Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

6052979_m.jpg

 

Я расскажу вам за Пномпень

 

алена лазебная

 

 

Я живу в Пномпене, это город в Камбодже.

 

Вы можете сказать, что стыдно, жить в городе с таким названием. Но, так уж вышло.

 

Я живу в Пномпене, угол 130-й и Риверсайд.

 

Мой приятель Серега говорит, что 130-я это самое то место, где хорошо сходить с ума.

 

Улица, на которой я живу, никогда не спит. Никогда.

 

Ресторанчики, кафешки, бары. Шелковые и ювелирные лавки. Караоке, ночные клубы и массажные салоны. Маленькие супермаркеты, магазинчики бытовой химии, сумок, кошельков, ворованной косметики, французских и итальянских вин и вечно снующие торговцы уличной едой.

 

Наша улица не то, что не спит, она даже не дремлет.

 

Звон монашеских колокольчиков, скрежет скрипок слепых музыкантов, пронзительный визг клаксонов сборщиков мусора. Протяжные крики продавцов фруктов, смех проституток, визг моторов мотобайков. Грохот автомобилей с выдранными глушителями, призывные крики извозчиков и азартные вопли игроков в карты. Бегущие по балконам обезьяны и мелькающие в темноте крысы.

 

Каждый день, каждую ночь, каждую минуту я слышу неумолкающий шум Пномпеня.

 

Почему этот город не спит, не дремлет, не замолкает ни на минуту я не пониманию. Почему местные жители не устают от этого шума и не делают друг другу замечаний я не пониманию. Я многого здесь не понимаю. Я просто не сплю.

 

По ночам я слушаю, как девушки зазывают в бары клиентов, как веселятся местные картежники и продавщицы магазинов. Я наблюдаю, как по улицам бегают дети и выпрашивают деньги у белых туристов. Я смотрю, как тщедушные кампучийки волокут в отели отчаянно орущих песни австралийцев, немцев и британцев. Я вижу пьяных до смерти французов и яростно веселящихся, раскатывающих на тук-туках, русских.

 

Я ложусь спать в четыре-пять часов утра. Зачастую, к этому времени я так напиваюсь, что падаю замертво и засыпаю, не обращая внимания на продолжающийся за окнами вечный праздник.

 

Мы живем на 130-й, угол Риверсайд, флэт ту. Приезжайте.

 

В городе под названием Пномпень, я живу не одна. У меня есть муж. Он не кхмер, как подумали некоторые из вас. Мой муж - одессит, что ничуть не лучше. Моему мужу настолько нравится Пномпень, что иногда я думаю, что этот город придумали его одесские родственники, для того чтобы мне было хреново, а им хорошо.

 

Пномпень - город, просто созданный для одесситов.

 

Безобразная какофония пномпеньских улиц, моему мужу кажется замысловатым джазом. Безвкусное сочетание ярких одежд – этническим дизайном, а визжащие тормоза неисправных машин - голосом мегаполиса.

 

И главное. В Пномпене сбывается мечта каждого одессита. Здесь они все время на виду, постоянно окружены вниманием и подобострастием аборигенов.. Белых здесь обожают, как зрелище и рассматривают непрестанно и восторженно.

 

Каждый день мой муж просыпается в шесть часов утра. Вернее вскакивает. Знаете, бывают люди подвижные, а бывают неукротимые. Вот мой именно такой. В шесть часов утра он вскакивает и сразу включает телевизор, компьютер и музыкальный центр. Затем хватает гантели и начинает делать зарядку. В случае, если я проснулась под Майкла Фрэнкса - это победа. Если же под Эрс Винд энд Файер, то мою несчастную, невыспавшуюся голову можно сразу отрезать и выбросить на съедение крысам.

 

К тому моменту, когда я выхожу из спальни, супруг успевает разбить что-нибудь из посуды, поболтать с балкона с местными попрошайками, выскочить в магазин, сжечь чайник и сбегать на рынок. Узнать новости из Одессы, Нью-Йорка, Киева и прочитать Пномпень Пост. К моменту, когда я просыпаюсь, меня ждет столько новостей, что сразу хочется выпить водки и умереть обратно.

 

Мы живем в Пномпене, на 130-й. Второй этаж.

 

Выслушав новости «от мужа», я варю себе кофе, беру комп и осторожно выхожу на балкон. Я надеюсь, что там меня никто не достанет.

 

Но, не тут-то было. Именно в это время русскоязычные пномпеньские мамаши везут в школу детей. Проезжая на байках мимо нашего балкона они останавливаются и неистово орут на весь Риверсайд : «Алёёё-Наа!!!» В кхмерском языке частица наа, является частицей усиливающей действие. В ту же секунду, казалось бы, занятые своими делами кхмеры, задирают головы, ослепительно лыбятся и, глядя на наш балкон, дружно вопят: наа, наа, наа.

 

Почитать не удалось. Творю на лице дружелюбный оскал, благодарно киваю кхмерам и выслушиваю репорт о ночных происшествиях в русской диаспоре Камбоджи.

 

Ленкин любовник, бельгиец, умер в публичном доме. Мать троих детей, проститутка Мишель, уехала на заработки во Вьетнам. Кхмерская няня опять украла детей Сергея и требует выкуп. Наши парни поймали вора и отрезали ему палец. Полонский вышел из тюрьмы и набирает стафф на остров. Разбился на байке пьяный русский турист. У русскоязычного полицейского Остапа новая тачка, а казахи открыли ресторан…

 

Всё. Пора ехать в офис. В офисе воняет только что сожранной кхмерской едой. Менеджеры неистово орут по-английски и надеются, что так я их лучше пойму.

 

Опять забыли оплатить интернет. Телефонная связь с Россией и Украиной не работает. Монивонг перекрыт, бастуют швейники. Китаец не вышел на работу, а болгарин ушел в запой.

 

Полдень, кхмеры бегут на ланч.

 

ТИШИНА. Тридцать минут. И все по-новой.

 

Тарелка тайского супа в местной кафешке.

 

Магазин, рынок и два часа у плиты.

 

Вечер. Гости. Вино. Сигареты. Клуб. Наши музыканты играют у французов. Французы дурачатся и поют «Дорогой длинною».

 

Тук-тукер не знает, где находится наша улица. Попытка ограбления, отбились, посмеялись.

 

130-я, ночь, крысы, крики, визги, песни, смех. Кхмерская, русская, английская, французская речь.

 

Вино. Новая книга. Литсайт. Фейсбук.

 

Я не сплю. Я почти не сплю. Я живу в Пномпене, это город в Камбодже.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9cefa8ff9778ae7638d64b8c0f5b13be55b448191196814.jpg

 

 

Карабинерша

 

 

Псих 13

 

 

Её звали Люба, но она настолько была похожа на мужика, что настоящие мужики, даже итальянцы, кому всё равно с кем, не могли представить её в постели или даже в машине, делающей минет, а один любовник одной нашей сказал о ней однажды :"Это не женщина, а какой-то карабинер!" и с тех пор её прозвали "Карабинерша", хотя никакого карабинера у неё и в помине не было.

 

У неё были усы как у прапорщика, хотя менструации ещё не прекратились, и по своей сути она была женщиной, но она настолько привыкла командовать мужиками, когда работала диспетчером в автопарке, что даже те, кто её хорошо знал, не воспринимали её как женщину.

 

Однажды она на ходу поймала за рукав одного мента, который работал разнорабочим в одном загородном борделе и грозно прорычала ему в лицо:" Эй, пидарас!Ты когда поставишь нам бутылку? Или всё за бабский счёт привык?", а он, униженно хихикая, забормотал, что хозяин вовремя не платит,но на самом деле, он всё отсылал на Украину своей жене, которая путалась с местным участковым в его отсутствие, а сам он жил на иждивении одной русской, которая любила выпить и ему наливала, а потом они шли в постель.

 

По выходным она приходила в тот парк, где собирались такие же, как и она женщины, которые работали "на тюрьме", так называли они такой тип работы, когда сиделка обязана проживать вместе с каким нибудь больным или безумным старичком или со старушкой,без права выйти на улицу в течении рабочего времени, и которые всю неделю ждали воскресенья, а потом собирались вместе в глубине того парка, напивались и горланили русские и украинские застольные песни,а местные искатели любовных приключений со страньершами даже боялись подойти к ним близко потому, что уж очень дико и агрессивно звучали эти песни для чувствительного итальянского уха.

 

Нужда и желание заработать привела однажды их в Италию из российского посёлка под названием Красавка, и они превосходящим большинством, потеснили украинскую диаспору, которая властвовала и строго следила за распределением работ и распространением сплетен в том небольшом городке, до того как там появились "красавицы", как их называли немногочисленные русские из других регионов, а прежние "властительницы Италии" презрительно называли их "русские" и всё.

 

А потом многие из "красавиц" уехали на Север, где заработки были гораздо выше, и перетащили своих односельчанок туда и Люба уехала тоже, что дало легко вздохнуть украинским первопроходцам, которые даже там, где всем приходилось нелегко, не забывали о том, что "москали зъилы всё наше сало" и очень активно доказывали друг другу, что Ющенко лучше, чем Янукович потому, что Янукович "продался москалям", да...а односельчанки очень уважали Любу и называли её Гризоглазихой, а жену брата её мужа, которая была маленького росту и очень женственной, они ласково звали Гризоглазкой,а на самом деле у них была фамилия Гризоглаз.

 

Люба Карабинерша и её односельчанки прожили на Севере несколько лет и у них был общий котёл, куда они скидывались друг дружке на дни рождения или чтобы занять денег тем, у кого умирал старичок или старушка, и они оставались на улице и должны были жить на квартире пока не найдут новую работу, а Люба и сама надавала кучу денег в долг тем, кто просил, и однажды в воскресенье, все те, кто были ей должны, все вместе отдали ей две с половиной тысячи евро долгу, а она устроила им праздник и накрыла шикарный стол со всякими вкусностями потому, что это был день рождения её внука.

 

Они собрались в одном маленьком кафе за городом, куда их всех привезли итальянские любовники на машинах, и только Люба приехала туда на электричке потому, что у неё не было любовника, да и в мыслях ни у кого не было завести шашни с "этим карабинером", но её это нисколько не трогало.

 

Они очень хорошо посидели в том кафе до вечера, выпили, наелись до отвала любиных салатов и колбасы, купленной по случаю в русском магазине у одной нашей, которая много лет назад вышла замуж за больного старика, с которым работала "на тюрьме", а после его смерти она уже была итальянской гражданкой и получала пенсию старика потому, что в Италии так полагается, да, а в магазине том всё было наше, а значит намного вкуснее, чем итальянское, и даже очень многие итальянцы, которые по началу боялись, решившись на такой подвиг и отведав "этой гадости", приходили туда ещё и ещё.

 

А под конец гулянки все сразу отдали Любе долги, о чём уже говорилось раньше, а она так в охотку напилась, как в автопарке, где она когда-то работала грозным диспетчером и где они тоже праздновали всегда вместе и она пила наравне с шофернёй, и где её побаивался даже начальник того автопарка, и пела диким голосом русские застольные песни и все подпевали ей, даже итальянцы, которые терпели всё это безобразие только из-за своих подруг, изголодавшихся по мужской ласке.

 

А когда пришло время возвращаться, то все наперебой стали предлагать отвезти Любу туда, где она жила и работала с одним злобным, как чёрт, отставным марешалло, что означало вовсе не "маршал", а всего навсего "прапорщик", но Люба стала противиться и даже выпала из машины, куда её, необъятную, с трудом погрузили односельчанки, и грозно всем объявила, что она как приехала, так и уедет, то есть на электричке, и они не посмели ей перечить, а когда она вышла на своей станции, то вдруг покачнулась и свалилась на рельсы прямо под прибывающий поезд с другой стороны платформы и то, что от неё осталось, страшно соскребали, срочно вызванные для этого работники специального подразделения.

 

Как это ни странно,однако, все все те деньги,что вернули ей односельчанки, остались целы и их никто не забрал,их просто отмыли от крови и отдали односельчанкам и те отправили их мужу Любы, который сказал им по-телефону, что ему не интересно где похоронят эту алкашку, и её похоронили за казённый счёт в Италии...на католическом кладбище,да...

 

А на Юге, те, кто знал Любу-Карабинершу, отказывались верить, что она так ужасно погибла и она так и осталась в их памяти грозной и доброй Карабинершей, которая не имела никакого любовника в Италии, а просто была хорошим человеком и всё.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6062883_m.jpg

 

Тре-пак, тре-па-чок

 

 

Змей Зелёный

 

Лежу я на Светке и думаю о триппере. Не то чтоб я извращенец там какой или что ещё, просто на днях, в курилке, Серёга Аленев сказал, что подцепил трепак. Ну, мы конечно поржали, по подкалывали его, а потом самые озабоченные начали пытать, на ком. Серёга весь в сомнениях, говорит, что инкубационный период у триппера, от суток до двух-трёх недель, но чаще симптомы проявляются в течении трёх-пяти дней. Это он в авторитетной, медицинской энциклопедии вычитал. Значит, этому можно верить. А при таком раскладе он мог либо на Марь Ивановне, либо на Светке, либо на Танюхе подцепить, по его подсчётам. Остальные в указанный временной промежуток не попадают. Мы прикинули, что и как, и взяли на заметку. Но мужская натура слабая вещь.

 

Звонит мне Светка и намекает, что соскучилась, мол то, сё и прочее. Я и повёлся как последний дурак, уж больно она минет классно делает. Думаю, раскручу на минет, сделаю ей куни, хлебну кофейку, покурю и драпать. Но хрен там. Светка подруга заводная и заводящая. Завела. Так что лежу на ней и думаю о триппере. Ну не просто конечно лежу, а работаю, но не сильно, а так с сомнениями. Сомневаюсь: успел уже трепак ко мне в член забраться или ещё нет. Утешаю себя надеждой, а всё равно как поглубже засуну, так прям чувствую, как эти долбаные гонококки, ко мне в член забираются. И начинаю работать побыстрее. Туда-сюда, туда-сюда. Чтоб у этих тварей меньше шансов было. Они только прицелятся ко мне заскочить, а член бац и уже в другом месте, они прыг и промазали.

 

Светка постанывает, задницей вертит и сбивает меня с ритма. А я чтоб не сбиваться начинаю про себя проговаривать, типа считалочки: «Тре-пак, тре-пак», и двигаюсь в такт. Потом думаю: «А ведь они суки могут к ритму моему присобачиться и сделать своё дело. Надо ритм менять, переходить на какой-то рваный размер». И попёр: Тре-пак. Тре-па-чок. Тре-пак. Тре-па-чок. Светка аж завыла. В спину мне ногтями вцепилась, и хрипит, выгибается, почти мостик делает, и бормочет: «Подожди-подожди…»

 

Ага щас, так я тебя и подождал. Работаю, меняя ритм и темп. Тре-пак, тре-па-чок, тре-па-тре-па-тре-па-чок го-ло-ва с ку-ла-чок. Светка уже идёт по второму заходу. Стонет как раненая пантера. Всю спину мне своим маникюром исцарапала. Ногами на стенку лезет. А я всё своё. Тре-пак тре-па-чок тре-па-чи-ще ду-ра-чок. Итак у меня это ловко и стройно получается, прям как на плацу под барабанный бой. Тре-пак, тре-па-чок. Тре-пак, тре-па-чок.

 

А мысли всё равно дурацкие лезут. Думаю, а может Светка тут вообще не причём, может Серёга совсем и не на ней подцепил, а к примеру на Марь Ивановне или вообще на Таньке. Только так подумаю, как в бошку другие сомнения лезут. Мол, Витюха, несчастливый ты чувак, уж если что и должно случиться, то с тобой это точно произойдёт. Это у других всё по-нормальному, те с пятого этажа прыгают и хоть бы хрен, а ты с первого и то растяжение связок. Значит уж если и есть малейшая возможность цапнуть, то уж кто-кто, а ты то точняк огребёшь, да ещё и прицепишь чего вообще не было.

 

Короче работаю я выдерживая рваный ритм и сомневаюсь. Ну, прям Гамлет, принц датский, только с тридцати трёх процентной возможностью подхватить на конец. Так, что гамлетовым сомнениям до моих, как до Москвы раком. Светка орёт уже в голос, идя на третий финиш, соседи наверняка думают, что я её убиваю. И ведь, что самое обидное. Они думают, что это я её, а на самом деле она меня, ну не убивает, а награждает. Триппером. Хотя может я и не прав и не награждает она меня, а я её зря убиваю. Хрен этих баб поймёшь. И трепак тоже подлая натура, скрывается гад аж до трёх недель, а мне тут мучайся сомнениями.

 

Тре-пак. Тре-па-чок. Тре-па-чи-ще ду-ра-чок. Светка пошла на четвёртый заход, и орёт благим матом без передышки минуты две. А я работаю. Тре-пак, тре-па-чок, тре-пак тре-па-чок. И тут приходит в бошку дельная мысль. Даже две. Первая, а какого хрена я презерватив-то не одел. Хотя конечно не люблю я эту резину, да и Светка к ней тоже как-то не по-доброму относиться. Но мог и предложить, мол, а давай попробуем, раз такой расклад. Тупой, чё ещё сказать. Счас бы не надрывался как раненый в задницу, а уж давно бы кончил и сидел на кухне, попивая кофе и куря. Вот придурок. Ну да ладно, как говориться, что сделано, то сделано. Коней на переправе не меняют. А вторая мысль поразила меня как гром среди ясного неба: «Блин, ну какой же я дурак! Этих гонококкоков темпом сбиваю, а можно было и проще. Просто взять и кончать через каждые три минуты. Они сволочи пробираются ко мне в член, ползут потихоньку, а им тут спермой хрясь в морду и полетели они на хрен. В смысле из хрена. Вот ж мудак, до такой простой вещи сразу не додумался..»

И начинаю работать в новом резком и быстром темпе. Тре-па-тре-па-трепа-чок, тре-па-чи-ще ду-ра-чок тре-па-тре-па-трепа-чок го-ло-ва-с-ку-ла-чок.

 

Светка рвёт своим маникюром простыни и подушку, добираясь до матраца и идя на пятый заход. А я темп-ритм. Темп-ритм. И чуть не ржу представляя как эти микробы моей спермой по морде получат. И начинаю кончать, да с таким напором, что Светку из-под меня чуть не выбрасывает. Я её цап за задницу и к себе. Стоять! Куда попёрлась зараза, лови своих гонококков назад! Она орёт как шальная: «Ты урод что делаешь! Зачем в меня кончаешь!» А я думаю, вот хрен тебе. Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет. И пру Светку, вгоняя назад паразитов. Мол, пошли гады на родину. И кончаю, кончаю, как из брандспойта.

 

Кончил и свалился со Светки как убитый. Но довольный. Думаю, а чё нормально, и потрахался не хило и супостатов вернул на исходные позиции, да и Светку при этом пропёр, так что любо-дорого посмотреть. Лежит как неживая, постанывает.

 

- Мудак, ты зачем в меня кончил?! – Начинает возмущаться, немного придя в себя.

- Я не кончал, я с заразой боролся.

- Как это?! – Удивляется.

- А так, Серёга Аленев, трепак подхватил, вот я и напрягался.

- Аленев?! – Удивляется ещё сильнее, - а причём тут Аленев?!!

- Так он его на ком-то из вас троих подхватил, на тебе, Таньке или Марь Ивановне.

- Как это на мне?!! – Её возмущению нет предела. – Как он мог на мне подхватить, если не была я с ним!!!

- Как это не была?! – Приходит мой черёд возмущаться, - он же сам мне сказал: Марь Ивановна, Танюха и Светка из отдела маркетинга…

- Вить, ты такой придурок. У нас в отделе маркетинга целых три Светки. Иванова, Корницкая и я.

