построена. Так от ора Синебрюхова у Гномула ушки совсем позакладывало. А гномул глухой – уже и не гномул вовсе, в слухе у гномулов вся сила магическая. Тут его Синебрюх об землю как долбанёт, да еще и по шее пару раз, так, для острастки, чтобы неповадно было. И закинул его на ближайшую ракиту, в осиное гнездо.

 

Потом быстро назад – к скоросипеду – а там пусто. Ни цепочки, ни колеса, ни рамы. Ничего. Только записка на эльфийском языке – «Физкульт - привет. Арагорн».

 

Вот ведь, сволочь какая, средиземская, - выругался вполголоса Синебрюх. Кое-как онучи обратно намотал, лапти нацепил и уже бежать пешком навострился. А что делать?! Да тут с ракиты, из гнезда осиного, Гномул покусанный вопит, слезами горькими плачет:

– Не бросай меня, Добрый Молодец, если ты и вправду добрый. Я тебе ещё пригожусь.

 

Ну, Синебрюх Гномула из гнезда вынул, мёд с него кое-как облизал – чего добру-то пропадать, а самого Гномула за чёрный свой пояс засунул, вдруг и впрямь – пригодится.

 

И ведь не обманул перепончатоухий. Прошептал что-то невнятное на своём птичьем наречии – и лапти Синебрюховы как понесут – быстрее орлана реактивного. Так быстро даже сам Мерлин на своём халате не летал. Враз до самой стрелки домчали, даже рано ещё немного было.

 

Ну, Синебрюх чуть отдышался, отвара из ковша заповедного, рунического, отпил, успокоился, и всё, в общем, как надо разрулил. Тёмным – тёмное, Разноцветным – тоже по мере цветности. Главное, чтобы все по понятиям, а не как Арагорн, сволочь такая.

 

Арагорна, кстати, он потом триста лет ловил ловил, но поймал-таки. И скоросипед отобрал, и морду набил. Самого же наглеца – в Кота Учёного обратил и на цепочку посадил – пусть пару эпох вокруг Дуба Заповедного походит.

 

А вы как думали? У нас в Средиземье с этим строго!

Share this post


Link to post
Share on other sites

10736166_m.jpg

 

ИСЦЕЛЯЮЩИЙ ИМПУЛЬС ЛЮБВИ...

 

 

Адамант

 

 

Меня везли на кресле по коридорам областной больницы.

 

- Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую?

 

Я заволновалась.

 

- Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?

 

Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные.

 

- Врач сказала, в отдельную, — повторила медсестра.

 

Но тогда я не знала, что это означает, и успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет.

 

Я ощутила странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я.

 

Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту сторону…

 

И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как замечательна Жизнь! А я только сейчас это поняла…

 

- Ну и пусть только сейчас, — сказала я себе, – но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара дней, чтобы насладиться ею, и полюбить её всем сердцем!

 

Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь Он сейчас был ко мне ближе всех.

 

- Господи! – радовалась я. – Спасибо Тебе за то, что Ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!

 

Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом Божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как океанская волна.

 

Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией.

 

Я Любила. И это было подобно слиянию мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки.

 

***

 

Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица.

 

Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни – ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив истерику, что мне нельзя вставать.

 

Я искренне удивилась:

 

- Это что-то изменит?

 

- Ну… Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить.

 

- Почему?

 

- У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали.

 

Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала.

 

Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор.

 

Врача было жалко. А Любовь требовала радости окружающих.

 

- Доктор, а какими вы хотели бы видеть мои анализы?

 

- Ну, хотя бы такими.

 

Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры, то – что должно быть.

 

Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на меня, что-то пробормотала и ушла.

 

А в 9 утра она ворвалась ко мне в палату с криком:

 

- Как вы это де...

 

- Анализы! Они такие, как я вам написала.

 

- Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница?

 

Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не умирают).

Родственники уже попрощались и ходить перестали.

 

В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было срочно что-то делать.

 

Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила:

 

- Арбуз снимает тошноту после химиотерапии.

 

По палате поплыл запах свежего смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные.

 

- И правда, снимает?

 

- Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…»

 

Арбуз сочно захрустел.

 

- И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.

 

- И у меня. И у меня, — радостно подтвердили остальные.

 

- Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. – А вот случай у меня один раз был… А анекдот про это знаешь?

 

В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась:

- Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать мешаете!

 

Через три дня врач нерешительно попросила меня:

 

- А вы не могли бы перейти в другую палату?

 

- Зачем?

 

- В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых.

 

- Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим.

 

 

Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно.

 

Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться.

 

А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол, который увенчивали бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам.

 

Пришедший на шум дежурный врач сначала ошалело смотрел на нас, а потом сказал:

- Я 30 лет здесь работаю, но такое вижу в первый раз. Развернулся и ушёл.

Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо.

 

Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: и книги, и компот, и соседку, и машину во дворе за окном, и старое дерево.

 

Мне кололи витамины. Просто надо же было хоть что-то колоть.

 

Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:

 

- Гемоглобин у вас на 20 единиц больше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать.

 

Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура, и ошиблась с диагнозом, но этого быть никак не могло, и это она тоже знала.

 

А однажды она мне пожаловалась:

 

- Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть!

 

- А какой у меня теперь диагноз?

 

- А я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла.

 

Когда меня выписывали, врач призналась:

 

- Так жалко, что вы уходите, у нас ещё много тяжёлых.

 

Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30%.

Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего.

 

А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить – и тогда твои возможности станут безграничными, и желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью, и никого не будешь обманывать, не будешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так всё просто, и так всё сложно!

 

Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить…

 

 

 

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

10736168_m.jpg

 

Работа

 

 

Реббе

 

 

Дело было в Израиле, в 1999 году. Очень нужна была работа. Едва перебравшись в страну, мы сдуру взяли ипотечную ссуду и купили трехкомнатную квартиру на пятом этаже в уродливом сером доме на сваях вместо фундамента.

 

Пронырливые маклеры подсуетились и сделали все так, чтоб нам, двум безработным, банк выдал 80 тысяч долларов. Да-да, в Израиле риелторов называют маклерами. Вполне официально и по делу. Хорошее определение. Не правда ли?

 

Так вот. Срочно нужна была работа. А работы не было. Это вам не сегодняшние "авито" с "суперджобом" с тысячами вакансий. Репатрианты все еще наполняли Израиль толпами будущих квалифицированных безработных, и им всем тоже хотелось жить в отдельной квартире, и они тоже сдуру брали ипотечные ссуды.

 

К тому времени у меня уже был первый трудовой экспириенс в стране обетованной. Целый день на 40-градусной жаре за 10 шекелей в час я носил кафельную плитку на третий этаж строящейся гостиницы "Ренессанс". Лифты еще не запустили. А плитку уже начали укладывать.

 

Плитку укладывали арабы, а евреи в ранге бывших профессоров, музыкантов, врачей и парикмахеров подносили своим двоюродным братьям снаряды на это общее поле битвы за выживание.

 

Короче, мы носили эту плитку цвета засохшего говна куда-то ввысь, а арабчонок-подросток, внук подрядчика, которого дедуля оставил присматривать за нами, стучал деревянной штакетиной по трубам так, что голова разламывалась на куски и орал на всю округу: "Работа, работа, русски хуй!!!". Это все, чему научил его добрый арабский дедушка.

 

Мы были воодушевлены таким креативным подходом к мотивации сотрудников и носили плитку еще быстрее, чтоб маленький гаденыш не пожаловался на нас своему деду.

 

Домой в тот июньский вечер я еле дополз и кран в душе регулировала моя любимая жена, потому что у меня просто не было на это сил.

 

На следующий день я больше не вышел на эту чудесную работу. Мне показалось, что это немножко не моё, да простит меня арабский подрядчик и его пидарёныш внук. Но от того, что я не вышел на работу, ипотека моя не уменьшилась и работа была нужна пуще прежнего.

 

И тут, о чудо, мне по большому блату предложили работу помощника зоотехника на коровьей ферме в высокогорном кибуце.

 

На следующий день я уже мчался в высокогорный кибуц на своей дряблой БМВ 1982 года выпуска, купленной, как вы уже поняли, тоже не от большого ума.

 

Меня встретил высокий зоотехник еврей, и это было хорошо. Арабов я уже недолюбливал. Звали зоотехника Эяль, что переводится с иврита как "Лось", и Лось повел меня на ферму к своим коровушкам.

 

Мы шли с ним по узкому проходу этой скотобазы, под моими ногами, обутыми в легкомысленные резиновые сланцы, хлюпало что-то полужидкое и вонючее, вокруг нас усердно доились измазанные говнищем коровы, некоторые из них ссали тугими струями в бетонный пол, брызги разлетались вокруг буренок большим диаметром и нас приятно орошало прохладой.

 

Эяль, между тем, рассказывал о моих должностных обязанностях.

 

Брат, припершийся со мной на это собеседование, переводил с иврита на русский.

 

- Нужно будет научиться одевать присоски доильного аппарата к коровьим соскам, - вещал зоотехник.

 

- Без проблем, - отвечал я.

 

- А еще, когда корова рожает, нужно вот эту специальную палку с набалдашником вставить ей во влагалище таким вот хитрым способом, чтоб помочь выйти теленку из коровьей промежности, - рассказывал и показывал Эяль.

 

- Мммммм.... - изумленно мычал я, - надо же как интересно.

 

- Получится? - спрашивал высокий еврей.

 

- Сто процентов! - услужливо отвечал я. Уж очень нужна была работа.

 

- Да, вот еще что, - продолжал Эяль, - в этой профессии очень важно любить своих бурёнок, как детей родных. Иначе, ничего у тебя не получится.

 

- Конечно, конечно, - заискивающе тараторил я, - обязательно их полюблю. Я вообще животных люблю. У меня даже дома хомячок есть. А еще я закончил биологический факультет курского пединститута, а это без любви к животным, ну, никак невозможно.

 

Эяль недоверчиво смотрел на меня, коровы по прежнему орошали нас мочой.

 

- Тебе перезвонят, - вынес свой вердикт зоотехник, - жди.

 

И я ждал. Целых три дня. И мне никто не перезвонил. И вы не поверите, но я был очень расстроен. Банк не мог ждать, а 2-летняя дочь нуждалась в памперсах и пропитании.

 

К чему я тут это всё наваял...

 

Когда ко мне приходят устраиваться на работу 20-летние невнятные менеджеры с невнятными дипломами невнятных вузов и просят 40 тысяч рублей со старта только за то, что они будут находиться в офисе с девяти до семнадцати, мне хочется отправить их на денек в гостиницу "Ренессанс" святого города Назарет к тому арабчонку с палкой в руке или в высокогорный кибуц к Эялю-Лосю, на ту коровью ферму, где остались в говне мои резиновые сланцы и потерянные навсегда надежды.

Share this post


Link to post
Share on other sites

10855290_m.jpg

 

Ёжик

 

 

Григорий Горин

 

 

Папе было сорок лет, Славику — десять, ежику — и того меньше.

 

Славик притащил ежика в шапке, побежал к дивану, на котором лежал папа с раскрытой газетой, и, задыхаясь от счастья, закричал:

 

— Пап, смотри!

 

Папа отложил газету и осмотрел ежика. Ежик был курносый и симпатичный. Кроме того, папа поощрял любовь сына к животным. Кроме того, папа сам любил животных.

 

— Хороший еж! — сказал папа. — Симпатяга! Где достал?
— Мне мальчик во дворе дал, — сказал Славик.
— Подарил, значит? — уточнил папа.
— Нет, мы обменялись, — сказал Славик. — Он мне дал ежика, а я ему билетик.
— Какой еще билетик?
— Лотерейный, — сказал Славик и выпустил ежика на пол. — Папа, ему надо молока дать..
— Погоди с молоком! — строго сказал папа. — Откуда у тебя лотерейный билет?
— Я его купил, — сказал Славик.
— У кого?
— У дяденьки на улице… Он много таких билетов продавал. По тридцать копеек… Ой, папа, ежик под диван полез…
— Погоди ты со своим ежиком! — нервно сказал папа и посадил Славика рядом с собой. — Как же ты отдал мальчику свой лотерейный билет?.. А вдруг этот билет что-нибудь выиграл?
— Он выиграл, — сказал Славик, не переставая наблюдать за ежиком.
— То есть как это — выиграл? — тихо спросил папа, и его нос покрылся капельками пота. — Что выиграл?
— Холодильник! — сказал Славик и улыбнулся.
— Что такое?! — Папа как-то странно задрожал. — Холодильник?!.. Что ты мелешь?.. Откуда ты это знаешь?!
— Как — откуда? — обиделся Славик. — Я его проверил по газете… Там первые три циферки совпали… и остальные… И серия та же!.. Я уже умею проверять, папа! Я же взрослый!
— Взрослый?! — Папа так зашипел, что ежик, который вылез из-под дивана, от страха свернулся в клубок. — Взрослый?!.. Меняешь холодильник на ежика?
— Но я подумал, — испуганно сказал Славик, — я подумал, что холодильник у нас уже есть, а ежика нет…
— Замолчи! — закричал папа и вскочил с дивана. — Кто?! Кто этот мальчик?! Где он?!
— Он в соседнем доме живет, — сказал Славик и заплакал. — Его Сеня зовут…
— Идем! — снова закричал папа и схватил ежика голыми руками. — Идем быстро!!
— Не пойду, — всхлипывая, сказал Славик. — Не хочу холодильник, хочу ежика!
— Да пойдем же, оболтус, — захрипел папа. — Только бы вернуть билет, я тебе сотню ежиков куплю…
— Нет… — ревел Славик. — Не купишь… Сенька и так не хотел меняться, я его еле уговорил…
— Тоже, видно, мыслитель! — ехидно сказал папа. — Ну, быстро!..

 

Сене было лет восемь. Он стоял посреди двора и со страхом глядел на грозного папу, который в одной руке нес Славика, а в другой — ежа.

 

— Где? — спросил папа, надвигаясь на Сеню. — Где билет? Уголовник, возьми свою колючку и отдай билет!
— У меня нет билета! — сказал Сеня и задрожал.
— А где он?! — закричал папа. — Что ты с ним сделал, ростовщик? Продал?
— Я из него голубя сделал, — прошептал Сеня и захныкал.
— Не плачь! — сказал папа, стараясь быть спокойным. — Не плачь, мальчик… Значит, ты сделал из него голубя. А где этот голубок?.. Где он?..
— Он на карнизе засел… — сказал Сеня.
— На каком карнизе?
— Вон на том! — и Сеня показал на карниз второго этажа.

 

Папа снял пальто и полез по водосточной трубе.

 

Дети снизу с восторгом наблюдали за ним.

 

Два раза папа срывался, но потом все-таки дополз до карниза и снял маленького желтенького бумажного голубя, который уже слегка размок от воды.

 

Спустившись на землю и тяжело дыша, папа развернул билетик и увидел, что он выпущен два года тому назад.

 

— Ты его когда купил? — спросил папа у Славика.
— Еще во втором классе, — сказал Славик.
— А когда проверял?
— Вчера.
— Это не тот тираж… — устало сказал папа.
— Ну и что же? — сказал Славик. — Зато все циферки сходятся…

 

Папа молча отошел в сторонку и сел на лавочку.

 

Сердце бешено стучало у него в груди, перед глазами плыли оранжевые круги… Он тяжело опустил голову.

 

— Папа, — тихо сказал Славик, подходя к отцу. — Ты не расстраивайся! Сенька говорит, что он все равно отдает нам ежика…
— Спасибо! — сказал папа. — Спасибо, Сеня…

 

Он встал и пошел к дому.

 

Ему вдруг стало очень грустно. Он понял, что никогда уж не вернуть того счастливого времени, когда с легким сердцем меняют холодильник на ежа..

 

2879ac1e55b.jpg

 

 

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

2d875c0.jpg

 

Времена португальского глагола

 

 

Владимир Баев

 


ПЕРВЫЕ УРОКИ

 

Многие говорят, что самый лучший способ изучения иностранного языка – это полное погружение в среду носителей этого языка.

 

Нелегальная иммиграция - наиболее радикальный метод этого способа. Сразу на дно Марианской впадины камешком булькнуть и извилинами зашевелить мозговыми, выжить пытаясь.

 

И как в учебнике португальского языка В. Г. Петровой все начинается с простых вещей (изучения букв), так освоение португальских глаголов начинается с простой фразы: «Quero trabalhar» - «хочу работать».

 

К изучению португальского языка следует приступать именно с изучения этих двух элементарных глаголов.

 

Первый из них - «Хочу». Выражает потребность и занимает почетное первое место в частотных словарях глаголов всех языков мира.

 

«Хочу» – тянет ручонки к спичкам ребенок.

«Хочу Лену» - и пылает Троя.

«Хочу» - и поднимается из болота серый призрак Петербург.

 

Так и на португальском.

Произносишь «Quero», а потом предмет своего желания всеми доступными средствами, не комплексуя, изображаешь. При наличии зачатков артистического дара - получается занятно.

 

Это если, например, не захочется чего-нибудь экзотичного. Мяса фазана, к примеру. Фиг его знает, как эти фазаны кукарекают?

 

Второй изучаемый глагол выражает необходимость - «Работать». И мне он с детства крайне несимпатичен.

 

В отличие от Испании или Италии, где на каждом углу – ночлежки и добрые самаритяне раздают теплую и нетеплую одежду нуждающимся, насыпают горячую пищу в пластиковые тарелки голодным, в Португалии, то ли от недостатка средств, то ли принципиально, почти не заботится о бомжах.

 

Поэтому фраза «хочу работать» является скрытой формой фразы «подайте на пропитание, люди добрые».
Хоть и звучит не так омерзительно.

 

Повторив эти два глагола сотню-другую раз и получив в ответ несколько тысяч стонов и всхлипов чужого языка - можно сказать, что первое знакомство с глаголами состоялось.

 

К этому времени находится «какая-нибудь» работа. Наличие работы логично ведет к увеличению потребностей. Что, в свою очередь, заставляет совершенствовать язык, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу, что, в свою очередь…. И дальше по кругу.

 

Перемещение по этому кругу непрерывно улучшает язык.

 

Очень не повезло совершенствоваться тем, кто взялся за ручку двери, ведущей на стройку.

 

Язык стройки лаконичен, как наскальные рисунки питекантропов, выцарапанные на стенах пещер северной Франции. И как эти рисунки нашими пращурами для выразительности были окрашены охрой, язык стройки расцвечен различными эмоциональными оттенками слова пенис - «Caralho».

 

В Португалии стройка - среда носителей украинского языка. Перемещаясь среди скользких куч свежего цементного раствора и напарываясь на бетонные плиты, безукоризненно можно овладеть лишь певучей, соловьиной украинской мовой. И научиться, почти без акцента, произносить пять матерных португальских слов, используя которые, стандартный строительный португальский прораб общается с теми, кто строит все то, что нужно построить.

 

Как-то в руки тетрадка попала. Лингвистические исследования Грицька какого-то. Плод трёхлетнего труда. Рабочее название: «Всё, что нужно для жизни каменщика (педрейеру, по-местному)».

 

Цена той затертой тетрадки - не купить, а ночью переписать - двадцать пять евро. Листочков всего десяток. Тезаурус спартанский: «лопата, бежать, кирпич, йисты, зарплата, жинка, вино, пыво». И посложнее попадались фразы: «В понедельник был больной, мало заплатылы, хочу работать сверхурочно, подары телевизор».


Венец лингвистических исследований - экспрессивная фраза на португальском, звучащая: «Убирайся вон!», переведённая Грыцьком почему-то с ещё большей экспрессией - «Пошёл на х..».

 

И небольшой философский комментарий к ней: «И если скажет босс (по-местному, патрон) «пошёл на х..» - шукать тебе другую работу».

 

Мой украинский тянул в школе на твердую четверку и в модернизации не нуждался. Да еще, наверное, «тот, кто сидит на небе», учел мою честолюбивую детскую мечту «говорить так, что бы никто ни понимал». Поэтому не отправил на стройку - в среду носителей кирпича, а предоставил работу в самой гуще португальской жизни. На фабрике.

 

Не знаю, какие документы при этом он просматривал, решая мою участь, но фабрика оказалась настоящим «бабьим царством». Сто двадцать деревенских дам занятых на линии, изготавливающей металлические лестницы.

 

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

 

В Португалии независимо друг от друга существуют два языка. Письменный португальский и португальский «народный».

 

Первый понимают немногие.

 

Для этих немногих печатают толстые книжки. В книжках сложноподчиненные предложения, вздыбливаются островами, над сверкающими россыпями определений и редкоземельных деепричастных оборотов.

 

На португальском «народном» издают футбольную газету «Мяч», народные новости «Утренняя почта» и бесплатный листок «Вестник метро».

 

Народные газеты разговаривают голосом улиц. Только без мата.

 

Улицы, рассказывая о себе, говорят в третьем лице:

 

- Парень сегодня устал.

- Парень хочет пива.

 

Первое лицо множественного числа «мы» озвучивают так:

 

- Люди сегодня не работают.

- Люди идут на футбол.

 

Оба португальских языка уступают русскому в лаконичности.

 

Встречаются две русские девушки:

 

- Локоны - плойкой?

- Не-а, косички на ночь.

 

Благодать, какая! Ни одного глагола, а друг друга поняли.

 

Все иммигранты разделяются на - «говорящих» и «неговорящих».

 

Не говорящие, в свою очередь, подразделяются на – «непонимающих» и «женщин».
Женщины, ступив на чужеземную землю, сразу разгадывают иностранную речь. Науке неизвестны чего-нибудь непонимающие женщины.

 

К остальным понимание чужого языка приходит года через два.


Класс «говорящих» подразделяется на три подвида: «Простые Пальцевые», «Лингвисты-Прагматики» и «Психи-Романтики».

 

Первых местный народ понимает сразу. Они используют простую безличную форму настоящего и палец. Палец применяется для обозначения всей совокупности притяжательных и указательных местоимений.

 

Правда возникает некоторое непонимание, когда они указуют перстом в сторону Большой Медведицы, рассказывая, например, о своей жене, оставшейся дома. Окружающие, при этом, послушно рассматривают небо и становятся сосредоточенно-серьезны. Как в церкви.

 

«Простые Пальцевые» с наступлением сумерек - замолкают, пытаясь поймать одного из пролетающих рядом светлячков. Поймав - зажимают несчастного между большим и указательным пальцами. И используют его до рассвета, вместо притяжательных и указательных местоимений.

 

Для выражения будущего и прошедшего времени традиционно употребляют наречия «раньше» и «потом».

 

Пытающихся постигнуть «простое прошедшее законченное» и «простое ближайшее будущее», можно причислить к отряду «Лингвистов-Прагматиков».

 

«Лингвисты-Прагматики» – это наиболее пассивный вид говорящих.

 

Выучив триста слов, необходимых для общения, они до конца жизни составляют из них разные комбинации, контактируя с окружающими.

 

На все робкие замечания, исходящие от «Психов-Романтиков», что, дескать, нельзя говорить некоторые фразы, используя только изъявительное наклонение глагола «хочу», они неизменно отвечают: «А меня и так все понимают».

 

Да, понимают. Но шарахаются.

 

Несомненно, более корректно при обращении к незнакомцам на улице произносить: «не знает ли уважаемый синьор, где мог бы находиться туалет», чем рубить какой-нибудь старушке правду-матку в глаза: «хочу пи-пи».

 

На могильной плите «Лингвиста-Прагматика», будет выбита эпитафия: «Я прожил долгую и счастливую жизнь, используя триста слов, и умер, так и не научившись читать и писать на этом распроклятом португальском языке».

 

Безумцы, кто решил не только освоить всю португальскую грамматику, но и разговаривать этим языком баллад и печальных песен «фаду» - обречены на одиночество.

 

Имя им – «Психи-Романтики». Они суетливы. Постоянно что-то спрашивают. Иногда неожиданно истерично хохочут в метро, прочитав анекдот в газете.

 

«Рублеву» Тарковского на русском - предпочитают бразильский сериал «Вечная Мария» на португальском.

 

Они изучили историю Португалии с мезозойской эры и до наших дней, пугая этим знанием редко встречающихся местных интеллигентов.

 

Понимать их достойно смогут только санитары в психушке, куда их привезут, окончательно свихнувшимися от постоянного использования в повседневной жизни, шестнадцати времен португальских глаголов.

 

КОНВЕЙЕР

 

Чудище конвейер - два десятка лязгающих, ухающих, охающих, визжащих всеми оттенками металлических звуков, механизмов.

 

Шестнадцать часов в день он заглатывает длинные алюминиевые профили, режет, пилит, жует их и выкидывает уже готовые складные лестницы, запакованные в еще теплый полиэтилен.

 

Грохот стоит такой, что если наушники снять, то часов десять эти звуки из головы на волю просятся, спать мешая.

 

Поэтому изначально пришлось изучать язык классическим способом – по учебнику. Но не в классической обстановке - институтской аудитории или еще лучше - дома на диване, а как раз в самой середине этого заводского конвейера. Прилепив скотчем выдранную из учебника В.Г. Петровой страничку на ближайшую железяку.

 

То ли не учли что-то хозяева фабрики, то ли инженеры не додумали, но линия состояла из двух половинок, несущих на своих черных резиновых спинах алюминиевые конструкции. Расстояние между движущимися половинками семь с половиной метров. А так как лестницы по воздуху не летают, то их надо как-то перемещать. Перемещали их - я и мой друг Леха.

 

Мы по очереди выхватываем двухметровые лестницы из специальных захватов и, пробегая трусцой свободное от механизмов пространство, бросаем их на убегающую ленту конвейера.

 

Сегодня мы учим времена глагола «хотеть»:

 

- Я хочу! - кричу и хватаю лестницу.

 

Карла и Сандра одобрительно кивают головами. Им нравится моя энергичность.

 

- Ты хочешь! - вторит мне Леха, пробегая мимо меня, порожняком.

- Он хочет! - бросаю алюминиевый скелет на ленту.

 

Марта с Розой укоризненно смотрят в сторону Лехи и сверлят скелету бока.

 

- Мы хотим! Они хотят! - скандируем мы дуэтом.

 

По нашим синим халатам, расползаются темные пятна пота. Август самый жаркий месяц в Португалии.

 

Запах на фабрике…

 

Написать - «запах разгоряченных женских тел»? Дурацкий литературный штамп. Пахло машинным маслом и лошадями, искупавшимися в одеколоне.

 

- Выбирай быстрее, с кем пойдешь на дискотеку, - ору Лехе, - у меня от этой вони экзема начинается.

 

Лешка довольно блестит очками минус двенадцать. Ему нравится Карла и нравится Сандра. Ему даже нравятся многодетные Марта и Роза, которые подыскивают зрелых вдовушек мне. Ему нравятся все.

 

Либидо, убиваемое шесть лет, но так и не убитое Лехиным сисадминством в игровом питерском клубе, грозно восстает из пепла Халф Лайфа. Несчастные девушки, ощущая могучую энергетику, излучаемую Лехой, по обычаям деревни обильно поливают себя в пятиминутные перерывы приторными до рвоты духами.

 

- Мы захотим! - раздается под сводами фабрики.

 

Автокарщик Луиш, везущий пачку готовых лестниц, резко тормозит. Пачка качается в раздумье, обещая упасть.

 

- Вы захотите! – обещаем мы.

 

Лехины Карла и Сандра опускают еще ниже свои миленькие головки.

 

Мои многодетные Марта и Роза смотрят на меня с сожалением.

 

Железные балки под потолком фабрики начинают плавиться от жары.

 

Мы каждый час ходим в душ и в одежде становимся под теплые струи воды. Прилипшие к нашим телам халаты вызывают какие-то судороги на конвейере, затихающие по мере высыхания одежды.

 

Скоро конец смены.

 

ЭПИЛОГ

 

Времена глагола «хотеть» продолжаем закреплять до конца недели.
Изучающие язык понимают всю важность повторения и закрепления пройденного.

 

В результате Леху приглашают на субботнюю дискотеку, а я получаю в подарок библию зеленого цвета. Изданную почему-то в Бразилии.

 

Леха потерял на дискотеке ботинок.

 

А я церковь посетить так и не решился.

Share this post


Link to post
Share on other sites

68afbf8b2c.jpg

 

****

 

c58cc0f9f054.jpg

 

 

Рыцари

 

 

Автобус_мля

 

 

 

Рыцарь – герой одиночка. Живет один, жрет в одну харю, срет опять же всегда один, были даже подозрения, что рыцари и ебуцца по одиночке. И поэтому у самых завзятых рыцарей наследники рождались странные. Конечно, похожие на папу, с одной стороны, а с другой стороны удивительно похожие на папину руку. Рыцари так задрачивали сибе руку, что рука не выдерживала и рожала рыцарю наследника.

 

В период вынашивания, рыцарь прятался ото всех и становился нелюдим. Он боялся, что люди увидят его беременную руку и засмеют. А по истечению срока беременности рождался маленький такой пиздёныш. Кстати, бранное нынче слово «задрот» произошло именно тогда, в средние века. Задротами называли вот как раз таких пиздёнышей – отпрысков благородного рыцаря и его верной руки.

 

Задротов рыцари вывозили в горы на съедение драконам. И драконы с удовольствием пожирали ненавистных уйобков. Жрать самих рыцарей драконы очень не любили – латы между зубов застревали и были причиной неприятного запаха изо рта. Латы пахли гавном потому, что всегда были в гавне. Надо сказать, рыцари знали о лютой неприязни драконов к гавну и поэтому сознательно срали, не снимая латы.

 

Привлекательности это, канечно, рыцарям не прибавляло, но зато спасало от верной гибели. Часто бывало так, что дракон подолгу выслеживал рыцаря, ожидая, что тот снимет свое боевое облачение. Прятался за кустами, прикидывался то ветошью, то коряжкой. Но слежка эта была напрасна. Рыцари никогда не снимали лат. Да и уйобищно как-то выглядел ахуенных размеров дракон, косящий под веточку или тряпочку, уйобищно и неправдоподобно. Подводя итог, можно сказать, что задроты были буквально отдушиной для несчастных животных.

 

Дракон забирал новорожденного задрота, оборачивал его в рогожку и бережно, хотя и несколько брезгливо нес к специальному драконовскому водопаду. От жертвы все еще пахло рыцарем. Гавном, то бишь. Возле водопада, как правило уже было несколько драконов. Все они приходили сюда с одной целью – отмыть своего задрота. Отмытый задрот гораздо вкусней и пахнет приятней. Собираясь возле специального водопада, драконы не просто занимались отмыванием, они также и общались между собой.

 

Обсуждали последние новости, делились рецептами приготовления задротов и соглашались друг с другом в том мнении, что «хуй с ними с латами. Главное – это гавно. Вот если бы рыцаря заманить в священный водопад…» Но рыцари предпочитали срать в пещерах, оставляя на откуп драконам своих наследников.

 

Затрагивая тему рыцарей и драконов нельзя не упомянуть принцесс. Все мы помним классический сюжет из сказки: принцессу похищает коварный дракон, ну или местные жители-далбайобы сами отдавали принцессу дракону, вроде как после сего действа дракон год или два не должен их беспокоить. Потом по сюжету появляется ахуеть какой храбрый рыцарь, не терпящий несправедливости. Услышав, что дракон совсем распоясался, а проще говоря, ахуел, рыцарь решается бросить вызов ему и вызволить несчастную принцессу. Идет за тридевять земель отхуячивает дракону одну или несколько голов, освобождает принцессу, а потом на ней женится.

 

Ну, вообще, мягко говоря, это все пиздёж чистой воды. И сюжет высосан из пальца. Ну, для начала, я не совсем понимаю мотивацию сказочного дракона, который припиздил из-за тридевяти земель, спиздил принцессу и упиздил с ней обратно за тридевять земель. Спрашивается, нахуя?!! Нахуя ему все эти движения?!! Если бы он хотел сожрать принцессу, мог бы и на месте сожрать. Да и откуда он узнал, что где-то в йебенях жывет такая-то принцесса и её можно спиздить?! И неужели ближе принцессы не нашлось? Видите, сколько несостыковок…  На самом деле все было гораздо банальней.

 

Драконов в те времена было везде и помногу. И все они не отличались принципиальностью. Иначе говоря, дракон, особо не заморачиваясь, прилетал к ближайшей принцессе, сгребал в охапку и улетал. Причем мотивация дракона была достаточно проста. Те, кто помнят первый очерк о рыцарях и драконах, должны знать, что рыцари нагло срали в драконьих пещерах, а ручки у драконов весьма коротки, и поэтому они не могут пользоваться совком для выбрасывания говна. И вот драконы решили приспособить для таких целей принцесс. И это понятно – принцессы не терпят говна, приятно пахнут и длины их рук вполне достаточно для использования совка.

 

После похищения, местный король бросал клич в народ, типа тому, кто освободит принцессу, полцарства и коня, чтобы эти полцарства увезти. Но народ, как правило, игнорировал подобные призывы, с одной стороны, потому, что жить хотелось, с другой стороны, в средневековье кони были почти у всех. А нахуя рисковать жопой ради еще одного коня?! Жопа то у человека одна и больше чем на одного коня её не посадишь.

 

А рыцарям было похую, они вообще принцесс спасали спортивного интереса ради. Это у них вместо рыбалки было. И на призыв короля в город какой-нибудь рыцарь почти сразу подтягивался. Его замечали издалека. По запаху. Заранее закрывали окна, вывешивали на двери таблички «ночлега нет», щели затыкали навозом и паклей. Жрицы продажной любви сами уезжали за сто первый километр, из-за чего каждое появление в городе рыцаря сопровождалось последующим всплеском рождаемости. Ну, а чо? Блядей то нет, а ебаццо охота.

 

Прием у короля длился недолго, руку рыцарю никто не пожимал. Да рыцарь особо и не давал никому её жать. Вот Вы бы стали давать пожимать кому-либо свою любимую женщину? Вот и рыцарь тоже. Чем он хуже вас? Рыцарю вкратце описывали принцессу во избежание казуса. Просто иногда бывали случаи, когда рыцари, путаясь, убивали принцессу и спасали дракона.

 

Дракон, видя эту ужасную ошибку, упирался и объяснял всю нелепость ситуации, но тупорылый рыцарь все равно тащил его во дворец королю: «Завали ебало, сучка! Папаше своему будешь объяснять!». А когда рыцарь наконец-таки доставлял дракона, король пять дней пребывал в величайшем ахуе, а дракон, которому было ужасно неудобно, извиняясь, улыбался, пожимал плечами и задом пятился к выходу и показывал пальцем на рыцаря, дескать, я ему объяснял, что я не принцесса, но он и слушать не захотел, далбайоп.

 

Вот, чтобы таких нелепостей не происходило, рыцарю, несмотря на всю вонь, исходящую от него, описывали таки принцессу и даже иногда давали портрет в дорогу. Но поскольку портреты королевской семьи были обычно формата 2 на 3 метра, то основные надежды возлагались на словесные описания вроде: «Если это зелёное – это не принцесса, это скорее дракон или чванк. Если болтается хуй – это тоже не принцесса, это, скорее всего ты дрочишь или это опять, сцуко, чванк. Если это нечто уйобищное – это, конечно, может быть принцессой, но, скорее всего это вездесущий чванк. Жаждет, когда ты его снова ухватишь за хуй».

 

Получив все инструкции, рыцарь немедля отправлялся в путь. Если вы думаете, что в пути рыцаря подстерегала куча опасностей, значит вы нихуя не понимаете в рыцарях. Скорее это рыцарь представлял огромную опасность для окружающих. Ведь рыцарь шёл к пещере дракона, отравляя жизнь жителям поселений, оказавшимся на его пути и простым беззащитным зверюшкам, которым даже нос зажать было нечем.

 

Впрочем, всё было не так уж и плохо. Все дело в том, что если рыцарь шел вызволять принцесс или просто на бой с драконом, то он никогда не срал по дороге. Ну, то есть, конечно, срал. Но кучек за собой не оставлял. В латах любого доблестного рыцаря всегда существовало вместилище для говна. И это вместилище не только экономило время в пути и сохраняло благоприятную экологическую обстановку вокруг странствующего рыцаря, но и служило главным секретным оружием.

 

Наверняка все слышали такой  распространенный фразеологизм: «включить сйебатор», но вряд ли кто-либо знает, что это словосочетание, так же как и слово «задрот», пришло к нам из глубины веков. Именно вместилище для говна в латах рыцаря и называлось «сйебатор», и вот почему. Рыцарь под большим давлением заполнял своими фекалиями этот забавный девайс, чтобы потом, в критической ситуации, нажать специальный рычажок, открывающий тайное сопло в нижней части лат.

 

Вырвавшись на свободу, мощная струя гавна увлекала героя прочь от места битвы. А враг стоял ахуевшим и обосранным. А в случае внезапной опасности рычажок срабатывал сам от резкого повышения давления. Давление повышалось, ясен хуй, от непроизвольного впрыска гамна в сйебатор. Таким образом, автоматическая конструкция спасала от смерти.

 

Возможно, у некоторых читателей возник вопрос, дескать, как в средние века, в отсутствие разного рода насосов и поршней рыцарь создавал высокое давление. А очень просто, все дело в природе рыцарей. Ведь рыцарем стать невозможно! Рыцарем можно только родиться. По достижении трехмесячного возраста, все младенцы в старой доброй Англии проходили простой тест. Их еженедельно собирали при дворе короля Артура, кормили славным горохом и поили парным молоком. А потом усаживали на каменные горшки и фиксировали кожаными ремнями, дабы струи из юных жоп не унесли будущих рыцарей в Йебеня Судьбы.

 

Когда быстрый метаболизм молодых организмов достигал апогея, струи паноса вгрызались в твердь гамнопосудины. Чья струя рассечёт каменный горшок, тому и было на роду написано стать рыцарем. А остальных записывали в смердов и гопников. А потом сказочники придумали, что, дескать, были не каменные горшки, а ахуенный меч Эскалибур, ваткнутый кем-то в камень. Кто вытащит, тот и ланселот, а кто не вытащит, тот пидарас. Хуйня. Происки мудоебов. Горшок – это да, это истина. Так что создать давление в каком-то там сйебаторе для настоящего героя вообще не вопрос.

 

Но у нас здесь не Центр Научно-Технического Творчества Средневековой Молодежи и про то, как нужно мастерить зачотный девайс мы больше рассказывать не будем, давайте лучше вернемся собственно к рыцарскому походу. Итак, держа сйебатор наготове, и кряхтя, рыцарь тащил на себе портрет принцессы. До встречи с коварным драконом оставались считанные дни, хотя если бы рыцарь не был таким далбайобом и сбросил бы с плеч йобаный портрет, то до встречи могли оставаться считанные часы.

 

Дракон, тем временем, уже давно готовился к приходу рыцаря. Причиной тому  запах рыцаря, отличное обоняние дракона, ну и, конечно же, то, что рыцарь, прежде чем найти дракона, раз десять или пятнадцать проходил мимо пещеры, сокрытой от взора героя портретом. Готовился дракон к приходу рыцаря обстоятельно. На входе ставил устыжающие скелетики загубленных задротов и таблички: «Тут не срать!!!». Однако, зная, что битву с рыцарем ему все равно не выиграть, дракон прощался с принцессой, собирал ей в дорогу чистые тряпочки и сменные картриджи для противогаза. Любовно стирал одежды и пёк пирожки. Один пирожок, конечно, был с сюрпризом – специально для избавителя – с драконьим гавном. Это была традиционная маленькая месть сказочного земноводного сказочному далбайобу.

 

Когда рыцарь, в очередной раз, проходил мимо пещеры, дракон, как правило, на прощанье махал ручкой принцессе, благодаря за службу, а затем незаметно подходил к рыцарю и ставил подножку. Рыцарь падал наземь с матюками, портретами и булькающим сйебатором, а когда приходил в себя, то видел такую картину. Дракон, держась за сердце и еле стоя на ногах, вопрошал: «За что ты погубил меня, коварного дракона, о храбрый рыцарь?», а затем падал, хрипя: «За что?!». А рыцарь, поправляя забрало, гордо и пафосно ответствовал: «Да потому, что ты ахуел, пидрило уйобищный. Понял, да?» и дракон испускал дух. Рыцарь, убедившись, что дракон холоден, торжественно шёл к принцессе. Торжественно настолько, насколько ему позволяли волочившийся за ним портрет и расставленные на пути скелетики задротов. 

 

В глубине пещеры сидела принцесса на мешках с пожитками и поглядывала на часы. Когда рыцарь подходил и пытался, преклонив колени, поцеловать руку, она, сдерживая рвотный рефлекс, отскакивала в сторону и очень быстро одевала противогаз. Затем степенно доставала заветный пирожок и покорно отдавала его победителю.

 

Рыцарь принимал трофей и тут же пытался познать вкус победы. Понятно, что у победы был вкус драконьего говна, но герой и виду не подавал. Зато про себя делал заметку, что готовит принцесса хуйово и жениться на ней не стоит. «Мертвый» дракон еле сдерживался, чтобы не заржать в этот момент.

 

Но самым забавным был эффект послевкусия! Да хуле там послевкусие! Вот послежратие становилось реальным пиздецом. Дело вот в чем: рано или поздно коварный пирожок по таинственным закоулкам кишечника добирался до прямой кишки и высирался непосредственно в сйебатор. Тут-то и происходило непоправимое. Реакция застарелого рыцарского гамна со свежим драконьим протекала крайне быстро, сопровождаясь бурным выделением тепла и газа, нихуя, кстати, не веселящего. Хотя, не будем кривить душой, газ все же немного был веселящим.

 

Рыцаря, конечно, это не сильно радовало, зато, когда сйебатор не выдерживал огромного давления и громко взрывался, то далеко за горами, слыша этот взрыв, сильно смеялся дракон. Если до взрыва принцесса успевала отбежать от рыцаря, то смеялась и она.

 

Иногда, по дороге во дворец, между спасителем и узницей дракона случалась любовь. Ну, это опять же, если после невинной шутки про драконье гавно оба оставались живы. Несмотря на неопрятный внешний вид, рыцарь был весьма привлекательным для принцессы, как и любая другая особь мужского пола (драконы не в счет, они все поголовно – девочки, и размножаются делением). Если же таинство любви имело место, то после него нередко рождались дети.

 

Так как рыцарь лат не снимал никогда, то процесс йобли выглядел так. Рыцарь спускал в руку семя богатырское и внедрял в лоно прекрасной принцессе. То есть, конечно, вроде как в лоно, но на самом деле в пизду. Неудивительно, что потом у рыцарской руки рождались дети. Однако в отличие от обычных задротов, их не ждала смерть от зубов дракона. Их ожидала совсем другая судьба.

 

Рыцарь, добравшись до дворца, забирал свои полцарства, водружал их на коня, а родившегося задротика отдавал на воспитание принцессе, дескать, кто руку ебал, тот пусть и воспитывает. Как только рыцарь покидал пределы королевства, принцесса отдавала ребенка гугенотам. То есть она думала, что отдавала гугенотам.

 

На самом деле, гугеноты – миф. Зато были хуеплёты. Они имели сильные хуи, и ловко плели ими искусные корзинки, прочные веники и ажурные сети. Некоторые хуеплёты умели плести не только хуями, но и руками. А поскольку хуеплётами в силу некоторых обстоятельств могли стать только особи мужского пола, то рука у хуеплёта, так же как и у рыцаря, служила женщиной. Иначе говоря, хуеплёты ебали себя в руку, и почти всегда зайобывали до мозолей.

 

Вот такая зайобанная рука на хуеплётском языке называлась «заебец». Плетеные заебцом корзинки и другие изделия пользовались особенным интересом у покупателей. Слово «заебцом» стало синонимом качества и антонимом словосочетания «хуем деланный», а слово «хуёплет» утеряло изначальный смысл.

 

Рыцарь же, уставший от дальнего похода, шел в таверну и просиживал там очередные полцарства. А после уединялся в Йебенях Судьбы, чтобы отремонтировать сйебатор, снять латы и помыцца наконец.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

BArz.jpg

 

Привратник

 

 

El Chupanibre

 

 

Коту Андрея ЫШТЫ, загрызенному голодными псами на Донбассе посвящается.

Ни одна бешеная собака, доведшая регион до такого состояния, не пройдет мимо него.

 

 

Медленно и аккуратно, точно выверенными движениями Гаврила поставил мачту в гнездо. Капелька клея чуть выступила за края - «Это ничего, это подсохнет...» пробормотал он про себя. Победным движением отстранив от себя бутылку с парусником, он принялся разглядывать его на свет. Получалось неплохо, совсем неплохо — и в итоге обещало быть еще лучше.

 

Гаврила ухмыльнулся. Этот кораблик обещал стать шедевром коллекции, расставленной по полкам, собственноручно выструганным и установленным вдоль стен сторожки. На полках стояли бутылки, а в бутылках жили корабли. Самые разные корабли — парусники, броненосцы, линкоры... Корабли спали.

 

Скрипнула калитка и раздался звон колокольчика. Гаврила вышел во двор, и сощурился на старушку, ковылявшую от оградки к сторожке.

 

- Сынок, я правильно иду? Мне сюда?

 

- Сюда, матушка, сюда. Вот через эти ворота, вас там ждут уже.

 

Он проводил взглядом старушку, прошедшую через придворье и шагнувшую в ворота. Пожал плечами, и собрался было вернутся к рабочему верстаку в сторожке, но колокольчик зазвонил опять. Обернулся — и поморщился, как от зубной боли: на пороге стояла девочка лет семи.

 

- Дяденька, а где я?

 

- Заблудилась ты, девочка. Тебе сюда рано, ты маленькая еще. Дуй обратно по лестнице, там тебя папа и мама ждут...

 

- Нет, дяденька, я видела — папа и мама сюда поднимались!

 

Привратник тяжело вздохнул.

 

- Ну, девочка, ты спускайся, я тебе обещаю, там будут папа и мама, хорошо?

 

- Хорошо, дяденька! - Девочка выскочила за калитку, и радостно, вприпрыжку побежала вниз по улице.

 

«И ведь не соврал же даже...» Пробормотал он себе под нос. «Да все равно ничего помнить не будут, а папа с мамой ей найдутся...»

 

Верстак звал. Манил. Обещал запах древесины и столярного клея, перепачканных пальцев и удовольствия от точных, выверенных движений. И конечно же, стоило Гавриле развернуться к сторожке, опять зазвонил колокольчик.

 

Калитку открывала молодая женщина. Одной рукой. Второй она прижимала к себе младенца, и это была проблема. На Гаврилу женщина смотрела испуганно, недоверчиво, как будто не ждала к себе ничего хорошего.

 

- Обратно. - Он сглотнул судорожный комок в горле. - Обе. Обратно. Ты еще свои уроки и не закончила, а она даже и не начала. Да чего у вас там творится вообще?

 

Женщина беспомощно, бледно улыбнулась в ответ, и поспешила обратно, за оградку. Аккуратно, как будто что бы никого не разбудить прикрыла калитку, еще раз благодарно улыбнулась, кивнула и поспешила к ступенькам в конце улицы.

 

- Первенец ейный, и снова будет первенец. - Гаврила задумался. - И еще двойню.

 

Затихло. Довольный спокойствием, привратник, потирая руки вернулся в сторожку и... застыл.

 

На верстаке сидел кот. Обычный, дворовый кот, аккуратно устроился промеж бутылок, щепок, пузырьков с клеем и тряпочек, обняв ноги хвостом, как и подобает всякому добропорядочному коту, усевшемуся Там Где Повыше.

 

- Так. - Сказал Гаврила.

 

- Мяу! - Сказал Кот.

 

- Вижу, что "Мяу". Здесь вообще-то для людей. - Гаврила улыбнулся, глядя на наглое животное. - Ты здесь что забыл?

 

Кот в ответ сделал какой-то неопределенный жест головой, но можно было поклясться, что он пожал плечами. «Откуда я знаю, что я тут делаю? Я тут, это все, что важно» - сквозило во всей его позе.

 

- Ну ладно. Раз ты есть — тогда будь. Но на подоконнике, хорошо? Верстак для работы нужен.

 

«Договорились» - прочиталось в изгибе кончика хвоста котейки, когда тот прыгнул с верстака на предложенное место. Улегся, поджался и замурчал под солнышком.

 

Привратник удовлетворенно кивнул головой, и уселся за верстак.

 

Раздался звонок колокольчика.

 

- А у нас сегодня оживленно, а? - Гаврила вопросительно глянул на кота. - Ты не находишь?

 

Кот спрыгнул с подоконника и трусцой побежал вслед за ним — встречать и выяснять.

 

Калитку за собой затворял парень. Молодой, с выбритой головой, с одним оставленным чубом. В военной форме, с черно-красной лычкой. Гаврила поморщился — он никогда не любил трезубцы. Это было личное и семейное.

 

Парень смело вздернул подбородок, глядя на привратника. «Этого, не пустить куда ему в охотку - гранату бросит» - с неожиданным весельем подумалось вдруг. «Сколько я встречаю таких? Искренне верящих, что они делают все правильно, считающих, что весь мир должен им — и мы тут тоже?»

 

Ответить себе он не успел. Где-то, на уровне его колен, вызревала буря.

 

Гаврила посмотрел под ноги: Котейка выгнул спину колесом, и мрачно, утробно завывая пошел на парня. Казалось, с каждым шагом кот становился все больше, а мальчишка — все меньше. В глазах у горе-вояки мелькнул испуг, страх... через мгновение это уже были паника и ужас.

 

«Вооооооооон!!! Воооооооооон отсююююююдаааааа!!!» - Завывал кот. Вялыми, безвольными руками парень пытался открыть калитку, в надежде выскочить наружу. Не успел.

 

Кот прыгнул и ударил обеими передними лапами парня в грудь. Земля расступилась вокруг и человек рухнул в бездонную яму, в конце которой полыхало что-то яркое и злобное.

 

Суров. - Лаконично бросил Гаврила подойдя к яме и заглянув в нее. Кот не ответил, кот вылизывал лапу и, по вечной кошачьей манере, делал вид, что ничего не произошло. Привратник кивнул и земля сомкнулась.

 

- Ладно, посидит, подумает, время у него будет. Потом - обратно, в школу, учить уроки... Пошли в сторожку. У нас с тобой впереди еще много работы.

 

Кошак согласно мявкнул, потерся о Гаврилины ноги и побежал вперед него к своему законному месту на подоконнике. Работы, действительно, предстояло много.