- Три?!!

- Ну да. А Аленьев твой – мудак. Он по-моему с Ивановой шашни крутил. Всё к ней бегал и глазки строил. Так что я тут точно ни причём. Зря ты в меня кончал, залечу я теперь, точно тебе говорю.

- А может, не залетишь, - растерявшись, с надеждой переспрашиваю я.

- Не, после такого траходрома, точняк залечу, - заявляет уверено Светка, - Точнее не куда. Так что придётся тебе на мне жениться.

- Ну, жениться так жениться, - вздыхаю я, - если залетишь конечно…

 

А сам думаю: «Точно, мудак Аленьев, надо бы ему морду набить, но это ещё успеется, а теперь придётся в крёстные брать. Хотя если подумать на кой хрен нам крёстный с трепаком? Не, не возьмём мы его в крёстные. Просто морду набьём и на свадьбу не пригласим. Пошёл он на хрен придурок, взял козёл моду, баб по именам называть, так бы и говорил, мол трахал Иванову, Петрову и Быстрицкую. Слава богу, Марь Ивановна в нашей конторе одна. Вот её можно и по имени. А остальных строго только по фамилии. Второй раз жениться я не согласен. Это уже согласитесь, явный перебор..»

Share this post


Link to post
Share on other sites

6074620_m.jpg

 

Сука Надя

 

 

Марзан

 

Надя была палевой дворовой сукой. А щенки у нее рождались белые и черные. И ни одного палевого. Наверное, потому что природа не хотела повторений Нади.

 

Рожала Надя часто. По два раза в год. Она не водила за собой длинных собачьих хороводов. Деловито подставляла спину и терпеливо ждала ударов разгоряченного кобелиного мяса. Потом смирно стояла, переживая последствия короткого оргазма – собачий замок.

 

Надя была чувственной сукой, но она понимала, что кобели это подлые существа, умеющие приносить боль. Она видела слишком много своих доверчивых подружек, с искусанными мордами и рваными междуножьями, изнасилованных обезумевшими от гона псами. Надя знала, что кобель боится не силу суки, а ее ярость. Как только кобель вытаскивал из Нади свою опустелую плоть, она яростно рычала низким горлом и скалила клыки, омытые кипящей пеной. А если кобель проявлял упорство – страшно клацала пастью возле его морды.

 

Очень важно избавиться от дворового мужа в самые первые минуты после любви, когда его похоть остыла и жаждет короткого отдыха. Если кобель сумеет восстановиться для нового броска – остановить его невозможно. Тогда нужно удирать со всех ног.

 

Надя прекрасно ориентировалась на территории промзоны, где проживала с рождения. Она знала, что в позеленевшем бетонном заборе есть укромный лаз, идеально соответствующий размерам ее небольшого поджарого тела. Стремительно ныряя в этот лаз, она мгновенно исчезала из виду. Псы, взбешенные пропажей текущей суки, травили накопившийся пар тут же - в бестолковой кровавой драке. Надя, выбираясь на следующее утро из своего лаза, нередко находила жалкие останки очередного неудачника, растерзанного ухватистыми соперниками.

 

Кормилась Надя на нескольких ближайших к лазу помойках. Не смотря на небольшой рост, она легко запрыгивала на баки с отбросами и торопливо выбирала сильно пахнущие куски пищи. Она любила, когда еда издавала непривычный резкий запах. Это могли быть остатки селедки, огрызки соленых огурцов, свиные кости, пахнущие травяными специями.

 

Надя неторопливо проглатывала найденную еду, стараясь не пораниться режущими рыбьими жабрами. А потом бежала в сквер, где устроившись на прогретом газоне, весь день впитывала лучи солнца, такого же палевого, как она сама. Они были похожи – Надя и солнце. И когда солнце пряталось за облака, на земле оставалась Надя, которая согревала осиротевший холодный мир своим палевым телом.

 

А вот ее щенки никогда не были палевыми. Черные и белые. Как жизнь кормящей матери. Щенки мусолили маленькие черные соски Нади, глотая остро пахнущее молоко. И когда они вырастали в больших черных и белых собак, то сохраняли привязанность к остро пахнущей пище, всосанную с молоком маленькой палевой суки.

 

Однажды Надя грелась на железном люке канализации и ощутила растущее в теле щекотание. Это щекотание стало таким нетерпимым и требовательным, что Надя вскочила и стала отчаянно отряхиваться. Но она прекрасно знала, что ей никогда не стряхнуть с себя этого назойливого щекотания, пока она не ощутит внутри себя горячее кобелиное мясо. Это мясо будет терзать ее внутренности, крутить и толкать ее по своему усмотрению, а она будет стоять крепко уперевшись лапами в землю и, стиснув клыки, удерживать в горле неукротимо рождающийся восторженный вой – вой сучьего счастья.

 

Надя знала, что неугомонный ветер уже разносит по окрестностям ее зовущий запах и с минуты на минуту тут появится лохматая банда, несущая черную страсть кипящей венозной крови. И тут появился он – золотистый ретривер, словно эхо ее случайных снов. Молодой пшеничный кобель, только что удравший от хозяев. От него пахло парным мясом и свежим творогом. И еще ароматным мылом.

 

Ретривер с восторгом смотрел на Надю влажными карими глазами. Он никогда не видел взрослых девочек. Его катали на лаковой машине и выгуливали на фисташковой лужайке гольф клуба, пока хозяева гоняли по лункам маленькие серебристые мячики. Ретривер видел бабочек, птичек и даже серую мышку-полевку, однажды выглянувшую из своей норки на лужайке. И еще ретривер видел много собачьих игрушек в виде резиновых телячьих сарделек и копченых свиных ушей. А текущую девочку он не видел ни разу. И ему захотелось с ней поиграть.

 

Ретривер не знал, в чем будет состоять эта игра. Ну, например, вначале можно побегать и попрыгать через друг – друга. Потом можно побороться, показывая друг другу зубки и язычки. Ретривер подошел к Наде и обнюхал ее своим шоколадным носом. Надя замерла, ей показалась, что этот нос очень горячий и там, где он касался ее дрожащего тела, оставались кружки ожогов. Ретривер, увлеченно поводя носом, зашел сзади и Надя, еще ничего твердо не решив, вдруг отвела хвост в сторону. Любой кобель давно бы понял, что это, значит, и не стал бы терять ни секунды на размышления, но ретривер не был кобелем. Да, он был взрослым мальчиком, но и только. Его нужно было учить. Как чужого щенка.

 

Надя посмотрела на ретривера и решила его укусить, чтобы он отвалил от нее вместе со своими влажными глазами и шоколадным носом. Она уже приподняла верхнюю губу, как ретривер вдруг закинул на холку Нади передние лапы. Он хотел играть, а Надю прошила такое сильное чувственное желание, что она глухо зарычала и бросилась прочь. Она не могла и не хотела больше ни о чем думать. Ретривер был слишком глуп и юн, а щекотание стало просто невыносимым. Надя должна была избавиться от него как можно скорее.

 

Надя быстро заработала лапами и очень скоро была возле старых гаражей, где водилось несметное количество сытых кобелей, день и ночь мечтавших о суке. Стоило Наде появится у железных ворот, как на нее накинулась сразу несколько собак, с высунутыми от вожделения языками. Но Надя не испугалась этой своры. Она знала, что в стае есть вожак, имевшей на нее право. Остальная дворня должна смиренно ждать своей очереди, пока вожак расправляется с текущей сукой, забежавшей в его владения. Да, его обращение выглядит жестоким и пугающим, но Надя знала, что вожак принесет лучших по силе щенков, и терпела все грубости распаленного самца.

 

Она стояла, как всегда крепко уперев лапы в землю, сдерживая бушующий в горле судорожный животный вой. Скулящая рядом стая, терпеливо ждала, когда вожак отпустит охваченную мощными лапами палевую самку и сделает ее достоянием остальной кобелиной силы. Наконец, вожак сделал несколько прощальных порывистых движений и, как и положено, повернулся к суке хвостом, помогая семени полностью излиться внутрь Нади. Они стояли спинами друг к другу в ощущении безвременья – общая жизнь у них кончилось, а личная пока не наступила.

 

Надя немного подождала, потом осторожно переступила с ноги на ногу и почувствовала, что свободна. Проклятое щекотание внутри благополучно стихло. Нутро ощущало сытость, и теперь нужно было думать о спасении шкуры.

 

Надя привычно повернулась к вожаку оскаленной мордой и тот невольно попятился, настолько яростной показалась ему сука. Шерсть Нади на загривке вздыбилась, губы были искажены гримасой, в глазах стояла холодное бешенство. Вожак неуверенно махнул хвостом и оглянулся в поисках поддержки. Он не был готов к драке, он слишком устал. Он выдохся. Этого выигранного у врага времени Наде было достаточно, чтобы, резко оттолкнувшись от земли, прыгнуть в сторону, и по заячьи скрещивая лапы, быстро набрать нужную скорость.

 

Надя уверенно неслась к своему лазу, оставив преследователей на расстоянии сорока длин, как внезапно ей навстречу вывернул милашка -ретривер. Он долго искал ее, неумело распутывая следы ее лап и вот, наконец, он опять встретил эту симпатичную девочку, с которой начал было играть. Эта девочка взрослее его и, значит, знает много разных игр. Ретривер ощутил свою зависимость от этой остро и непривычно пахнущей девочки. Именно так, остро и непривычно должна пахнуть взрослая жизнь, в которую он, наконец-то, войдет.

 

Ретривер радостно взвизгнул и бросился наперерез Наде. Надя сделала отчаянный рывок и благополучно обогнула глупого сладкого недотепу. Не оглядываясь, она уверенно неслась к своему лазу. За ней трусил сбитый с толку ретривер, а сзади катилась распаленная погоней свора, готовая разорвать каждого, кто встанет на ее пути к самке.

 

И Надя поняла это. Лаз был в двух шагах. Она могла спастись. Но сзади, между ней и свихнувшимися кобелями был ретривер с влажными глазами и шоколадным носом. Он был юн и глуп. И очень красив в этой своей юности и глупости. Надя стояла и смотрела. О чем она думала? О солнце, которое теперь останется без нее? О своих будущих щенках, которых уже отчаянно любила? О мертвых подружках, замученных ненасытными самцами?

 

Я не знаю, о чем думала Надя, но она повернула. Она бежала обратно к ретриверу. Она бежала быстрее, чем прежде к своему лазу. Она неслась из последних сил, срывая лапы о камни и выворачивая суставы. Она бежала, сжав в зубах свою душу. Она хотела выпустить свою душу только в предсмертном вздохе, не раньше, чем спасет этого взрослого малыша из своих снов.

 

Она оттолкнула грудью ретривера и бросилась в центр зло сопящей погони. И все смешалось в пыли и страсти. И было ужасно больно и ужасно приятно и снова ужасно больно. И текла кровь. Из души и разрывов. И был плач. И никто не мог помочь. Никто. А потом все стихло.

 

Истерзанная Надя лежала на земле и удивлялась, что чувствует свое сердце. Оно билось сильнее и крепче чем обычно. Надя чуть подвинула голову и увидела целого и невредимого ретривера, придвинувшегося к ее груди. Это билось его сердце – молодое и крепкое. Оно заглушало биение Надиного сердца. Но ее это не пугало. Наоборот, ей было приятно, что она слышит его сердце лучше своего. Как и бывает в любви. Палевая сука глубоко вздохнула и первый раз в жизни заплакала от счастья.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6095209_m.jpg

 

Ненавиздь - шоу

 

 

евгений борзенков

 

 

"ТРЕБУЕТСЯ ТАНЦОР. Для работы в стриптиз-баре.

Холостой, желательно иногородний мужчина, 40-50 лет, крупного телосложения, можно без опыта работы. Запись на собеседование по адресу: пл. Коммунаров 1а, 2эт. 3 офис. Спросить Инессу Вячеславовну"

 

Он окинул себя в зеркале - из того, что есть подходило почти всё, исключая "иногородний". В туалете кончилась бумага, он оторвал кусок газеты и пока сидел, прежде чем размять, зацепил взглядом это объявление. А хули, холостой ( кобыла ушла полгода назад, сейчас есть одна, кого он иногда кормил своим вялым хоботом под пиво и семечки - но это ж не жена? ), 49, 105кг живого весу, а танцевать он мог, да. Но только ничего об этом не знал. Ему рассказывали. Это бывало считанные разы глубоко под водкой, на всяких свадьбах, именинах далеко в прошлом. Он помнил только, что потом бывало нестерпимо стыдно, как если бы о нём узнали что-то ужасное. На утро на него косились, обращались преувеличенно вежливо, старались не задеть даже намёком и вёдрами выгребали битую посуду.

 

Сейчас Саймон без работы. И объявление разбудило игривую мысль.

Что ж, если не нужен опыт ...

 

Он допил пиво и, прежде чем подтереться, аккуратно вырвал кусок с объявлением.

Какие на хуй танцы - он глянул на свой живот, такой рюкзак носить спереди болела спина. Свой болт помнил на ощупь, но чтобы добраться туда, надо было подгребсти вверх волны жира. Так что, только ради смеха. Телефона на клочке не было, он глянул на время - ещё нет пяти. Тут недалеко и пешком. Пойти пройтись, шо ли?

 

Инесса Вячеславовна, кряжистая тётка среднего роста, чуть младше него на вид, с чугунными плечами борца и узкой жопой. Такие бабы наводят суеверный трепет, он подозревал, что даже такая мелочь, как наличие пизды не делает из них женщин. Она напоминала мужика даже больше чем он сам. А если прибавить узкие губы рептилии и холодный океан пустоты, который плескался в равнодушных глазах...

 

Но всё перевешивал её голос.

 

Когда они сели рядком в углу просторного кабинета, она к нему под углом в 45 градусов и слегка, совсем невзначай, прикасаясь коленкой в широких ( матросских?) штанах, заговорила - Саймон был очарован этим воркующим голосом. Грудным полу-шёпотом она выдавала страшную тайну, брала за руку, пробирала взглядом и поминутно оглядывалась на двери, подчёркивая, что доверяет сейчас только ему одному.

 

Саймон долго жил и был наслышан о всяком этом НЛП и прочей поебени, тем более его клонило в сон после пива, поэтому он краем уха слушал её чириканье, не особо вдаваясь в смысл. Но кое-что он всё же выхватил.

- Так вот, Самуил Львович, - она ещё раз метнула взгляд в раскрытый паспорт, - как вы понимаете, в целях соблюдения конфиденциальности для нас очень важно, чтобы вы жили один. Повторяю, работа Очень хорошо оплачивается, - она всем телом надавила на это "О", - и если вы согласны, то вы оставляете нам документы и мы в течении трёх дней пробиваем вас по нашей базе, потом мы с вами свяжемся. А сейчас подпишите здесь и здесь.

 

 

Когда позвонили, он сразу и не въехал, кто. Поднявшись с дивана, Саймон продрал кулаками заплывшие свинные глазки и уставился на мобильник.

Голос в трубке мужской.

 

- Ало... сегодня? ва скока? а где это? "Троянский конь"... найду. Ладно.

 

В прошлый раз он так и не понял, что там делать - танцевать или ещё что... Она заставила его ещё раз прийти к ней в офис и принести все документы: домовую, трудовую, военный, паспорт... Ну не долбоёб? Надо пойти хоть документы забрать, там видно будет.

 

В кабак амбалы пустили без вопросов, были предупреждены. Странное место, во дворах, в хрущовской пятихатке, от центра б-г знает где, подъезд со стороны речки. Кабак занимал весь подвал. Ни вывески, ни жильцов вокруг дома не видно, только у двери два рыхлых истукана бошками под козырёк подъезда. Переминаются как сонные, но кулаки - как саймоновых два. Что бросается в глаза - вокруг тачек!... он таких и не видел. Лексусы-хуексусы разные, "поршаки", стоят кто где, напидарашены как у кота яйца, аж в глазах режет. Ни одной вшивой "десятки". Амбал нажал звонок на серой обшарпаной двери и посторонился, пропуская Саймона вперёд. Его встретил круглый улыбчивый повар, похожий на Куклачёва, в колпаке и белом переднике до пола. Провёл на кухню. Она больше напоминала операционную. Здесь ни души, огромные пустые лотки, баки и посуда из нержавейки по-над стенами горели блеском и едкий запах хлорки с легкой примесью "фейри" бил в нос. На огромном разделочном столе что-то, накрытое простынёй.

 

-В общем так, чувачок, - румяное лицо повара лопалось изнутри от удовольствия, - ещё не все собрались, так что у тебя есть время подучить текст. Я что-то типа твоего хореографа. - Он заржал, подмигнул ему и по-свойски хлопнул в плечо. - Не ссы, ты справишься.- Неуловимым шулерским движением руки он вынул откуда-то лист и протянул ему.

Там был текст на английском и русском.

- По-пиндоски можешь? нет? ну хуй с ним. Смотри. - И хореограф скороговоркой деловито стал вводить его в курс дела.

 

Выступление состояло из двух отделений. В первом он должен выйти на сцену и без музыки, под аккомпанемент лишь перкуссионистов спеть песню. Причём допускалось, если не запомнит слова, он мог держать лист в руке и подглядывать. Одновременно пританцовывая, он двигается по сцене, вокруг шеста, снимает с себя одежду и - обязательный элемент программы - танец живота, насколько получится. Худрук заставил его раздеться, смерил оценивающим взглядом, одобрительно похлопал по пузу и сказал "сработаемся".

 

Куклачёв сделал отступление. Он подчеркнул, что их клуб особенный.

- Тут такая хуйня, Саймон, публика элитная, ты не зря давал подписку. Люди известные, никто из них не хочет светиться и не будет, это уже наша забота. - Он пригляделся к нему. - Во втором отделении, собственно и начинается шоу. Под звуки особой музычки, тебе на сцену вывозят вот этот стол с мясом и ты должен артистично, и по возможности, изящно раскидывать его в толпу.

- Зачем?

- Ну, во-первых, это не твоё дело. А во-вторых... хорошо, в двух словах, чтобы тебе было понятно: посмотри вокруг. Что ты видишь? Правильно, очень дохуя богатых людей. У них есть деньги и то, что можно за них купить, давно ими схавано и высрано. Их жизнь ужасно скудна, пресна, все возможные развлечения уже не доставляют ничего. Это их трагедия, им некуда потратить деньги. Нужны сильные эмоции, способные пробить их, зацепить нерв. Согласись, это не просто. И стоит дорого. Это далеко не для всех. И скоро ты станешь главным участником. Умные люди придумали и поверь - пробирает. Да ты и сам скоро увидишь, они просто сатанеют от этого.

- А зачем именно мясо?

Повар расплылся в такой добродушной, открытой и обаятельной улыбке, обнажив прекрасные ровные зубы без малейших признаков кариеса или никотинового налёта, что Саймону этого вполне хватило, он поверил ему просто так, с потрохами и стало даже немного стыдно за дурацкий вопрос.

 

- Так, давай-ка ещё раз: вот здесь по-английски, а этот на русском. А ну, порепетируем.

SATISFACTION

I cant get no satisfaction, i cant get no satisfaction,

cause i try and i try and i try and i try

i cant get no, i cant get no...

 

Так, ну более-менее, я сейчас напишу тебе русскими буквами. Теперь ниже:

 

Когда я еду в своей машине

И этот мужик появляется на радио

И сообщает мне всё больше и больше

Какой-то никчемной информации

которая должна разжечь моё воображение,

Я не могу получить, о нет нет нет нет,

эй эй эй, вот так! да!

 

- Так, туши низами, монотонно, вот так, - он напел пару строк густым басом, как пьяный певчий в церковном хоре. - Не бойся, не собьёшься, там музыки не будет, под барабаны.

 

Потом они ещё раз по-быстрому прогнали всё действие, во время которого Саймон раздевался, ходил по кухне, пошло виляя пузом, и широкими жестами сеятеля махал руками направо и налево.

Саймон заикнулся было, типа нет голоса, на что повар ответил: "ничего, тебя услышат". Он заставил разуться, снять носки, дал нехитрый реквизит в виде листа с текстом и какого-то мрачного балахона с капюшоном. Глянул на часы, выбежал в зал, быстро вернулся, ещё раз суетливо обежал Саймона вокруг, сбил щелчком пару пылинок и наконец хлопнул в ладоши.

- Ну, давай! - И повёл по коридору. И подтолкнул в спину.

 

Саймон ступил на сцену.

 

Резкий свет софитов от полукруглой рампы бил в глаза, зала было не видно. Слева в тёмном углу сцены он уловил силуэты двух музыкантов. Они сидели на высоких стульях в окружении прибамбасов – тамтамы, тамбурины, бонги, шейкеры… Он сделал ещё один шаг на середину. В полной тишине раздался тихий вибрирующий звук. Его эхо ещё затухало где-то вверху, когда он повторился и стал звучать через ровные промежутки, незаметно ускоряясь. Это был варган. Саймон помнил его тоскливое завораживающее звучание откуда-то из глубин прожитого. Сзади в спину шикнули. Он обернулся – повар делал страшное лицо, пучил глаза и шипел: «Давай начинай уже, блядь!»

 

Саймон посмотрел в темноту зала. Там было тихо, публика ждала, кое-где лёгкий шорох и едва слышное бульканье наливаемых напитков. Попыхивали красные точки сигарет.

Ритмичные волны варгана наполняли зал, сливаясь в единый фон. Они захватили Саймона и увлекли, тревожно резонируя в груди. Он поднял голову и начал…

 

Саймон отлично помнил эту песню и то как Джаггер выёбывался под неё, она была символом той эпохи. Он не раз в юности получал и давал под неё пизды на танцах, куда приходил в тельнике и чудовищно модных «бонсах». Он помнил мотив. Но сейчас, подчиняясь чему-то неведомому, а именно – колдовскому зову варгана, не отдавая себе отчёт, плевать что не знал английский, он затянул хриплым страшным голосом куда-то вверх, как пророк, изрыгающий проклятия на головы неверных… Говорил медленно, громко, отчётливо и намеренно коверкая слова и чувствовал как мороз дерёт по коже. Подхватили вступившие ритмы бонгов и тамбурина, - Саймона захлестнуло что-то неуправляемое, звериное, это чувство было новым для него, но таким прекрасным, таким сильным, что на мгновение он оторопел. Но дикий прилив сил уже дал уверенность - он рванул с себя балахон, швырнул в зал и как лев прошёлся по краю сцены, с вызовом глядя в невидимые лица и расстёгивая рубаху. Он был в своей обычной одежде, это по сценарию, под рубахой майка, давно не знавшая ни мыла ни покоя, затем брюки – он их яростно скомкал с себя ногами и тоже отфутболил в зал. Оставшись в огромных трусах почти до колен, Саймон на долю секунды заколебался – он вспомнил, что трусы дали серьёзную трешину сзади по шву ещё полгода назад, его кольнула нотка стыда. Но он быстро справился и, пританцовывая, пошёл вокруг шеста. Вступили серебряные переливы шейкера, под эти шуршащие россыпи он похотливо тёрся голым пузом о шест, в то же время чеканя слова русского текста песни и сохраняя жестокое и надменное выражение лица. Он дивился себе – и откуда в нём это? Такой артист пропадает, подумал Саймон. Нерон, бля. А, ладно: решительно выдохнул, повернулся к залу спиной и рывком ( он видел, шлюхи в фильмах так делали ), нагнувшись сколько позволял живот, сдёрнул трусы. Из зала уже давно раздавались одобрительный свист и выкрики, но сейчас воздух разорвал рёв и шквал рукоплесканий. На сцену полетели купюры. Саймон смутился и, прикрывая мудя руками, повернулся к публике. На полу валялись баксы. Эх! Он развёл руки, хищно оскалился, типа - нате! Хлопнул в ладоши, об коленки и пустился в присядку. Подскочил и лихо отбил короткий степ босыми пятками. Из зала гремели овации, мелькали руки, несколько особо эмоциональных женщин пищали и тянулись из темноты, пытаясь ухватить его за ляжки.

 

Это был успех.

 

Саймон едва успел, болтая яйцами, пробежать и собрать деньги, как свет притух, сцена погрузилась в тревожные багрово-фиолетовые сполохи – Саймон понял, наступает второе отделение шоу. Он отбросил в сторону обе жмени бабок и увидел как под нарастающий рокот тамтама и пульсирующее биение шаманского бубна, на сцену вышли двое парней. Сейчас на них были длинные красные рубахи навыпуск, рукава закатаны до локтей, на головах колпаки с прорезями для глаз. Саймон догадался, что это охранники. Они выкатили за собой стол, накрытый фиолетовым бархатом. Оставив у края сцены, они ушли. Рокот всё нарастал, бил в уши уже нестерпимо, он сеял панику и необъяснимую злобу…

 

Саймон не узнавал себя в этот вечер. Он был полностью подчинён действу, был как робот, но откуда-то он знал, что делать, движения были правильными, чёткими, так, как будто он не в первый раз здесь, им двигало чужое, первобытное существо внутри.

 

Он подскочил и сорвал покрывало. На столе, нарезанное кусками, лежало мясо. Настроение публики изменилось. Уже ни аплодисментов и криков, ни пьяных восторгов - вместо этого появился странный гул. Саймон не мог разобрать что это такое, казалось, как рычание, или монотонное бормотание, похожее на неразборчивый бред или жужжащий улей, а скорее - всё вместе. Это неслось отовсюду из зала, иногда слышалось слабое повизгивание или скулёж.

Чувствовалось голодное нетерпение.

Но своих мыслей и оценок происходящего у Саймона не было.

Сегодня он жрец и должен править ритуал.

Он встал у стола. Рокот барабанов бил где-то в горле, ушные перепонки вдавились в мозг. Гул в зале достиг накала и уже срывался на откровенный злобный лай. Он оглянулся назад, ища подтверждения. Повар из-за занавески кивал головой в пояс, махая обоими руками: «давай!»

Он протянул руку к столу, освещение снова изменилось. По краям потухла подсветка, а снизу ему в лицо ударил узкий луч, освещая адовым пламенем.

 

Саймон швырнул в зал первый кусок…

 

 

Потом, когда он, стуча зубами, бежал домой, а перед этим взяв в ночном бутылку водки и высадив её из горла прямо там, у киоска, с удивлением обнаружил что ни грамма не вставило – он бежал, а в ушах и перед глазами стояло всё то...

 

Что там началось…

 

Он так и не видел их лиц, но судя по звукам там не было людей.

Он равномерно расшвыривал куски, а в зале, сметая столы, круша мебель и стулья, метались звери, дрались за лучшие куски, рвали друг друга, душили.. Если бы не женский визг, проклятия и мат, это было бы похоже на яму с голодными волками, куда на всех попал один маленький ягнёнок. Вой, сладострастные стоны, победное рычание – нетрудно было догадаться, что тут же на полу, на битой посуде, топча один одного, они и трахались, одновременно разрывая зубами сырое мясо…

 

Только когда он дома закрылся на все запоры и, стоя на кухне, выпил вторую бутылку, смог немного успокоится и собраться с мыслями. И вспомнить, как хуякнуло в голове, когда в затухающем свете, на самом первом куске он успел увидеть фрагмент синей татуировки.

 

Свиньям не колят на спине купола.

 

Он пересчитал бабло. С учётом, что насовали «в трусы» выходило почти три штуки баксов. Но это не радовало. Решение созрело мгновенно, даже не решение, а знание – надо валить и валить немедленно. И не ждать утра. Он огляделся – и брать-то нечего, да и чемодана нет. Какой чемодан?! Он схватил рваный пакет, покидал наспех первое, что под руку, в голове хаос, литра водки вперемежку с ужасом заставила его метаться по квартире, ничего не соображая. В конце концов, с пакетом, в котором лежала буханка чёрствого хлеба, хэбэшные синие треники, книга Виктора Доценко «Тридцатого уничтожить!» и зачем-то ложка для обуви, он вышел из подъезда и сразу нос к носу напоролся на пацанов. Амбалы позёвывали, устало курили, развалясь на скамеечке и ничуть не удивились, увидав Саймона. В стороне стоял тонированный джип.

- Саймон, заебал, куда ты так сквозанул? За тобой хуй угонишься. Не один ты спать хочешь.

- А шшш..шш а я жее.. я ж отработал?

- Что ты отработал? Нихуя ты не отработал. Пошли.

- Куда?

- Как куда? На репетицию! - Они переглянулись и дружно заржали как кони.

- Так я же уже сегодня танцевал… - он уже сидел в джипе между ребятами, водитель повернул к нему лицо – это был повар.

- Нет, братуха. Сегодня танцевал Колян с Казанского. Он тока откинулся и приехал, долбоёб, сюда счастья искать. Видишь, нашёл. А вот завтра, Саймон, танцуешь ты.

- Сиди тихо, сука. – И джип не спеша тронулся по пустой предрассветной улице.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6128595_m.jpg

 

Украинское сало

 

 

Псих 13

 

 

Было время золотое, когда судьба многократно и регулярно забрасывала меня в Турцию, и вот какое открытие я сделал в те благословленные времена: люди способны понимать друг друга, если турок, который ни бум-бум по-русски, а русский - ни бум-бум по-турецки, часами разговаривают не по телефону, а в естественных условиях, то есть видя мимику и жесты инакоговорящего собеседника, да.

 

Мои первые познания о жизни, истории, достопримечательностях и взаимоотношениях местных жителей и гостей страны были почерпнуты именно из таких бесед тет-а-тет с добровольным моим гидом по имени Рамазан, с которым случай свёл меня в бывшей столице Турции, городе Эдирнэ что в двух шагах от границы с Болгарией, да.

 

Причём Рамазан ничего не требовал взамен за свои бесценные для меня услуги, разве что парочку простеньких сувениров типа бегающей на резинке пластмассовой мышки и заводного пластмассового "геликоптера", вертолётика то бишь, да шмата украинского солёного сала, на который он, стесняясь и краснея, показал мне пальцем, произнеся румынско-турецкую фразу: "Манжаре мырк!", два раза выразительно хрюкнув при этом.

 

Это, сочащееся жиром на 30-ти градусной жаре, настоящее украинское сало, как раз разложил на белой скатёрке, постеленной на капоте своей "шестёрки" мой случайный попутчик Сергий, с которым мы, отважно отправившиеся в первый свой вояж за границу в бесшабашном одиночестве, познакомились на просёлочной дорожной развилке, не зная куда сворачивать и опасаясь, что машина с дорожными рэкетирами, что преследовали нас с самой румынской границы, вот-вот появится из-за поворота и тогда киздец нашим челночным начинаниям под кодовым названием "туризм".

 

Сергий, здоровенный, мордастый детина,первым, наигранно грубо, окликнул меня.

- Ну шо там?

- Да, вроде как всё путём...

- Так ты до Турчи или с Турчи?

- Я до Турчи.

- Так поихалы?

Так мы и поихалы до Турчи вместе, да.

 

И вот мы, сплочённые, как первые переселенцы из Старой Англии, добрались, наконец, до маленького базарчика в Эдирнэ и ,сориентировавшись на местности, занялись тем ради чего приехали.

 

Тут и Рамазан подкатился, счёту турецкому учить стал...бир, ики, уч, дёрт, беш, алты, йеди, сэкис, докуз, он...

 

А когда мы "закрывались на обед", Рамазан деликатно отходил в сторонку, не сводя глаз с кусков, оплывшего на жаре сала, которые Сергий вытряхивал из стеклянного трёхлитрового бутыля на скатёрку, да ещё красный злой лук, соль, а за хлебом турецким, невозможно белым и воздушным, Рамазан бегал, и стаканы наши мыл в ближайшем источнике-фонтане, и воды оттуда нам приносил в большой пластиковой бутылке из-под Кока Колы.

 

Когда я заметил повышенное внимание Рамазана к салу, то, несмотря на знание основных мусульманских ограничений в еде, которых, будучи стопроцентным совком никогда не соблюдал,я почему-то подумал, что Рамазан хочет, чтобы мы угостили его этим благословленным продуктом и даже поделился этой мыслью с Сергием, на что тот логично возразил:"Ты шо, блин, не знаешь шо воны не жрут сала? Им религия не позволяет. Международного скандалу хошь?", а потом, неуклюже-извинительным тоном крикнул Рамазану:"Во,кунак, видал шо жрут коммунисты?"

 

Да, да - вкрадчиво по-русски пропел Рамазан - Манжаре мырк!

 

- Слушай, Сергий, а может он говорит, что сало протухло на жаре, типа мырк? - предположил я, а Сергий возмущённо гаркнул: "Шо мырк? Норма!"

 

- Да, да... норма! - обрадованно пропел Рамазан - Манжаре мырк, гуд, гуд!

 

- Блин, а мусульман-то и точно сала хочет - фигея пробормотал Сергий и поманил Рамазана рукой... Тот охотно приблизился.

 

- Слухай, пробачай, кунак, я ж думал, шо ты мусульман, мырк не можливо жеж...та шо мне шкода, шо ли? На!

 

- Но мусульман! Коммунист! - Радостно воскликнул, ударяя себя кулаком по груди, Рамазан.

 

Сергий завернул шмат сала в салфетку, услужливо протянутую Рамазаном, и тот, окрылённый унёсся от нас и мы не увидели его до вечера следующего дня, а когда он наконец-то появился на том маленьком рынке, то на лице его блуждала мечтательная улыбка и огромные мешки набрякли под его, похожими на чёрные греческие маслины, глазами.

 

- Ну шо,кунак, как мырк? - добродушно ухмыльнулся Сергий.

- Виски дринк-дринк, манжаре мырк, супер гуд окей! - воскликнул Рамазан и, покачнувшись схватился за голову.

- Шо, головка вава? - захохотал Сергий.

- Да, даааа...- благодарно прошептал Рамазан.

 

Прошло лет пять, я продолжал регулярно посещать мою историческую родину, но это уже всегда был Истанбул, а не Эдирнэ, но однажды выпала оказия побывать снова именно там, и я предусмотрительно захватил с собой два кило отменного украинского сала... для Рамазана, но русские ребята, которые изобрели собственный бизнес привозя товары из Истанбула и продавая их на том самом маленьком загородном рынке, не смогли сообщить ничего вразумительного о Рамазане... они о нём даже и не слыхали, а когда я ответил на их вопрос, типа зачем мне этот чучмек, что сала ему привёз, то они очень оживились, а один из них сказал: "Слушай, друг, мы тут уже три года зависаем. Продай ты нам это сало, а!"

 

Чего уж там "продай"? Так отдал я, истосковавшимся по нашей еде землякам, то, чем хотел порадовать нашего "коммуниста" Рамазана.

 

******************

 

Иногда я думаю, где он, почему он исчез с того маленького загородного рынка?

 

Однажды он рассказал мне, что он был профессиональным боксёром, а потом случайно в драке покалечил человека и просидел четыре года в тюрьме.

Жесты... я понял всё, не зная ни слова по-турецки.

 

Жена его умерла пока он отбывал срок... он сложил ладони лодочкой, подложил их под голову и закрыл глаза, рассказывая об этом, а я спросил, догадавшись: "Умерла?"

- Да...да...умерла - тихим эхом отозвался Рамазан... он сразу понял значение этого печального слова.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6137431_m.jpg

 

Заеблозево

 

 

евгений борзенков

 

 

- Тук, тук.

- Войдите!

- Это есть мы. Мы принесли вам парочку отличных, сочных бомб, под утренний кофий.

- Осколочные?

- Разумеется. Со всем уважением-с….

- Накрывайте.

- Сей момент, вот только сейчас, зачекай… за чеку…

 

 

Вначале пропадает газ. Затем вода, чуть позже электричество. Продукты, молоко, хлеб, настроение. Потом пропадает свет, за ним тень, радио, вкус, слух, запахи. Незаметно улетучиваются мысли, эмоции, интернет. Последним пропадает чувство юмора. И тогда остаётся единственное – садиться и писать роман.

А что прикажете?

 

Никогда не думал, что пустой город, это так романтично. Если все закончится так, как надо, я буду вспоминать этот неоновый свет по вечерам ни для кого, гулкое эхо площадей, переулков, скверов, щемящую ностальгию пустоты, отчётливые щелчки светофоров, одинокие лавочки, редкий стук каблуков где-то там, в воображаемом «за углом». Я буду чокаться и пить с собой, теперешним, и буду завидовать себе – да да! – с лютой августовской печалью…

 

Новые ощущения: трудно бороться с желанием лечь посреди дороги, и положить ладони на горячий асфальт, и смотреть на них, и ждать, и не дождаться, что рядом вжикнет колесо… Как давно я мечтал о таком счастье... Дешёвые мечты сбываются в первую очередь. И никто ведь не осудит.

Ну, единственное, можно раскрутиться на пару дней рытья окопов, если в крови запрещённое.

 

А так, помимо августа, помимо ставшего уже привычным чувства тревоги и бодрого привкуса смерти, в воздухе в последние дни сгустилось и осело на город мутноватое ощущение, которому трудно так сразу подобрать определение. Может быть, СВЯЩЕННОЕ ОДИНОЧЕСТВО. Как будто под стеклянным колпаком наблюдаешь чью-то боль, и вроде бы хочешь поверить, и вроде проникаешься, и вот уже свербит под сердцем… Но вдруг понимаешь с досадой, что просто хочешь срать. Но, облегчившись, с удивлением обнаруживаешь, что это ты под колпаком, это тебя разглядывают сквозь аквариум чьи-то булькатые равнодушные очи, чей-то напидоренный ноготь постукивает по стеклу, чтобы ты поскакал, москаль…

 

Священное одиночество, им проникнуто всё; молодая мама гуляет с коляской у фонтана, она не спешит и не смотрит в небо, - мину не разглядеть глазом, а услышишь – все равно поздно; одинокий голубь не ищет крошки, а гордо гуляет пешком, заложив крылья за спину, автомобиль, остановившийся в каменной пустыне на красный цвет – это дисциплина, вызов, это внутренняя молитва шофера, заколоченные бутики, реклама чужой, уже прожитой жизни на плакатах, спокойные взгляды встречных прохожих, глаза-в-глаза, пустынный пляж у реки, море кислорода, который не под силу сжечь даже десяти миномётам; когда исчезают люди – оживает город. Он встаёт и прислушивается сам к себе, он зализывает раны, он чувствует, город пускает по венам редкие трамваи, троллейбусы, кормит грудью людей, питает себя людьми. Оставшимися мелкими сошками, ничтожными гадкими насекомыми, со спокойными взглядами, у которых уже не трясутся лапки при взрывах.

 

Мы – люди, с нас спала некая пелена, а под ней оказалось достоинство, мы стали ровны и родны. Я не любил их раньше, этих двуногих, но те кто остались…. Это мои соседи. А может и больше.

 

Мы живём в одном доме. У одной реки.

 

Ещё особо заметны женщины сейчас: они не отводят взгляд, они не спешат, они царственно медлительны, их вид доступен, роскошен, откровенен. «Почему бы и нет…» - беззвучно говорят их яркие губы, неторопливые изгибы спин, горящие мочки ушей. Женщины-героини в городе-призраке, я лечу вместе с ними в неизвестность, мы падаем, в груди стоит гул – где приземлимся мы, и когда….