Share this post


Link to post
Share on other sites

BBJw.jpg

 

КАК ХОРОНИЛИ ЯБЛОЧКИНА

 

 

Георгий ДАНЕЛИЯ

 

 

Невысокий, лысый, пожилой, Александр Ефремович Яблочкин был веселым, заводным и очень нравился женщинам. И пока не встретил свою голубоглазую Лору, слыл известным сердцеедом. Лору Яблочкин боготворил и, когда говорил о ней, -- светился. Лора тоже любила Сашеньку (так она его называла), и жили они хорошо и дружно.

 

Супруги Яблочкины были людьми хлебосольными, и я часто бывал у них в гостях в доме напротив Мосфильма. В малюсенькую комнатку, которую они называли гостиной (из однокомнатной квартиры Яблочкин сделал двухкомнатную), набивалось так много народу, что сейчас я не могу понять, как мы все умудрялись там разместиться. Помню только, что было очень весело.

 

Умер Саша на проходной, в тот день, когда мы должны были сдавать картину Сизову. Предъявил пропуск и упал. Ему было 59 лет. Хоронили Александра Ефремовича на Востряковском кладбище. Яблочкина любили, и попрощаться с ним пришло много народу. Режиссеры, с которыми работал Яблочкин, пробили и оркестр. Гроб поставили возле могилы на специальные подставки. Рядом стояли близкие, родные и раввин.

 

Мосфильм был против раввина, но родные настояли. Раввин был маленький, очень старенький, лет под девяносто, в черной шляпе и легоньком потрепанном черном пальто, в круглых очках в металлической оправе, с сизым носом.

 

Был конец ноября, дул холодный ветер, выпал даже снег. Ребе посинел и дрожал. Я предложил ему свой шарф, он отказался, сказал, что не положено. Люди рассредоточились вокруг могил, а оркестр расположился чуть поодаль, у забора.

 

Зампрофорга студии Савелий Ивасков, который распоряжался этими похоронами, договорился с дирижером оркестра, что даст ему знак рукой, когда начинать играть.

 

Потом встал в торце могилы и сказал раввину:

 

-- Приступай, батюшка.

-- Ребе, -- поправила его сестра Яблочкина.

-- Ну, ребе.

 

Раввин наклонился к сестре и начал по бумажке что-то уточнять.

 

-- Ладно, отец, начинай! Холодно, народ замерз, -- недовольно сказал Ивасков. (Он более других возражал против еврейского священника.)

 

Раввин посмотрел на него, вздохнул и начал читать на идиш заупокойную молитву. А когда дошел до родственников, пропел на русском:

 

-- И сестра Мария, и сын его Гриша, и дочь его Лора... (Лора была намного моложе мужа.)

-- Отец! -- прервал его Ивасков и отрицательно помахал рукой.

 

И тут же грянул гимн Советского Союза. От неожиданности ребе вздрогнул, поскользнулся и чуть не упал – я успел подхватить его. Земля заледенела, и было очень скользко.

 

-- Стоп, стоп! -- закричал Ивасков. -- Кто там поближе -- остановите их!

 

Оркестр замолк.

 

-- Рубен Артемович, сигнал был не вам! -- крикнул Ивасков дирижеру.

 

И сказал сестре, чтобы она объяснила товарищу, кто есть кто. Мария сказала раввину, что Гриша не сын, а племянник, а Лора не дочка, а жена. Тот кивнул и начал петь сначала. И когда дошел до родственников, пропел, что сестра Мария, племянник Гриша и дочь Гриши -- Лора.

 

-- Ну, стоп, стоп! -- Ивасков опять махнул рукой. -- Сколько можно?!

 

И снова грянул гимн.

 

-- Прекратите! Остановите музыку! -- заорал Ивасков.

 

Оркестр замолк.

 

-- Рубен Артемович, для вас сигнал будет двумя руками! -- крикнул Ивасков дирижеру. -- Двумя! -- И повернулся к раввину: -- Отец, вы, я извиняюсь, по-русски понимаете? Вы можете сказать по-человечески, что гражданка Лора Яблочкина не дочка, а жена?! Супруга, понимаете?!

-- Понимаю.

-- Ну и давайте внимательней! А то некрасиво получается, похороны все-таки!

 

Раввин начал снова и, когда дошел до опасного места, сделал паузу и пропел очень четко:

 

-- Сестра -- Мария, племянник -- Гриша. И не дочь! -- он поверх очков победно посмотрел на Иваскова. -- А жена племянника Гриши -- гражданка Лора Яблочкина!

-- У, ёб! -- взревел Ивасков.

 

Поскользнулся и полетел в могилу. Падая, он взмахнул двумя руками. И снова грянул гимн Советского Союза.

 

И тут уже мы не смогли сдержаться. Саша, прости меня! Но я тоже ржал. Ты говорил, что твой любимый жанр трагикомедия. В этом жанре и прошли твои похороны. Когда придет время и мне уходить, я очень хочу уйти так же. Не болея и внезапно, никого не мучая. И чтобы на моих похоронах тоже плакали и смеялись.

Share this post


Link to post
Share on other sites

14465415_m.jpg

 

Каннибалы Е-95

 

 

Станислав Кутехов
 

 

Этот случай произошел на трассе Е-95, тогда она еще так называлась. Помните песню Кинчева – трасса Е-95. Интересно, зачем наши депутаты ее переименовали в Е-105, может быть из-за этой песни?

 

Я тогда работал прорабом. Много было историй связанных с этой профессией. Но начать хочу с этой. Так вот, это было в 1999 году. Три девятки, чтобы это значило? А если их перевернуть? Ладно, само перевернется. Работа прораба местами даже интересна и увлекательна. Есть своя романтика. Но самое главное, что каждый день приносит что-нибудь новое и интересное. Не скучно в общем.

 

В то лето я работал в Москве, вернее в городе Королеве, почти в Москве. У нас Пушкин от Питера дальше находится. А поскольку моя жена была тогда на сносях я, как любящий муж каждые выходные ездил домой. Дорогу изучил, как свою ладонь. Машина тогда у меня была экономичная – 4 литра на 100 км. Причем солярки. Можно было туда и обратно съездить, вот я и ездил, как правило без остановок.

 

Быстро получалось. Рекорд даже установил, собственный – от Гражданки через весь город, потом по Е-95 с превышением скорости, а в Москве до Белорусского вокзала за 7 ч 25 м. Слабо? Кто придумал эти ограничения, и почему 90 км ч., как говориться – инструкция старая, но ни кем не отмененная.

 

Я уже знал все гаишные, вернее гибедедешные засады. Где стоят, и когда стоят. Особенно зверствовали в Новгородской области. Такое складывается ощущение, что бюджет этой области вместе с Великим Новгородом напрямую зависит от их усердия. До сих пор ситуация не изменилась. Хватит прелюдий - слушайте историю.

 

Была обычная поездка из Питера в Москву. Вернее необычная потому, что в этот раз ехал не один, а вез с собой сменщика прораба, между прочим приятеля своего. Ушлый парень был. Он руководству сказал, что на машинах ездить боится и поедет на поезде. А потом честно отдал мне половину стоимости СВ билета на Николаевский экспресс. Такие маленькие прорабские хитрости. Одним словом – прораб.

 

Выехали около шести вечера. Я за рулем он с пивом. Подумал да, за семь с половиной часов вряд ли доедем. Пиво выхода требует. Если еще учесть то, что его было взято не меньше десяти бутылок - просто труба. Причем водопроводная. В итоге часто останавливались – кран открывали, он открывал. И еще аппетит разыгрался у пивного любителя. Ну и уговорил он меня остановиться, как было сказано - червячка заморить.

 

Если ехать от Питера в сторону Москвы, то это памятное место находится сразу же за населенным пунктом Кресцы.

 

Рядом с дорогой стоит мангал. До сих пор стоит и дымит. Некий такой бренд, чтобы мимо было не проехать. Мы подъехали к нему почти вплотную, лениво было останавливаться на специальной площадке, да и фур там стояло штук пять, не меньше. Вокруг мангала суетился неопределенного возраста мужичок то ли с фанеркой, то ли с картонкой.

 

Вылезли, подошли, поздоровались. В ответ услышали невнятное приветствие. Такой немногословный кадр попался, все на шашлык глядит. Не нравится мне, когда собеседник в глаза не смотрит. Мы узнали сколько стоит одна порция, заказали две и согласились подождать 10 минут. Все равно в график не укладывались, и торопиться было собственно уже глупо. Вечерело. Некоторые машины уже ехали с зажженными фарами, хотя еще можно было читать.

 

Стоим курим. Приятель решил пошутить, допивая очередную бутылку пива, говорит этому молчаливому субъекту: «Красивый шашлык, загляденье просто, и пахнет - аж слюнки текут, а сделан из кого, из кошки или из собачки?» Я бы от такого вопроса дернулся, или ответил бы резко. А этот спокойно размахивает себе фанеркой. Потом, подымает свою никакую физиономию и тихо, очень тихо отвечает: «Из бомжа».

Глаза его запомнил, пустые глаза.

 

Да уж, воистину говорят, задашь дурацкий вопрос, получишь дурацкий ответ. Нам бы уехать, да наверно мужское позерство друг перед другом помешало. Мы дождались шашлыка, и обжигаясь быстро его стали кушать. Почему быстро, до сих пор не знаю. Мясо было очень сочным и подозрительно сладким. Даже кетчуп не делал его острым.

 

Когда отъезжали, я посмотрел на спидометр – километраж показывал 190666 км. Мистика какая-то. Ехали и курили каждые пять минут, все вкус шашлыка забыть не могли. Ответ молчаливого -крепко в мозгу засел. Я тогда подумал, что это просто самовнушение, и сейчас так думаю. Но глаза. Его глаза, почему они пустые такие.

 

Они смотрели через меня, как будто меня не было вообще. Мне всю дорогу от этих глаз спать ночью не хотелось. Ехал как зомби. Приятель тоже не спал, сидел молча и курил, даже больше меня. Доехали быстро, и самое интересное – без остановок.

 

Недавно смотрел повтор фильма «Каннибал», продолжение «Молчания ягнят». Мне он даже больше первого понравился, сильнее снято. Кстати опять три шестерки. Шестого июня в шесть часов вечера. Совпадение? Так вот шашлык сладкий вспомнил, нашу шутку, и ответный, черный юмор. Хорошо бы юмор.

 

А если не юмор?..

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

12632622_m.jpg

 

День рождения Шницеля

 

 

Дмитрий Александрович

 

 

Сегодня у Шницеля День рождения. Пять лет. Ну конечно, я помню тот день, когда нашел его на помойке. Он копошился в мусорном баке и попискивал, слепо ища, чего бы соснуть. Двор обволакивал вечерний душный август, гнило-овощные ароматы отходов большого города перебивались едким дымом из соседнего бака, от непогашенной сигареты.

 

Первым движением души и рук было достать из сумки пластиковый пакет и бережно уложить туда замызганного щенка. Вторым движением души и ног было отнести его домой, с обдумыванием по дороге последствий.

 

Темно-серая жесткая щетинка и молочные зубки, которыми он норовил меня куснуть за палец, сыпь на животике – все, что я успел рассмотреть. Соседка у подъезда сказала, что он похож на цвергшнауцера из соседнего дома. Шнауцер, шнауцер, пусть будет Шницель.

 

Первым делом я отмыл его в ванне с детским шампунем. Он фыркал то и дело и отряхался, обдавая меня веером брызг. Палец мой по-прежнему не давал ему покоя, видно, зубки чесались. Потом я поставил перед ним блюдце сметаны. Ударно работая язычком, он по совместительству сделал первую лужу, а потом и фу-бяку. Какашкин-Копошидзе.

 

Позже выяснилось, что от него избавились хозяева суки цвергшнауцера, как от самого слабого в помете, к тому же с сильнейшим диатезом. На ноги я его поставил за две недели, а через пару месяцев на прогулках мне завидовал весь двор. Особенно после первой стрижки у собачьего парикмахера: чистопородность вылезла в квадратном формате крепко сбитого шестикилограммового тельца, окрасе перец с солью и густых брежневских бровях.

 

Он как-то быстро превратился в суетливого жизнерадостного живчика, своим любознательно-смешливым характером разводившего на игры даже самых степенных и авторитетных псов во дворе.

 

***

 

У Шницеля куча друзей. Причем, носиться с ним по кустам сломя голову не брезгуют не только родственно-сорвиголовые ризены и миттели, добродушные колли и кокетливые кокеры, но даже сама Графиня, местный авторитет из овчарок.

 

Кайф Шницель ловит от догонялок, поскольку ни одна собака не может за ним угнаться. Он петляет как заяц, просачивается в самые узкие щели под заборами, нахраписто наскакивает на зазевавшихся неповоротливых сенбернара и ньюфаундленда.

 

А кошки… Кошки это кошки. Жить, по частному определению Шницеля, они должны в подвалах или на деревьях. Куда и отправляются незамедлительно, завидев распушенную бороденку страшного зверя и заслышав возмущенно-писклявый лай.

 

Породистых снобов Шницель не очень жалует. Исторически сложилось, что лучшими друзьями его стали три бездомные оторвы, которых кормил весь двор и которых обозвали Волчара, Чернушка и Выродок.

 

У серого Волчары светлая морда с темными дугами под глазищами и пушистый волчий хвост. Он первым всегда радостно бросается навстречу, завидев Шницеля, и после обряда приветственно-уважительного обнюхивания гениталий дает кругового стрекача по кустам и ставит олимпийские рекорды по преодолению низкозаборных препятствий.

 

Тогда у Шницеля в глазах выстреливает победная пробка от шампанского, он делает коронный занос ноги на ножку лавочки, меткими струйками поливая подолы праздно-любознательных старушек, и с низкого старта - за Волчарой!

 

Когда наступает перерыв на отдышку, к ним кокетливо подходит жгучая брюнетка Чернушка, с колосящимся хвостом и умопомрачительной тазобедренной амплитудой.

 

Она непременно опускается на передние лапы, вытягивает лебединую шейку и норовит лизнуть Шницеля в нос. Бдительные мальчики споро проверяют состояние женских прелестей и хитро переглядываются, задирая буйны головы и просчитывая, сколько месяцев до Чернушкиной течки.

 

Рыжий Выродок, которого так прозвали за куцый хвост и неискренний взгляд, обычно предпочитает тереться о мои ноги и подставлять заушную ложбинку для почеса. Но когда подходит ревнивый собственник Шницель, теряющий терпение от навязчивого нахальства приятеля, куцый хвост вздрагивает, лицемерно извиняясь, и отходит на время, плебейски признавая права сеньора. Наведя порядок легким рычком, правильный Шницель стремглав отправляется вдохновлять собачью площадку на новые подвиги.

 

***

 

День рождения Шницеля - а точную дату я все-таки узнал у заводчицы - это семейное событие, требующее Праздника, причем, собачьего. Ну, с подарком проблем не было: косточку из бычьих жил и резинового ежика с пищалкой я подарил ему с утра, сразу после обтера обзавтраканной бороды. Радость, конечно, была. Выдал хвост, танцующий степ, но изумления, даже притворного, никакого.

 

Косточку Шницель с ходу деловито уволок в спальню, оглядываясь, не подсматриваю ли, в какое из сверхсекретных потаенных мест он прячет заначку. Я, разумеется, сделал вид, что не вижу. Потом он вернулся к желтому ежику.

 

Резиновых игрушек у Шницеля, как рекламы Chappy по телевизору. Зайчик безухий, обезьянка одноглазая, дракончик бесхвостый, котик одноногий, шлоник без, извините, хобота, бегемот с тако-ой дыркой в попе… Несть числа инвалидам шницельского труда. Всех жертв роднит одно: отсутствие пищалок, которые Шницель упоенно выгрызал в первый же час приятного знакомства.

 

Пока надрывный писк новой жертвы не довел до мигрени, я предлагаю мальчику прогуляться. При слове «гулять» он роняет обслюнявленного ежика и делает метровый подпрыг перед дверью. Затем нетерпеливо принимает высокий старт на коридорном диванчике. Марш!

 

Свора друзей выползает из-под иномарок, где бедняги прячутся от августовского зноя. Собачьи игры и танцы, описанные столбы, накаканные клумбы, котяры на каштане - всё как всегда.

 

И тут я решаюсь. Пригласить Волчару, Чернушку и Выродка на День рождения! Немножко волнуюсь.

 

Перед бронированной дверью подъезда, до которой друзья привыкли провожать Шницеля, собаки попятились.

 

Даже когда я распахнул дверь и позвал всех поименно. После долгих приглашений троица, прижимая уши, уважительно последовала за бывалым Шницелем. Лязг раскрывающегося лифта отбросил неиспорченную цивилизацией и транспортно малообразованную Чернушку в ворох рекламных листовок под лестницей.

 

Только мои ласковые уговоры, нетерпеливо-догадливый трепет хвостов сопровождающих даму кавалеров и страх остаться одной в замкнутом пространстве подъезда подвигли Чернушку на героический шаг в лифт.

 

***

 

Войдя в квартиру первым, я успел перекрыть двери в комнаты и направить ораву в кухню. Шницель, конечно, принялся душераздирающе форсить новым ежиком, воображая себя как минимум джазовым импровизатором уровня Лундстрема. Через десять минут какофонии на пищалке звуки эсэсовской губной гармошки я воспринял бы с неменьшим удовольствием.

 

Гости слушали внимательно, подобострастно и завистливо, сообразно социальному статусу. Выродок шевелил ушами, напрягаясь уловить мелодию и постичь высокий уровень исполнительского мастерства. Чернушка втянула уши под стол, испытывая восторг жэковского сантехника на симфоническом концерте. Волчара, меломан по случаю, нахлебавшись воды из шницельской миски на штативе, внимательно вертел головой вослед моей продуктово-посудной суете.

 

Наконец, праздничный стол был накрыт. Три миски отварного индюшачьего фарша с гречкой были выставлены на пол посреди кухни. Гости мигом потеряли стеснение и жадно упали мордами в кашу. Именинник в растерянности перестал музыкально изгаляться и морщинил лоб, обдумывая, куда бы спрятать от них игрушку, пока его рот будет занят едой.

 

Шницуля, ты ж натрескался уже каши! Погодь, сейчас второе будет… Но второе, такое ревнивое, дыхание уже проснулось не на шутку, и он беспардонно оттер от миски шакалоподобного куцехвоста. Пришлось поставить четвертую миску.

 

На второе были поданы четыре долгоиграющие суповые косточки. Десерт в виде пломбирного брикета был выставлен на стол для оттаивания, а табуреты предусмотрительно задвинуты под стол, и мне как прислуге можно было передохнуть, удалясь в комнату с телефоном. Увлекшись сюсю-обсуждением мероприятия с другом-собачником, я спохватился часа через пол…

Открываю дверь, вхожу на кухню, открываю рот…

 

Шницель пыхтит и тужится подвинуть носом ножку табуретки, чтоб запрыгнуть потом на нее и успеть на остатки, которые ох как сладки… Потому что Волчара и Выродок, чинно рассевшись, уже долизывают клеенку с растекшимся пломбиром.

 

Чернушка удобно расположилась в дамской позе мочеиспускания, тоскливо глядя на свой прокол – поваленную табуретку.

 

Ежик, разумеется, уже без носа, закинут в кастрюлю с супом на плите. Пищалка навсегда затихла под холодильником. Но как с подоконника упало кашпо с пальмой, и зачем кому-то понадобилось отгрызать у нее верхушку – останется Маленькой Собачьей Тайной Дня Рождения Шницеля.

 

Поскольку танцы после банкета обещаны не были, я с легким сердцем проводил гостей вниз.

 

А юбиляр горевал недолго, он всегда вовремя вспоминает, что, если отодвинуть третью подушку на софе, под ней окажется заначенная косточка.

Share this post


Link to post
Share on other sites

8nSUBDF.jpg

 

"Леа"

 

 

Станислав Сроковский

 

 

Эту историю дедушка Игнатий рассказывал шепотом, время от времени посматривая на мать, и видя ее пустые глаза, исчезающие в бездне, он прекращал рассказ и вздыхал.

 

Он был уверен, что я сплю на печке, так как ночь запустила уже свои глубокие темные корни в земле, а лампа мерцала, словно желая потухнуть. Поглядывая в мою сторону, он напрягал взор, чтобы меня увидеть, но спрятанного под одеялом и толстым пледом матери, он не мог меня приметить.

 

Но я его видел отлично. Был как большой холм, возвышающийся над предметами, но на тот раз он мне показался необыкновенно маленьким и грустным, а его правая лопатка опадала к полу, как бы в рассказе необходима была некая асимметрия, нерегулярность тела. Чем глубже он углубляйся в историю, тем больше склонялся к земле.

 

Мать, притихшая, слушала его, как бы замыкаясь в себе, а ее легкие повисли на проволоке и таяли в горячем воздухе лета. Отец же прятался в крайнем и непроницаемом молчании, не вздыхая и не говоря своих любимых слов: «Боже, Боже», предостерегающих его от надвигающейся опасности. Он выглядел как придорожная фигура – согнутая, со свисающими руками, застывшая на веки.

 

- Ну, слушайте – говорил дед, как бы пытаясь вернуть родителей к жизни - слушайте – говорил, веря в то, что в таком состоянии они смогут найти в себе необходимую жизненную силу.

 

Правда, они даже не вздрогнули, но дедушка, удовлетворенный, что поднял тревогу, продолжал свой рассказ.

 

- Ну, а когда дяденька спрятал их в специальной каморке, с выходом в шкаф, и доделал искусственную стену, им казалось тогда, что они спокойно дождутся весны. Красивая Леа, как ее звали в деревне и ее двое детей, старший сын, уже юноша, Эммануэль и пятилетняя доченька Стела, были в безопасности, и, только черт мог их там найти. А как я вам уже говорил младшего сына Мошку и старого Арона зарубили топорами.

 

Дедушка замолчал и посмотрел на мать, видя ее пустые, отсутствующие глаза кашлянул, давая знак, что он все еще здесь, а затем, глядя на свои тяжелые руки, продолжал рассказ:

 

- Дядя, как вы сами знаете, живет у леса, как я, почти в самом лесу. Редко кто-нибудь туда заходит. Хорошее место для укрытия. Вокруг одни косули бегают, иногда какой-то кабан появится либо олень заглянет, но случайного человека редко там встретишь.

В прошлом дядя работал лесником и к нему часто приходили люди из леса и других деревень; поболтать, поразведать, что и как, нередко бутылку приносили выпить, да забыть о тяжелой жизни, но в будние дни, никто дяди не посещал. А с тех пор, как во всем округе начал черт кружить и в дома заглядывать, дядин дом и совсем стали стороной обходить. Так как они боялись этого опасного места на краю света, где сам сатана может к нему зайти, чтобы в карты поиграть, а может и позвоночник переломать.

 

Однако, слава Богу, никто такой не заходил, и позвоночник у дяди оставался целым. Казалось, что мир забыл о дяде. И это ему не мешало. Никто даже и не подозревал, что он прячет евреев. Отшельник, нелюдим, только за пчелами ухаживает да носа из дома не высовывает. А по правде говоря, он часто ежился от страха, глядя в глубину темного леса, слыша далекие выстрелы и чьи-то крики. Он стоял на крыльце и прислушивался крадущимся по лесам заблудившим духам.

 

Люди из деревни все реже и реже заходили сюда, даже за грибами. Конечно, кое-где было слышно, что происходит что-то нехорошее, но дяди никто вреда не наносил. Он был покладистым человеком. Он был в дружеских отношениях с украинцами, евреями и с румынской колонией за рекой, и с армянским хутором; никто никогда не был с претензиями к нему.

 

Он был порядочный человек и всегда по возможности помогал людям. Если нужно было, принес кому-то банку меда и не взял за это ни копейки. Или в город бесплатно подвез, к врачу или к судье, то пожертвовал на школу больше других. Народный Дом в деревне построил. Клуб смастерил такой, что весь район завидовал, так как плотником он был хорошим. Одним словом, никто не мог к нему по малейшему поводу пристать. Потому он и сидел дома как у Бога за пазухой.

 

Но сами знаете, какие времена пришли, люди думали по-разному. Одним казалось, что лучше в центре деревни жить, потому что вместе надежнее и безопаснее, другим наоборот, как можно дальше, так как туда никто не заглядывает, хотя еще другие рассказывали, что как раз наоборот, сперва как раз туда зайдут, а только потом в деревню.

 

Так или иначе, дядя из леса не выходил. Он спрятал у себя красивую Леу и ее двое детей, кормил их, ночью разрешал выходить из укрытия распрямиться, а потом опять закрывал за ними шкаф.

 

Тетя Катя, как сами знаете, женщина святая и смиренная. Лее на ночь кипятила молоко, приносила яйца, иногда кусок кошерного мяса, потому что еврей не каждое мясо ест, так что на голод жаловаться не могли, хотя знаете, что евреи, укрывающиеся в лесах, умирали от голода. И так продолжалось до весны сорок третьего года.

 

Однажды вечером – громко вздохнув, дедушка на минуту замолчал – слышит дядя: стучат в дверь. Волей-неволей идет и открывает. На пороге стоят два незнакомых мужчины в кожаных куртках и спрашивают разрешение войти. Дядя спрашивает, в чем дела, а они что идут издалека и зашли согреться, так как хотя весна и близко, по вечерам все-таки холодновато.

 

Дядя без слов впускает их в избу, и, усаживая их, он просит тетю Катю подать горячего молока, но они не хотят молока, предполагают липового чая. Они пьют в молчании поданный тетей чай, а дядя присматривается им, пытаясь вспомнить, откуда он может их знать. Он напрягает память, но зря, не узнает их, хотя он знает людей из целого округа.

 

«Вы откуда?» - наконец спрашивает их дядя, а они изысканно отвечают ему по-польски, что из-под Галича, идут проведать знакомых, но немножко заблудились, так как тропы извилистые, а лес темный, так и попали в его дом.

 

Дядя удивился, что из-под Галича, это приличное расстояние и целый день дороги, чтобы сюда попасть, а они даже не устали, но говорить ничего не стал, словно чувствовал, смотря на низ, что нельзя ему много говорить. И потому молчит. А они очень вежливы, любезны, улыбаются, спрашивают про здоровье и говорят, что им нравится царящий здесь покой, уединение и тишина. И спрашивают, далеко ли до деревни, посещает ли кто-нибудь дядю оттуда, а дядя, покачивая головой, говорит, что нет, так как время опасное. Они соглашаются, что время неспокойное и допрашивают, кто живет в деревне, и дядя объясняет, что поляки, украинцы и в колонии немцы, далее румыне и армянский хутор.

 

«А евреи?» - спрашивает один.

 

Дядя чувствует, что в этом вопросе кроется какой-то подвох и отвечает, что конечно, евреи жили, но вот уже год как их нет, кого взяли в гетто, кто удрал неизвестно куда. Понятно, понятно, покачивают головами, но расспрашивают дальше, не прячутся ли евреи в лесу, потому что холодно и наверно им нужна помощь. Дядя отвечает, что ничего не знает о скрывающихся евреях, и тогда наклонившись к дяде, они тихо говорят ему, что они из такой организации, спасающей евреев, и если он хочет помочь им, то может смело сказать, где они находятся.

 

Тетя молчит, а дядя удивился, что его спрашивают о таких вещах. Мужчины присматриваются тем временем стенам и захваливают большой дядин дом и интересуются, есть ли у него больше комнат. Дядя отвечает, что у него две комнаты, тогда они, что хотели бы переночевать, так как время уже позднее, а завтра поутру пойдут дальше. Дядя чувствует каждый удар своего сердца. Он знает, что красивая Леа слышит их разговор, потому что стены тонкие, и боится, чтобы кто-то из детей не раскашлялся.

 

Но, слава Богу, царит идеальная тишина, как бы кроме их никто больше здесь не жил. Тетя идет в другую комнату стелить постель, вся дрожа внутри, а незнакомцы все о том же. Они повторяют, что им здесь очень нравится, и благодарят за гостеприимство. Еще раз тихо говорят, что приехали из-под Галича, чтобы вывезти отсюда евреев в безопасные места, и что помогут им в этом знакомые из-под Горожанки, а он, дядя, если что-нибудь вспомнит о прячущихся евреях, пусть скажет им завтра. Они весьма любезно пожелали дяде и тете спокойной ночи и пошли спать.

 

Дядя и тетя не спали целую ночь и перешептываясь, терялись в догадках, что это за люди, чего они на самом деле хотят, что им делать, рассказать им о Лее или нет. Наконец решили, что не разоблачат себя, только пугала их мысль о том, что маленькая Стела ночью начнет стонать, кашлять либо будут у нее плохие сны и чужие сразу поймут, что здесь находится кто-то еще, и хотя они выглядели на порядочных людей, никто не знает кто они в действительности. Очень тяжела была эта ночь для дяди. Утром он встал уставший, с отеками под глазами, весь словно измятый. Тетя смотрела под ноги и молчала.

 

На рассвете гости проснулись, выпили по стакану чая и съели по ломтику хлеба с маслом и сыром, а на прощание еще раз спросили, нет ли в округе евреев. А когда в очередной раз услышали, что дядя ничего об этом не знает, как-то странно посмотрели на него, потом глянули на шкаф, обменялись взглядами и, поблагодарив за приют, ушли.

 

Дядя только теперь почувствовал, как вспотел. Он решил, что красивую Леу и детей переселит на чердак или в сарай. Будет там, по правде говоря, холоднее, но попросторнее. В сарае находится тоже такой сусек, который можно обить досками и засыпать соломой, так что никто не заметит, что кто-то что–то здесь проделывал. На следующий день он вывел Леу и детей в сарай. В ближайшие дни ничего не произошло, хотя ему казалось, что какие-то тени скользят вдоль стен, когда он выглядывал в окно или ночью какая-то собака выла поблизости.

 

Прежде чем тетя шла накормить Лею, дядя обходил целый дом, чтобы проверить нет кого-то чужого.

 

Однажды, когда сидели за столом, тетя спросила:

 

- А может, следовало бы сказать, что мы прячем евреев. Они спасли бы их, а так мы не знаем, как долго мы еще сможем их скрывать и что дальше будет с Леей.

 

- Откуда мне якобы знать, что они спасут Леу? Всякого рода швали развелось сейчас на земле. И не знаешь, кому верить, кому нет – ответил дядя и замолк. – Да разве я знаю, кто они на самом деле? – добавил он.

 

- Они говорили по-польски – робко заметила тетя.

 

- Сегодня много людей говорит и по-польски, и по-русски – угрюмо закончил дядя и оперся о стол.

 

Некоторое время они молчали. Им казалось, что кто-то крадется во дворе. Они насторожились.

 

Минуту позже раздался громкий стук в дверь, но прежде чем дядя успел встать, дверь вместе с коробкой рухнула. В дверном проеме стояли все те же молодые люди в кожаных куртках, которые провели ночь у дяди, а за ними несколько толстых здоровяков с бычьей шеей и зловеще сверкающими глазами, с топорами и вилами в руках.

 

- Здравствуйте – с ядовитой любезностью поздоровался один из них.

Дядя остолбенел, тетя тряслась как в лихорадке.

 

- Ну, господин Вильчинский – певуче и весело сказал другой в кожаной куртке. – Извините, что дверь сама выпала, но у вас какие-то слабые петли – иронизировал он. И указал трем извергам с лицами трупов на шкаф, как бы он давно уже знал, где укрытие. Вдобавок, он знал фамилию дяди.

 

Те набросились на шкаф. Когда они повалили его на пол, открылся вход в пустую каморку.

 

- А это что? – брюзгливо спросил самый низкий из них. – Третья комната? А вы, господин Вильчинский, говорили – продолжал ядовито – что у вас только две, не так ли?

 

Тетя отступила и прислонилась к печи.

 

- Спокойно, Петро, спокойно – сдерживал его тот старший. – Это пани и по пански поговорим. – Он подошел к тете, скаля зубы, а потом к дяде и засмеялся. – Не правда ли, господин Вильчинский, что с вами, полячками, надо по пански? – продолжал он издеваться.

 

Дядя молчал с окаменелым лицом.

 

- Вы что-то неразговорчивые. – Он кружил вокруг стола. Другой, низший, приглядывался каморке, где еще несколько дней назад прятались Леа и дети. Дядя благодарил в душе, что их переселил.

 

Низший засмеялся саркастически.

 

- Ох, как хитро. Будто шкаф, а на самом деле укрытие.

 

Он наклонился над дядей и зловеще спросил:

 

- Ну, где жидки?

 

- Какие жидки? Вы же видите, что никого здесь нет. А когда-то это была комната ребенка, но когда сын вырос, мы ее закрыли, зачем же нам пустое помещение – объяснял дядя.

 

- Ага! Комната ребенка? Ну ладно! – иронизировал высший.

 

- Да, там ребенок играл – подтвердил дядя.

 

- Ну и где сейчас ребенок? – спросил низший. Оба ходили вокруг дяди, останавливались и кружили дальше.

 

- В Станиславе, на службе – ответил дядя.

 

- Ах, на службе у других ясновельможных панов – смеялся высокий.

 

- Хватит! – рыкнул вдруг низший. – Где жидки, которых вы прятали за шкафом?

 

- Стефан – охнул скорбным, обессиленным голосом высший. – Не кричи на панов, с ними надо как с яйцом, вежливо, кротко.

 

Задвигав челюстью, он замолчал на минуту. Высокий обратился к дяде:

 

- Ну и как, господин Вильчинский, вы нам скажете или друг должен вами заняться? – И указал на низкого, коренастого.

 

- Но что вам сказать?

 

- Ну, где сейчас жидки?

 

Дядя молчал.

 

- Ага, пан не хочет выдать тайну – меланхолически сказал высокий и подмигнул низкому. – Приложите, ребята, пани топор к шее, может, господин Вильчинский вспомнит, что он сделал с жидами.

 

Небритый тип подошел к тете и приложил ей топор к шее. Тетя была как тень – тонкая, плоская, с побледневшим лицом.

Дядя онемел, не мог сказать ни слова.

 

- Значит, что пан Вильчинский хочет, чтобы с паней Вильчинской немножко поиграть по пански! – Высокий засмеялся ядовито. – Начнем с ладони – приказал он бандитам.

 

Те взяли тетю за руки и прижали к столу, а руки положили на плите, поддерживая с обеих сторон.

 

Едва дядя повернул голову, как один из извергов поднял топор и молниеносно ударил – ладонь отскочила, как живая в сторону, и свалилась на пол.

 

Дядя закричал:

 

- Нет! Я скажу! Не делайте этого!

 

- Ага – низкий засмеялся – помогает.

 

Тетя взвыла от боли. Кровь хлестнула на лица убийцей; они, матерясь, вытирали себе рукавами лбы.

 

- Сбежали, сбежали – хрипел дядя. – Евреи сбежали в лес! – кричал, тряся, и не спускал глаз с тети, все еще прижатой к столу и плачущей, бандиты все еще держали ее за руки и не отпускали. Он не мог двинуться, какая-то могучая сила, словно пригвоздила его к полу. Он стоял, опираясь о стену, и чувствовал воющие внутри волки.

 

- Ах, так – противно запищал высокий. – Жидки сбежали? – И засмеялся зловещим, скверным смехом.

 

Кровь из отрубленной руки стекала тонкой струей на пол, где возникла уже лужа, а тетя плакала все тише и тише. И тогда высокий подмигнул, а второй бандит отсек топором вторую ладонь, которая отскочила так же, как первая. Они делали это так профессионально и спокойно, как бы предоставляли (оказывали) инструктаж.

 

Дядя заревел:

 

- Нет! Они в …- застонал и замолчал, видя, что тетя опускается на пол, тихая и желтая. Рванулся он к ней, но его остановили.

Большая лужа крови растекалась пазами по полу все шире и шире.

 

- Они в … - Низкий надулся и посмотрел с кислой улыбкой на дядю.

Дядя повесил голову.

 

- Держи его – пробормотал высокий к товарищу. – А вы в сарай! – велел он остальным бандитам.

 

Они не убили дядю сразу. Они хотели, чтобы он видел, что они будут делать.

Трое мужчин с дикими лицами приблизилось к сараю. За ними медленно шел тот высокий – элегантный, белый и чистый, в кожаной куртке, смотрел вокруг, оглядывая дом. Те взяли вилы, вбивая их в солому с такой силой, что казалось, что они пробьют сквозь сусек. Дошедши до укрытия, они остановились, а высокий в кожаной куртке пробормотал:

 

- Подожгите. Прогоним их как крыс.

 

Они отступили. Когда огонь пыхнул, все уже стояли во дворе и ждали напротив открытых дверей. Пламя охватили уже пол сарая, когда вдруг выпали из темного дыма три горящие как факел человека. Бросившись на землю, они начали в ней валяться, стонали и махали руками, бия ними о мураву. Потушив наконец огонь, они медленно подняли вверх головы.

 

- Держите их! – разрешил самый высокий и трое бандитов бросилось на лежащих.

 

За секунду они нашлись дома, где без движения лежала тетя, а дядя сидел на скамейке под прицеленным в его голову револьвером.

Кровь уже не истекала из ран тетеньки, лежащей тихо, с раскинутыми руками, как бы она кого-то обнимала.

 

- И что, господин Вильчинский, вы не скрываете жидов? – противно сказал высокий в куртке. – Сейчас вы увидите, что мы делаем с жидками. – Устремляя иронический взгляд в дядю, он обратился к Лее: - Не стыдно ли вам так прятаться от нас?

 

Красивая Леа, обожженная со сгоревшими волосами, выглядела как призрак, вынырнувший из темноты. Не лучше выглядели Эммануэль и Стела, у которой на темном лице сверкали только зеленые глаза. Они были перепуганы, съежены; тихонько стонали, ища укрытия у матери.

 

- И с тобою, дытынко, побавиться потрибно. Большие жидки любят забаву. – Иронизировал он, хмуря брови. – Почнем вид нього – указал он на мальчика.

 

Леа обняла Эммануэля за шею и не пускала его. Стела прильнула к телу матери и плакала. Леа обняла обоих и крепко сжала.

Тип с тупым выражением лица вырвал из ее рук Эммануэля.

 

- Язык! – приказал самый низкий из них.

 

Два изверга держали мальчика, а третий, добыв длинный, острый нож пырнул его в язык, а потом резал и язык вылетел изо рта. Дядя схватился за голову.

 

Леа держала в объятиях Стелу, которая, вбив голову в грудь матери, не видела, что произошло с братом.

Мальчик взвыл от боли и рванулся, но они держали его крепко за шею и плечи.

Леа бросилась к сыну, но бандиты взяли ее за руки и приложили нож к горлу. Мальчик корчился от боли, стонал, наконец, начал тихо всхлипывать, ища глазами матери.

 

- Теперь вуха – приказал тот низкий.

 

И они мгновенно отсекли ему уши.

 

- А теперь очи – был отдан следующий приказ.

 

И они мгновенно ослепили мальчика. Высокий мужчина посмотрел на дядю, который закрыл глаза и заревел:

 

- Смотри!

 

Дядя открыл глаза. Он был смертельно бледным. Ему дрожали губы.

 

- С вами мы тоже так рассчитаемся – сказал низкий палач.

 

Он подошел к Лее. Он немножко подождал, чтобы женщина пришла в себя, а затем велел перерезать Эммануэлю горло. Мальчик упал замертво.

 

Дальше они положили на полу Леу и приказали Стеле смотреть на то, что они будут делать с ее матерью. Привязав ноги девушки к скамье, они обмотали ее веревкой, чтобы она не смогла оторваться. Хотя девушка плакала и протягивала связанные руки к матери, они приступили к Лее, будто вокруг никого не было. Стискивая зубы, дядя ежился под направленным в него пистолетом.

 

Палачи обнажили опаленное тело Леи, и по очереди трое из них изнасиловало ее, сопя и кряхтя, а затем они сходили с ней, и не торопясь, застегивались. Два типа в кожаных куртках хладнокровно присматривалось зрелищу, покачивая с уважением головами.

 

Леа постанывала, из ее глаз, капая на пол, текли большие, стеклянные слезы.

 

Маленькая Стела плача, пискливым, детским голосом кричала:

 

- Mame, mame, ich hob mojre, ich hob mojre!

 

Девушка вдруг начала икать, что не понравилось одному из бандитов, он подошел к ней и ударил ее в живот; она замолчала, корчась от боли, а потом разразилась громким, скулящим плачем.

 

- Стефан, не спеши – сказал тот выше. Он взглянул на дядю и ядовито спросил: - Не правда ли, господин Вильчинский, что эти вещи следует делать спокойно, по пански?

 

Он захохотал, демонстрируя свои белые как снег зубы.

 

Низкий мужчина приказал поднять Леу и обнаженную положить на столе, чтобы Стела лучше ее видела.

 

Один из мужчин следил за тем, чтобы девушка смотрела на мать. Двое остальных, издеваясь, приставало к Лее с ножом к горлу и покатывалось со смеху, затем подсовывало острый конец ножа к глазу и заставляло ее умолять о жизни, а она бормотала еврейские непонятные слова, протягивая руки к дочке. Один из них добыл длинный, острый гвоздь и вбил его топором в протянутую руку к Стеле. Ребенок заплакал еще громче:

 

- Mame, mame, ich hob mojre, ich hob mojre!

 

Стела задыхалась от слез. Голова Леи опустилась на стол, а палач вбил в ее другую ладонь большой гвоздь. Леа подскочила от боли, протянула шею к дочке и заскулила как собака:

 

- Стела, Стела, доченька, доченька – но ее голос превратился в лепет и писк, а тот толстый с жирной шеей дернул ее за остатки волос и поднял кверху голову, подставляя лезвие ножа под горло. Но мужчина повыше поднял палец и буркнул:

 

- Не спеши, Мыкола, ще подывымося.

 

Он опять посмотрел на посинелого дядю, который казалось, что задыхается.

Крепыш отодвинул нож, но все еще держа Леу за волосы. Тогда высокий мужчина сказал:

 

- Хруды ножом!

 

Тот прыснул со смеху, подлого и противного и, взяв волосатой лапой обнаженную грудь Леи, пырнул ножом, рванул рукой, и грудь отпала на стол.

Ребенок скулил как щенок.

 

Два бандита оскаливались. Тот другой в кожаной куртке подошел к Лее и сказал:

 

- Ну, шо, дытынко, втикати треба. – Он кивнул к волосатым верзилам, а те взяли пилу и пригвожденную к столу Леу начали пилить пополам.

 

Дядю начало рвать. Высокий в куртке прошипел:

 

- Польский пан, а свинья!

 

Он приказал отрубить дядину голову. Один удар топором и голова дяди отскочила от корпуса и покатилась по полу, останавливая у ног тети.

 

Леа приподнялась на секунду, в судорожном движении согнула ноги и резко их распрямила. Тогда подбежал тот третий, который следил за Стелой, схватил ее за ноги и придержал. Маленькой Стеле голова опустилась на грудь, как бы не смогла справиться с этой картиной, которую увидела. Минуту позже все уже было кончено.

 

Леа, разрезанная на две части, лежала среди вони распоротых кишок, но палачам это не мешало.

 

Ребенок только тихонько хныкал.

Мужчина повыше саркастически засмеялся и велел дать ей поесть что-нибудь, так как наверно она проголодалась. Те рыкнули грубым смехом.

 

Они должны были знать, в чем дело, потому что тип со шрамом на лбе, который до тех пор ни разу не заговорил, взял отрубленную грудь и дал Стеле со словами:

 

- Ты голодне, дитятко, треба тобi йисти дати.

 

Стела закрыла глаза, но бандит впихнул в ее глазницу два пальца и закричал:

 

- Бери!

 

Затем он сунул в руку ребенка грудь матери.

 

Остальные в молчании смотрели, как ребенок с опущенной головой, беспомощный, держит в руке истекающий кровью лоскут.

 

- Дытынко, треба тобi йисти! – кротко, ласково сказал тот повыше в кожаной куртке.

 

- Едз! – поторопил по-польски другой мужчина.

 

Стела подняла взгляд и смотрела на них с открытым ртом, молча, как бы их не видя.

 

- Ну, едз – повторил тот ниже.

 

Стела приподняла с мертвенным выражением лица грудь матери к устам.
Типы прыснули со смеху.

 

- Гарна, дивчiна, гарна – похвалили они. Найденным полотенцем они вытерли испачканные кровью руки и посмотрели на мужчин в кожаных куртках.

 

- Йдему – сказал высокий, и когда казалось, что они, наконец покинут дом, один из них подошел к Стеле и одним ударом топора отрубил ей голову. Потом они подожгли дом и ушли.

 

Они уже исчезли в лесу, когда из темного дыма выползла вся в крови тетя Катя.

 

Дедушка Игнатий вдруг замолчал.

 

Воцарилась мертвая тишина. Казалось, что вместе с рассказом дедушки было все меньше и меньше, он стал слабее, как бы уменьшился, а когда он закончил рассказ, мне пришлось солидно подняться, чтобы увидеть его маленький, сгорбленный и склонившийся направо силуэт. Он сильно наклонился, почти прикасаясь к полу. И все еще уменьшался. Отец и мать не произнесли ни одного слова.

 

Я тоже был все меньше и меньше, и окружила меня белая пыль и я исчез с лица земли.

Share this post


Link to post
Share on other sites

tujtxfgwi9limblmtgf0tyibi.jpg

 

СТЕНА

 

 

Green Tea

 

 

Полковник шёл по пшеничному полю, по-хозяйски проводя рукой по спелым тяжёлым колосьям. Вдали показался его дом. Полковник улыбнулся и прибавил шаг. На пороге дома стояла его жена, разлюбезная Катерина Матвевна с сынишкой Иваном. Она помахала мужу рукой и крикнула:

 

– Товарищ полковник! Товарищ полковник, срочное сообщение! Разведчики обнаружили на Диких Землях большую колонну. Движется к нам. Около десятка автобусов и грузовиков, и примерно триста легковых автомобилей.

 

Командир Белгородского сектора Стены вздрогнул и открыл глаза.

 

– Товарищ полковник! – громко повторил лейтенант.

 

– Да слышу, не глухой. Надо говорить «в Диких Землях», сколько раз вам повторять. Нужно уважать чувства местных племён, это всё, что у них осталось. Румыны?

 

– Не похоже, – ответил офицер. – Кибиток и лошадей нет, только автомобили. Машины очень грязные, повышенно фонят, похоже, что шли через Польскую пустыню. Возможно, они из Североевропейского Халифата.

 

– Давненько оттуда никто не приходил, – задумчиво сказал полковник. – Ладно, посмотрим, кто такие. Вертушки в воздух, лазерный контур на повышенную мощность.

 

– Есть! – ответил лейтенант и его голограмма исчезла.

……..

 

На Стене дул сильный холодный ветер и полковник включил индивидуальный подогрев экипировки. «Увеличение плюс пятьдесят» – негромко сказал он, и экран шлема послушно приблизил горизонт в трёхмерном изображении.

 

Полковник внимательно рассмотрел двигающуюся к Стене автоколонну, приказал шлему вернуться в штатное положение и задумался.

 

– Непонятно, как они прошли мимо Одичалых? – негромко удивился кто-то из офицеров.

 

– Не Одичалые, а Вольный Народ, – машинально поправил офицера командир. – Так они себя называют и нужно уважать их верования, это всё, что у них осталось.

……..

 

Уже совсем рассвело, когда неизвестная колонна подошла к Стене и остановилась перед негромко гудящим лазерным контуром.

 

Сотни людей вышли из машин и растеряно столпились, испуганно глядя то на фиолетовые лучи, то на бесшумно зависшие над ними чёрные геликоптеры, бесстрастно сканирующие потрёпанные опели, мерседесы и бмв.

 

Один из них плавно опустился ниже и дал картинку на командный центр.

 

– Кто вы и что вам нужно? – раздалось из динамиков беспилотника.

 

Из толпы вышел солидный мужчина в очках и на приличном русском крикнул в сторону вертолёта:

 

– Беженцы из ЕС! Просим политического убежища!

 

– Какой ЕС? – удивился голос из динамиков. – Вы откуда конкретно? Французский Имарат?

Североевропейский Халифат? Блестящая Немецкая Порта?

 

– Отовсюду понемногу! – ответил человек и поправил очки. – Лично мы с коллегами парламентарии ПАСЕ! Остальной сброд прибился по пути, не обращайте на них внимания. Требуем нас с коллегами немедленно принять, обуть, накормить и быть с нами ласковыми, согласно цивилизованным европейским нормам!

……..

 

Через несколько минут лазеры отключились и к колонне, взметая снежную пыль мощными протекторами, подъехал бронированный «Тигр». Из него вышел командир. Он проигнорировал парламентария с его протянутой рукой и направился к людям.

 

При его приближении толпа многоголосо загудела на разных языках. В глазах людей читались страх, отчаяние и надежда.

 

Полковник снял шлем и погладил по голове белокурую малышку, сидевшую на руках у худой усталой женщины. Затем покопался в карманах, вынул конфету «Мишка на севере» и молча протянул ребёнку. «Данке…» прошептала малышка, а её мать заплакала.

 

Командир хотел что-то сказать, как вдруг ближайший робот-снайпер ожил, мгновенно навёл все свои восемь 20-мм стволов куда-то в снежную пустошь и открыл беглый огонь. Через секунду к нему присоединились остальные роботы сектора. На стене взвыли сирены.

 

Женщина с девочкой на руках пронзительно закричала, указывая пальцем за спину командира. Тот резко обернулся и увидел несущееся на него существо с длинным чубом на обритой наголо голове. Существо стремительно передвигалось вприсядку, сложив руки на груди и выбрасывая ноги далеко вперёд. Один его глаз яростно горел синим цветом, а другой жёлтым.

 

Полковник лихорадочно рванул кобуру, понимая, что уже не успевает. Существо зашипело «Бандера прийде…» и уже было обрушило на голову полковника ржавый тесак в форме тризуба, как сработал верхний модуль «Тигра», запрограммированный на дистанционную защиту экипажа.

 

Лазерный луч разрезал существо пополам, и оно рухнуло у ног полковника, напоследок прошипев верхней половиной: «… - порядок наведе!»

 

– Свидомые Ходоки! – крикнул командир, надевая шлем и хватая девочку на руки. – Всем немедленно за Стену! Открыть главные ворота!