 

 

Вчера утром выгребал у коров, выезжаю весь такой взъерошенный с тачкой навоза из ворот, а навстречу кришнаитка. Они тут вошкаются неподалеку, типа монастырь у них. Молодая, в чёрном, симпотная. А у меня сапоги в говне, такой сразу чота облом, да ещё и думаю: бля, ведь не побритый, скотина. Она улыбнулась, мне.

- А сто седьмой ещё ходит, не знаете?

- Да, но их мало, - отвечаю, - всего два автобуса на линии. А вы уже уезжаете? – Я её вижу впервые.

- Да, мне уже пора.

- А куда?

- В Москву.

- Вы из Москвы?

- Да, я из Москвы.

- О… - сказал я, и чуть было не подумал: «ну нихуя себе».

- Но, если честно, мне не хочется, - вдруг сказала она, а сама такая грустная.

- Бросаете нас? – я тонко улыбнулся сквозь свою грязную щетину и унавоженные сапоги. И тут она заплакала. Она реально стала лить слёзы. Я оторопел. А сам на неё глаз положил; во блять, такая чувственная, наверное, выразительно кончает. В Москве, я слышал, умеют все эти штуки. Некстати вспенилась воображалка, и руки в брюки, и сразу тесно танцору.

Я стал посвободнее и рукой оттопырил карман.

- Я не хочу, но обстоятельства… Я не хочу вас бросать, - и ревёт вообще. В три ручья. А я стою с тачкой коровьего говна. И небритый. А эта москвичка оплакивает меня, первого встречного.

- Простите меня, - говорит, - я приехала сюда специально, помолиться за вас. Я буду всегда молится за вас, именно за вас, - смотрит на меня, а у меня отчего-то ком в горле. – Я обещаю вам, с вами ничего не случится, вы ведь рядом с храмом. Он будет вас хранить. Пусть вы не верите в Кришну, Кришна верит в вас. Прощайте, храни вас бог.

 

И ушла на сто 7. Москвичка. Словно пролетела чёрная чайка из сна.

 

Я сел покурить. Я достал сигарэллу, и мял её в руках, не прикуривая. В сарае мычали коровы – тёлочка и бычок. Витя и Машенька. Я слушал тишину и думал о том, что пора бы бросить курить, ведь в натуре вредно.

 

А вечером снова стали бомбить.

 

Я видел через реку, как мгновенно вырастают причудливые серые деревья, прямо из домов, из музея в центре города, из электроподстанции. Их тут же уносит в сторону ветер, а там, откуда они выросли, выползают языки пламени.

 

Как это буднично, думал я, попивая кофе на мансарде, откуда отличный вид на центр, ведь кто-нибудь сейчас вот так же не донёс чашку к губам, кто-то не успел подтереть задницу, кто-то доканчивал на жене второго ребёнка, кто-то кормил животных, или рисовал, или играл в куклы, кто-то пел, кто-то любил, кто-то жил.

 

А я смотрю на дым чьих-то улетающих душ и попиваю кофе.

Слава украине.

 

Потом я печатал на ноуте. А что ещё делать в подвале. Давно мечтал вот так спуститься в подвал своей психики, зажечь свечечку, помолчать, и разворошить старьё; осколки, лоскуты, ошмётки. Некоторые шкафчики памяти так давно не открывались, что ручки отгнили, обвалились, и рад бы – да нечем…

 

Прямо на клаве развалился кот Тихон, что появился на свет благодаря моему прошлому кревасу.

 

Я породил тебя, Тихон, я и… Да нет, живи, паскуда, ведь мы с тобой одни тут, нам небо коптить пока, и у тебя хладнокровия, брат, поболее моего, хотя мозгов чуть менее. А может наоборот? Да не беда. У нас и извилина одна на двоих, и видимо судьба. Кто знает, когда прилетит. Будем жить, шотландец Тихон, пока живётся.

 

Вот на днях закатал 11 бутылей помидоров. И ещё три бутыля накрутил томатного сока. И сижу теперь смотрю на них. Зимой будет сок. Будут помидоры.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6153197_m.jpg

 

Где-то далеко

 

 

Шева

 

 

Нас было трое.

Почти по Ремарку.

Мы хотели съесть по куску мяса. И распить. Но своё. Ибо у нас, по классику, было.

Проблема разрешилась на удивление легко.

 

Девочка-официантка, увидев, что мы уже почти созревшие клиенты их шашлычного заведения на берегу Днепра, спросила напрямую – Что-то смущает? Говорите, не стесняйтесь. Всё порешаем.

Я напрямую сказал, что у нас с собой.

- Много? – спросила девчонка.

- Да одна всего, - ответил я.

- У вас такого нет, - добавил Серёга.

Вообще-то мы меню ещё даже не смотрели, но мне понравился решительный, хитро-наступательный Серёгин ход.

- Но вы же еду закажете? - потребовала официантка вербальных гарантий.

- Об чём речь, - заверил я её.

Как писали в пиратских романах, стороны ударили по рукам.

 

Мясо на косточке было нежным и вкусным.

Джин - таким, каким и должен быть настоящий джин.

Вид на Днепр, крутые склоны правого берега, купола церквей в лучах садящегося уже солнца, легкий шелест небольших волн от мелькающих время от времени по глади реки катеров - казалось, что или кто может нарушить эту идиллию?

 

Нашлись, нашлись. Звери и люди.

Сначала злоебучая оса прилетела к нашему мясу, к нашему джину.

Отгоняя осу, Серёга затеял руками такую свистопляску, что я уже начал прикидывать, во сколько обойдется разбитый бокал. Или даже два.

Потом подъехал джип с ментами.

Серёга с Ирой сидели к ним спиной.

То есть им было как-бы и похрен.

Я почему-то напрягся. Еще с юношеских лет осталось…

Сержант, сидевший за рулём, долго и внимательно изучал мое лицо.

А что с меня взять?

Латентный интеллигентный пьяница.

Лысый, в очках. Для общества явно безопасен.

Похоже.

Уехали, короче…

И мы продолжили. И было нам хорошо.

Если бы не тревожный Серёгин разговор по мобилке. Разговор с малой Родиной.

Но не о нем сейчас речь.

 

А потом стемнело и мы начали собираться уходить.

Тропинка в лесу, смутно освещаемая далекими фонарями. Призывно манящая - сделай шаг в сторону, поссы в кайф.

Сделали. Муж и жена вместе, я в сторонке.

 

Серёга при этом нашел ежика. Бедолага запутался в полиэтиленовом кульке.

А может - сунул кто.

Люблю ежиков очень. Хорошие они люди.

Освободили, дали легкий поджопник – живи, скотинка.

 

Возле входа в метро стояло две кобылы. В смысле - лошади. С девчонками на спинах. За бабки детишек катают.

Но мы же уже не детишки.

Просто за морды потрогали. Мы их.

Типа - товарищ лошадь, ага.

Тут же решили догнаться. Сухим. Ира только взяла бутылку, как к этому же ганделыку подошло две кобылы.

Не лошади. Но такие…

 

Мы с Серёгой вступили в диспут - бляди или проститутки?

Честно, уже не помню - кто победил. Если победил, вообще.

Зашли на перрон станции метро. Ребята поехали в сторону Дарницы, я, как в песне, в другую сторону.

В вагоне чего-то обратил внимание на одну пару. Молодят. Она – вся из себя хитросделанная. Он - внешне вроде и ничего, но какого-то дебильного вида.

Хотя - сейчас, похоже, так модно.

 

Уже подъезжая на маршрутке к своему району, неожиданно увидел, что на переднем сидении, сразу за водителем, сидит очень даже яркая девчонка.

В топике и коротких, как сейчас модно, шортиках. Благодаря которым ноги были предъявлены во всей своей длиннющей красе. Но даже не сами ноги обратили мое внимание.

 

Правая нога от коленки и выше благодаря красивой цветной татуировке являла собой туловище то ли дракона, то ли змеи, заканчивающееся широко открытой пастью с традиционными двумя зубами.

 

Когда маршрутка пошла на круг перед моей остановкой, я еще раз взглянул на дракона. И вспомнив фразу про «тварь дрожащую», подошел, наклонился к девчонке и увидев вторую ногу с такой же обвивающей ногу земноводной тварью уже не так уверенно, но что-то промямлил насчет комплимента.

 

Девчонка сняла наушники, переспросила - чего, мол, надо? и услышав про комплимент, довольно строго спросила - Ну?

Выкладывай, мол.

- Такая красота на таких красивых ногах! - только и смог я выдавить из себя.

И дёрнул к двери. Почему-то стало неловко.

Когда дверь открылась, не выдержал, обернулся.

Девчонка смотрела на меня. Улыбнулась, помахала рукой.

- Эх! Почему это не ночной экспресс? Типа «Желтой стрелы». Который мчится без остановок непонятно куда и зачем. Всё лучше, чем мы. В тартарары.

 

Вспомнил ребят. Давно мы не виделись. А точнее - никогда раньше. Живьём.

Всё, как многое сейчас, заочно, виртуально. А ведь так - оно совсем по-другому.

Даже не только потому, что душевно.

Просто - по-настоящему.

 

Уже подходил к дому, когда высоко вверху, в ночной тиши, услышал далёкий гул самолета.

Вспомнилось, как Серёга рассказывал, что они, там, у себя, заслышав в небе свист самолета, «на автомате» быстро ищут подвал или какое-нибудь убежище.

Потому что страшно, потому что уже научены.

 

Но это там, на войне.

А мы были в тылу.

В глубоком тылу.

А где-то далеко…ни хрена не грибные дожди.

Град, ураган.

Стреляют, бомбят, погибают, умирают.

Дети, женщины, старики. Парни, мужики.

Так и не услышав ответ на вопрос - за что?

А кто-то очень умный вообще вынес «за скобки» главный вопрос - Нахуя?

Share this post


Link to post
Share on other sites

6205489_m.jpg

 

Ещё воюешь, Украина?

 

 

Александр Русин

 

За что воюешь? За Украину?

 

Это тебе по телевизору так сказали.

 

За Америку ты воюешь. А Украину ты разрушаешь. Украина жила бы себе спокойно тысячу лет, с Донбассом и может быть даже с Крымом, если бы кому-то не захотелось воевать с русскими, причем не своими, а украинскими руками.

 

Майдан - ерунда. Мало ли было государственных переворотов там и тут. Ну сменился один вор на другого, не воевать же из-за того, что золотой батон перешел из рук в руки.

 

Не майдан эту войну устроил. Да и вообще разобрали уже этот ваш майдан. Майдан разобрали, а война идет...

 

Россия? Да зачем ей это надо?

 

Террористы? Так с террористами спецназ должен бороться. Из гаубиц по террористам не стреляют.

 

Что там в Донецке просили? Федерализацию там просили! Референдум. Вам что, жалко было? Федерация - это нормально, это как в США и в Германии - в чем проблема? Вы же сами на майдане за это прыгали, чтобы власть народу и всякое такое. Вот Донецк и хотел чтобы у них в губернаторах был не олигарх, а свой человек. Вы прогнали Януковича - Донецк прогнал Таруту. В чем проблема?

 

В 1991 году тоже референдум провели и почему-то никто не воевал. И Россия на Украину войска не вводила. Почему?

 

А Киев своему региону право выбрать губернатора пожалел.

 

Вот кто первым про сепаратизм сказал? Киев сказал! Это Киев идею подал. А когда идея пошла в массы - пустил войска.

 

Это примерно как на майдане - кто-то в кого-то выстрелил и понеслось. Слово такое есть - провокация.

 

А ради чего все это было? Ради войны. Чтобы украинцы с русскими воевали. Чтобы порешили друг друга. Сначала на Украине, а потом, если повезет - чтобы Кавказ проснулся, Приднестровье и так далее.

 

А кому это надо?

 

Русским? Да на кой оно нам сдалось?..

 

Вашингтону это надо. И Европе может быть немножко. Для них чем меньше русских - тем лучше. И украинцев заодно тоже. Будет куда поляков селить. Сейчас еще повоюете, страну делить станут - виновата окажется Россия, а Польше перепадет немного земли. И Вашингтону перепадет. Одесса под военную базу сгодится. Дома по реституции распределят между евреями. А что не распределят - купят подешевле и потом продадут подороже. Война же, цены на недвижимость падают, а где-то и вообще целые кварталы пустеют. Сейчас дешево купят, потом дорого продадут.

 

Все, что можно, разберут и потом построят новое. Только уже для себя. А где вы видели американца, который для других что-то строит?

 

Вам не нравилось, что Янукович воровал? Так теперь не просто воруют, а конкретно грабят, с оружием, по полной, без перерыва на обед. И грабят те, которым в свое время Янукович мешал. За что и поплатился.

 

По кругу пустили Украину.

 

Американцы - ради того чтобы русским войну устроить. Коломойский и Порошенко - ради денег. А ребята, которые десять лет где-то там в лагерях тренировались, у себя в Галиции - просто из принципа.

 

Заметь - не дончане у себя десять лет к войне готовились, а галицкие. И не бесплатно, а на деньги - на американские деньги.

 

А мы тут спорим, кто с кем воюет...

 

Бравые западэнцы десять лет тренировались в лагерях, маршировали с флагами СС, потом забросали бутылками беркут, потом судимый Аваков послал войска на восток, агент ЦРУ Наливайченко, который сам был под следствием - организовал аресты в Донецке, Коломойский создал свои войска, которые никому кроме него не подчинаются, Порошенко направил на Донецк авиацию, артиллерию, начал поливать города Градом - и мы рассуждаем, кто устроил войну... и Россия виновата...

 

В Киеве сидят американские марионетки, которые направили армию на войну с собственным народом.

 

Что характерно - войну никто так и не объявил.

 

Говорят, что на Донбасс вошли русские войска, спецназ, чеченские батальоны и так далее. Так почему тогда не объявлено войны?

 

А войны не объявлено потому что не может Киев сказать, с кем он воюет. Доказательств войны с Россией нет. Ни СБУ, ни ЦРУ, никто не смог собрать таких доказательств. Нет на востоке регулярных российских войск. Десять каких-то десантников поймали, на четвертый месяц войны. И все. Кто-то где-то видел русские танки. Только никто почему-то не сфотографировал. Чтобы не Т72, которые у Украины есть, а что-нибудь новое. Нет российских войск и все тут. Хотели, а их нет. А объявить, что война ведется с собственным народом, в Киеве не могут.

 

И еще война не объявлена потому, что МВФ в этом случае не даст кредит. А это деньги.

 

О деньгах они думают. А не об Украине. Тем более не о Донецке. И тем более не о тебе.

 

Военным даже жетонов на войну не дают. Даже не признают, что те, кто вернулся, были на войне. Чтобы пособия за ранения не выплачивать. Чтобы сэкономить.

 

А тех, кто погиб, объявляют пропавшими без вести. Или вообще дезертирами. И тоже чтобы не платить.

 

Им деньги нужны. Только деньги. Они и на Вашингтон работают из-за денег. Им заплатили и обещали, что разрешат грабить Украину. Они за это и работают.

 

И вот за этих людей ты воюешь.

 

Они для тебя даже жетон пожалели. Сухой паек и тот американский. Они на бронежилетах экономят. Они на всем экономят. Им вообще чем больше погибнет - тем лучше.

 

А ты за них воюешь.

 

Ты воюешь за людей, которые продали твою страну. По частям. Поделили и продали. А это к слову и есть сепаратизм. Твои сепаратисты сидят в Киеве. И террористы - там же.

 

А в Донецке просто хотят жить. Раньше хотели в федеральной Украине, а теперь уже разумеется сами по себе. Из-за тебя, кстати. Из-за того, что ты пошел на войну и стрелял по ним.

 

Или ты еще не пошел?

 

Если еще не пошел, то и не ходи. Нечего там делать. Сейчас уже без тебя все решат.

 

Сейчас если не мешать, донецкие все сделают как надо. И будет, как ты хотел, только без американцев. Будет другой президент, не из олигархов. Хочешь украинца? Будет президентом украинец, не проблема. Не хочешь Путина? Не будет никакого Путина.

 

Что вы вообще прицепились к Путину? Из-за него что ли воюете? Да он уйдет скоро. Вы все его дважды переживете. Те, кто не пошел воевать, конечно. А вот кто пошел - тот как раз вряд ли.

 

Хочешь увидеть Украину без Путина? Тогда меньше воюй. Иначе просто не доживешь до этого светлого момента.

 

Хочешь ходить со своим флагом? Да кто тебе не дает?

 

Только в Донецке тоже хотят со своим - ты им не мешай, а они тебе не будут.

 

Будет мир - все приложится. Вы что, с донецкими не договоритесь? Они вам уголь накопают, вы им товар из своей Европы привезете, в которую так стремитесь. И все у вас будет. У тех, кто на войне не погибнет.

 

Простые люди всегда могут договориться. Это там, наверху деньги и власть на уме.

 

Что вам Донецк предлагал? Донецк предлагал договориться. Много раз.

 

Донецк референдум предлагал, чтобы по-честному, чтобы каждый пришел и высказался, как он хочет жить. Тебе не нравится, что они хотят по-своему жить? И ты готов умереть за то, чтобы заставить их жить так, как считаешь нужным? Тебе это надо?

 

Кончай воевать, Украина.

 

Живи и дай жить другим.

 

 

28.08.2014

Share this post


Link to post
Share on other sites

6254102_m.jpg

 

«Это было у моря, где ажурная пена...»

 

 

Cтэн ГОЛЕМ

 

 

* * *

– Вы пристаёте!

– Нет, что вы! Ручку поцеловать… какой восторг, какое упоенье!

– А ножку погладить?

– Можно и ножку… ай-й, кто это?!

– Гос-споди…

 

Солнце валилось за борт, готовясь взять ежевечернюю морскую ванну.

По берегу, уставшему от гомона отдыхающих, не спеша прогуливалась сладкая парочка. Поскрипывал пёстрый песок, а выше, в строю кипарисов, искал пристанища на ночь мокрый вечерний бриз. Московский адвокат Аарон Вигдорчик выгуливал Манюню Ставраки, местную лялечку, принадлежащую к общедоступным красотам. Промокая пот, бессознательно поглаживая животик, старый ходок то и дело склонялся к Манюниной лапке, слегка, впрочем, огрубевшей в толчее фруктовых базаров, и, не умолкая, жаловался на жизнь, промелькнувшую так внезапно. Словом, делал всё, что положено в таких ситуациях.

 

Пополудни Вигдорчик доверчиво авансировал этот белокурый проект, оплатив заурядно-ресторанный обед на двоих. Заметим, что признательная барышня не преминула угостить кавалера свежими фруктами местного производства. К вечеру адвокат, изрядный дока в амурных делах и рыночных прегрешениях, рассчитывал изъять проценты с вложенных инвестиций – так, ничего особенного… парочку банальных телодвижений.

Впрочем, спутница его, Ставраки-младшая, известная в базарном мире местной рыночной экономики как Белокурая Жази, а также Манька-Ставрида, и не искала в общении новизны. Поддакивая в нужных местах, ответно ахая, она втихаря прикидывала, удастся ли развести адвоката на нечто большее, чем дежурный междусобойчик (плёвое дело!) – а главное, получится ли утаить от мамочки пару-тройку баксов на интересный бюстгальтер. Манечка следила за бюстгальтерами гораздо пристальней, чем за собственной фигурой, поэтому её щедрые двадцатисемилетние прелести были неизменно востребованы.