 

Свидомые Ходоки были бандеровскими радикалами, мутировавшими после катастрофы на Запорожской АЭС, когда они попытались разобрать работающий реактор на цветные металлы.

 

Ходоки наводили ужас на все Дикие Земли от Польской пустыни до Донбасского сектора Стены.

 

Не раз разведчики находили в Диких Землях поселения Одичалых с жителями, по частям закатанными в трёхлитровые банки с аккуратной надписью «Смалець». А из их кожи Ходоки делали большие барабаны, в которые уныло стучали длинными зимними ночам, собравшись у горящих покрышек. Убить их было крайне трудно, так как сердца у них не было, а мозг был размером с грецкий орех.

 

Беспилотные вертолёты перестроились над метущимися людьми в «карусель», отсекая Свидомых Ходоков реактивными огнемётами. Снег вокруг трёхметровых роботов-снайперов дымился и таял от сотен раскалённых гильз.

 

Несколько Ходоков встали на четвереньки, прицелились задами в сторону вертолётов и выпустили мощные сгустки плазмы. Один сгусток попал беспилотнику в рулевой винт. Машина задымилась, но успела засадить тепловую ракету в ещё горячее дуло Ходока, прежде чем рухнуть на мёрзлую землю.

 

Ещё один сгусток плазмы попал в робота-снайпера и тот тяжело осел, опустив в снег зашипевшие раскалённые стволы.

 

– РС17!!! – закричал полковник и приказал: – Грузовой эвакуатор, немедленно!

 

Но робот отрицательно покачал головой, поднял большой палец манипулятора вверх и через минуту взорвал себя вместе с облепившими его Ходоками. Несколько секунд красные фотоэлементы головы робота ещё смотрели на Стену, после чего погасли навсегда.

 

– Он был со мной ещё с воссоединения Аляски… – прошептал полковник и отвернулся.

 

Спецназ сектора медленно отходил к Стене, прикрывая людей и стараясь отсекать конечности некроморфов прицельным огнём, экономя боеприпасы.

 

Вскоре все беженцы были укрыты за Стеной, и лишь горящие автомобили, да тлеющие на лазерном контуре чубы напоминали о внезапной атаке. И ещё тоскливо выли из снежной мглы парламентарии ПАСЕ, уносимые Свидомыми Ходоками на барабаны.

……..

 

Оказавшись за Стеной, полковник немедленно связался с Белгородом и вызвал из мегаполиса скоростной поезд МЧС на магнитной подушке. Потом он снял шлем, вытер мокрый лоб, посмотрел на всё ещё трясущихся от ужаса беженцев, устало улыбнулся и сказал:

 

– Добро пожаловать в Россию!

……..

 

Но отдохнуть командиру сегодня была не судьба. Не успел он зайти в свой отсек, как его вызвал Белгород. Начальник госпиталя МЧС сообщил, что одна беженка, придя в себя, рассказала, что у одного из парламентариев ПАСЕ, бывшего высокопоставленного чина НАТО, была при себе секретная карта, на которой указано месторасположение секретного Генератора Одичания, тайно включённого на Украине в 2013 году. По её данным, генератор находится в одном из заброшенных атомных бункеров времён СССР и работает до сих пор.

 

Полковник задумался. Легендарный Генератор Одичания, или, как его ещё называли – Генератор Дебилизма. О самом факте его существования ведущие эксперты интернета спорили годами.

 

Невзоров даже утверждал, что стоял возле включённого генератора лично, во что, впрочем, было легко поверить, читая его статьи. А легендарный Лавров, однажды, в двух словах, прямо намекнул нашим западным партнёрам, что знает о его существовании точно.

 

Через пять минут полковник собрал офицеров сектора в конференц-зале.

 

– Товарищи! – сказал он. – Я отправляюсь в Дикие Земли. Мне нужны добровольцы.

 

Встали все.

 

*продолжение следует*

 

 

mnibqpq0c9xyx5cs2r5t9h8g6.jpg

 

СТЕНА 2: Дикие Земли

 

 

Green Tea

 

 

Полковник наклонился, взял в руку горсть земли, вдохнул её запах и медленно пропустил землю сквозь пальцы. Сзади послышался топот и звон металла. Полковник не спеша выпрямился, выхватил боевой нож, развернулся навстречу и... проснулся.

 

Тиха была предрассветная ночь на Диких Землях, прозрачно небо. Группа отдыхала после дневного марш-броска, расположившись в развалинах какого-то придорожного кафе, выставив датчики безопасной среды и запустив маленького сторожевого дрона.

 

Полковник с минуту смотрел на пульсирующий в вышине красный огонёк дрона, а потом заметил, что всё ещё сжимает в руке трофейный «Танто Ронин», оставшийся у него после давней операции по принуждению Японии к миру. В ту ночь решили самураи перейти границу у Курил, потеряв в итоге армию, флот, Хоккайдо и веру в Настоящую Дружбу, так как американцы на войну так и не явились.

 

Полковник спрятал нож в ножны, посмотрел на часы и скомандовал подъём.

…………

 

Группа двигалась по частично поросшему колючим кустарником шоссе, осторожно огибая провалы и ямы и непрерывно сканируя пространство по обе стороны дороги. Снег уже почти весь растаял, и над полями кружили стаи ворон в тщетных попытках найти зерно в давно заброшенной земле. Тут и там виднелись ржавые скелеты различной техники, чёрными провалами окон смотрели покинутые постройки. В Дикие Земли пришла весна.

 

Впереди, в одном месте у обочины, ворон было особенно много. Подойдя поближе, группа обнаружила человеческие останки. Рядом с аккуратно обглоданными костями валялась шелуха от лука, головки чеснока и пустая бутылка из-под горилки «Немирофф». Полковник подошёл поближе, наклонился и поднял очки в золотой оправе.

 

– Здесь у Ходоков был привал, – нахмурился командир. – Они по-быстрому перекусили парламентарием и пошли дальше.

 

– Значит, верной дорогой идём, товарищ полковник! – улыбнулся лейтенант Ромашкин, здоровяк из Севастополя, поправляя на плечевой экзоподвеске свой любимый шестиствольный пулемёт с лазерным прицелом. Однажды он одной очередью со Стены написал на снегу перед каким-то адмиралом из военной комиссии: «Привет морякам балтийцам от моряков Севастополя!» пририсовав в конце парящую чайку. Адмирала потом час приводили в чувство, а Ромашкина хотели перевести на мойку военных роботов, но адмирал его простил и даже подарил ему свой кортик со словами:

 

«Спасибо, что живой!»

………

 

Идущий впереди боец присел и резко поднял руку. Группа немедленно рассредоточилась по обочинам и залегла. Через минуту на дороге показалась телега, запряжённая тощей лошадёнкой. В телеге сидел человек в видавшем виды синем пальто, жёлтых ватных штанах и в отделанной мехом кастрюле на голове.

 

Через минуту человека подвели к полковнику. Когда с него сняли кастрюлю-ушанку, выяснилось, что это была молодая симпатичная девушка.

 

– Мульти-паспорт! – испуганно сказала она, показывая всем маленькую дощечку с неровной надписью «Безвізовий прохід».

 

– Что это? – спросил полковник, нажатием кнопки складывая тактический шлем в шейный отсек бронежилета.

 

Девушка объяснила, что этот паспорт даёт ей право передвижения по всему миру и что выдаёт их сам Сотник-Жрец богини Перемоги пан Пацанюк. Потом она вдруг заплакала и призналась, что сбежала из села, так как пан Пацанюк хочет сделать её своей девятой наложницей, а её жениха Мыколку объявили бытосепаром и подали на стол Одвичным Лыцарям, заходившим вчера в село.

 

– После этого пан и объявил, что я буду его наложницей, ибо такова воля Перемоги, – всхлипнула девушка. – Ночью я надела свой лучший наряд, угнала эту машину и решила ехать до Европы, ведь у меня есть мульти-паспорт, за который когда-то стоял Майдан!

 

После упоминания Майдана она вытерла слёзы, надела кастрюлю и с торжественным лицом три раза подпрыгнула на месте, прокричав «Хто не скаче той москаль!». Потом она опять заплакала, видимо, вспомнив о несчастном женихе.

 

– А эти, Одвичные, они зачем в село заходили? – заинтересовался полковник.

 

Девушка объяснила, что Лыцари обменяли какого-то связанного чужака на сено для своих машин, отобедали Мыколкой и уехали в сторону Киева.

 

Полковник посмотрел на группу, вздохнул, надел чёрные круглые очки без дужек и протянул девушке две таблетки:

 

– Берешь синюю таблетку – и ты нас не помнишь и едешь дальше в своём кабриолете в Европу, кстати, она в другой стороне. Берешь красную таблетку – войдешь в страну чудес, и я покажу тебе, как глубока порой бывает задница.

 

Девушка немного подумала, заявила, что с детства любит чудеса, взяла красную таблетку и проглотила.

 

Некоторое время она стояла молча. Потом сняла кастрюлю с головы, ошарашено на неё посмотрела, отшвырнула в сторону и огляделась вокруг:

 

– Что за… Что это за телега? Что на мне за тряпьё? Что я вообще делаю в этой дыре?! Я же учусь на третьем курсе филфака ЛГУ, у меня есть парень, футболист питерского «Зенита» и он звал меня в Монте-Карло, покурить кальян и попить хорошего шампанского… Помню только, как приехала осенью тринадцатого года в Сумы проведать родных, а дальше как в тумане... Кстати, какое сегодня число?

 

Полковник сухо озвучил дату, и девушка грохнулась в обморок. Лейтенант Ромашкин кинулся к ней.

 

– Ничего, – остановил его полковник. – У них у всех так, которые попали под Генератор случайно. Сейчас очнётся.

 

Он поднял голову и проводил взглядом большой серебристый диск, стремительно летящий высоко в небе:

 

– Симферополь - Минск - Марс, чартер, двенадцатичасовой.

 

– А мы тут по свалкам бродим… – сплюнул Ромашкин.

 

– Есть такая профессия, товарищ лейтенант! – строго сказал полковник.

……………

 

Девушке уже в третий раз дали глотнуть из фляжки, но её продолжало трясти.

 

Она сжимала фляжку и причитала:

 

– Товарищ командир, ребята, вы же заберёте меня отсюда? Я вам отслужу! Я вам отстираю, я вам полы помою…

 

– Александра! – прикрикнул полковник. – Чтобы я от тебя этих слов не слышал. Поняла?

 

– Поняла.

 

– А теперь покажи, где находится это ваше село.

 

И полковник вывел перед девушкой трёхмерную карту Сумского сектора Диких земель.

……………..

 

Жрец задрал голову вверх, отчего дорогая кастрюля на его голове ярко сверкнула на солнце, и закричал:

 

– Сначала была Зрада!

 

– Зрада... – хором выдохнула толпа, стоящая вокруг площади на коленях.

 

– А потом отец Майдан послал на землю свою дочь Перемогу!

 

– Перемогу! – восторженно вскричала толпа.

 

– И раскинулась наша держава от Польской Пустыни до самого Тихого океана! – провозгласил Жрец. – И сгинули наши вороженьки, як роса на солнце!

 

– Запануемо! – взвыла толпа, дружно ударяя по кастрюлям, мискам и котелкам на головах.

 

Александра с полковником наблюдали за всем из дровяного сарая, стоящего недалеко от сельской площади.

 

– Товарищ командир, – прошептала девушка. – А что с Польшей-то случилось?

 

– Когда американцы проставили там свои ракеты, то десятки тысяч поляков кинулись к базам с цветами, угощениями и слезами радости. Американцы увидели эти толпы со спутников, подумали, что их базы с ракетами атакуют террористы и с перепуга нанесли по Польше гуманитарный ядерный удар.

 

– Кошмар! – округлила глаза девушка.

 

– Ничего, – прошептал полковник, глядя в бинокль. – Американцы через два года признали, что это было ошибкой и извинились.

 

– Что значит цивилизованные люди! – уважительно прошептала Александра.

…………

 

На площади гулко и мощно забил большой барабан, задавая ритм. Вспыхнула украшенная жёлто-синими лентами и рогатыми чучелами москалей пирамида из покрышек.

 

– Хто не скаче! – зычно крикнул Жрец, эффектно взмахивая жёлто-синей мантией, переделанной из рекламного транспаранта ИКЕА.

 

– Той москаль! – хором отозвалась скачущая толпа.

………….

 

Полковник опустил бинокль, и в ту же секунду ему в затылок упёрлось что-то твёрдое и холодное.

 

«Судя по характерному надульнику – АКС-74У…» – подумал полковник. Он поднял руки и обернулся. Перед ним стояли трое Одичалых, действительно, с сильно потрёпанными «укоротами» в руках. Все трое были одеты в домотканые синие шаровары и чёрные самодельные футболки с надписью «Смерть ворогам!». Обуты они были в онучи из покрышек, скреплённые проволокой. На голове у одного, видимо старшего, была немецкая каска времён Второй мировой, а у остальных двоих – чугунки, с тесёмками под подбородками.

 

– Попалась, курва! – оскалился тот, что в каске, обращаясь, судя по всему, к девушке. – Тащи их к пану Пацанюку, хлопцы!

…………

 

– Ослушница воли Перемоги! – провозгласил пан Пацанюк, указывая на девушку чёрным от дыма пальцем. – Будет люстрирована на костре как еретичка! Это говорю я – Жрец-Сотник Пацанюк из рода Реальных Пацанюков!

 

Толпа оживлённо загудела.

 

Жрец перевёл тяжёлый взгляд на стоящего рядом полковника:

 

– А ты кто таков, мил чоловик?

 

– Он мой родственник! – крикнула Александра. – Он ни в чём не виноват, он приехал ко мне в гости из Автономной Республіки Крим!

 

– Откуда?! – вытаращил глаза Жрец.

 

– Ты чё несёшь, студентка? – прошептал полковник. – Крым уже давно в составе России, один из самых продвинутых регионов. Ты бы ещё про Донецк ляпнула – его бы точно удар хватил.

 

– Да я откуда знала?! – шёпотом огрызнулась девушка. – Я же с тринадцатого года в отключке!

 

– Еретичка! – завопил Жрец. – Все знают, что никакого Крыма на земле нет! Крым – это место, куда после смерти попадают души праведных Свидомых Патриотов и где они потом вечно купаются в море, едят фрукты и живут в пятизвёздочных отелях! Хватит слушать вашу ересь! Умрите!

 

И Жрец выхватил из-под мантии пистолет-пулемёт «Узи» во вполне приличном состоянии, как успел отметить полковник, нажимая кнопку на запястье и выпрыгивая на линию огня перед Александрой. Шлем мгновенно обхватил голову полковника и несколько попавших в него пуль рикошетом ушли вверх, а остальные приняла на себя керамико-композитная бронепластина штурмового бронежилета.

 

«Ущерб ноль целых, пятнадцать сотых» – доложил шлем мелодичным женским голосом, немедленно выдав трёхмерный обзор с сеткой наведения и целеуказанием.

 

В руку полковника стремительно скользнул Стечкин 5.0 «Маргелов», управляемый гибким нейропроводом, соединяющим кобуру и правое запястье полковника. Пистолет негромко лязгнул затвором и поставил аккуратную точку во лбу и в карьере пана Пацанюка.

 

Наступившая гробовая тишина сменилась общим криком ужаса.

 

На площадь влетела закованная в железо лошадь, тянущая за собой большой железный мусорный контейнер с бойницами. Бронелошадь остановилась, а из контейнера начали сыпаться люди с автоматами, пиками и топорами.

 

Полковник схватил девушку и бросился за горящую пирамиду. На площади началась паника, селяне метались с криками «Зрада!», теряя кастрюли и сталкиваясь с не менее паникующими боевиками.

 

С трёх сторон на площадь выскочили бойцы группы, сходу открыв прицельный огонь.

 

Полковник усадил перепуганную Александру за какой-то ящик и через плечо выстрелил в выскочившего на них хлопца в немецкой каске, проделав дыру прямо в эмблеме СС. Хлопец выронил автомат, сверкнул шароварами и опрокинулся навзничь, а его каска подкатилась к полковнику.

 

– Всегда хотел это сделать, – полковник катнул каску ногой. – Ещё когда маленьким смотрел фильмы про фашистов.

 

Внезапно в шлеме раздалось: «Ложись!» Полковник и его бойцы залегли и вовремя, так как на площадь выскочил лейтенант Ромашкин.

 

Лейтенант навёл на толпу свой пулемёт и выпустил по ней длинную оглушительную очередь секунд на тридцать.

 

Все на площади замерли, включая бронелошадь. Ещё через секунду все боевики в толпе замертво попадали на землю, а селяне остались стоять, ощупываясь и оторопело глядя на лейтенанта.

 

Полковник поднялся, вышел на площадь, покачал головой и присвистнул:

 

– Твою ж мать… Ювелир.

 

«Убитых гражданских ноль процентов, раненых ноль процентов. Убитых комбатантов сто процентов, раненых ноль процентов » – мелодично подтвердил шлем.

…………….

 

В дальнем углу конюшни группа нашла человека в лохмотьях, в которых с трудом угадывалась форма старшего офицера НАТО.

 

Человек с ужасом посмотрел на окруживших его людей и вскричал, прикрываясь ладонью от фонарей:

 

– Кто вы и что вам нужно?!

 

– Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл! – мрачно отчеканил полковник и усмехнулся:

 

– Шучу.  А вот скажи мне, натовец, в чём твоя сила? Вот вы миллионы людей несчастными сделали, денег нажили, и чего – вы сильней стали? Нет, не стали, потому что правды за вами нет, как и нет уже вашей вонючей НАТЫ. Карту месторасположения вашего чёртового Генератора давай.

 

Натовец дрожащей рукой протянул полковнику цепочку с флешкой, а потом тихо и безнадёжно завыл, стуча головой в стену конюшни...

 

*продолжение следует*

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

BZQS.jpg

 

Марта. Двадцать первого

 

 

Редин

 

 

Аккурат в тот час, когда супруга полковника и новоявленного члена правления огородного товарищества «Морской волк» произнесла: «Хватит пить», - над морем появилась стая серебристых птиц. Сливаясь с закатом, они были едва различимы, но стройное сопрано самонадеянных пернатых идиотов выдавало их местонахождение с потрохами.

 

Впрочем, какому-нибудь начинающему орнитологу, неискушенному в хитросплетениях птичьих взаимоотношений с окружающей действительностью, могло показаться, что поют не над морем, а на фелюге, барражирующей под рваным парусом, в километре от берега. Какому-нибудь, но не новоиспеченному члену правления. Он на упал-отжался определил фальшь в ля-диез третьей октавы и тут же учуял подвох, ибо в Черноморке известно каждому — одесские рыбаки, сидя на вёслах, никогда не лажают. Особенно в третьей октаве. По крайней мере, подшофе.

 

Полковник замахнул очередную соточку белой, выдохнул троекратным ура, взял в руки полевой бинокль и, перекрестив оный, прицелился на голоса над заливом.

 

- Софочка, посмотри, какая прелесть — пеликаны! - протянув той покоцанный в боях, но исправно работающий раритет, умилился старый вояка.

 

- Идиёт, - проигнорировала бинокль Софья Яковлевна, - я и без этой твоей оптики вижу, что никакие это не пеликаны. Это попугаи. Откуда в наших краях взяться пеликанам? Хватит пить, птицевед православный.

 

- А стае попугаев, значит, самое оно, да? Над морем. Стае!!!

 

Врождённый орнитологический кретинизм полковника оправдывал последнего в глазах супруги, но она не смогла удержаться:

 

- Коля, я тебя умоляю, болтай ерундой помедленнее, не ровен час, застудишь. И что тогда прикажешь мне делать?

 

- Прикажу обнять и плакать.

 

- А чем я, по-твоему, всю свою жизнь занимаюсь? Где ты видел, чтобы пеликаны пели «Марсельезу»? К тому же хором. Ведь это же она? - повернулась ко мне хозяйка, - «Марсельеза»?

 

Я утвердительно кивнул.

 

- Воооот, - обрадованно протянула женщина, - ты послушай, что тебе знающий человек говорит, послушай. Это попугаи, Коля. По-пу-га-и! А ты поц.

 

Полковник, почувствовав себя разжалованным в рядовые, пошёл на амбразуру:

 

- Да хоть жопа, - в сердцах ляпнул он и плюхнул себе водки, - огромная летающе-поющая задница.

 

Помирать, так с музыкой. И желательно, чтобы музыка эта была из репертуара ансамбля песни и пляски Краснознамённого Черноморского Флота.

 

- Как говорит Циля с Молдаванки, жопа есть — ума не надо, - терпеливо разрядила обойму в разжалованного, но непобежденного полковника Софья Яковлевна и спокойно убрала со стола бутылку. - У той хотя бы жопа имеется, а у тебя ни того, ни другого. Молчи уже, не позорь меня перед гостем.

 

На какое-то мгновение гостю нестерпимо захотелось лично познакомиться с необязательностью наличия ума Цили с Молдаванки. Но лишь на мгновение. Он закурил и через пару минут, вновь поцеживая липовый чай с чабрецом, наслаждался неспешностью жизни и перепалкой радушных хозяев. Где-то, в лучах уже ленивого солнца, уносили на восток свою песню то ли попугаи, то ли пеликаны. Пятый день лета. До конца моего отпуска оставалась ещё целая вселенная и, как сказал полковник, три ящика водки.

 

...первый из которых мы приговорили в течение недели. Я старался, как мог, но битву полковнику проигрывал по всем фронтам: пил без соответствующего задора, иногда даже, стыдно признаться, пропускал, говорил мало, да и с троекратным ура у меня как-то не задалось с самого начала.

 

На четвёртые сутки, перед тем, как списать меня на берег и уйти в одиночное плавание, он похлопал меня по плечу и сказал:

 

- Надеюсь, с бабами у тебя всё не так запущенно.

 

Я тоже на это надеялся.

 

На пятые, получив пяткой в левое ухо: «Как ты думаешь, красные розы — это не сильно пошло?», - я открыл глаза. В комнате темно. Шум моря. Сквозь открытое окно. И брачные трели лягушек через другое. Создавалось впечатление, что этой ночью лягушки, облюбовав пляж, квакали прямо с линии прибоя.

 

- Не сильно, а просто, - ответил я темноте, - предпочитаю хризантемы, - повернулся на бок и пошёл досматривать сон.

 

Показывали что-то на тему итальянского автопрома. Несмотря на то что к машинам я равнодушен, выбирать не приходилось. Хочешь, не хочешь, а смотри то, что дают. Ну, или не спи. А спать хотелось. Сильно. Даже во сне.

 

Утро следующего дня выдалось не таким поганым, как три предыдущих. По крайней мере, у меня появилось желание пойти потоптаться по пляжу, на людей посмотреть, себя… хотя нет, просто посмотреть.

 

Пришёл. Увидел. И ушёл.

 

Вернувшись на дачу я не без удовольствия обнаружил, что нашего полку прибыло. На одного человека.

Человек стоял под навесом, был строен, молод, красив и пил кофе.

 

- Марта, - крикнула из кухни Софья Яковлевна.

 

- Иду, - отозвался человек, поставил на стол чашку и скрылся в доме.

 

«Хорошенькая», - подумал я. «Такой всегда будет семнадцать лет», - добавил Павич. Путём подкупа, шантажа и дворцовых интриг, граничащих с вооруженным переворотом, мне удалось выяснить, что девушке двадцать один год, чете полковника она приходится внучатой племянницей и гостит у них каждое лето.

 

Окунем окунулось в воду время. За те восемь дней, что мы были знакомы, Марта загорела и расцвела. Как выяснилось, у нас было много общего. Она любила не пить, не курить, не есть мясо, не лениться и ещё много разных «не», которые моя память удержать не смогла. Я тоже отдавал предпочтение всему перечисленному выше, но только без отрицания. Просто любил. Курить, пить, есть мясо... Конечно, не настолько самоотверженно, как полковник, но нет предела совершенству. Кстати сказать, у полковника была отличная раскуренная трубка, но курящим я его так и не увидел.

 

Переведи мне песню цикад, чтобы я знал, о чем перед смертью беседовали листья табака с руками, убирающих его рабов. Научи меня отличать закат от рассвета, когда стоят часы, чтобы я мог с закрытыми глазами определить пятую сторону света, ну, или хотя бы отыскать свой пятый угол. Прижми к моим губам ветер, чтобы я случайно не взболтнул лишенного надежды слова. Перед тем как посолить рыбу, плюнь ей в рот, чтобы я стал…

 

- ...ёжиком, - сквозь дрему донеслось до моего слуха.

 

Похоже, во мне течет кровь испанских конкистадоров, потому что ничем другим своё трепетное уважение к сиесте объяснить я не могу. Как только кукушка ратушной площади лениво возвещает два пополудни, вышибает, и всё тут. Причём, неважно где. В этот раз меня срубило на пляже.

 

- Что? - потряс я головой.

 

- Я буду звать тебя Ёжиком, - повторила Марта.

 

- Тогда я тебя селянкой.

 

- Не хочу.

 

- А что ты хочешь?

 

- Хочу чтобы ты показал мне Одессу. Свою Одессу. Покажешь?

 

Та что там той Одессы? Моей, в смысле. Раз, и обчёлся. Даже без два. Разве что Купальный, и то лишь потому, что этот переулок напоминает мне улочки старой Ялты. Так что попустись, девочка, хрен тебе, а не одесских откровений. И не потому, что не хочу, а тупо оттого что их нет.