 

В девичьей памяти Ставраки-младшей ещё не увяли грёзы о принце, который вот-вот явится из-за гор – поскольку из-за моря являлись опостылевшие турки, цыганистые испанцы, а то и вовсе мавры с известковыми пятками! – и переменит всё, умчит Ставридку в край посудомоечного уюта с непрерывным достатком. Увы, мужчины, доселе обретавшиеся в Манюниной жизни, перемен не хотели! Они по мере сил пытались снаружи ничего не менять, но кое с чем спознаться внутри. Кажущееся разнообразие гораздо утомительней, чем непрерывный покой, сообразила наконец-то Манюня и отдалась капризу судьбы, то есть ушла под крылышко местного Дона Корлеоне. Плохая ясность лучше хорошей неопределённости, утешала она себя.

.

Давеча в обед Корлеоне, озверевший и смуглый, как бледный мавр в черноморском загаре, приревновал её в ресторане к Вигдорчику и едва не вышиб весь дух из Манечки в предбаннике туалета. Однако ушлая бестия избежала справедливой расправы. Она спешила ковать железо, уповая на побег с адвокатом в Москву, словно запойный игрок, поставивший на аутсайдера последний завалявшийся грош.

 

Семейство Манюни состояло из базарного окружения и бедовой мамаши, так как изгнанный с позором папаша не годился даже на роль семейного бонуса. Мамочка у Манечки, m-me Лизавета, звалась по праву «Помидорный Король». Королевой мадам Ставраки, с её богатырскими предплечьями и толстыми короткими ляжками, похожими на толкушку для вареной картошки, не обозвал бы даже завистник. Недрогнувшей рукой Лизавета усмиряла на южном рынке любые птичьи базары. При случае могла и чавку набить, и пару-тройку ящиков с помидорами забросить в багажник залётного «москвичонка». Семейный бизнес «мамахен-унд-девахен», как звали их шёпотом окружающие, строился жёсткими, но действенными методами, и древнее ремесло Манюни занимало в нём не последнее место.

.

Неплохо, в общем, жили маманя с дочкой!

Не подпускали к себе нахлебников, метивших в мужья или зятья, а то и попросту – в примаки. Неплохо, но скучно. Главным житейским фактором для Манюни были два обстоятельства: презрение к мужской недотёпистости и гладкий интерес к приезжим лохам.

 

Любуясь закатом, Вигдорчик с Маней вполне успели договориться – и каждый, разумеется, о своём. Что ж, грамотное решение финансового вопроса – основа любого благополучия! Прогулка продолжалась, парочка блаженствовала.

 

Белокурая ундина отдыхала от заточения, назойливых ласк Дона-Корлеоне, напоминавших своей непритязательностью долбёжку отбойным молотком, и приставаний рыночных воротил. Вигдорчик, вовремя скинувший жену с двумя дочерями и тёщей в двухнедельный круиз по Волге, предложенный туроператором с огромными скидками, наслаждался близостью податливой женской плоти и уже по-хозяйски разглядывал Манины плечи с изрядным бронзовым декольте; упругие голени с маленькими ступнями в крошечных босоножках; чуткие, парящие руки персикового оттенка с нежным пушком предплечий.

 

Продолговатое лицо Манюни, чуть горбоносое, с изящным, но вялым ртом, носило лёгкий оттенок папиной «кавказистости», разрушаемой васильковыми глазками и осыпью веснушек на переносице.

 

Наружность Вигдорчика была самая заурядная.

Кроме плеши и растущего дынькой животика (очередную девочку ждём, ехидничала супруга), Аарон выделялся унылым еврейским носом и сросшимися бровями. Вот эти брови кверху и поползли при виде неподвижной фигуры, распростёртой на ободранном лежаке.

 

Избитый и окровавленный, перед ними лежал без сознания Лёша Терьяк, тот самый местный Дон-Корлеоне. Адвокат огляделся было в поисках свидетелей, но в этот поздний час на пляже не было ни души! Манюня осторожно, двумя пальцами, потрогала Лёшино запястье с памятной гравировкой Страны заходящего солнца. Запястье отозвалось слабыми угасающими толчками. Умирает, с ужасом подумала барышня.

И что теперь делать?

 

– Это Лёша, мой парень. Бывший! – спохватилась Манюня.

– Что делать будем? – спросил Вигдорчик. – Если Лёша узнает…

– Он в порошок нас сотрёт!

И они замолчали, не видя ни малейшего выхода.

Опомнившись, Манюня выхватила мобильник:

– Попробуем вызвать скорую. Эх, маткины двери! Не вовремя батарейка сдохла!

– Какой там номер? – спросил Вигдорчик, обрывая второпях кармашек с айфоном.

Потыкал в виртуальные кнопки, следуя Маниной скороговорке, и заорал, едва услышав ответ:

– Человек без сознания! Избитый до полусмерти… где-где! На пляже. Ну, откуда я знаю?! На лежаке валяется. Фамилия? (Жаркий шёпот Манюни). Терьяк его фамилия! Кто с вами разговаривает? Общественность!!

 

Странные огни у этой скорой, подумал Вигдорчик.

Больше похожи на…

- Стоять-бояться!! – гаркнул недомерок в полицейском мундире, выставив руку с пистолетом в открытое окно легкового автомобиля. – Где Терьяк?

– Во-от, еле дышит… – всхлипнула Манюня, повернувшись к лежаку.

– Недоработочка, – протянул недомерок.

 

Хлопнув дверцей, он быстрым шагом приблизился к недвижному Корлеоне и, хладнокровно приставив ствол пистолета к его виску, нажал спусковой крючок.

 

Раздался выстрел. Маня в ужасе захлопнула рот рукой.

 

Вигдорчик, закашлявшись и подавляя в горле куриный всхлип, спросил:

– Это плановая операция? Вы преследуете террористов?

– Это мой свояк, – хмуро пояснил недомерок. – Бабу мою снасильничал и в город убёг. Думал, я его в курорте не отыщу… да здешние менты любого отыщут!

– На курорте, – машинально поправил Вигдорчик.

Он лихорадочно размышлял.

 

Если недомерка найдут менты, адвокат становится свидетелем обвинения в эпизоде с умышленным убийством. Если отыщут бандиты… нет, об этом лучше не думать! Будет суд, а не сходняк, вот и всё. Вылезет история с Манюней, и выйдет боком. Всё, надо линять!

– Послушайте, – начал Вигдорчик. – Я здесь проездом. С женщиной мы практически незнакомы! Давайте договоримся, у меня к вам…

– Денег своих навалом! – оборвал его недомерок.

Он что-то хотел добавить, но тут вмешалась рука Судьбы, то есть Женщина, со всей её непредсказуемостью и непосредственностью:

– Слушай сюда! – сказала Манюня. – Нет, лучше туда послушай…

 

Подойдя к недомерку, всё ещё стоявшему возле трупа с пистолетом в руке, Манюня что-то быстро прошептала ему на ухо. Недомерок хмыкнул, коротко глянул на Вигдорчика, потом на неё – и повернулся к машине. Усевшись на заднее сиденье, он с чем-то там повозился и стих. Вздохнув, Манюня тоже села в машину и наклонилась к недомерковым брюкам. Вигдорчик недоумённо уставился на неё, потом, ожегшись мгновенным пониманием, вздрогнул и отвернулся. В салоне послышались тянущие недомерковы стоны – и вдруг грянул выстрел!

 

Манюня, отплёвываясь, выбралась из автомобиля и резким движением направила дуло пистолета на Вигдорчика, ощутившего тоску и полное непонимание происходящего. Всё, что оставалось в свободном доступе адвоката – за каких-то десять минут ему уже дважды угрожали заряженным пистолетом! Меж тем, Манюня отдышалась и заявила Вигдорчику прерывистым хриплым голосом, ранее им не слышанным:

– В Москву отвезёшь, понял? И к делу приставишь! Иначе оба трупа на тебя повешу… я вам не какая-то профурсетка!

 

С последним можно было бы и поспорить, подумал Вигдорчик, но в совершенно иных обстоятельствах. Закинув тела в багажник, парочка, пыхтя и отдуваясь, скатила полицейскую машину по отлогой песчаной косе и подарила прибою. Всё стихло. На песке остались неровные, едва подёрнутые болью следы. Потом и они затянулись пеной, словно шрамы из прошлой жизни.

 

Ранним сентябрьским утром в адвокатской конторе Вигдорчика раздался телефонный звонок. Немногочисленные клерки, лениво поглядывая по сторонам, раскладывали стопками незавершёнку, стараясь выглядеть уверенно-независимо. Старая секретарша Вигдорчика, Дося Ефимовна, была с почётом выпровожена на пенсию, и на её насиженном месте теперь вертелась гибкая белокурая девочка, которую за бойкий, непоседливый нрав и кукольное горбоносое личико коллеги по адвокатскому цеху окрестили Личинкой.

 

Аккуратно сцапав трубку розовыми коготками, Манюня пропела:

– Контора Вигдорчика! Кто будет у аппарата?

Никакими уговорами Вигдорчику так и не удалось выбить из Мани провинциально-дерзкую претенциозность… впрочем, строптивость новенькой референтки нередко придавала звонкам чарующий южный шарм. Однако на сей раз, к удивлению окружающих, лицо Манюни посерело и съёжилось. Хриплый тенор, срываясь, сказал ей на ухо:

– Скажи мне, Маня, где делся Лёша Тирьяк? У нас тут накопилось вопросов…

Share this post


Link to post
Share on other sites

6271611_m.jpg

 

Мужской голос петуха

 

 

 

Никита Марзан

 

 

Летом я живу на даче. Идея разводить кур пришла под утро. Мне приснилась подстриженная лужайка с нарядными курами. Куры радостно квохтали и улыбались мне янтарными глазами.

 

Утром я поехал на рынок – перед глазами неотступно стоял образ соломенного гнезда со свежими куриными яичками. У входа на рынок стоял толстый мужик с веревкой, привязанной к ноге красноперого петуха.

 

- Это какая порода? – спросил я. Мне хотелось поговорить с родственным мне человеком - птичником.

 

- Говорящая, - сказал мужик и дернул петуха за ногу.

 

- Ну и на хрена ты это? – спросил петух ворчливым мужским голосом.

 

- Поговори мне, - сказал мужик.

 

- Я никогда не видел говорящих петухов, - удивился я и присел перед петухом на корточки.

 

- Покупай и любуйся, сколько влезет, - сказал мужик, - не загораживай витрину.

 

Петух скользнул взглядом по моей дачной панаме и стоптанным китайским кедам. В его ореховых глазах проснулась ирония и захлопала своими острыми крыльями.

 

- Тебе сколько лет, дачник? – спросил меня петух.

 

- Сорок, - сказал я.

 

- Баб любишь? – петух понизил голос до бархатного баритона.

 

- Одну, - сказал я, - двадцать лет вместе.

 

- О самоубийстве никогда не задумывался? – петух прикрыл глаза.

 

- Нет, - сказал я, - у нас любовь.

 

- Тебе что, поговорить больше не с кем? – спросил меня толстый мужик. - Берешь петуха?

 

- Если ты спросишь мое мнение, хозяин, - петух полюбовался своей лакированной шпорой, - то он мне не нравится.

 

- А я разве тебя спрашивал? – толстый мужик опять дернул веревку.

 

- Не гони, брат, - сказал петух мужику, - мне из нас троих хуже всех.

- Короче, - сказал мне толстый мужик, - если петуха не купишь – я его запеку, на бутылке.

 

- У тебя деньги есть? – придвинулся ко мне петух.

 

- Есть, - сказал я и вынул деньги.

 

Петух неторопливо капнул известью под ноги толстому мужику и перевел дух, - а я ведь думал, пипец мне, бляхо.

 

Я взял веревку, и мы пошли с петухом в машину. Он с неприязнью взглянул на мой драндулет и молча забрался на заднее сиденье, проеденное дачными мышами. Приехали мы ночью, потому что дача у меня двести километров в глушь. Окна были погашены. Жена спала.

 

- Вон там твой курятник, - я махнул в темноту. – Переночуешь, а завтра с утра разберемся, что и как, идет?

 

- Я уже разобрался, - сказал петух, - ночевать я буду в доме. Не люблю одиночества.

 

- В доме одна комната, - сказал я, - если хочешь, ночуй в машине.

 

- Тогда я включу радио, – сказал петух. – Не громко так.

 

- Радио украли, - сказал я. – И домкрат. Почти новый.

 

- А ты, значит, сейчас прямиком к жене, - задумчиво сказал петух, пропустив мои слова насчет домкрата.

 

- Ну и что? – спросил я.

 

- Да так, - сказал петух, что-то пробормотав по-французски. Кажется - сэ ту.

 

- Ладно, все, ушел, - я вынул ключ из машины.

 

- Иди, - сказал петух. – Тебе же по фиг, как я тут один, на новом месте.

 

Я ушел в дом и долго пил чай с сухими бубликами. Потом размочил один бублик и вышел из дома. Петух сидел на прутьях багажника. Рядом чернела летучая мышь. Увидев меня, мышь тихо снялась и улетела в сосновый бор.

 

- Тебе чего? – спросил петух.

 

- На вот, бублик поешь, - сказал я и положил мокрый бублик на капот. – Ты же голодный.

 

- Бубликом похоть не насытишь, - сказал петух. – Ты мне сейчас такую телку спугнул. Умненькая, молоденькая, ласковенькая. Иди спать, брат.

 

- Иду, - сказал я и отключил аккумулятор, чтобы не разрядился.

 

- Ну, ты хозяйственный, - сказал петух, - жена, поди, тебя любит?

 

- Любит, - сказал я и закурил. Хорошая ночь, тихая, безветренная. Из зарослей дикого боярышника разливались соловьиные трели.

 

- Да, любовь, - задумчиво сказал петух. – Я тоже любил. Только курица была двухголовая. Казус, типа.

 

- Двухголовая? – поперхнулся я дымом.

 

- Ну, я в лаборатории родился, - сказал петух. – Над нами опыты ставили мудаки ученые. Ты кстати, не ученый?

 

- Нет, - сказал я.

 

- Короче, там нас учили говорить, - сказал петух. – Отобрали лучшие яйца, вогнали по уколу и стали ждать. Из ста цыплят говорили только десять. И я - лучше всех. За это мне дали свободу, чтобы я гулял по лаборатории и набирал словарный запас. Ну, я много чего набрал, могу матом, могу стихами, могу задом наперед – не вопрос. Хожу, в вольеры заглядываю. И в одном увидел двухголовую курицу. Ты чего, торопишься? - прервался петух, заметив мое движение.

 

- Не, - сказал я, - просто комаров гоняю.

 

- Ну вот, - сказал петух, - красивая – слов нет. Даже у меня, представь, слов нет. А фигура – это вечное вожделение. Так бы и топтал с утра до ночи. Мы с ней о детях мечтали. Но у нее было две головы, бляхо. Это ученые специально сделали, ради денежной премии. А мне каково?

 

- А что тебе? – я решил его подразнить. – Ты же сам подопытный.

 

- Ну и что? – нахмурился петух.

 

- А то, что у вас общий подопытный мир, - сказал я.

 

- А ты злой, - сказал петух, - да, мы подопытные. Но любви это по барабану, понял?

 

- Поздравляю, - искренне сказал я.

 

- Рано, - сказал петух, - головы из-за меня насмерть поссорились, вот и представь - одна голова меня безумно любит, а другая безумно ненавидит. Ты понял драму, дундук?

 

- Как это ненавидит? – я открыл дверцу и сел на сиденье.

 

- Ну, вот так и ненавидит, - горько вздохнул петух, - просто испепеляла взглядом. И каково, к примеру, целоваться? Одну голову целуешь, а другая тебя клюет. И к тому же, эта вторая голова гнала, что к первой голове селезень ходит.

- Какой селезень? – не понял я.

 

- Да хрен их разберешь, - сказал петух, - все селезни на одно лицо – ни поймать, ни отметелить. Короче развела она нас, эта вторая голова. Причем, заметь, сука, сама же кончала, когда мы с первой трахались, и сама же клин вбивала. Вообщем, разошлись мы с двухголовой. А больше я не влюблялся. Хотя за мной пол-лаборатории бегало. И не только куры, но и гусыни, индейки, цесарки. Голос у меня красивый, понимаешь. Меня даже в кино брали, я там фильмы дублировал. Утром на озвучку, вечером в вольер. А потом заказов прибавилось, и меня вообще на студии поселили.

 

- А как ты на рынке оказался? – спросил я, поглядывая на светлеющее небо.

 

- Это козни второго ассистента режиссера. Он до меня боевики озвучивал, бабки колотил, хотя куда ему с его голосом, - усмехнулся петух. – Упек меня на рынок, пидорок. Но ничего, я даже рад. Поживу у тебя, на природе, ты мне кур купишь, зерна, книжек.

 

- Книжек у меня много, - сказал я.

 

- И пишущую машинку, - сказал петух.

 

- Ты что, еще и пишешь? – спросил я.

 

- Есть кое-какие записи, - сказал петух. - Любовное, вообщем. Никак двухголовую забыть не могу. Вот ведь как душу мне измочалила.

Мы помолчали.

 

- Ладно, ты иди, - сказал петух. – Небось, жена заждалась.

 

- Она спит, - сказал я и сделал шаг к дому. – И ты спи.

 

- Ничего, если я в окно за вами пошпионю? – сказал петух.

 

- В смысле? – не понял я.

 

- В смысле секса, - сказал петух. – Погляжу, что ты умеешь. Я, брат, таким фокусам в лаборатории научился, - вы с женой благодарить устанете.

 

- Все, спать, - отрезал я и пошел в дом.

 

В комнате было прохладно. Я лежал на кровати и смотрел в окно. Подпираемое темными соснами, медленно светлело летнее небо. Стучали ходики и я начал дремать, как вдруг чистый и ясный воздух сада прорезал тоскующий мужской баритон красноперого петуха. Он пел о любви. Жена сонно обняла меня за шею. Мне было грустно и радостно одновременно. И от этого хотелось плакать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6271824_m.jpg

 

Её звали Люба

 

 

 

Псих 13

 

 

Она умерла вчера, в воскресенье, под супермаркетом, а до этого, в субботу, я её видел в компании Васи Спецназа и его другой настоящей любви, а самая его настоящая любовь, когда вернулась с Украины и узнала, что он пьёт и спит в подвале на стрoйке с Этой, сказала, что она не желает разговаривать о нём, да.

 

Я просто вёл моего бамбино Карминэ домой из школы... ну, я сейчас такую работу имею, а Люба была среди них, да.

 

Они, как бездомные птицы, нахохлившись сидели на парапете, что под козырьком супермаркета с обратной стороны, потому что шёл мерзкий холодный дождь и им некуда было деться, а в подвал на стройку, откуда они вышли этим утром, не хотелось, вот мы и встретились очередной раз, как всегда, когда мы с Карминэ шли после школы, да.

 

Карминэ... бамбино семи лет... скоро ему исполнится 8... он как-то сказал мне, что ему сорок два, да... милый ребёнок, посторонние на улице останавливаются, чтобы сказать какой он симпатичный... бастардёныш, если кто понимает значение этого самого оскорбительного для итальянцев слова, да... незаконнорождённый...

 

У него нет отца. Вернее, отец у него есть, но... семья его матери не хочет, чтобы Карминэ знал об этом,потому что отец не захотел жениться на его матери, когда Карминэ был зачат, да... хотя фотка его матери, Лидии, инвалидки, что попала в автокатастрофу десять лет назад и которая сейчас - ещё более дебильна, нежели тогда...так вот, фотка Лидии и Эндзо, её хахеля, красавца в очках, до сих пор стоит на комоде в их доме, но Карминэ никогда не говорит о своём отце, да...