 

- Глупо юзать пыльный город, когда под боком, в шаговой доступности, море. Лежи на песке, лижи солёную гальку. Так что там с прозвищем, селянка? Определилась?

 

- Мне нравится Мартиша. По-моему, эротично.

 

- А почему не Мартира? С этим именем у тебя есть все шансы стать звездой дискотек в каком-нибудь артиллерийском училище.

 

- Дурак. Ты опять всё испортил.

 

Дурак, молча, перевел взгляд на море и стал считать яхты на рейде. Пятнадцать. Не то чтобы мне было всё равно, просто иногда лучше промолчать. Впрочем, промолчать всегда лучше. Слово, оно, конечно, серебро, но мне и подороже металлы известны. Не дождавшись желаемой реакции Марта пошла на попятную:

 

- Зачем люди пьют?

 

- Да кто ж их знает, людей этих? Некоторые пьют за гаражами, некоторые за кустами, отдельные эстеты любят выпить за мусорными баками… я знавал одну даму, так та вообще предпочитала пить исключительно в очередях за чешскими люстрами.

 

- Иногда мне кажется, что это не тебе полтос, а мне. Ты ведешь себя, как ребёнок.

 

- Польщен.

 

- Давай, я перефразирую вопрос.

 

- А смысл?

 

- Ну, чтобы у тебя не возникало желания острить без надобности.

 

- Рискни.

 

- Ты можешь назвать мне причину, по которой ты пьёшь?

 

- Тебе-то для чего вся эта бодяга? Что там было написано над воротами в Дахау: «Каждому своё»?

 

- Не пей, Ёжик, козлёночком станешь.

 

- Чем больше узнаю людей, тем больше хочется надраться в одно жало. Но парадокс — надравшись, тянет в люди, - процитировал я неизвестного поэта-пропойцу и состарился ещё на один вдох.

 

Цитата эта к старости, как к физическому увяданию, никакого отношения не имела. Просто пришло моё время вдоха. Есть два типа людей — те, кто, подобно мне, время вдыхают, и те, что, выдыхая его, становятся моложе.

 

Марта относилась ко второму типу. Дружны мы не стали. Я хотел её, и она, зная об этом, позволяла дружбе лишь иногда лизать наши локти, даруя мне надежду.

 

- Пойдём в воду, - предложил я.

 

- Я плаваю смешно, - отмахнулась Марта.

 

- Стиль моего плавания грустным тоже не назовёшь.

 

И мы пошли веселить народ.

 

Вернувшись с пляжа, вместо хозяев мы обнаружили записку, прижатую пустой чашкой к дощатому настилу под навесом. В записке было лишь одно слово, и слово это было: «Привоз».

 

- Это бабуля, - кивнула Марта на клочок бумаги. - Она почему-то считает, что если записку оставить в каком-нибудь непонятном месте, на неё обязательно обратят внимание и прочитают. И самое интересное — это работает.

 

Слово явно собиралось уподобиться воробью и, влекомое сквозняком, любыми путями норовило обрести свободу. Марта подняла с пола чашку, слово выпорхнуло, но летало недолго. Девушка ловко поймала его и, засунув в карман своих шорт, поставила крест на одном из стереотипов русской народной мудрости.

 

- Что-то кофе захотелось, на тебя варить?

 

- Нет, - я сел за стол.

 

Отчаявшись приучить меня к элементарной вежливости Марта просто отвесила мне подзатыльник и довольная исчезла в доме. Через несколько минут присела рядом. Отхлебнула. Поставила чашку, провела пальцем по линии горизонта, точно хотела убедиться в её прочности, и сказала:

 

- Бывалые рыбаки говорят, если повезёт, то на третий день после низовки, можно даже с берега услышать, о чем под кормой ругаются рыбы.

 

То ли со слухом у меня беда, то ли низовка мне доставалась некачественная, а может, просто вся рыба залива в тот час была настроена благожелательно, но факт остаётся фактом, до сей поры мне отчего-то так и не повезло. Ни разу.

 

- Не отчаивайся, Ёжик, - прочитала она меня, - знаешь, чем бывалый рыбак отличается от простого?

 

Отличия я не знал.

 

- Все бывалые врут.

 

- А простые?

 

- Простым некогда, они ловят рыбу.

 

Марта взяла в руки свою тень, смяла и легко, словно прошлась по прибрежному песку, сделала из неё цветы. Целый куст чайных роз. Пристроив розы на тыльную часть своего бедра, сказала:

 

- Всегда хотела сделать это, - и вопросительно посмотрела на меня.

 

- Красиво, - оценил я её старания.

 

- А как же хризантемы? Ты не удивлён?

 

- Чему?

 

- Например, тому что мне известно имя твоих любимых цветов.

 

Удивляется тот, кто не верит, верит тот, кто не знает, а я знал. Посему ограничился лаконичным: «Нет». Мой ответ её удовлетворил. Из нас могла бы получиться отличная семейка Адамсов — одна мастырит из собственной тени татухи, а другой воспринимает это как само собой разумеющееся.

 

- Что-то бабули с дедом долго нет. Кстати, ты уже слышал их перепалку про пингвинов с фламинго, или они оставили этот театр для одного зрителя на десерт?

 

- Про каких пингвинов? - не понял я. - Были только попугаи с этими… как их?… пеликанами...

 

- Растут родственнички, мужают. Я имею ввиду в плане творчества. Не прошло и пяти лет, а они уже заменили персонажей. Такими темпами, глядишь, лет через десять новый сюжет родят… нет на них драматурга. Но, согласись, играют хорошо — ты ведь тоже повёлся?

Двадцать первый день лета. До конца моего отпуска была ещё целая жизнь, Марта, её розы и ящик водки. Впрочем, это уже не столь важно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

57f983102043.jpg

 

Абортмахер

 

 

Игорь Поляков

 

 

Семен закрыл за собой дверь ординаторской и пошел по коридору. В отделении было то время, когда утренняя суета врачебного обхода сменилась на временное спокойствие.

 

Он шел, замечая те мелкие детали, что определяли жизнь гинекологического отделения городской больницы.

 

Из-за полуоткрытой двери плановой операционной донесся взрыв хохота, что свидетельствовало о том, что анестезиолог только что рассказал очередной анекдот.

 

Дальше по коридору по правой стороне в буфете лилась вода и гремела посуда, которую мыли после завтрака.

 

Идущая в сторону послеоперационной палаты медсестра с капельницей и бутылкой физраствора улыбнулась Семену. В одной из палат женщины что-то живо обсуждали, и Семен, непроизвольно прислушавшись, понял, что говорят об их заведующем отделением.

 

    -Строгий такой доктор, неприступный, слова от него доброго не услышишь. Глянет поверх очков, и сразу мурашки по коже.

 

    -Зато руки у него золотые.

 

    -Оно так, но и к людям надо с душой.

 

    Дальше по коридору были палаты, в которых лежали женщины на сохранении, и сразу за ними, в конце коридора – абортарий. Семена это сначала удивляло (как давно это было), зачем делать рядом палаты, в которых сохраняют и прерывают беременности, но по прошествии времени ему стало все равно. Так было, и так будет.

 

    Он прошел мимо абортной палаты, даже не заглянув в неё, - он уже знал, что, как обычно, все пять коек заняты. Кивнул Кате, - медсестра абортария уже все приготовила, - и пошел к умывальнику, надевая по пути клеёнчатый фартук.

 

    -Семен Михайлович, у нас сегодня студенты на практике, я вам на зеркало девочку поставлю? – спросила Катя за его спиной.

 

    -С какого она курса? – вздохнул Семен.

 

    -Третий стоматологический.

 

    -Опять упадет, - сказал Семен, покачав головой, но Катя уже вышла, звать анестезиолога.

 

    Семен посмотрел в зеркало над умывальником. Хмурое помятое лицо с темными кругами под красными глазами.

 

Небольшой порез над верхней губой и желтоватые зубы. Всего то тридцать пять, а выгляжу на сорок пять, наверное, пить надо бросать, - подумал он вяло, и стал мыть руки.

 

    Привели первую пациентку, и пока медсестра-анестезистка вкалывалась в вену, Семен смотрел в окно. Там было лето – большие листья тополя, закрывающего практически весь обзор из окна, вяло колебались под легким дуновением ветерка.

 

Справа на скамейке у запасного выхода из гинекологии две женщины с животами недель на двадцать спокойно курили, даже не пытаясь спрятать сигареты, и это тоже было нормой жизни.

 

    -Семен, - окликнул его анестезиолог Дима, - пора, субстрат готов.

 

    Семен отвернулся от окна и пошел к рабочему месту.

 

    -Девочку зовут Лена, я ей все объяснила, - сказала Катя, когда Семен сел в промежность и посмотрел на стоящую слева от него невысокую девушку в белоснежном коротком халате и накрахмаленном колпаке.

 

    -Лена, - сказал Семен, - если закружится голова и перед глазами поплывет, сразу скажите.

 

    Та кивнула в ответ, но по её глазам Семен понял, что девушка впервые попала в абортарий, а, значит, возможны проблемы.

 

    -Ваша задача, Лена, оттягивать зеркало вниз, - сказал Семен, показывая глазами на то место, где должна быть правая рука девушки, и, когда та поспешно ухватилась за блестящий металл, вздохнул. И, нахрен, будущим стоматологам эти ужасы?! Хотя, с другой стороны, какой она врач, если не видела изнанку этой долбаной жизни.

 

    Пока Семен расширял шейку матки расширителями Гегара до десятого номера, Лена вела себя хорошо. Он поглядывал периодически на её сосредоточенное лицо, на легкую бледность щек, на некоторую хаотичность движений левой рукой, но правая рука девушки крепко держала зеркало, и это было хорошо.

 

    Стало хуже, когда Семен присоединил наконечник к отсосу, и с засасывающим хлюпаньем стал отсасывать плод из матки. Лена чуть отвернулась, словно не желала слышать эти хлюпающие звуки, от которых невозможно было спрятаться.

 

Глаза у девушки расширились, когда она увидела, как Семен пинцетом убирает части плода, застрявшие в отверстии наконечника. Она явно напрягала силу воли, чтобы удержать свое сознание в равновесии. И ей это удалось, но только до того момента, когда Семен взял кюретку в руки.

 

    Это был необходимый этап – выскабливание полости матки, и Семен всегда старательно его выполнял. И всегда, когда слышал (и чувствовал рукой) хрустящий звук из матки (звук пустых стенок матки), удовлетворенно кивал головой анестезиологу – закругляемся.

 

    Семен отвлекся и не увидел тот момент, когда девушка поплыла. Она по-прежнему держалась за зеркало, но глаза закатились, ноги стали подгибаться, и, когда она оказалась на полу рядом с гинекологическим креслом, Семен уже ничего не мог сделать. Колпак с головы Лены свалился, и белокурые волосы рассыпались по полу. Халатик задрался, открывая взору докторов тоненькие белые бедра и розовые трусики.

 

    -Катя, твоя девочка упала, - крикнул Семен Михайлович, но анестезиолог уже спешил на помощь.

 

    -Ой, какие у девочки Лены трусики, - хохотнул Дима, отдергивая халат на девушке и поднимая её с пола.

 

    – Катя, дай нашатырь Дмитрию Сергеевичу, - сказал Семен, заканчивая операцию в одиночестве. Встал со стула, сдергивая окровавленные перчатки с рук, и отошел к окну.

 

    -Катя, может, не будем экспериментировать, сама встанешь на следующий субстрат, - сказал он медсестре, которая протирала виски приходящей в сознание девушки.

 

    Катя кивнула, и Семен удовлетворенно стал смотреть в окно.

 

    Оставшиеся четыре субстрата абортировали быстро, чему Семен был только рад. Работа на этом конвейере уже настолько достала его, что он с нетерпением ждал окончания каждого рабочего дня, и, главное, окончания этого месяца, когда в абортарии его сменит другой доктор.

 

    * * *

 

    Семен открыл дверь и вошел в прихожую. Снял обувь и понес кулек с продуктами на кухню. Первым делом поставил кастрюлю с водой на газ, затем нажал на кнопку электрического чайника и открыл холодильник. Загрузил его – масло, сыр, сметана на среднюю полку, мясные полуфабрикаты и бутылку водки (они с отцом любили, чтобы водочка была холодная) – в морозильник, оставив на столе пельмени.

 

    Сварил пельмени, разложил вилки, поставил рюмки, и, выставив, успевшую охладится, бутылку водки на стол, Семен крикнул:

 

    -Отец, ужин готов, - и, прислушавшись к тишине в комнате, добавил, - водочку я уже разливаю. Свернув крышку с бутылки, он разлил по рюмкам жидкость.

    И выпил.

 

    -Опять без меня пьешь, - сказал голос за спиной, и Семен, повернувшись к отцу лицом, пожал плечами.

 

    -Я тебя звал, а ты идешь, как обычно, очень медленно.

 

    Отцу было семьдесят пять лет, он с трудом передвигался по комнате, плохо видел, но был еще вполне ничего – бодрый жизнерадостный старикан.

 

    Семен снова налил себе, и они выпили вместе, что уже стало для них неким ритуалом. Затем сели за стол.

 

    -Что-то ты сегодня грустный, - сказал отец.

 

    Семен прожевал пельмень, снова разлил, и только после этого задумчиво сказал:

 

    -Ыша жалко.

 

    -Дочитал «Темную Башню», - кивнул отец, и, помолчав, продолжил, - а людей тебе не жалко. Джейка, например?

 

    -Джейк умер, зная, что есть и другие миры. Это значительно легче, принять смерть в одном мире, зная, что откроешь глаза в другом.

 

    -Тут ты не прав, - покачал головой отец, - умирать всегда и везде трудно, даже если считаешь себя праведником, и уверен, что попадешь в рай. Любой шаг в неизвестность страшен своей непредсказуемостью. Совсем не обязательно, что шагнешь во врата рая.

 

    -Это все слова, о том, что мы не знаем, - сказал Семен и поднял рюмку. Выпили молча. Доели пельмени. Закурили: отец - трубку, Семен – сигарету.

 

    Выдохнув, Семен потер переносицу, и, глядя на рюмку, сказал:

 

    -Знаешь, отец, я иногда себя чувствую говном. Старое, засохшее говно, размазанное по жопе Завулона.

 

    -Эк, тебя занесло, - ухмыльнулся отец, - Чтобы стать говном на заднице Темных Сил, надо потрудиться. Да и, чтобы стать говном на жопе Бога, тоже надо приложить некоторые усилия, - философски глядя в пространство, закончил отец.

 

    -А что, мало, что ли я загубил не рожденных душ? Руки по локоть в крови, - Семен приподнял руки, словно разглядывал стекающую по ним кровь, - каждый день, за исключением двух выходных в неделю, в течение двух месяцев, стою у конвейера. Пять загубленных жизней в день, двадцать пять – в неделю, сто – в месяц, двести в год, две тысячи за последние десять лет. Профессиональные киллеры со списком своих жертв, просто дети по сравнению со мной.

 

    -Это, как посмотреть, - пожал плечами отец.

 

    -Опять слова, - махнул рукой Семен.

 

    -Взять, к примеру, Роланда, - словно не слыша его, продолжал отец, - сколько человек он сам убил на пути к Башне, через скольких перешагнул, мимо скольких прошел, не подав руку помощи, однако ж, положительный герой, про которого ты мне все уши прожужжал.

 

    -У Роланда была цель, ради которой стоило жить и убивать. Я же живу бесцельно и убиваю, мотивируя свои действия пустыми словами о том, что работа у меня такая.

 

    Семен снова опрокинул рюмку в себя, уже не обращая внимания, что у отца рюмка так и стоит наполненная. Поднес корку хлеба к носу и вдохнул. Вытащил очередную сигарету из пачки, лежащей на столе, и закурил.

 

    -А что ты сделал, чтобы что-то изменить в своей жизни? - спросил отец.

 

    -А что я могу изменить, - уныло сказал Семен, - абортмахеры были, есть и будут. Наверное, это - ка.

 

    -Ну, если с этой точки зрения смотреть, то тогда, действительно, ты – говно. У тебя не было ни жены, ни детей. Ты отвернулся от всех родственников, ты шарахаешься от бывших и настоящих друзей. Сидишь дома, пьешь водку и жалуешься отцу на свою поганую жизнь. Так и останешься говном, если не сделаешь первый шаг.

 

    Отец встал и вышел, оставив тупо смотрящего на поверхность стола Семена.

 

    * * *

 

    Звонок будильника вырвал Семена из сна. Глянув на часы, он поморщился. Новый день в этом гребаном мире. Прошагав на кухню, долго пил воду из чайника, после чего стало чуть легче. Сел и закурил. На столе сиротливо стояла полная рюмка, оставленная отцом, и лежала его трубка.

 

    «О чем мы вчера говорили»? – подумал Семен, потирая переносицу, и, вспомнив, кивнул. «О том, что в этом дерьмовом мире он ничем не отличается от окружающего его дерьма».

 

    Докурив, он собрался и пошел на работу. К своему месту на конвейере. В ежедневную будничную рутину, к которой привыкаешь и к которой невозможно привыкнуть. И по дороге на работу, и во время врачебного обхода, и в ординаторской за чашкой кофе в пустом разговоре с коллегами, Семен продолжал вспоминать свой разговор с отцом.

 

    -Семен Михайлович, - сказала, заглянувшая в дверь ординаторской Катя, - через пять минут подходите.

 

    -Иду, - кивнул он, и, встав со стула, внезапно понял, что он хочет сделать.

 

    Он быстрым шагом дошел до абортной палаты и решительно вошел в неё.

 

Сел на стул и посмотрел (наверное, впервые за свою трудовую жизнь) на лица тех женщин, которые были для него бездушным быдлом на ленте конвейера. Он смотрел в глаза потенциальных субстратов, смотрящие на него с разными чувствами – от немого ужаса до равнодушного ожидания, и, периодически потирая переносицу, стал говорить:

 

    - Всегда мечтал об одиночестве. Никто не мешает делать то, что я хочу, никто не лезет с советами. Предоставлен сам себе и думаешь только за себя. И никогда у меня этого не было – всю жизнь рядом со мной родители. Шумная мама, которая любила руководить, и спокойный отец, который любил меня. Все время говорили мне: веди себя хорошо, кушай то, а не это, не проказничай, учись на отлично, тебе надо жениться и детей заводить. Обычно это мама мне говорила, а отец молча поддерживал её.

 

    Семен помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

 

    -Мама умерла год назад, и через полгода умер отец. И вокруг меня вдруг образовалась та самая желанная пустота, о которой я мечтал. Одиночество, которого я так жаждал. Звонкая тишина, когда я прихожу домой. Бесцельное времяпрепровождение, чтобы дожить до утра, которое уже ненавидишь. Водка, которой пытаешься залить лезущие из глубин сознания мысли. Одиночество стало сейчас для меня тем кошмаром, от которого я не могу избавиться.

 

    И снова помолчав, Семен сказал:

 

    -Плод, этот маленький кусок человекоподобной ткани в утробе матери с уже бьющимся сердцем, также нестерпимо одинок, как только понимает, что не нужен единственному родному для него существу. Кошмар ожидания смерти еще не рожденной жизни без какого-либо шанса что-то изменить. Теплое вместилище матки становится тесной камерой, из которой невозможно выбраться. И никто не слышит его крика, когда приходит неминуемая смерть, и никто не чувствует его боли, ибо та, что отвечает за него и может спасти его, уже в наркозе, а мне все равно. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не чувствую, потому что работа у меня такая.

 

    Семен встал и, когда выходил из палаты, увидел отражение в стеклянной двери – одна из женщин покрутила пальцем у виска.

 

    «А что ты ожидал от этих долбаных субстратов», - подумал он и пошел в абортарий.

 

    -Семен, ты что процесс задерживаешь, - сказал недовольно Дима. – Что ты им лепил?

 

    Семен, не ответив, надел фартук и стал мыть руки. Катя ушла за первой пациенткой, задержалась минут на пять, и, вернувшись, спросила, стоящего у окна Семена:

 

    -Семен Михайлович, что вы им говорили? Одна из них сразу после вас собралась и ушла домой.

 

    -Точно? – спросил Семен, глядя в окно.

 

    -Да. Молча и никому ничего не объяснив.

 

    Семен кивнул с легкой полуулыбкой удовлетворения.

 

    -И, все-таки, о чем ты говорил? – снова спросил Дима.

 

    -Я сказал, что ка крутит нас по кругу, но всегда можно попытаться сделать шаг в сторону.

 

    И снова Семен увидел отражение в оконном стекле – Дима покачал головой и жестом изобразил, как у некоторых сносит крышу.

 

    Что, впрочем, ничуть не изменило его приподнятого настроения. Ни сейчас, ни в течение всего трудового дня.

 

    После работы Семен пошел на остановку и сел в автобус, едущий на рынок. Все с той же легкой полуулыбкой он смотрел в окно автобуса и ни о чем не думал. В организме была какая-то легкость – бездумное созерцание и полное отсутствие желания выпить.

 

    На рынке Семен пошел в те ряды, где продавали животных. Медленно шествуя между клеток, корзин и коробок с котятами, кроликами и щенками, он смотрел на пушистые комочки, и ждал. И был вознагражден за свое терпение – из одной из корзин высунулась светло-серая мордочка с круглыми любопытными глазами, и там, в этих глазах Семен увидел то, что хотел увидеть. Он протянул руку и, когда мокрый нос ткнулся в неё, сказал:

 

    -Привет, Ыш.

 

    Семен взял щенка на руки, и, как в далеком детстве, когда отец брал его на руки, он вдруг ощутил то теплое чувство, о котором уже забыл, и от которого набухли слезами глаза.

Share this post


Link to post
Share on other sites

13726263_m.jpg

 

Руах элохим

 

 

Игорь Поляков

 

 

Почему Бог выбрал меня? На Земле живут миллиарды людей, но только я, единственный из всех, нашел дорогу к истине.

 

    Обычный летний день, который не предвещал ничего худого. Я настолько далеко углубился в таежную чащу, что с трудом представлял, как буду возвращаться. Мне нравилось идти и вдыхать чистый лесной воздух, слушать птиц и стук дятла, видеть яркие шляпки сыроежек и мухоморов. Наверное, уже тогда Бог вел меня на поводке.

 

    Когда опомнился, уже вечерело. Я стоял на краю леса, и передо мной расстилалось широкое заболоченное пространство. Солнце, находящееся за спиной, напоследок осветило небольшую березовую рощу в центре болота. Над зелеными кронами возвышались золотые купола, которые сияли под солнцем. Я вырос в этих глухих местах и, хотя давно не был в родной деревне (работа в клинике отнимала большую часть времени), был уверен, что на ближайшие пятьсот километров нет ни одной церкви, нет ни одного строения, имеющего золотые купола.

 

    Я закрыл глаза и снова открыл. Затем протер их. Солнце перестало светить на купола, но они никуда не исчезли. Просто перестали сиять золотом.

 

    Естественно, я пошел туда. Это было так неожиданно найти здесь божье место. Я шел бесстрашно, не задумываясь о возможной смерти в болоте. У меня даже мысли не возникло попытаться обойти опасное болото стороной, чтобы подойти к церкви без риска для жизни.

 

 

Трясина, естественная преграда для инакомыслящих и неверующих, как живое существо дышало в вечернем сумраке, когда я, проваливаясь в податливый травяной покров, шел вперед. Укусы комаров казались очищающим благом, забирающим дурную кровь. Уже в темноте, выбравшись на твердую поверхность и упав на спину, я посмотрел на звездное небо.

 

    И не узнал его.

 

    Закрыв глаза, я мысленно сказал себе – ну вот, пришло время ответить за грехи – и снова открыл глаза. Там, где должна быть Большая Медведица, находился овал с ручкой, внутри которого сверкали четыре звезды, образуя крест. Малая Медведица исчезла. Абсолютно незнакомые созвездия перекроили карту звездного неба до неузнаваемости. И последним образованием на этом полотне безумия сияла планета, которую с большой натяжкой можно было назвать Луной. Огромный круг, висящий в небе настолько близко, что, казалось, можно дотянуться рукой, плавно менял свои очертания, словно какая-то внешняя сила пыталась смять это образование в бесформенный комок.

 

    Я услышал негромкий перезвон колоколов, который органично вплелся в сознание, довершив картину. Неясный звук в ночной тиши, как мелодичное откровение, которого ждешь всю жизнь.

 

    -Здесь живет Бог, - сказал я и встал с земли.

 

    Сочная трава под ногами шелестела. Слабый ветерок нес запахи болота, леса и ладана. Пригнувшись перед очередным сплетением невысокого ельника, я снова выпрямился и увидел большой Храм. Сверху в центре огромный купол, увенчанный крестом. С четырех сторон от него купола значительно меньших размеров. Белоснежные стены церкви на фоне опустившихся сумерек казались светящимися изнутри. Замерев в почтительном удивлении, я долго не решался подойти к зданию, существование которого здесь в центре таежных болот казалось невозможным.