 

Я уверен, что дети, его одноклассники, раньше говорили ему что-то такое, отчего он стал маленьким монстром, и теперь они боятся сказать ему что-либо подобное, да... ведь даже учителя считают его страшным ребёнком, который "никого не уважает", но... он уважает меня, мой маленький озверевший котёнок, а я... я люблю этого пацанёнка, несмотря на то, то он - "макарон", и дедушка его, сука, "джудиче", судья голимый значит, да... и ещё у него есть тётя- авокатэсса, сестра его дебильной матери, которая никогда не говорит мне "чао", но мне насрать на неё, да.

 

У Карминэ, я так думаю, нарушена психика, да... он - лучший ученик в классе, но... однажды я нашёл на полу его маленький рисуночек, где три раза была нарисованна виселица, а на той виселице висел схематический человечек, который сначала просто висел, а потом обосрался, а потом кричал:"ААААААА!"... и над всеми этими рисунками была надпись "Мамма".

 

Он стыдится своей матери-дуры, которая не принимает никакого участия в нём и сидит, задрав свои изуродованные в автокатастрофе, ноги на стул, взирая на телик, где по-утрам показывают 2 похожие передачи о родственниках, которые судятся на всю страну друг с другом, да...они судятся и выворачивают своё грязное бельё на обозрение всей страны потому, что нормальные суды в Италии длятся лет 10-15, а по-телику всё решается за несколько минут и плата за такое решение - обозрение их грязного белья всей страной, но это у них считается нормальным, да.

 

Карминэ - моя работа. Поначалу он кричал на меня и обещал переломать мне кости, а заодно вызвать карабинеров и вышвырнуть меня на улицу, а когда я выходил покурить, он закрывал за мной стеклопакетную дверь и невозможно было достучаться до его любящей фамилии потому, что стеклопакеты не пропускают ни единого звука с улицы, да. Тогда мне приходилось звонить им по-телефону, бля...чтобы дверь открыли, а они, смеялись над проделками любимого бамбино, да.

 

Мы вместе уже 4 месяца, хотя его бабушка, которая падает от усталости после обеда, а до обеда она пашет, как ненормальная на семью, когда Лидия сидит, задрав ноги на стул и смотрит всякие суды, а её другая дочка-авокатесса, жирная свинья, приходит на обед со своей не менее жирной дочерью Микелой, пятнадцать лет отроду, но глядя на неё можно подумать, что у этой минорены, несовершеннолетней значит, уже как минимум, пятеро детей, да... так вот, бабушка пашет, готовит жрать, а они просто приходят и жрут, а потом никто не спит потому, что после трёх Лидия должна отвести Карминэ к маэстре Микелле домой, где он будет делать домашние задания, которые дома его никакая сила не может заставить сделать, даже дедушка-джудиче, который кричит на всех, когда они говорят, что они ему звонили, а телефон был закрыт, да...

 

Я знаю почему был закрыт его телефон, когда он, вымыв голову под краном и надушившись омерзительным одеколоном, от которого я постоянно чихаю зайдя в их дом,да...так вот он после мытья головы, наряжается и уходит из дому потрахаться с одной страньершей, иностранкой, которая терпит восьмидесятилетнего старика за деньги... так вот , этот любимый и единственный уважаемый Карминэ человек, ничего не может поделать с ним, когда надо делать домашние задания, и потому появилась маэстра Микела, да.

 

До меня единственным уважаемым и любимым человеком у Карминэ был его дедушка Паоло... до меня, да...а теперь нас - двое, да... и Карминэ всегда просит меня остаться после школы в его доме поиграть в "Кристиана"...Кристиан, ха...это виртуальный герой, с которым ассоциирует себя Карминэ...у него есть маленькая элекртpонная игра, где борцы кик-боксинга безжалостно ломают друг другу кости, и Карминэ в совершенстве овладел этими костоломными приёмами, но ему нужен благодарный зритель, а я, поверьте, я - очень даже благодарный, ха...

 

Теперь, через четыре месяца нашего общения, Карминэ, когда мы играем в ЕГО игры, напевает песенку о бамбино-пикколино кон назо пикколино, о маленьком дитяти значит, с малюсеньким носиком, да... и вот, во время напевания, он показывает на меня и на мой, не очень-то длинный нос... люди... этот ребёнок может заставить заплакать даже камни, да.

 

Ему сорок два, как он сказал, и он ведёт себя как настоящий сорокадвухлетний мужик... его речевые обороты...чего стоит такое:"Я превзошёл самого себя", ха... может быть этот взрослый мужчина реинкарнировал в этого ребёнка? Он не ведёт себя как маленький, но...он так просит меня остаться после работы и поиграть с ним в Кристиана, да... иногда он бросается на колени и, обнимая мои ноги руками, кричит: "Андрэа! Ти прего!", Андрей, я тебя умоляю! означает, блин... мне нечего добавить, да.

 

И ещё, когда мы идём в школу, то всегда проходим мимо одного бомжа-поляка, который спит на картонке под одеялом под супермаркетом, а к тому бомжу приходит полячка Мария, тоже спитая и воняющая мочой, но я, как могу, объясняю Карминэ, что они - бедные люди,которые пьют и никогда уже не смогут подняться, но никто не знает, если однажды окажется на их месте, а Мария бежит к Карминэ навстречу, целует его маленькие ручки и плачет, говоря, что у неё две девочки-внучки в Польше, которые одного с ним возраста, а Карминэ замирает и глазки его в этот момент - такие человечные, да.

 

А когда мы идём в школу и не видим этого барбоне-бомжа, то Карминэ говорит:"Барбончино нонче?", бомжика нет? значит, мля, да...

 

Однажды мы возвращались из школы и я уже понял, что Мария напилась с Бомжом и это она спит с ним под одеялом на картонке, да... я хотел незаметно провести Карминэ мимо, но он сказал: "А где Мария? Это она спит с барбончино вместе?"

"Нет" - ответил я- "Это наверное его друг", но Карминэ подбежал к их ложу и увидел чёрные волосы Марии, которые торчали из-под одеяла, и воскликнул: "Нет! Это - Мария!", а потом добавил: "Наверное, она устала", блин, люди, Мария опять расплакалась, когда я рассказал ей об этом, да.

 

Мой Карминэ знает всех наших русских и нерусских бомжей в этом районе... он знает Васю Спецназа, который участвовал в трёх военных заварушках: на Кубе, в Сирии и Афгане... у него такие ранения, за которые, будь он итальянцем, он бы получал такую невЪипенную пенсию, мля... но наша страна индифферентна к своим героям, которых у неё - завались, а Карминэ знает, что этот высокий, с армейской выправкой, иностранный алкаш - героический офицер, да... и Карминэ уважает его, и он уважает настоящую любовь его, и полячку Марию, от которой несёт мочой, и "барбончино" безымянный не оставляет его безразличным, да... моя заслуга, за которую, если бы Они узнали, наверное, вышвырнули меня с работы нах, да...

 

А сегодня мне позвонила одна наша и сказала, что Люба умерла вчера под тем супермаркетом, где они сидели как нахохлившиеся птицы, в субботу, когда мы с Карминэ проходили мимо, а Спецназ кричал что-то в алкогольном гневе на Марию, которая подбежала и, как всегда, со слезами на глазах, поцеловала руку моему маленькому монстру Карминэ... и Люба сидела с ними вместе на том парапете, и мы поздоровались с ней кивком головы, да.

 

****

 

Послесловие.

 

Как странно, да... перечитав самого себя, я обнаружил, что уже не четыре месяца, а целых десять прошло, да... Мария устроилась на работу, барбончино уехал к своему другу-бомжу итальянцу в другой город, а моего друга Васю Спецназа, который бросил пить и проходит курс лечения от алкоголизма, тот самый гадский дед моего монстрика пригласил сторожем на свою загородную виллу, увидев однажды, что тот пролезает под забором на стройку, где он вынужден спать... я очень зауважал этого джудиче после такого... а Карминэ уже совсем не похож на монстра и его учителя так тоже говорят, да... и ещё маэстра Микела сказала ему однажды: "Карминэ, постарайся не потерять Андрэа", меня то есть, да... вот как бывает, люди... да.

 

А о Любе уже никто и не вспоминает... кроме меня наверное, да.

 

В первый раз я увидел её десять лет назад, красивую, цветущую блондинку, которая приехала в мой город из Наполи, бросив своего итальянского любовника, а когда он не захотел ей отдавать её вещи, которые он ей подарил, и вызвал своих друзей-карабинеров, чтобы напугать её, она просто дерзко разделась у них на глазах и переоделась во всё чистое, и захватив свою сумку, покинула дом безутешного любовника, да... а потом много чего случилось, да.

 

****

 

Две недели после послесловия.

 

Дед не взял моего друга Васю Спецназа на работу сторожа и никак не объяснил сие решение мне, кто никогда не был человеком в его понимании, после чего Вася, потеряв надежду подняться, опять запил по-чёрному, а меня самого просто уволили по-телефону, само собой без всякого выходного пособия, ха... в воскресенье я просто пришёл к моим друзьям-бомжам в парк, где они всегда собираются, а дедуля на велике круг вокруг нас сделал, а вечером позвонила бабка и сказала типа, Андрэа, мы уезжаем на море, потом может и позовём тебя, да... но они никуда не уехали, как выяснилось.

 

Наверное они сказали Карминэ, что я уехал в Россию или умер, что в принципе уже не имеет особого значения, да...

Share this post


Link to post
Share on other sites

6280955_m.jpg

 

Рука судьбы

 

 

Чёрный Кот

 

 

Демон-повелитель Шестого неба танцевал. Не было сейчас ничего страшней этого танца. Изящное порхание боевого веера в его руке завораживало. Ход танца, выверенный и строгий, напоминал своей торжественной неспешностью поступь похоронной процессии, а не грациозное движение тела в такт музыке. Элегантно устрашающий полёт тессен в тонкой руке Демона-повелителя Шестого Неба оттенял ощущение тяжёлого томления витающей в воздухе опасности. Изредка танцор останавливался, принимал из рук наложницы чашу с саке, пил и вновь вплетал танец в звучание Кото. Инструмент в руках второй наложницы нервно дрожал непрерывной мелодией.

 

И подчиняясь этому дрожанию веер то взлетал плавно паря стальной бабочкой раскрыв красно-белые крылья, то нисходил со свистящим шумом и складывая крылья умирал послушный руке танцора. Демон-повелитель Шестого неба пил, и танцевал. Он молчал. Он думал. И никто не знал, и вряд ли захотел бы узнать, что за мысли блуждают в его голове. И этот танец, сопровождаемый посвистом веера в его руках, это загадочное молчание было страшней всего. Так продолжалось всю ночь. И никто не посмел бы его остановить.

 

Лишь под утро, забывшись неверным сном, танцор дал передышку обессилившим наложницам. А стальная бабочка сложила крылья на низком столике у изголовья его ложа.

 

 

Ночное бдение заложило чёрные круги под глазами танцора. Но мгновенно стряхнув пелену сна, Ода Нобунага внимательно слушал склонившегося на левое колено гонца:

- Передовые отряды уже захватили три пограничных форпоста. Моцудайра Мотуоясу идет, словно по своей земле, мой господин.

 

Улыбка тронула губы Демона-повелителя Шестого неба. И словно обращаясь к самому себе, Ода проговорил:

- Он идёт по моей земле. Отчего же он считает, что волен ходить там, где ему вздумается?

Гонец, не смея поднять голову, сокрушённо кивнул:

- Он идёт под знамёнами Имагава Ёсимото.

Ода удивлённо вскинул брови:

- А что же позволяет Имагава приходить в мои земли, когда ему вздумается?

- Двадцать пять тысяч человек против пяти тысяч наших воинов, повелитель, - oтвечал гонец, склоняясь ещё ниже.

- Так, где же справедливость? Скажи мне? Почему небо не покарает незваных гостей?

Деланно негодуя, вскричал Ода, поднимаясь со своего места.

- Рука судьбы повелитель…

Начал было гонец ,по-прежнему не смея поднять глаз на сюзерена.

- Рука судьбы?

Захохотал Демон-повелитель Шестого неба. И смех этот заставил гонца сокрушённо качнуть головой.

- Надо же! Рука судьбы!..

Продолжал смеяться Нобунага, жестом отсылая гонца.

- Рука судьбы .

Повторял он, в полголоса приказав седлать коней. А когда отряд выступил в путь Демон- повелитель Шестого неба уже не смеялся- лишь улыбался одному ему известным мыслям.

 

Дрожь земли от идущей рысью конницы аккомпанировала серому небу, низко нависшему над равниной. Ода Нобунага невозмутимо вел верных ему самураев навстречу неминуемой гибели.

- Само небо пеняет безрассудству господина Ода.

Мрачно шептали про себя даже самые преданные его вассалы.

 

И лишь осознание почётной смерти заставляло их выпрямлять спины по примеру своего сюзерена, мерно покачивающегося в седле вороной кобылы. Пять тысяч буси верных Ода Нобунага выдвигались на схватку с многократно превосходящим их противником. Поравнявшись с придорожным храмом, Ода остановил отряд.

 

И приказав самураям спешится Демон –повелитель Шестого неба обратился к своим воинам. Пустив вороную шагом он проезжал среди верных ему буси и говорил так:

- Я знаю, о чём вы думаете.

 

Улыбался Нобунага, гарцуя перед вассалами на тревожно подрагивающей вороной.

 

- Вы думаете о предстоящей смерти. И это правильно. В сегодняшней битве у нас нет шансов на победу. На каждого из вас придётся по пять отважных воинов Имагава. Это верная гибель. Это славная гибель. Это почётная смерть. И я не желаю для вас и для себя иной доблести. Я не желаю для вас и для себя иной смерти. Ведь это наша земля. Так, где же нам сложить головы как не в земле своих предков? Мы здесь родились, здесь и умрём. Но я не был бы вашим повелителем, если бы не хотел видеть сегодня мёртвыми не нас, а наших врагов. Поэтому я вверяю себя и вас в руки судьбы. Сейчас я войду в этот храм.

 

Ода махнул рукой в сторону тории святилища.

- Я буду молиться, и когда выйду подброшу монету.

Демон-повелитель Шестого неба поднял над головой мелкую медную монетку показывая её своим воинам.

- Если монета упадёт орлом, то мы выступим навстречу Имагава Ёсимото и разобьём врага. И сам Хатиман не сможет им помочь. А если нет. То, что же. Вы сохраните свои никчемные жизни. А я сам прекращу свою - тут же на ваших глазах.

 

Закончив речь, Ода Нобунага спешился и, подкидывая в руке монетку, скрылся в дверях храма.

Самураи остались снаружи ждать волеизъявления Неба.

 

В храме было пусто. Монахи покинули его, заслышав о приближеии армии Имагава. Но кроме статуй божеств пантеона синто одиночество Ода Нобунага нарушал ещё один человек.

 

В полумраке храма Демон-повелитель Шестого неба вновь говорил с давешним гонцом:

- Ты узнал?

- Да повелитель.

- Говори.

- Имагава Ёсимото решил дать войскам передышку. Он остановился на холме Окэхадзама, мой повелитель.

- Прекрасно. Как ты сказал сегодня? Рука судьбы? Замечательно. Выступаем!

- Но повелитель. Монета. Зачем вы сказали про монету?

- Это рука судьбы. И без монеты тут никак не обойтись

Вновь засмеялся, Ода и вышел прочь из святилища.

 

Едва завидя своего господина самураи обречённого отряда поднялись с земли. Демон-повелитель Шестого неба взглянул на воинов и вновь показал вассалам монетку – дешёвую медную денежку с квадратным отверстием посередине. Ода поднял глаза к нависающему над землёй серому небу и, щёлкнув пальцем, запустил монету вверх. Маленькая кругляшка, переворачиваясь в полете, взлетела навстречу первым каплям начинающегося дождя. Тысячи глаз провожали этот полёт. Тысячи сердец замерли в тревожном ожидании. И полёт медного кругляка рассекающего капли дождя казался нескончаемым. А едва лишь медь коснулась земли Демон - повелитель шестого неба резко наступил ногой на монету.

 

У многих воинов отряда Ода Нобунага родилось ощущение, что сейчас их сюзерен попирает ногой свою собственную судьбу. Ода жестом подозвал к себе ближайших самураев. Хатори Сёхэйта и Мори Синсукэ склонились у ног сюзерена. Нобунага убрал ногу с монеты и сделал шаг назад.

 

Аккуратно стерев грязь с медного кругляка, впечатанного ногой Оды в землю, Хатори вскочил с ликующим криком:

- Это рука судьбы!! Смерть Имагава! Слава господину Ода Нобунага! Это рука судьбы!

Мори, так же увидев, что монета упала орлом, вверх подхватил клич Хатори:

- Рука судьбы! Смерть Имагава!

 

Выдох облегчения пронёсся по рядам воинов Нобунага. И сам Ода, забрав монету у ликующего Хатори ,вскочил в седло и пустил вороную галопом в направлении холма Окэхадзама.

 

Не медля ни секунды, самураи последовали примеру своего предводителя. И приударяя в бока коней нагоняли летящего на вороной Демона-повелителя Шестого неба. Ода нёсся вперед, не оглядываясь, держа монету высоко над головой. И воины его отряда ликовали, повторяя на все лады лишь одно:

- Рука судьбы! Это рука судьбы.

Теперь боевые кони несли воинов навстречу победе. И не было смятения в душах самураев. Была лишь спокойная уверенность, придававшая сил, открывающая отваге сердца:

- Рука судьбы!

 

Скрытые за пеленой дождя всадники Демона-повелителя Шестого Неба обогнули армию Имагавы стоящую лагерем у холма Окэхадзама и ворвались в центральный штаб Ёсимото. Рука судьбы настигла захватчика. И когда Хатори Сёхэйта с поклоном вручал ещё роняющую на мокрую от дождя траву капли крови голову Имагава своему повелителю, пять тысяч бойцов рубили двадцатитысячную армию, лишённую предводителя. Роняя сасимоно с гербом Имагава, бежали враги в панике. И кованая сталь великолепных клинков отважных самураев ведомых рукой судьбы в вдоволь напилась вражеской крови.

 

На закате дождь стих.

И глядя на поле битвы усеянное мёртвыми телами захватчиков Демон –повелитель Шестого неба улыбался сжимая в кулаке медный кругляш с отчеканенным неизвестным умельцем орлом по обеим сторонам фальшивой монеты.

 

****

 

Тессен - японский боевой веер.

 

Кото - японский щипковый музыкальный инструмент.

 

Тории - ритуальные врата, устанавливаемые перед кумирнями или святилищами японской религии синто.

 

Сасимоно - флажок обычно с гербом клана.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6298908_m.jpg

 

Благими намерениями...

 

 

Шева

 

 

 

Этого дня Тусанин в душе побаивался.

Сегодня к ним должны были прийти гости. По случаю дня рождения жены.

Вообще-то на самом-то деле день рождения они уже отпраздновали. В прошедший вторник. В семейном кругу.

Но сегодня должна была состояться, как он говорил, фанфаронистая часть. Гостей ожидалось всего три человека. Со стороны жены – лепшая подруга еще с давних времен поиска женихов Марина и ее муж Олег. Со стороны Тусанина – закадычный друг со студенческих времен Мишка.

И все было бы хорошо, если бы не одно но.

Тусанин был в завязке. Уже почти месяц. Держался как партизан на допросе.

То есть – с трудом.

Поэтому и на работу даже пошел – это в субботу-то! И жене сказал – начинайте без меня! И пришел с работы, наверное, через час, а то и полтора, как сели за стол.

Но когда он разделся в прихожей и вошел на кухню, где решили расположиться ввиду малочисленности гостей, все радостно оживились и зашумели - хозяин пришел!

Жена с подругой открыли уже вторую бутылку шампанского. Олег, явно пораженный в правах на распитие алкогольных напитков своей супругой, интеллигентно пригубливал коньячок. Мишка честно одолел полбутылки водки.

 

Тусанин, на правах хозяина, всем налил. Того же, что кто пил.

Себе налил соку. Виноградного.

На мгновение все затихли.

- Ты чего это? – озвучил всеобщее недоумение Мишка.

- Да вот… не пью уже! – осторожно ответил Тусанин. Как в омут бросился.

- Ай, молодец! Игорек и здесь нас «сделал»! – разрядила обстановку Марина.

- Уважаю! – скупо поддержал Олег.

- Ну, ты даешь! – без энтузиазма, как-то по крамаровски прокомментировал Мишка.

- За такой поступок давайте и выпьем! – восхищенно предложила Марина.

- За это - стоит! – осторожно поддержал ее супруг.

- Ну, не знаю, не знаю. Меня терзают смутные сомненья - обозначил свое особое мнение Мишка. Но тоже выпил.

…Когда жена толкнула Тусанина коленом, он понял – надо наливать опять..

- Хочу продолжить предыдущий тост! – сказал Олег, косясь на жену, - За силу духа!

- И волю к победе! – с издевкой добавил Мишка.

…Через пять минут Тусанину опять пришлось наполнить рюмки и бокалы.

- Силен ты, брат! Не ожидал! Уважаю! – с затаенной грустью произнес свой тост Мишка. И наклонившись к уху Тусанина, негромко добавил – Но помни, как в том фильме – Никогда не говори никогда!

Тусанин кисло улыбнулся – Помню, помню!

И выпил свой бокал с соком до дна.

 

…На кухне стоял громкий гомон.

Потому что говорили все и одновременно.

- А дед и в восемьдесят лет не садился за стол, пока бабка гранчак самогонки не нальет!

- Он, конечно, был уникальный в этом плане хлопец! Снимали мы с ним как-то квартиру возле жэдэ вокзала…

- Вот я ей и говорю…

- А потом еще дрова колол!

- И вот приводит он один раз молдаванку…

- Потому что все грехи наши…

- И всегда еще и приговаривал – Да разве немец или француз так бы смог?

- А бабка, хозяйка наша, строго так и говорит – Мы же договаривались девок не водить!

- Потому что не зря это все…

- Вон, мы в Германии в сауне были – так у них там датчик стоит - не выше пятидесяти градусов! Да разве это температура?

- А Серега ей отвечает - Так это же сестра моя…

- А я ей и говорю – вот увидишь…

- Так мы на датчик мокрое полотенце набросили, и как дали жару!

- Бабка у нее что-то спрашивает…

- Вот и я говорю - все там будем…

 

- Пойду, покурю! – бросил Тусанин компании и пошел на лестничную площадку.

Побыть одному.

Да и когда не видишь – оно как-то легче…

 

…Когда вернулся, ему показалось, что его отсутствия особо никто и не заметил.

Ибо стол продолжал жить своей, отдельной от него жизнью.

- А дед и в восемьдесят пять лет не садился за стол, пока бабка гранчак самогонки не нальет!

- Он, конечно, мачо был еще тот! Снимали мы с ним как-то квартиру на Лесном массиве…

- Вот я ей и говорю - а ты бы в церковь сходила…

- А потом еще шел косить!

- И вот приводит он один раз болгарку…

- Потому что все грехи наши…

- И всегда еще и приговаривал – Да разве какой-никакой фриц так бы смог?

- А бабка, хозяйка наша, ему строго так и говорит – Ты кого это привел?!

- Потому что не зря это все кем-то придумано…

- Вон, мы в Германии в сауне были – так у них там датчик стоит – не выше шестидесяти градусов! Да разве это температура?

- А Серега ей отвечает - Так это же сестра моя… Двоюродная, по матери!

- А я ей и говорю – вот увидишь, Бог накажет тебя еще за это…

- Так мы на датчик мокрое полотенце набросили, и как дали жару! Немцы потом, правда, прибежали…

- Бабка у нее что-то спрашивает, а та по-русски…

- Вот и я говорю - все там будем…

 

…Тусанин наклонился к жене - Я в магазин выйду. Еще бутылку водки надо взять. Мишка, вон, свою уже приканчивает. Да и соку мне. Сушит что-то…

- Сходи, сходи! - не оборачиваясь, увлеченная разговором с Мариной, бросила жена.

 

…Когда Тусанин возвратился, голоса с кухни ударили по ушам уже на пороге.

- А дед и в девяносто лет не садился за стол, пока бабка гранчак самогонки не нальет!

- Он, конечно, был прямо жиголо какой-то! Снимали мы с ним как-то квартиру возле Ботанического сада…

- Вот я ей и говорю - а ты бы в церковь сходила, помолилась…

- А потом еще шел картошку копать!

- И вот приводит он один раз югославку…

- Потому что все грехи наши…

- И всегда еще и приговаривал – Да разве немчура так бы смогла?

- А бабка, хозяйка наша, строго так и спрашивает – Ты что это, охальник! Девок водить?!

- Потому что не зря это все кем-то придумано, умнейшие ведь люди были, что Библию писали…

- Вон, мы в Германии в сауне были – так у них там датчик стоит – не выше семидесяти градусов! Да разве это температура?

- А Серега ей отвечает - Так это же сестра моя…Троюродная, по отцу!

- А я ей и говорю – вот увидишь, Бог накажет тебя еще за это, неизвестно, чем и когда выльется…

- Так мы на датчик мокрое полотенце набросили, и как дали жару! Немцы потом, правда, прибежали – что, мол, у вас случилось, что пар аж в коридор прет!

- Бабка у нее что-то спрашивает, а та по-русски – ни бе, ни ме, ни кукареку…

- Вот и я говорю - все там будем…

 

Тусанин вдруг подумал - странно, уже ж в немаленьком возрасте, а вспоминают только молодость. Будто о средних годах и вспомнить нечего.

Блядь, а на что же жизнь тогда ушла?!

Потом жена с Мариной пошли смотреть шмотки и Олег с Мишкой по-быстрому бахнули три раза по полной потом жена с Мариной вернулись поскольку шампанское кончилось стали пить Марина коньяк Олегу высочайшим соизволением было позволено пить тоже коньяк но по двадцать грамм Мишка начал вторую бутылку водки потом частота тостов увеличилась потом Тусанин еще раз сходил в магазин потом они полировались сухим…

А Тусанин - соком, который в него, правда, уже не лез.

 

…Когда в десятом часу вечера гостей проводили, а точнее - выпроводили, Тусанин устало присел за кухонный стол.

И непонятно кому сказал - Наконец-то…

Про себя подумал – Бл@… С трех часов сидели! Пи..дец какой-то!

Взгляд остановился на недопитом им бокале с соком.

Затем на недопитой Мишкой второй бутылке водки.

Тусанин медленно, будто смакуя последний раз в жизни, допил сок, а затем быстро налил в тот же бокал на две трети водки и жахнул. Одним глотком.

Закусил долькой апельсина.

Получшело.

А хули - жизнь человеку дается только один раз!

Затем налил второй раз. Когда ставил бокал на стол, кому-то невидимому возразил – А нех..й!

Закусил маслиной. Задумался.

Под третью рюмку-бокал отлично пошел ядреный кисло-соленый краснобокий помидор. Хоть малехо и лопнувший, но от того будто еще более вкусный.

От удовольствия Тусанин аж крякнул.

Но затем вдруг помрачнел, и непонятно для кого озадаченно произнес, - Вот же ж, черт! Точно говорят, что благими намерениями… Хотя… Вон, говорила же Марина – все там будем! Ну и что? Семь бед – один ответ!

Замолчал.

И затем подвел черту - А вот если птице отрезать крылья…

Share this post


Link to post
Share on other sites

6338344_m.jpg

 

Слёзы

 

 

Чёрный Кот

 

 

Есть один расхожий штамп,что дескать мужчины не плачут. Но лично мне доводилось видеть как плачут взрослые мужчины. И у каждого из них на то были свои, достаточно веские причины.

 

Говорят,что у Муслима большой хуй. Ну не такой как у Роко Сифреди, конечно. И уж точно не такой большой как у горбуна Басика. У того действительно большой. Сидит бывало скрюченный кифосколиозом Басик в бане, мылит в шайке свою плешивую голову, а со скамьи третья нога свешивается. Мужики заходя в зал плюются и отворачиваются - завидуют.Как же - такому уроду и этакое богатство. А у Муслима не такой огромный, конечно, но всё-таки выдающийся прибор. И очень им Муслим гордился. Бывало напившись в дружеской компании Муслим снимал штаны и хвастался:

- Вон какой!

 

Подвыпившие друзья Муслима обладатели обычных-среднестатистических хуёв конфузливо посмеивались. А барышни деланно тушуясь прикладывали как такой аппарат ведёт себя в деле.

 

Про хуй Кости-Павлика ничего сказать не могу. Знаю лишь, что подружился Костя-Павлик с Муслимом вовсе не на почве хУёвых размеров. Костя-Павлик, тогда ещё Костик Павлов, подружился с Муслимом, тогда ещё Лешей Банкировым, в школе. Костик был толстым мальчиком. А Леша был единственным человеком в классе, защищавшим Костю от традиционных выпадов злых одноклассников:

- Жиромясокомбинат промсосиска лимонад!

 

Костик ценил Лёшину защиту. Ведь это так здорово,когда есть тот, кто может прикрыть спину. Не для этого ли существуют друзья?

 

Костик Павлов мечтал стать лётчиком. Лёша Банкиров тоже мечтал стать лётчиком. А так как Костя был не только толстым, но и упрямым мальчиком,то по окончании десятого класса не взирая на насмешки стройных одноклассников:

- Бля,такому на бомбовоз только,или на транспортный.

 

Костя поступил в училище и успешно окончив его стал штурманом дальней авиации.

Лёша Банкиров, не отличавшийся ни прилежанием, ни упрямством, тоже кое-как окончил "Кулёк" и, получив диплом филолога, работал в частном детском садике.

 

Каждый день, кроме субботы и воскресения, Лёша Банкиров повязывал галстук и шёл на работу. С детьми Лёша ладить умел. Лёша вообще был лёгким в общении, несколько беззаботным человеком. К тому же у Лёши был большой хуй. Правда любимая Лёшина жена этого не ценила. Зато это ценили все её подруги. И за десять лет семейной жизни Леша окучил практически всех подруг жены и даже одну подругу лесбиянку. По пьяной лавочке для галочки, но всё-таки прецедент. Лёша получивший к тому времени прозвище Муслим весело балагуря разводил барышень на еблю. Барышни смеялись и давали.

 

Костя Павлов, получивший к тому времени кличку Костя-Павлик, тоже пытался разводить барышень на еблю, говоря, примерно, так:

- Я, таак скааазать, офицер, Дарья. Я, так скааать, лётчик, Дарья. Так что, так скааать, вы должны мне дать, Дарья. Если, так скааать, не мне давать, Дарья, то кому, так скаать, тогда давать?

 

Барышни тоже смеялись но не давали. А Костя-Павлик нисколько не огорчался. Костя-Павлик, так же, как и Муслим, любил свою жену.

Муслим очень любил свою жену, что однако не мешало ему поёбывать её подруг. До поры до времени жена закрывала на это глаза. И как-то раз охуев от этой идилии Муслим взял, да и рассказал своей любимой жене о том, что уже переебал всех её поруг. Жена хоть и не любила Муслима, но отчего-то не смогла равнодушно отнестись к этому откровению. Хотя в своё время спокойно отнеслась к тому,что Муслим притащил в супружескую кровать её подругу. К слову сказать, разговор Муслим начал от того, что та самая подруга забеременела. Любимая жена решила прекратить все отношения и с ней, вылив ей на голову бутылку пива, и с Муслимом. Муслим прекращать отношения не хотел, он пытался убеждать любимую жену:

- Да все ебутся! Все!

 

Жена сомневалась, что все. А Муслим просил у жены прощения, напивался и плакал. Плакал от того, что никак не мог понят, что же ему важней и нужней в жизни: любимая, но бездетная жена, или плодовитая, но нелюбимая женщина.

 

Костя-Павлик тоже напивался и тоже плакал. Плакал в который раз вспоминая одну и ту же историю.

 

Во время второй чеченской компании Костя-Павлик летал штурманом в составе экипажа Чёрного тюльпана. В тот вечер Чёрный тюльпан приземлился в Махачкале. Самолёт поставили под погрузку, а экипаж был размещён на отдых в приспособленных под жильё кунгах, стоявших неподалёку от аэродрома. Часть экипажа вместе с офицером сопровождения отправилась в город, а командир с Костей-Павликом остались пить в кунге. Командиру никаких ночных гулянок не хотелось, а Косте-Павлику они просто были не нужны. Поэтому оба тихо, по-стариковски пили спирт в кунге под охраной пацанёнка срочника.

 

Никто не видел, как от штабеля лежащих у взлётки чёрных полиэтиленовых мешков отделилось несколько теней. И под покровом южной ночи неприкаянные тени направились к кунгам - посмотреть кто же утром повезёт груз двести в Ростов. Их было трое: покрытый спёкшейся чёрной коркой сгоревшей кожи танкист, разведчик, с развороченной половиной головы, и контрактник с пустым без внутренностей животом. Двигались тени не спеша, о чём то негромко переговариваясь и, достигнув кунгов, закружили вокруг, заглядывая в окна - внимательно рассматривая командира экипажа и Костю Павлика:

- Ну эти довезут, - скривил в усмешке обугленные губы танкист.

- Довезут, - заверил разведчик.

- Да вон ёбла какие, особенно у толстого. Им эта спиртяга, что слону дробина, - согласился с разведчиком контрактник.

-Тихо! - Настороженно повернул изувеченную голову в сторону зелёнки разведчик.

- Теперь точно не довезут, - сплюнул чёрную сукровицу на землю танкист.

-Духи, - скрипнул зубами контрактник.

- Пиздец летунам, - спокойно проговорил разведчик, махнув держащейся на сухожилиях отстреленной кистью руки.

 

..Со стороны зелёнкик кунгам двигалась группа людей с автоматами. Шли они осторожно, внимательно всматриваясь волчьими взглядами в темноту южной ночи. Чутко ловя каждый звук и почти принюхиваясь, боевики осторожно охватывали кунги полукругом. И лишь убедившись, что кроме солдатика-срочника летчиков никто не охраняет, группа осмелела и уже не скрываясь вышла на свет прожекторов, освещавших периметр. Гортанно переговариваясь и улыбаясь закурили. Старший показал стволом автомата на пацанёнка охранника пятящегося к кунгу с лётчиками. Несколько боевиков заговорили со смешками:

- Эй гяйур. Куда побежал? Иди сюда,слышь.

- Иди сюда русский. Зачем уходишь? Поговорим. Не бойся.

- Чё такой борзый? Говорить не хочешь?

Старший видя что солдатик уже открывает дверь кунга бросил коротко:

- Руслан.

И Руслан на вскидку почти не целясь, словно ткнув пальцем, короткой очередью швырнул солдатика в распахнутую дверь кунга.

 

Командир и Костя-Павлик перестали жевать, закусывая очередную порцию спирта. К ногам Кости-Павлика по настилу пола подкатился выскользнувший из рук охранника так не разу и не выстреливший автомат. Подкатился и замер упёршись в Костину ногу. Пацанёнок-срочник, рухнув на пороге, повёл плохо начищенными берцами и затих у обреза входной двери.

 

Костя Павлик словно очнувшись поднялся из-за стола и пригнувшись нырком перебрался к мёртвому солдатику. Пощупал пульс на шее. Отёр пот с ладони и закрыл мёртвому остекленевшие голубые глаза.

 

Три неприкаянных тени с равнодушным любопытством следили за происходящим.

- Зассут летуны, - выдохнул разведчик, глядя на растерянных лётчиков.

- А хули им ловить? - Отозвался танкист и опять сплюнул коричневую жижу под ноги.

- Духов девятнадцать голов, а этих двое. И калаш один, - согласно качнул головой контрактник.

 

Тени разачарованно начали движение в сторону взлётки, негромко переговариваясь:

- Не зассал бы толстый - завтра уж в Ростове были бы.

- Что ему? Гражданский. За что умирать?

- Не за что, конечно.

 

Тем временем командир потихоньку сполз под стол. А Костя-Павлик потянул к себе выроненный убитым автомат и, щёлкнув металлом скобы, снял оружие с предохранителя.

- Костя, оставь это.

Подал голос командир.

Костя Павлик в недоумении обернулся.

- Оставь. Положи автомат, Константин. Сейчас выйдем к ним, поговорим.

Повысил голос командир.

- Ты чего Вениаминыч?

По прежнему отказывался понимать командира Костя-Павлик.

- Ничего, положи автомат. Мы гражданские, не военные! Сейчас выйдем, объясним. Поговорим.

Настаивал командир экипажа.

- О чём с ними говорить?

Продолжал недоумевать Костя-Павлик.

 

- Эй русские! Летчики, выходи! Зачем там сидите? Разговор есть.

Раздавались смешки с улицы. Убедившись, что лётчиков никто кроме убитого ими солдатика не охранял, духи не таясь курили и перебрасывались шутками на своём языке.

- Арби, все кунги пустые.

- Хорошо, этих возьмём. Поторопите, пусть выходят.

 

Несколько боевиков, поднявшись с корточек, направились к кунгу с лётчиками:

- Выходи, сука. Не выйдешь уши отрежем! Долго ждать ещё? Выходи, а то сейчас за яйца выволоку!

 

Подкрепив ругань несколькими выстрелами, звякнувшими по кунгу пробивающими металл пулями.

- Понеслась, - мрачно прошипел разведчик, оглядываясь на голоса и выстрелы.

- Пиздец летунам, - шевельнул остатками губ танкист.

- Жаль...,- вздохнул контрактник и отвернулся.

 

- Штурман Павлов - сдать оружие!

Наседал из своего укрытия командир и кричал в открытую дверь кунга:

- Сейчас выходим. Не стреляйте!

- Никто никуда не выйдет.

Неожиданно зло отрезал Костя, укладываясь у обреза входа, рядом с мёртвым срочником.

- Штурман Павлов! Сдать оружие! Я подам рапорт! Это приказ! Отставить! Ты что творишь, мудак!?

Срываясь на визг кричал командир из под стола.

А Костя, устроившись как можно удобней, припал к автомату, выцеливая направляющихся к кунгу духов.

 

Услыхав звук первых выстрелов из кунга, тени вернулись и внимательно следили за происходящим:

- Ай да толстый, - удивлённо кашлянул танкист.

- Прямой мужчина, - одобрительно произнёс разведчик.

- Самец, - улыбнулся контрактник.

 

Но Костя-Павлик не слышал, что говорили эти трое. Он не ощущал их одобрительную поддержку. Костя-Павлик спокойно, как в тире срезал короткими, оглушающими с непривычки очередями, мечущихся в свете прожекторов духов. По металлическим стенкам кунга со свистом щёлкали ответные пули. Духи, шарахнувшиеся в стороны, открыли ответный огонь. Командир визжал что-то из своего угла, а не обращающий на него внимания Костя-Павлик стрелял в темноту. Не задумываясь о том, что будет после того как закончатся патроны в рожке, Костя просто стрелял - садил расчётливо по вспышкам из темноты, не ощущая ни радости, ни страха. И три тени одобрительно улыбались, видя его скоротечную победу.

 

Когда автомат умолк, Костя стал обшаривать мёртвого солдатика в поисках полного магазина. Командир продолжал визжать из своего угла:

- Павлов, пидарас! Ты что натворил?! Ты понимаешь, что нам пиздец теперь?! Ты это понимаешь, долбоёб??!

 

Костя сосредоточено пыхтя продолжал искать патроны.

- Молодца, Костик. - Улыбался обугленным ртом танкист.