 

    Наконец, с благоговением в глазах и страхом в сознании, я сделал первый шаг вперед. Вход в храм нашел быстро – практически напротив того места, где вышел из леса, открытые ворота светились слабым светом. Аромат ладана усилился, и появился запах горящих восковых свечей. Я осторожно вошел внутрь и попал в большой зал. Справа и слева горели свечи, давая слабый колеблющийся свет. Прямо передо мной блестел золотом иконостас, в центре которого стоял крест. Худое изможденное тело с выпирающими ребрами и впалым животом безжизненно висело на тонких руках. Длинные белые волосы ниспадали вниз, закрывая часть опущенного лица.

 

    В центре зала стоял ребенок. Когда я подошел ближе, то увидел, что это мальчик. Русые волосы, рубашка с коротким рукавом, на ногах джинсы и кеды.

 

    -Ты – Бог? – спросил мальчик, не поворачивая головы.

 

    -Нет.

 

    Мальчик повернул голову и посмотрел оценивающе. В спокойных глазах отразился свет сотен свечей. Я вздрогнул, - неясное ощущение того, что я знаю этого ребенка, заставило меня замереть.

 

    -Это храм Бога. Никто другой сюда войти не может.

 

    -Из этого следует, что мы с тобой Боги? – спросил я.

 

    Мальчик промолчал.

 

    Я встал рядом и увидел то, что не заметить было невозможно, - как очень медленно набухает темная капля на большом пальце правой ноги человека, висящего на кресте. Набрав вес, капля оторвалась и стала медленно падать. Я следил за ней глазами, пока она не упала на залитый кровью пол, разбросав десятки мелких брызг. После этого более внимательно осмотрел тело. Из ран, оставленных забитыми гвоздями и колючим венком на голове, из порезов на теле и конечностях, сочилась кровь, кажущаяся на бледном фоне кожи пятнами смертельной болезни, разъедающей плоть.

 

    -Я всегда был уверен в том, что этот человек воскрес и вознесся на небеса, - пробормотал я задумчиво.

 

    -Нелегкая это доля быть посредником между Богом и людьми. Помеченный Господом, он пребывает здесь с тех самых пор, как люди распяли его. А чудо воскрешенья – это фокусы Бога, который играет с нами.

 

    -Мне кажется, что этот человек смертельно болен.

 

    -Да, и уже очень давно.

 

    -Почему же Бог ничего не делает для того, чтобы остановить его мучения?

 

    -Он полагает, что страдания укрепляют веру. Чем дольше и мучительнее агония Человека, тем ближе он к Отцу, - мальчик говорил с такой уверенностью в голосе, что я, не задумываясь, высказал появившуюся мысль.

 

    -Ты – Бог!

 

    -Нет, - сказал мальчик, - я думал, что ты – Бог.

 

    -Значит, мы оба здесь случайно, - сказал я.

 

    -Ты знаешь, что это не так.

 

    Мальчик поднял руку и показал на лицо страдальца:

 

    -Вот, смотри, сейчас он …

 

    Я поднял глаза и увидел, как опущенная голова приподнялась. Хрипло вдохнув воздух, он снова уронил голову на грудь. Кровавая пена на губах и тишина.

 

    -Он дышит, но редко.

 

    - Ты давно здесь? – спросил я, не сводя глаз с лица Человека.

 

    Мальчик пожал плечами.

 

    -В этом Храме понятия времени и места исчезают. Я нахожусь здесь в течение ста шестидесяти Его вдохов, и на пол упало сто двадцать четыре капли Его крови. Совсем недолго, если считать частоту Его дыхания критерием времени.

 

    -Почему-то мне кажется, что я тебя знаю.

 

    -Всё просто, - сказал мальчик, - я – это ты. Вспомни себя в пятилетнем возрасте.

 

    И я вспомнил, как ушел в лес и не вернулся, исчезнув на целую неделю. Когда меня нашли, я не помнил, где был и что делал. Эта неделя навсегда выпала из памяти.

 

    -Я знал, что ты придешь. И ждал тебя.

 

    Мальчик замолчал, пристально глядя на фигуру, висящую на кресте. Левый глаз на окровавленном лице стал открываться. Может, открывался и правый, но они этого увидеть не могли – засохшая кровь и длинные волосы скрывали правую часть лица страдающего за веру. Верхнее веко приподнялось совсем немного, но вполне достаточно, чтобы висящий на кресте человек мог увидеть людей. Он пристально посмотрел на них и … глаз снова закрылся.

 

    -Я могу помочь ему, - неожиданно для самого себя сказал я, и, осознав значение своих слов, добавил менее решительно, - ну, или попробовать облегчить его страдания.

 

    -А говорил, что ты не Бог, - с легкой укоризной в голосе сказал мальчик.

 

    -Он выглядит обычным человеком. У него красная кровь. Ему больно. Даже если у меня не получится, я должен попытаться, - словно убеждая самого себя, сказал я.

 

    Слабый свет свечей отбрасывал тени на иконостас. Лики Святых, казалось, смеялись над теми, кто решил изменить волю Бога. Святой Петр, сморщив лицо в ухмылке, поднял очи вверх, - посмотри, Господи, эти смертные, возомнив себя Богами, пришли в твой Храм и, не помолившись и не вкусив святого причастия, не покаявшись в грехах, имеют наглость пойти против Твоего решения.

 

    Святой Николай, на лике которого было пугающее отсутствие каких-либо эмоций, смотрел на меня с правой части иконостаса, и только в глазах можно было заметить веселые искорки, - я буду следить за вами, и смеяться над вашими бесплодными попытками пойти против Бога.

 

    Богоматерь с укоризной бросала на них взгляды, словно знала, что пустые надежды рождают долго не утихающую боль. А мальчик на её коленях смотрел с недетским удивлением на тех, кто возомнил себя богами.

 

    Задумчивые ангелы с рипидами в руках, на которых шестикрылые Серафимы расправили крылья, готовы были взлететь, чтобы сверху узреть кощунственные действия пришельцев.

 

    -Помоги ему, - твердо сказал мальчик.

 

    Я встал и сделал неуверенный шаг к кресту.

 

    -Ты сможешь, потому что ты – Бог.

 

    Раздался гулкий хохот Святого Петра, поддержанный изображениями других Святых, Великомучеников и Страдальцев за Веру, которые всю жизнь шли к этому месту в Храме Бога.

 

    Сначала я испугался, что не смогу снять тело с креста. Казалось, что большие ржавые гвозди, торчащие из ступней, вросли в человеческую плоть, став одним целым. Деревянный крест, пропитанный кровью и временем, стал камнем. А к истощенному телу страшно прикасаться, - кощунственно будить того, кто вечно пребывает во мраке своего страдания.

 

    Я положил руку на левую стопу висящего на кресте человека. Смертельный холод.

 

 

Невозможна жизнь в теле, которое имеет такую температуру и, может быть, именно это сохраняет слабую жизнедеятельность в медленно истекающем кровью организме. Пока в мыслях хаос, рука привычно попыталась найти пульсацию сосудов. Безуспешно. Я повернулся к мальчику и, встретив его глаза, сказал:

 

    -Централизация кровообращения. Организм практически перестает снабжать кровью те части тела, которые не имеют значения для сохранения жизни.

 

    -Ты сможешь ему помочь?

 

    -Наверное, - сказал я неуверенно и улыбнулся. Прикоснувшись к ледяной конечности, я почувствовал жизнь в почти мертвом теле.

 

    Ухватившись за шляпку гвоздя, я изо всех сил потянул его на себя. Ничего не произошло. Святые Лики с иконостаса, замерев на мгновение, снова захохотали, увидев бессмысленную попытку вытащить гвоздь.

 

    -Тут не силой надо действовать, - сказал мальчик.

 

    Я положил обе руки на пробитую гвоздем стопу и закрыл глаза. Представил в сознании человеческую плоть, прибитую железным гвоздем к дереву, и, медленно наращивая усилие, потянул гвоздь на себя. Боль возникла сразу, - человек не смог бы выдержать её. Железо, почти интимно сроднившееся с костями стопы, сосуды, питающие каменистой плотности дерево, плоть, ставшая деревянной. Это было невозможно, нереально и безумно.

 

    -Он открыл глаз и смотрит на меня, - сказал мальчик.

 

    -Значит, он живой.

 

    Когда я понял, что гвоздь у меня в руках, то ощутил радость. Ржавый металлический предмет со звоном упал на пол в полной тишине, - лики Святых на иконостасе больше не смеялись, ангелы вернулись на свои места, мальчик на коленях мудрой Богоматери улыбался.

 

 

Дальше пошло быстрее. Я знал, что надо делать, поэтому второй гвоздь из правой стопы упал на пол практически сразу. До прибитых рук было далеко, поэтому, оглядевшись в полумраке огромного Храма, я с помощью мальчика подтащил какое-то покосившееся от старости деревянное сооружение, которое при ближайшем рассмотрении оказалось то ли кафедрой для чтения проповедей, то ли лестницей, ведущей в небо, и залез на него. Лицом к лицу с Человеком, глаз которого неотрывно наблюдал за мной, я извлек гвоздь из правой руки. А затем – из левой. Обе руки безжизненно повисли вдоль тела.

 

    Ничего не произошло. Человек больше не был прибит к кресту, однако он по-прежнему висел на нем.

 

    -Почему? – спросил мальчик.

 

    Я, глядя в глаз Человека, взял его за бока. Услышав руками очень редкие удары сердца, я улыбнулся – приветствую тебя, Человек, несущий свой крест вечно. И прочитал в глубине глаза ответ – здравствуй, Человек, получивший дар божий в безумное время.

 

    -Он несет крест на себе.

 

    -Как это?

 

    -Дерево креста срослось с его кожей.

 

    Я говорил, а руки в это время нашли то место на спине, где кожные покровы человека становились частью деревянного столба. Я попытался разделить это сращение, и, когда получилось, решительно повел руки вниз, отделяя тело от дерева. Со звуком рвущейся ткани, человеческое тело стало клониться вперед. Я подставил плечо, принимая его легкость на себя.
    Так, с телом на плече, и спустился вниз. Положил его на каменный пол, снял терновый венец с головы, сдвинул в сторону длинные волосы и начал стирать кровь с лица. Когда открылся правый глаз, я не поверил. Или не захотел поверить. Или отказался верить тому, что таилось в глазах человека, снятого с креста.

 

    Сухие потрескавшиеся губы страдальца разлепились и еле слышно произнесли:

 

    -Руах Элохим.

 

    -Что он сказал? – спросил мальчик. И не получив ответа, громко крикнул:

 

    -Что он сказал?

 

    -Он сказал «руах элохим», - повторил я незнакомые слова.

 

    -Ну и что? Он всего лишь сказал, что Святой Дух прикоснулся к тебе.

 

    Как можно передать словами то, что я увидел в глазах человека. Я только на мгновение заглянул в эту бездну, но и этого хватило для того, чтобы осознать значение происходящего. На фоне безмерного облегчения оттого, что ему больше не надо страдать за всех, в глазах умирающего застыло мировое знание – картины прошлого, как знаки на пути Человека, идущего из тьмы к свету. Мерцание настоящего, когда Человек в гордыне своей возомнил, что способен стать выше Отца своего. И видения будущего, где Бог молчаливо созерцает страдания Человека, чья вина лишь в том, что он поверил и принёс Истину людям. И всё это я принял, ни на секунду не усомнившись в реальности происходящего.

 

    -Он умер, - сказал мальчик, глядя на лежащего человека.

 

    -Я знаю.

 

    -Ты не смог ему помочь.

 

    -Я помог ему, освободив от милости Бога.

 

    Я медленно пошел к выходу из храма.

 

    -Ты вернешься?

 

    -Да. Свято место пусто не бывает.

 

    Я шел через ночное болото, не глядя под ноги. Я не думал о том, что меня ждет впереди, зная, что Бог выбрал меня. Когда я принесу людям Истину, они не поверят и распнут меня. Добрый и Всемогущий Бог явит чудо, и я вернусь в Храм. На своё место на кресте.

Share this post


Link to post
Share on other sites

13749401_m.jpg

 

Дядя Леша Андеграунд

 

Владимир Липилин

 

1

 

Я переобулся. Только что купленные в райцентре Салми бродни сияли на солнце. Посидел, покурил, и обошел берег. В травах, завалившись на бок, лежали старые облупленные карбасы, ржавели отходившие свое усталые винты, поблескивали на солнце круглые, как линзы телескопов иллюминаторы. Никто не окликнул меня, не спросил, чего надо.

Покоцанная лодка нашлась у рыбачки Лиды.

 

Но везти меня на остров Лида ни разу не собиралась.

 

- И чего все прутся к этому е…нутому? – зудела она. - То сектанты, то нудисты, то зеки. Балабол он и гондон , - вполне внятно отрекомендовала рыбачка моего будущего героя. - Я не удивлюсь, если он вотрет тебе, что только он и есть хозяин того острова.

 

Она напялила галоши, мы спустились меж облепленных пушистых камней. Во дворе, как знамена чужих и совсем неведомых стран, полоскались на веревках нарядные половики.

 

-  Вон, - кивнула она на лодку. - Правда, течет, паскуда. Но до острова, поди, дотянешь. Там, если что, ковшик.

 

Лида подоткнула подол, обнажив незагорелые величиной с переспевшие дыни колени, уперлась в камень и спихнула суденышко. Тугая волна долго не давала отчалить. Наконец, изловчившись, я  кое-как вскарабкался на одну, будто на холм, стал виден рыжий проселок, ведущий к двум по-северному сработанным домикам, нужник и пес, дефилирующий меж медовых сосновых стволов с озабоченным видом, будто он из налоговой. Лида крикнула, пересиливая ветер:

 

- Как хоть тебя звали-то?

 

2

 

Говорят, Мантсинсаари в переводе с финского означает Земляничный остров. Место и в самом деле упоительное. Это самый крупный остров на северо-востоке Ладожского озера. Даже в выкладках сухой цифири характеристика его отчаянна и не скучна: 16 километров в длину,  7 в ширину. Два маяка. Шесть медведей, семь рысей, двадцать пять лосей, тридцать лис, два поселения бобров, несколько сотен зайцев, змей, ужей, енотов. И единственный ныне обитатель Клюня.  Клюня – это не кличка, фамилия такая. Полное имя Алексей Иванович. По национальности - белорус. Хотя бравадно утверждает, что имеет внушительные французские корни.

 

Я греб к нему на лодке, как подыхающий во время перехода через Суэцкий канал, галерщик. Мне просто хотелось увидеть воочию, что за нахал такой этот Клюня, разрешивший себе жить так, как велит его заполошное сердце. Кто дал ему такое право?  Какое такое ведомство разрешило? Минфин, пенсионный фонд? Быть может, какое-нибудь загадочная структура под кодовым названием Агентство теплых дождей?

 

Через час болтанки оказался в бухте с растрепанными веревками водорослей. Привязал лодку к дикой яблоне, и  зашлепал голенищами резиновых ботфортов меж греющихся на камнях гадюк по дамбе. Когда-то здесь шесть раз в день ходил паром, перевозил технику, людей, скот на пастбище. Но это было так давно, что теперь не вспомнит ни одна местная чайка, только вода.

Дорогу утягивает в ельник, идти по ней легко и приятно. Она прямая, как спица.

 

Километров через пять распахивается поляна, поросшая белым по грудь цветком. Продираешься сквозь травы, путаешься в нитях, дуреешь от запахов и вдруг наталкиваешься на забор с коровьим черепом. Чуть дальше дом с шиферной крышей, которую почти разобрали ветра. В некоторых местах, как древние автомобили знакомого всем чудака, стоят только печки.

 

Мятые тропы уводят в сторону. «Наверно, туристы», - думаю я, затем обнаруживаю вытоптанное место, как для привала. Но ни мусора, ни следов  кострища, ни консервных банок. Только несколько раскопанных муравейников. И тут до меня, идиота, доходит, что это простой русский мишка. Обыкновенный, проще говоря, бурый медведь, Ursus Arktos. Наелся муравьев,  валялся тут, кайфовал, слагал из облаков воздушных лошадок и овечек.

 

Колени стали ватными, по спине, будто уж прополз. Я ускорился и нервно грянул:  «Не для меня, пряде-о-о-от вясна. Не для меня Дон разольется».

 

Каким чудом отыскал потом дом аборигена, до сих пор не представляю.

 

Островитянин стоял у поленницы ко мне спиной и тягал пудовую гирю.

 

- Пять, четыре, три, два, один, - кряхтел он.

 

- Вы Алексей Иваныч Клюня? – как можно спокойнее,  чтобы не напугать старика, уточнил я.

 

Он опустил гирю на траву и только потом обернулся:

 

- Ну и?

 

3

 

- А знаешь, какой самый верный способ, когда встретишься с медведем морда к морде, избежать смерти? – веселился он, выслушав о растревоженных муравьиных кучах. – Медведи очень не любят человеческого говна. Прямо терпеть его не могут. Поэтому надо немедленно набрать в ладонь как можно больше этой субстанции и кинуть ему в морду.

 

- А где ж так быстро взять-то?

 

- Хм. К тому времени, как ты увидишь его, такого добра у тебя будет предостаточно, - улыбнулся он своей, вероятно, не раз уже использованной шутке.

 

- А вообще, если серьезно, при встрече с медведем надо истошно орать и смотреть ему в глаза. Они не любят шума и уходят.

- Хотелось бы глянуть на это воочию, - бурчу я.

 

- А че. Я однажды повстречал в лесу одного задорного. Он встал на задние лапы, посмотрел и как будто сквозь зубы сплюнул. А если медведь встает как в цирке, - это, без дураков, собирается атаковать. И не пройти мне было, не проползти. Ну, я взял громадную ветку, как пишут в милицейских отчетах, похожую на дубину, и как заору на родном наречии, как понесусь на него. Он опустился на четыре лапы и смотрит, мол, что за упырь? Развернулся, подумал маленько и, не торопясь, с достоинством, ушел в тайгу. Показалось, что даже башкой покачал с досады. А я жив остался. Так –то мне не жалко, смородину, малину пусть рвет ходит, но он ведь, засранец, яблони ломает. Осенью явился прямо в сад, Тайга, (собака Клюни, лайка) прямо охрипла, а он обнял ствол, как электрик, трещит  ветками, только лапой иногда отмахивается и чавкает, кайфует, глаза прикрыв. Недавно опять приходил,  я взял в валенке порох сжег и отнес туда, за сад. Недели две уже не было. Зато рысь двух котов утащила, остался один. Вот он, шкура. Кунак зовут. А умный, паскуда. Живых змей мне приносит. Бросит под ноги, на, мол, хозяин. Жри, добыча.

 

За час разговоров, пока мы угощались тушеным в моркови хариусом с лапшой «Доширак», Клюня даже не поинтересовался у меня, кто я и зачем вообще сюда приперся. Достаточно было имени. Бубнил что-то радиоприемник на аккумуляторных батареях. В задней избе стояли старинные койки с металлическими шишками,  шкаф. К створкам трюмо были прикреплены вырезанные давным-давно из советских журналов портреты Ленина, Сталина и, ясное дело, Лукашенко.

 

Потом мы шли с ним какими-то неведомыми тропами к северному маяку, в руке его, будто у калика перехожего, была крепкая ореховая палка для пеших походов.

 

- Алексей Иваныч, как вы тут оказались-то? - сказал я ему в спину.

 

- Эк, ты хватнул, - остановился, усмехнулся. – Это все равно, что про монголо-татар вспоминать. Мы сюда приехали в 1952-м. Здесь у матери брат во время войны погиб, поэтому из всех предложенных мест выбрали именно это. А вообще же на остров направляли спецпереселенцев, - говорит он, пренебрегая тропой, идет рядом, по травам. - В основном тех, кто не выполнял нормы по трудодням. Русские, белорусы, хохлы, татары, карелы, киргизы, эстонцы, литовцы, немцы, евреи. Даже финны были, только уже наши, советские. Шутка ли, три деревни, почти полторы тысячи человек. Как мы тут весело жили! Чума! Клуб был. Случались, конечно, драки. Но в основном, кто кого любил, тот с тем и шел.

 

По  слегам преодолели болото.

 

- А я тогда зда-аровый был бычара. Дизель делали мужики, а я им деталь в сорок килограмм одной рукой подавал. Один раз комсорг увидел, рассказал в правлении. Вызывают меня туда в Пятикарну. Будешь в соревнованиях участвовать сегодня. Ладно, говорю. Чего нам, кабанам. Пришли на стадион, а я в кальсонах под штанами. Ну, гири потягать дали, сказали, только рубаху сними, а это же двоеборье, надо потом стометровку бежать. Там ни в какую. В кальсонах не выпскают. Девчонка знакомая подходит, шепчет на ухо: «Я сегодня новые трусики надела, давай тебе их отдам, ты пробежишь, и обратно вернешь». Я понимаю, что идиотизм, но как колхоз родной подставишь? Пошли мы, значит, в туалет. А там между мужским и женским стенка не до потолка была. Прогал. Я ей кальсоны передал она мне эти трусики свои.

 

- Рейтузы?

 

- Зачем? Обычные, голубенькие такие. Из ситеца. И вот я в них как дал жару! Рекорд района десять лет держался. Сделал круг почета и опять к туалету. А там, у женского, уже очередь, злятся "Что за засранка там там уселась" - орут. Смех один. И, знаешь, как было. Легкоатлетам платили командировочные 25 рублей, а двоеборцам – 50. Мы ели в дешевой столовой на деньги нашего руководителя Толи, а потом на мои шли пиво в парк пить. И все чинно, без шума и наглежа.

 

Он надолго задумывается. Лес обступает нас по обеим сторонам. Сосны кажутся берегами, а небо -рекой. На дальнем озере плачет выпь, как будто в горлышко пустой бутылки дует.

 

- А потом я сел на три года.

 

- В смысле? Мотал?

 

- Ну, да. Будильник одному члену партии об башку разбил.

 

- Насмерть?

 

- Будильник да. Его покалечил изрядно. Он ходил такой борзый, везде был прихват, ногу винтом загибать умел. Пришел в один дом, а там мы сидим с девчонками, мирно беседуем. И он одной говорит, опять п…ду на выданье принесла. Представляешь, при всех. А я же шебутной, рьяный. Хотя она и не подружка мне совсем была.

 

В тюрьме Клюне понравилось.

 

- Кормили как на убой, деньги всегда имелись. Я мог пойти в магазин и купить себе, допустим, костюм. Или пальто. А если мне не глянется ничего, выбрать материал и сшить в мастерской. Спортивная площадка, тренажеры всякие. Выходной – только твой день. Хочешь - спи, хочешь по городу шатайся.

 

- Это где такой был непридуманный рай?

 

- В Желтых водах, Донецкая область. Там уран добывали. Потом, при Ельцине демократы везде трындели, что его извлекали заключенные. Да ни хрена подобного, уран добывали добровольцы. Заключенные строили им жилье. И какие это были квартиры! Хоромы! Если холостой – то двухкомнатная невероятной планировки, если – женатый- апартаменты. Правда, больше полугода из них мало там кто тянул. Пятки гнить у живых начинали. Глядь, а в холостяцкой квартире уже другой живет. Такой же. Выходило, что мы строили тот город для покойников. Тогда не знали, что такое этот уран, и куда он вообще нужен. Что ты, мне девятнадцать лет всего было. Я думал такие чудесные тюрьмы у нас везде.

 

Мы выходим к маяку, трогаем его теплые из кованого железа бока, усаживаемся на пригорке.

 

Тихо. Пейзаж - как будто старый коврик, помотавшийся по коммуналкам,к горизонту невидимыми гвоздиками приколотили. Вдалеке на фоне полярного выгоревшего солнца, тарахтел маленький баркас с мигающим зеленым огоньком на борту.

 

4

 

До сороковых годов остров Манстинсаари принадлежал финнам.

 

- Мой сват здесь пулю в задницу схлопотал, - говорит Клюня.- Я его спрашиваю: ты, что тикал, дядь Вась? Финны же знали каждую тропку тут, и сколько здесь их сил было собрано наши даже не догадывались. Чего только стоят их знаменитые «кукушки». Снайперы. Залазили под пургу на деревья, чтоб следов не оставлять и ждали, подпускали поближе. Отсюда нельзя было взять остров, с Пятикарны – тоже. Для финнов Мантсинсаари был чем-то вроде нашей Брестской крепости. Он не был отдан врагу, то есть нам, ни во время советско-финской войны, ни во время Великой Отечественной. Наши уже ушли далеко на север, а взять Мантсинсаари так и не удавалось. Дальнобойные орудия, расположенные на острове, били по печально знаменитой Дороге жизни. Я знаю, где лежат 380 наших десантников.

 

- Откуда?

 

- Рассказываю такой случай. Лет пятнадцать назад приезжает ко мне в гости с финнами ихний батюшка, то есть поп. Ну, приехал и приехал, я свозил их на кладбище. Выпили. И тут он говорит, что был тем самым финским командиром, который, по приказу, естественно, расстреливал наш десант. «Мы им кричали, русские сдавайтесь. Но разве русские сдадутся. У них и оружия - то совсем не было, автоматы с рожками, да пулеметы. Они многого не учли, а может, просто хотели отвлечь нас на этот край, наделать шуму. Маленького роста почти все, плавать не умели, мало кто выбрался на берег». В общей сложности на разных берегах, кажется, 800 человек полегло. Но сколько я не пытался, не писал в военкомат – давайте, говорю, хоть крест памятный поставим. Бесполезно.

 

Остров финны отдали лишь в порядке общей капитуляции в 1944 году.

 

Здесь до сих пор целы военные объекты: 2 бетонных пулеметных дзота, 2 огневые точки для дальнобойных орудий, бункер командного пункта, казармы, баня, стрельбище и даже казино для офицеров. Эти памятники большой человеческой вражды сохранились гораздо лучше, чем брошенные деревянные дома мирных жителей.

 

- Я знал русскую женщину, которая была в плену у финнов. Она рассказывала, что их было несколько человек. Финка посылала их за ягодами, но каждый раз, как они возвращались, проверяла язык. Если синий или красный била. А они молодые, есть-то хотелось. И вот придумали, одна ложится на траву навзничь, а другие ей ягоды прямо в горло закидывают. Я к ним, к финнам, честно говоря, не очень хорошо отношусь. Они ко мне тоже. Они относятся ко мне как к оккупанту.

 

- Но привечаете же их?

 

- Ну, да. А я всех принимаю. Жалко, что ли. Зек беглый как-то приходил. Я же сразу просек, кто он. Говорю, дорогой мой, я тебя сдавать не буду, три дня ешь, пей, чем бог послал, ночуй, а потом, как пришел, так и уходи. Ушел. И свидетели эти Иеговы были. Дули мне в уши. Я говорю: ребята, я крещенный, хоть и ненавижу попов. Это с детства у меня. Когда крестили, я вцепился батюшке в бороду, а он меня выкинул в окно. Я в бога верую, а не в попов.. И эти приходят каждый год в августе, как их, изотереки. Они любят на озере чакры свои чистить. Голышом купаются, мать их. Всегда меня зовут, когда концерт устраивают. И, главное, за собой потом все убирают. Ни соринки.  А финны любят приезжать тоже, да. Я для них вроде диковинной зверушки, шута, скомороха. Ну, и пусть. Правда, бывает, поступают и серьезные предложения. Одна все звала меня. Муж у ней умер. Фермер. И ей нужен был хозяин. Я не мог ей сразу отказать, говорю, подумать надо. Приезжает через год, подумал? Я говорю, ты же со мной там сбесишься. Я – до работы дурной, но я вольный. Этот, как его менталитет не совпадает. Приезжает правнучка хозяина моего дома. Аня. То топор мне привезет, то пилу. Я уж стар для нее. Сыну говорил, смотри какая веселая. Дурень, приударь. А он сопли жевал. Аа, - машет рукой Алексей Иваныч. Встает с травы. Мы трогаемся в обратный путь, но уже другой дорогой, через заросли конского щавеля.

 

- Я ей говорю, у нас бы звали тебя Анечка. Она так хохотала. У них же нет уменьшительно-ласкательных имен. У них вообще – чума. Один приезжает, рассказывает, разбогател. Спрашиваю, как? Дом дочке продал. Хм.

 

- А здесь ведь еще один маяк?

 

- Да на юге. Финны лет триста назад строили. Но тот кирпичный, капитальный.

 

- Кто же обслуживает?

 

- Сами же мариманы, аккумуляторы привозят, потом врубают дистанционно.

 

После Желтых вод Алексей Иванович вернулся на остров. Работал трактористом, паромщиком. Уходил под лед вместе с МТЗ-50, дрался с начальством, получил партбилет, был крепким общественником.

 

- Я всегда дурной был до работы.  А надо было больше внимания жене уделять. Ведь никогда не бывает виноват кто-то один в разладе. Ладно, - машет он пятерней.

 

5

 

Тусклая белая ночь. Остров весь звенит от голосов птиц. Присутствие рядом большой воды умножает все запахи до одури. Алексей Иваныч приносит из сеней большую бутыль, в которой колышется жидкость.

 

- Спирт? – интересуюсь я.

 

- Медицинский,- кряхтит он, выдирая зубами из тары скомканную газету. Отплевывает крупинки.- Извини, дерьмом я те поить не буду.

 

Химичит потом с мерной бутылочкой, разбавляет.

 

Выпили, по одной, ждем. Тихое счастье уселось, как кот, на загривке.

Клюня несет альбомы с фотографиями.

 

Вот он штангу жмет 150 кг. Вот с косой идет на покос. Из трактора чумазый торчит.

Вечерняя деревня, вся в огнях. Танцы вприсядку среди стогов сена.

 

- А сколько детей у вас, Алексей Иваныч?

 

- Пять. От первой жены сын, и от второй четверо. Но вишь, не заладилось. Поэтому тут и живу, - лукавит он. –Не, я знал, что моя вторая жена ****овала. И знал с кем. Один из них брат мой был. Я пошел в храм и поставил каждому семь свечек за упокой. И, представляешь, друг за другом ушли. Оба.

 

- Куда?

 

- Куда, куда, к богу. И жена слегла. Я потом отмолил ее. Но она так ничего и не поняла.

Конечно, езжу, она тут в Миноле на берегу живет, квартира, все нормально. Ладно. Все. Закрыли тему. Не грузи меня. Знаю, что грех на мне.

 

- Вы же коммунист, даже флаги красные, говорят, над избой развешивали до недавнего времени.

 

- Да, развешивал. И еще бы повесил. Только кончились флаги. Вова, я под красным флагом родился, под ним и помру. Только к нынешним коммунякам никакого не имею отношения.

 

- История вашей ненависти с финном, живущим до недавнего времени здесь, обошла чуть ли не все газеты.

 

- Да, это журналистам надо было. Мол, финский остров, теперь наш, финн и белорус, вместо того, чтобы пить водку, ненавидят друг друга. А никакой ненависти не было. Просто я люблю поговорить, а Мати молчун. Он со своих за баню брал по пять евро, а за трактором, чтобы свозить финнов на их кладбище приходил ко мне. Разные у нас менталитеты, Вова.  Ну, ему не нравилось, что ко мне постоянно кто-то ездит, что я барабан себе из бочки сделал, чтобы медведей отпугивать, что флаг красный повесил. Да ради бога. Я шебутной. Ты слышал, я же тут в перестроечные годы партию свою создал. Уникальная была партия, которая называлась «Советская демократия». В нее входил я один. А надо мне было это для того, чтобы получить землю в аренду. Казалось, я просек все эти игрушки. Хотел стать фермером.  Три раза ездил в Москву и, в общем-то, добился своего.

 

Районное начальство приказ сверху исполнило, землю Клюне выделили. Но в отместку оголтелому демократу тут же обрубили все возможности сбывать молоко и мясо. Все, что они с сыном заработали за два года, -две тысячи рублей долга. Как память о тех временах у Клюни остался трактор, на котором он кого только не возил по острову. Финны прозвали его дядя Леша Андеграунд. Это потому что Алексей Иванович выполнял на острове функцию метро.

 

Последние четверть века Алексей Иванович трудился на острове егерем. И опять прославился своей норовистостью.

 

- За яйца чаек, допустим, я никого не брал. За утку в несезон протокол даже не составлял. Но предупреждал. Тут все мое слово знают.

 

И кулаки. Однажды Алексей Иванович победил в боксерском поединке некоего начальника рыбзавода по кличке Рыжий. Они сошлись без ружей, но, ошалевший от  левых боковых Клюни, Рыжий в порыве ярости схватился за лом. Этот лом до сих пор стоит у Клюни в сарае. Потом все проезжающие мимо моряки поили дядю Лешу до отвала.

 

А не так давно по ошибке у него застрелили вместо лося любимого коня Алмаза. Который ходил за ним по пятам, как собака. Клюня устроил коню пышные похороны, чем поверг соседа финна в депрессию.

 

- Многое могу простить, но не это, - говорит чуть захмелевший Клюня. – Я знаю, кто это сделал. Один бандит. Мне не нужны 40 тыщ. Он еще сюда явится.

 

- И что вы сделаете?

 

- Так же ошибусь. Люди только спасибо скажут.

 

- Ну... сядете.

 

- Хм. А мне-то жить осталось. Самое большее пять лет. Батя во сне приходил, плакал. Я ему говорю: ты чего? А он: чтоб тебе, дурню, жизнь продлить. И обещал мне 80 лет, если, конечно, пить меньше буду. Я уже всех клюней пережил. Так долго никто в моем роду из мужиков не тянул.

 

Когда укладываемся спать, он у окошка, где Ленин, Сталин и Лукашенко. Я у печки, Алексей Иванович говорит:

 

- Знаешь,а у меня живет домовой.

 

- Не исключено, - бубню я.

 

- Я прямо уверен, что он есть. Зовут его Гоша. Когда я прихожу с тяжелыми ведрами, Гоша открывает мне дверь. Одеяло поправляет. Злых людей в дом ен впускает, они просто останавливаются у порога и не могут войти. Хороший домовой, добрый, потому что и я не злой. Вот только пукает иногда.

Share this post


Link to post
Share on other sites

3704f0eb329ab.jpg

 

Утро...

 

 

евгений борзенков

 

 

Ненавижу утро. «Утро туманное, утро седое...» - где-то в детстве тебя придавил этот штамп и теперь выползай из-под тёплого одеяла в солёный и терпкий мир, где сыро, суетно, все спешат кто куда, но только не тебе на помощь. И чьи это тут воспоминания: утро, на квадратном, почти твёрдом столе эмалированная миска с холодным компотом, смятая постель, за окном заснеженная укро-русь, на простыне расплывшееся кровавое пятно, рядом, подпрыгивая на одной ноге, печальная утренняя девушка пытается вернуться в трусы и не смотреть на следы своего первого греха. Где-то здесь и ты тоже, со своей огромной головой, набитой толчёным стеклом, нестерпимым шумом, грязно-чёрной кровью, лилово-самогонным шлейфом из пасти и этим еб*учим утром. Ты ночью сбил девчонке прицел; все произошло так вдруг, так нехотя, так полу-шутя, так внезапно, никто ни в чём не виноват и никому не должен, но утро протягивает свои векселя почему-то именно тебе. Пухлые губы, симпотные мешочки под глазками, худенькое тельце. Е*у и плачу. Вы же едва знакомы, все это алкоголь, томный вечер, какие-то танцы. Зачем? Тебя ведь зовут Вероника, окэй? Но кому нужно, как там тебя зовут, или звали, когда так гудит башка? О, хмурое утро....

 

Утром перво-наперво тебя встречает оторванная голова козла с рогами, лежащая посреди дороги. Бля буду, мэртви бджолы. С неё сыпятся черви и ты с минуту изучаешь многозначительный натюрморт на асфальте цвета «мокрый асфальт». Картина бодрит почище кофе, ты первый, кто удостоился чёрной метки и в голову лезут щупальца прекрасного утра. Сатанизм чистой воды, проделки международных виолончелистов, карма и всё такое. И тебе под порог с утра – на. Опускаются руки, точно говорю. Остаётся только нарисовать вокруг рогатой головы перевёрнутую звезду и быстренько поплевать через левое плечо, но вот уже – чу! – шаги кого-то случайного спешат из-за угла развеять таинство спонтанной мессы, оборвать поползновения, спасти тебя, ранимого, от тебя же, лукавого.

 

Чёрные коты, выстроившись в ряд, по очереди степенно перебегают дорогу. Их много. Хитрые, доброжелательные старухи с пустыми вёдрами спешат навстречу. Всё как надо. Ебальники, словно начищенные чайники со скорбно поджатыми губаме, прорези для глаз в рыхлом расползающемся тесте под грязными, съезжающими на лоб париками. Утро делает из приличных людей актёров из погорелого театра. Суматоха. Утром обнуляется всё, что успел накопить за вечер и ночь. Вчера был праздник, на мозг удачно упало несколько капель дофамина, эндорфина и эфедрина, а сегодня утро протягивает костлявую ладонь – плати! Ну что ты скажешь.

 

Воздух.. единственное, что слегка окупает бесчеловечность и садизм утра, это воздух, влажный, тёплый, ласковый. Дышать, товарищи, ещё никто не отменял. Он врывается в лёгкие, через специальные отверстия в носоглотке попадает в мозг, омывает нейроны кислородом, до хруста распирает череп изнутри, и по коже под волосами бегут мурашки, гурьбой спускаются между лопаток по позвоночнику... и оживаешь. Летний воздух,пока бесплатный, пока ещё общий. Он имеет странное свойство будить воспоминания, связанные с тонкой комбинацией запахов, с почти неуловимыми его оттенками. Музыка запахов. Например вот, ровно несколько лет назад, вдыхая точно такой воздух, день-в-день, Анка, сидя напротив меня в утренней июньской жаре и возмутительно тесных белых шортах, отлила в граните: «В Авдеевке летом – вафли». Приподнимая эту фразу в сегодняшний эшелон высоты, можно сказать что её вес конгруэнтен знаменитому «В Питере пить». Что она имела в виду? Элочка-людоедка сказала бы, что вафли, это «Хо-хо!». Для чукчи, к примеру, вафли, это что апельсин, а апельсин, соответственно – как.. любить. В Авдеевке пить, в питере вафли. В Донецке – любить. В устах молодой симпопотной девчонки «Вафли», - это хо-хо. Дайте ей вволю вафель и она перевернёт мир. Молодая, в её хваткой памяти ещё свежи приятности про недавнее детство, про маму, тёплое молочко на ночь, первая двойка, первая сигаретка, первый мужчина, его сочные вафли.

 

Да, в Авдеевке были в своё время вафли, помню, как же; рукотворное озеро с хрустально-чистой синеватой водой, когда заходишь в воду по пояс, то чуть пониже своей набрякшей в плавках каркалыги видишь ступни свои, своей спутницы, и своих многочисленных спутников от одного края пляжа и до другого. Прекрасно, беззаботно, по-летнему воздушно, словно взбитые сливки или крэм-брюле.

 

Помню, ещё до войны, ещё задолго до красной черты мы как-то накурились и поехали толпой среди ночи в Авдеевку на карьер. Было за полночь. Я сидел за рулём и рулил и не нашёл дорогу, хотя до этого был там сто раз. Трава была что надо. Мы объездили всё, спалили бак бензина и по итогу стали где-то в степи, достали из нычки шалу и окончательно убились.

 

Проснулись утром на обрыве, под нами внизу плескался карьер с голубой водой. Неистово-синий. Где-то там за его гранью уже выкатывалось солнце. Небо было таким большим, что казалось можно обнять руками. Жизнь была ещё больше. От края до края.

 

Я вылез, помочился с горы на всю эту красоту , растолкал свою банду, мы завелись и поехали домой.
Утро, солнце и вафли.

Share this post


Link to post
Share on other sites

ebff241f32482.jpg

 

Таки про Красную Шапочку

 

 

«Псевдоодесские байки»

 

 

— Деее-дааа! Дееее-даа! Дее-даааа! — маленькая Риточка надрывалась уже несколько минут, ни в какую не желая засыпать.

 

Старый Моня громко вздохнул, поставил на столик свой ежевечерний стакан кефира и повернулся к жене, колдующей с утюгом над кучей свежестираной детской одежды.

 

— Бася, мэйдэле, таки подойди до внучки, пока она, не дай Бог, не охрипла от своих песен, как старый биндюжник на поминках портового пурыца! Иначе я не знаю, шо ты будешь петь ее матери, когда она вирвет мне последний золотой зуб за такой цурэс!

 

Бася поставила утюг на доску и выплыла из гостиной. Некоторое время из Риточкиной спальни доносилось воркование, а потом Риточкин голос снова завел свое «Дее-дааа! Дееее-даа!». Бася безоговорочно капитулировала:

 

— Все! Ша! Я уже иду за этим ленивым старпером, твоим дедом, который достался тебе за то, шо ты так плохо кушаешь! — Бася вышла из спальни, бурча себе под нос. — А мне он за шо достался, я себя спрашиваю? Шоб свести меня в могилу и привести в дом гойку, я себе говорю. Или я не знаю этого старого еврея. Он себе думает, шо он молодой Соломон в гареме. Так он себе думает…

 

Она вплыла обратно в гостиную и обратилась к мужу:

 

— Моня, шоб ты скис! — и Бася «перешла на идиш, шоби фэйгэлэ не поняла», — я таки скажу тебе дер ласковый зительворт! Эйфэле просит дер бобе-майсе. Так приподними свой альте тухес и таки скажи ей дер майсе. Шо тебе так тяжело? Ты часами травишь майсы с этим твоим дер милиционэр с цвай этаж за ди флаш шмурдяка, который варит эта курвэ, его жена!

 

— Ой-вэй, Бася, пуст коп! Шо такое ты говоришь при ребенке! Она же впитывает на ходу, шоб она так ела котлеткес, как она слышит и запоминает этих твоих глупостей! Я таки пойду сказать фэйгэле дер майсе, чем слушать, как ты не любишь человека только за то, шо твой покойный дедушка таки да посещал синагогу!

 

Моня, кряхтя, выбрался из кресла, запахнул фланелевый халат и решительно зашаркал в Риточкину спальню. Однако на пороге он неожиданно остановился и повернулся к жене:

 

— Слушай, Бася… А какую сказку ей сказать? Шо я — знаю какие теперь сказки?

 

— Ой, ну скажи ей какую-нибудь приятную майсу. Ребенку же все равно, она просто хочет слышать твой голос. Она же слушает твой голос четыре года, а не сорок с лишним лет и еще не знает, шо от этого можно повеситься.

 

Моня закатил глаза и демонстративно вздохнул. Но отвечать жене не стал — Риточкино «деее-дааа!» обрело интонации свиста падающего фугаса. Он вошел в спальню, присел на край внучкиной тахты и нежно погладил Риточку по ручке.

 

— Ну, моя радость, какую сказку дедушка должен тебе сказать, шоби ты уже заснула и таки совсем немного помолчала до утра, дай тебе Бог никогда не знать, шо такое бессонница?

 

— Про волка хочу! — требовательно сообщила внучка.

 

— Зачем тебе за волка? — удивился Моня, — Он целый день носится грязный по своему лесу, ест всякую гадость и не любит дедушку. Я лучше скажу тебе за одну очень умненькую девочку, которая хорошо себя вела и таки удачно женилась за одного очень богатого ювелира, который таки носил ее на руках и сдувал все пылинки…

 

— Про волка-аааа, про волка-ааа! — захныкала Риточка.

 

— Бася! — Моня выглянул из спальни. — Она таки хочет сказку за волка. Шо мы знаем за волка?

 

— Ну как, шо? Моня, там, кажется, был волк, который ел драй штуки поросят…

 

— Зачем ребенку такая страшная сказка? Зачем ей знать, как болит желудок после свинины, даже если эта женщина, ее мать, давно забыла за кошерную еду? Она думает, шо может кушать шо попало, как эти здоровые гои. Так эти здоровые гои могут кушать огурец с молоком и при этом открыто смеяться в лицо расстройству желудка. Хотя кушать то, шо готовит твоя тетя Циля, безнаказанно не смогут даже самые здоровые гои…

 

— Деее-дааа! Про волка-аааа!

 

— Бася?!

 

— Ой, ну так скажи ей за эту девочку в красной бэрэтке. Которая носила бабушке пирожкес. Там же был волк?

 

— По-моему был, но он тоже скушал какую-то отраву и ему потом было ниш-гит с животом? Или нет? Таки я не помню…

Нет, таки я да помню, но не все. Но я попробую… Слушай, моя радость. Жила-была бабушка. И вот она сказала своей дочке: «Дочка! Или тебе не стыдно? Я всю жизнь надрываюсь, шоби ты стала приличным человеком, так я таки могу когда-нибудь увидеть от тебя немножко нахес?» Ну так та взяла и спекла для бабушки немножко пирожкес. Но этого ж мало — их еще надо было отнести до бабушки. Этих же детей никогда нет, шобы навестить старых родителей. Они же приходят только когда им опять нужны гелт. Тогда они вспоминают про папу и маму. Ты же будешь приходить к дедушке просто так, да, моя жизнь? А не только когда у твоей мамы приключится очередной гелибте и она намылится на шпацир! Ты же будешь приходить, правда? А дедушка всегда даст тебе немножко гелт, шобы ты ни в чем себе не отказывала!

 

Бася появилась в дверном проеме и «навела порядок»:

 

— Моня, скажи уже за красную бэрэтку и этого шлимазла волка! Шо ты крутишь эйр бедной девочке? Ей не надо знать про шо ты думаешь за свою бестолковую дочь, ей надо знать про ту майсу, которую ты никак не скажешь! Дай ребенку уснуть! Ты сорок шесть лет не даешь спать мне, так пожалей хоть ребенка!

 

— Ша, Бася! Ша! Шо ты орешь, как торговец дер нашварг в Хануку возле синагоги? Дай мне немножко тишины, так я таки скажу за волка. А почему волк шлимазл? Я никогда не слышал за волка шоб он был шлимазл?

 

— Моня, он шлимазл, потому шо ты шлимазл. Вы близнецы, Моня, и вы оба вечно думаете за какие-то гешефты, от которых кроме камня в почках ничего не выходит. Зачем этот серый хулиган привязался к бедной девочке?! Зачем тебе эта белобрысая шиксе с драй этаж? Шо ты к ней привязался? Шо ты можешь ей предложить? Твой геморрой? Он таки да у тебя большой, но с другой стороны и одинокой женщине этого может показаться мало.

 

— Бася, мэйдэле, или ты сразу замолчишь свой пыск или я прямо завтра поеду в Магадан, но уже не по своей воле. Где ты слушала этих гадостей? Ты опять висела на телефоне с твоей сестрой Цилей, шоб мне иметь утренний стул так же легко, как она вечно брешет?! Выйди из комнаты, дай мне сказать за волка!

 

— Про бэрэтку не забудь, ловэлас с шишками! — Бася гордо покинула дверной проем, как всегда оставив за собой последнее слово.

 

Моня повернулся к внучке и продолжил:

 

— Ну так и вот же ж… Так эта дочка, ее мама, позвала свою дочку, ее внучку и сказала ей отнести пирожкес ее бабушке. И она сказала ей: «Ой, на улице так холодно, шо по сравнению с тем, шо там, в нашем холодильнике таки можно кипятить борщ. Так ты подумай своей головой, шо тебе надеть на свою голову и возьми таки ту красную бэрэтку, которую подарила тебе твоя бабушка на мой день рождения, хотя я просила деньгами». С тех пор, моя жизнь, она ее только так и называла — «Красная Бэрэтка твоей бабушки». Девочка надела бэрэтку, взяла пирожкес и таки пошла к бабушке. Ты еще не спишь? Боже ж мой, я уже полночи говорю тебе майсу, а ты такая же благодарная, как твоя чудесная мать и ее чудесная мать. Шо же еще ты хочешь услышать?!

 

— А где про волка, деда? — спросила Риточка, призвавшая всю свою вредность на помощь в борьбе со сном.

 

— Ой-вэй, Бася?! Таки шо там с волком? Там вообще был волк, я уже не уверен?!

 

— Моня, он там был и был такой же шлимазл, как ты, и имел те же цурес, шо и ты!

 

— Ой, шо ты говоришь?! И это теперь называется детская сказка?! Волк с геморроем?! Боже ж мой, шоб я так жил…

 

— Какой геморрой, Моня? Причем тут геморрой? Чем ты думаешь — своими шишками сам знаешь где?! У него не был геморрой! У него было еще хуже.

 

— Мэйдэле, не пугай меня — у меня больное сэрдце! Еще хуже?! Он шо — таки был женат за твою сестру Цилю?! Бедный беззащитный хищник! Как я скажу такие ужасы четырехлетнему ребенку?!

 

— Моня, слушай сюда и не зли меня на ночь, если эта ночь не хочет стать последней, шоб ты был здоров до ста двадцати, а иначе кто же меня похоронит и женится за эту белобрысую гойку с драй этаж, шоб мне не дожить до такого позора! Этот волк имел твои цурэс — он был глухой, слепой и все время говорил всяких глупостей. Таки скажи уже ребенку майсу! Ну?! Давай — «Волк, волк, а шо у тебя с глазами?»!

 

— Ой, я таки уже вспомнил! Слушай, моя маленькая, слушай, моя жизнь. Таки волк шо-то имел с этой твоей тетей Цилей, иначе откуда же он узнал про пирожкес и уже ждал девочку, голодный, как твоя бабушка после пасхального обеда у той же тети Цили?

 

— Моня, ты таки да решил злить меня на ночь, да? — опять послышался Басин голос. — Я шо тебе сказала?! Замолчи свой пыск и скажи уже «Волк, волк, а шо у тебя с глазами?»!

 

Моня обреченно подхватил:

 

— Так эта Красная Бэрэтка вошла и спрашивает: «Волк, а шо у тебя с глазами?». «А шо у меня с глазами?» — отвечает волк. — «Шо тебе не так с моими глазами?! Кого ты слушаешь — твою бабушку? Катаракта? Ин хулэм! Таки я прекрасно вижу, даже когда твоя бабушка делает мне фынстер в оба глаза!»

 

— «А шо у тебя с ушами?»! — опять «подсказала» Бася.

 

— «А шо у тебя с ушами?» — послушался Моня, — спросила тогда Бэрэтка. «А шо у меня с ушами?!» — ответил волк. — «Я прекрасно слышу. Я даже слышал, как твоя бабушка шептала тебе в соседней комнате про полипы. Таки какие полипы?! У меня превосходный слух! И шоб вы все себе так и знали…»

 

— Моня! — прервала «реплику волка» Бася. — «А шо у тебя с зубами?!»

 

<