- Как на стрельбище по ростовым. - Кивал остатками головы разведчик.

- Шестерым пиздарики. - Подытожил контрактник.

- А остальные?

- Пятеро раненых. Их свои забрали.

- Значит завтра в Ростове будем.

- Теперь наверняка.

- Вот и славно.

И тихо переговариваясь, тени удалялись в сторону взлётки.

 

..По прибытии в Питер Костю-Павлика долго трепали в соответствующих органах. Из рапорта Михаила Вениаминыча Сорокина было ясно, что находящийся в состоянии алкогольного опьянения штурман Павлов устроил стрельбу из огнестрельного оружия, в ходе которой шестеро мирных граждан были убиты и многие получили ранения. Так что ничего хорошего штурмана Павлова не ожидало.

 

Костю-Павлика отстранили от полётов. Разбирательства длились почти год. Но внезапно командир экипажа Сорокин загремел в дурдом. И дело Кости-Павлика спустили на тормозах. Но из авиации всё-таки выперли на заслуженную пенсию по выслуге лет.

 

Говорят, что бывший командир Кости-Павлика тоже плакал, лежа в дурдоме. Плакал, и всё время просил защитить его от трёх изуродованных мертвецов, приходящих к нему в палату.

Но врать не буду, как плакал Михаил Вениаминович, я не видел.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6366480_m.jpg

 

Трофей Победителя

 

 

Алексей Сквер

 

 

Светило солнышко и ночью и днём.

Не бывает атеистов в окопах под огнём. /Егор Летов/

 

 

То, что Витька копает немца, выяснилось очень быстро. С немчурой всегда так: куча пуговичек, бляшечек и прочей мелочовки, заканчивая когда-то заботливо берегущимися предметами личного обихода. Зажигалочка, опасная бритва (в хорошем состоянии, между прочим) даже полууничтоженный землёй и временем перочинный нож.

 

Копать немца, конечно, интересней в плане находок, но Витька остро ощущал ложку дёгтя в этой бочке «интересного». Во-первых, всё-таки врагом был, гад. Во-вторых, задача первостепенная - своих перезахоронить, тех, что пали без вести и счёту в ту страшную войну. И самое малое что он, Витька, мог для них сделать, это отдать последнюю дань уважения их героическому самопожертвованию.

Как ещё отблагодарить тех, кто давно сложил за тебя голову, только надеясь на твоё существование, и с этой надеждой бесстрашно шагнул навстречу смерти.

 

Изредка удавалось найти медальон и вернуть имя костям неизвестного никому героя, так и пролежавшими с войны безымянными и бесхозными, неоплаканными родными и близкими.

 

Но миноискатель запищал именно над немцем на этот раз, а он, к сожалению, не умеет идентифицировать принадлежность останков заранее. Строго говоря, он и не реагирует на кости. Только на металл.

 

Даже если и понимаешь, что копаешь немца, уже ж не бросишь. Тоже ведь жертва войны, по сути. Да и у них медальоны водились. Опять-таки, азарт при поиске предметов того сурового времени всё же присутствовал. Пусть без глубокого внутреннего осознания выполнения по-настоящему полезного, нужного, а главное, правильного дела. С наглядным и убедительным доказательством того, что не зря наши так кучно полегли в этом районе.

 

Вот он – Ганс или Курт, или кто он там. Хорошо экипированный и подготовленный, пришедший сюда, чтобы провозгласить себя хозяином и справедливо получившим то, зачем пришёл. Свой личный кусок русской земли... да и тот, в итоге, скорее в аренду.

 

 

Яма уже получилась приличная, но Витька, будучи достаточно опытным поисковиком, не торопился, тщательно просеивая осторожно выгребаемую землю вперемешку с останками. Мало ли? Вдруг действительно медальон? Капсула с личными данными, позволяющая определить имя погибшего. А он, что у немцев, что у наших махонький, только у немцев он пластиковый, говорят, сам Витька немецких медальонов ещё не видел.

 

Если торопиться, то пропустить - раз плюнуть. Обидно ведь, столько трудов и всего-то ради парочки старых железяк, которые в лучшем случае попадут в местный краеведческий музей, а то и вовсе в школьный.

 

Другое дело – солдатский медальон. Наши-то всё больше гильзами пользовались… напишут на клочке бумаги имя и адрес, да и заплющат в гильзу. Голь на выдумки хитра, да вот среди кучи стреляных гильз нужно очень внимательным быть. Коррозия медальоны маскирует до неузнаваемости порой...

 

Рядом крутился Шкалин, но интересовался с безопасного расстояния:

- Витёк, есть чо?

- Серый, уйди по-хорошему. – Витька, который раз уже отгонял его от своих находок, лежащих тут же на краю ямы на заботливо расстеленной тряпке.

- Ну, дай поглядеть-то! – канючил Шкалин. – Жалко тебе что ли?

- Да – жалко, – отрезал Витька. – Потом посмотришь. Иди лучше своим раскопом занимайся.

- Вить, да там фигня у нас одна… сапоги сгнившие да гильзы….

- Вот и иди, может медальон найдёшь…

 

Витьке было пятнадцать, и он уже три года как ездил на поисковые вахты. Считался опытным поисковиком и пользовался давно заслуженным доверием начальника поисковой группы, учителя истории в их школе, Марата Мидхатовича Дамиева.

 

По совести говоря, без Марата Мидхатовича никакого поискового отряда и не было бы. Но он, одержимый всем, что было связано со Второй Мировой, сумел сначала на голом энтузиазме, а потом уже и выбивая какую-никакую господдержку, организовать поисковый отряд при школе.

 

Он сумел растолковать своим ученикам благородную суть такой работы. Её необходимость. Преступность забвения подвига прадедов. К тому же романтика выезда на природу с перспективой нескольких ночёвок в палатках, пищей, приготовленной на костре, вечерних обменов мнениями и о проделанной работе (которой можно смело гордиться), и о подробностях тех боёв, на месте которых они работали - всё это было приятным дополнением к такому сладкому чувству самостоятельности. Чувству, которое рождалось в момент именно его, Витькиного, решения ехать в экспедицию. Практически единоличному планированию расходования собственного времени на то, чем решил сам заниматься. А не по указке достающих подчас своими наставлениями, как надо жить, родителей.

 

Отец Витьки поначалу относился к увлечению сына как к ребячеству и детской блажи. Чем бы детё не тешилось, лишь бы не вешалось да оценки были в порядке. Ведь образование – будущий кусок хлеба. А папа Витьки уже давно дал понять сыну, что умение зарабатывать свой хлеб (желательно с маслом) и есть главное качество настоящего мужчины, определяющее его как добытчика, способного заботиться о близких.

 

- Сынок, та война уже быльём поросла. Ну, лежали кости в полях 70 лет и что изменилось оттого, что вы их перезахоронили? Ни-че-го! Коэффициент полезного действия - ноль. Ни мёртвым от этого ни жарко, ни холодно, ни живым серьёзной пользы, кроме как утилизации неразорвавшихся боеприпасов. Да и те, ты говоришь, в большинстве своём сгнили и давно не опасны. Ну, разве что на свежем воздухе… палатки, гитара… основные навыки выживания. Понимаю. Костёр развести, поесть себе сварганить. Польза, хоть и сомнительная… за три года давно уже было пора всему научиться и пробовать осваивать какие-нибудь другие занятия. А ты всё играешься в туриста, лоб здоровый, – ворчал отец, но серьёзного противодействия сыну не оказывал.

 

А мама вообще интересовалось его походами только в момент сборов. Исключительно с точки зрения экипировки и подготовки, необходимых для сытого существования вне цивилизации. Ну и по возвращении чрезмерным вниманием и всякими лишними обнимашками показывала, что скучала. Да и то в первый день по приезде из экспедиции.

 

Что творилось в походах, она не выясняла. Сын доволен, здоров, сыт – что ещё ей, как маме, нужно для счастья? Женщина же, чего с неё взять? У неё и так полно своих забот по дому, да и работа, дача опять же. Пока никто не заболел и не голоден, пока все одеты и не обращаются с просьбой помочь, успеть бы своё намеченное к исполнению разгрести, да так, чтобы осталось время книжку какую перед сном почитать.

 

Словом, вырос Витька в обычной семье, в которой всякое бывало. Однако это «всякое» было решаемо, поправимо и оговариваемо. Каждый имел право на личные интересы, если они не мешали благополучию всей семьи или кому-то конкретно из её представителей.

 

Тут, правда, была поправочка… всё-таки часть того, что жизненно необходимо Витьке для дальнейшего развития, определяли пока что родители. И хоть Витька умом понимал, что они правильно заставляют его, например, держать дурацкую и нелюбимую химию на уровне четвёрки, однако таким свободным, как в поиске, он себя нигде больше не ощущал. Это было по-настоящему его личное дело, к которому родители не имели никакого отношения. И ему нравилось это восхитительное чувство самостоятельности.

 

В лесу нет ни пап, ни мам, прощёлкал клювом, и никто не прибежит исправлять то, что ты запорол. Чуть что на самотёк пустил, поленился – получи результат и не жалуйся. Но у ЭмЭмДемса (школьное прозвище Марата Мидхатовича, намертво прилепившееся к нему за созвучные инициалы и за некую неуловимую схожесть с красным персонажем известной рекламы) особо не забалуешь. В раз трудоустроит.

 

Эмэмдемс был из тех людей, что не могут сидеть на месте без дела и при этом обязательно сделают всё, чтобы окружающие вышли из своего обычного сонного состояния и увлеклись его очередной идеей. Человек-моторчик. При этом он был натурой увлекающейся и требовал основательного подхода к тому, чем ты занимаешься.

 

Предмет Эмэмдемса давался Витьке без особого напряжения. К тому же местами было даже интересно, но, по сути – знай, даты запоминай, и четыре у тебя уже в кармане. Так было до прихода в их школу нового учителя истории.

 

Витька моментально съехал на тройки и уже собирался махнуть рукой на отсутствие своих усилий по вытягиванию оценки, как Эмэмдемс сам подозвал его после очередного позорного бичевания у доски, где Витька невнятно мямлил остатки недоученного вчера параграфа по истории.

 

- Виктор, нам надо поговорить, задержись – Эмэмдемс снял свои очки и аккуратно уложил их в пенал. В таких случаях папа обычно говорил: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться», а мама, закатив глаза к потолку, обязательно добавляла: «Вот вы мужики – вы и разбирайтесь». И картинно уходила, будто бы она ни при чём. И это не её удивление вчерашним опозданием с прогулки на час, стало причиной папиного внимания.

 

- Витя, ты можешь и должен знать историю на пять. А у тебя тройка, потому что ты вообще не учишь предмет! – сразу взял быка за рога Эмэмдемс.

- Я вчера читал… честно… - уныло и самым печальным голосом начал Витька. Но Эмэмдемс только досадливо отмахнулся, не желая слушать.

- Вот именно! Читал! А надо понимать, что ты читал и прочёл! Что ты вычитал и что нового узнал! Ты уже взрослый парень, а не понимаешь, что не нужно изображать, что ты учишь историю, её надо учить! Ты только себя обманываешь. Не меня. Ещё и мучаешься сам. Тратишь время на то, чтобы сделать работу плохо, и в итоге и время упущено, и работа не сделана. Зачем тогда вообще брался? Пошёл бы уж сразу в хоккей во дворе погонял бы, хоть какая-то польза.

 

Витька слушал отповедь историка, по инерции не особо вникая в воспитательный процесс. Сейчас историк напоминал ему папу, который очень любил рассуждать о коэффициенте полезного действия.

 

Но тут Эмэмдемс его удивил:

- Виктор, я вообще-то тебя не за этим звал, просто обидно за тебя стало. Ведь можешь, а не хочешь. Ну, ничего. Скоро сам всё поймёшь. Я вот тут собрался поисковой отряд при школе создать. Всё серьёзно. Будем ездить по местам боев и искать останки погибших, не захороненных с тех времён солдат. Дело очень серьезное, так как там полно оставшихся с войны боеприпасов. Есть и такие, что до сих пор могут взорваться. Это я тебе сразу честно говорю. Но смотри, когда дома будешь рассказывать о моём предложении, про это лучше молчи. Зачем зря волновать родителей?

 

И всё. Вот так Витька и попал в поиск. А какой пацан откажется от уважаемого и опасного дела, требующего благородно «не волновать родителей»? И жизнь Витьки изменилась. Эмэмдемс развил кипучую деятельность. Провёл личный отбор новобранцев и организовал факультативные занятия. Попутно начал выбивать необходимые разрешающие бумаги и снаряжение, но это Витьку уже не касалось.

 

Попав на факультатив, он впервые по-настоящему чем-то заинтересовался. Эмэмдемс приносил интересные книги и рассказывал то, что могло действительно пригодиться в походе. Подготовка к первому выезду велась основательная.

 

Все восемь человек вовлечённые в процесс с увлечением изучали и уясняли все, что могло бы понадобиться в предстоящей работе. Эмэмдемс сразу дал всем понять, что это не увеселительная прогулка с ночёвкой на природе, а серьёзная работа, требующая внимательного и скрупулезного подхода.

 

Требовалось изучить вооружение тех лет, причём с обеих сторон, принцип его действия, правила работы при обнаружении взрывоопасного предмета.

 

Всё это глоталось с неизвестно откуда взявшейся ненасытностью. Попутно подтянулась история, и незаметно изменилось отношение почти ко всем предметам (о! ненавистная и не поддающаяся осмыслению химия!). Теперь Витька уже не тратил время попусту, и если уж брался что-то учить, то старался вникнуть в то, чем занялся.

 

- Запомните, некоторые ошибки могут стоить вам жизни. Поэтому вы всегда должны твёрдо понимать, что и для чего вы делаете. Оружие и боеприпасы халатности не прощают, – вдалбливал Эмэмдемс после изучения принципа работы гранаты «Ф-1» и способов использования её в виде противопехотной мины.

 

Так в войну делали… ставили противотанковую мину, а под неё гранату с выдернутой чекой. Сапёр мину обезвредил – снял, а там привет от тёти-моти. Потому что не на танк ловушка была, а на этого сапёра.

 

Но это ещё что! Вот, например, немецкая мина-«лягушка» чего стоит! Прыгает от земли и рвётся шрапнелью во все стороны, и рассказывай ей потом, что война кончилась, а она проржавела и не должна прыгать. Земля-то везде разная. В болоте, может, и сгнила бы за столько лет, а вот в песке могла и сохраниться.

 

Типы почв тоже пришлось учить. Эмэмдемс впихивал в них огромное количество информации и Витька даже не успевал удивляться. Как в него столько влезает, включая школьные домашние задания? И это при жуткой нехватки времени и постоянном поиске необходимого справочного материала.

 

Папа как-то полюбопытничал из-за плеча и только хмыкнул. Серьёзность подхода сына к своему хобби его устраивала. Витька тогда читал в интернете статьи о ведении боёв под Вязьмой в 41-ом году, когда наши войска пытались сдерживать натиск группировки противника в три раза большей по численности и превосходящей наши силы в разы по технике и вооружению. Просто хотел посмотреть места, намеченные на очередную экспедицию, и как всегда увлёкся тем, что там происходило. В сети даже видео на эту тему оказалось.

 

Отец, хоть и ворчал, но поддерживал увлечение сына, с гордостью объявляя каким-нибудь гостям что, мол, мой-то охламон не гоблинов по компьютерам гоняет (ага, много он знает!), а занят серьёзным делом. Но это было приятно… просто приятно слышать, как твой отец гордится тобой. И это тоже было новое, ранее не испытанное удовольствие и удовлетворение собой и своим делом, приносящим вот такие нежданные приятные плоды.

 

А уж что говорить о самом поиске? Красивейшие и до сих пор малохоженые полуглухие места Российской глубинки. Места боевой славы предков. Кстати, на деле оказалось, что Эмэмдемс сильно сгущал краски, пугая опасностью. С тех пор Витька успел повидать огромное количество всевозможных военных железяк и их фрагментов, которые в подавляющем своём большинстве были непригодны даже для музея не то, что по прямому назначению.

 

Время и окружающая среда безжалостно стирали остатки некогда кровопролитных боёв, превращая их в прах. Многое из найденного рассыпалось прямо в руках, но, бывало находили и что-то стоящее. Точнее каждый раз что-нибудь да везли в организованный при школе музей, очередное детище Эмэмдемса.

 

Основная часть экспозиции посвящалась Великой Отечественной Войне, вот её и пополняли экспонатами. И был угол, посвящённый Афганистану. Два выпускника Витькиной школы погибли там, и их фотографии со скупыми словами коротких биографий нашли своё место на одном из стендов.

 

Как оказалось, Эмэмдемс и сам был на той войне. Никто и не догадывался, пока он не пришёл в школу с медалью «За отвагу» проводить Урок Мужества. По нему ведь и не сказать-то было, что воевал. Не тянул он на образ героя. Ранние залысины, округлившееся брюшко, очки при чтении с листа, беспокойные руки, не перестающие жестикулировать во время разговора.

 

Единственное, на чём сходились все, это то, что у него не забалуешь, хоть и выглядит как батан. И если он по какой-либо причине делал вывод, что ты сознательный вредитель, то от него просто не было спасения, а в особо тяжких случаях - вплоть до обстоятельной беседы с родителями.

 

Как было, когда Ярик привёз на Вахту Памяти бутылку водки. Эмэмдемс, вскрыв эту неумелую пьянку, моментально и вышиб Ярика, как зачинщика, из отряда. Тот потом полгода просился обратно и без толку.

- Он знал, что делал, и понимал. Разрешил себе раз - разрешит и второй, а мне в лесу те, в ком я не уверен, не нужны, – отмахнулся от их общей просьбы за Ярика Эмэмдемс. – Вы поймите, ребята, есть люди, на которых нельзя положиться. Они вроде бы и не плохие, но слабые. Для них их удовольствия важнее общего, даже самого важного дела. И вот один такой Ярик способен испортить результат работы всей группы. А представьте такого Ярика в войну рядом с вами в одном окопе! Вам танки останавливать надо, а он напился со страху, а то и вовсе убежал, дело-то гиблое, сами видели, что там творилось в те времена.

 

 

Тут он был прав. Насмотреться пришлось всякого. И жизнь оказалась совсем не такой, как представлялась тогда, при подготовке к первому походу.

 

Человеческие кости вовсе не внушали ожидаемого ужаса или страха. Скорее вызывали чувство безмерного уважения.

 

Витька первый раз копал нашего пулемётчика. Такой вывод сделал Эмэмдемс, когда они вместе с Витькой поднимали найденные в земле кости вперемешку с неимоверным количеством стреляных гильз. И хоть пулемёт так и не нашли, как ни рыскали вокруг, но позиция, на которой погиб этот неизвестный пулемётчик, была уж больно хороша: вся местность как на ладони. Куда ещё пулемёт ставить при обороне? Самое место.

 

Всё, что осталось от того бойца - кости да звёздочка с пилотки, ставшая первым экспонатом в их музее. Да ещё куча стреляных гильз как подтверждение того, что он не просто так отдал свою жизнь и делал это, не собираясь отступать.

Трудно не проникнуться уважением к тем, кто погиб, защищая Родину.

 

Отдавая дань павшим, и перезахоранивая их останки в братских могилах, Витька часто думал о том, что очень жаль, что попадается так мало медальонов. Самых ценных находок для любого поисковика.

 

Поднять бойца с медальоном, выяснить его личность, боевой путь, найти оставшихся родственников и дать им возможность оплакать останки их родного и любимого человека, отдавшего жизнь за весь наш народ – вот истинная цель работы любого поисковика.

 

Железки – это, конечно, интересно, но люди во сто раз важнее. Витька понял это, когда на место раскопок при проведении Всероссийского слёта приехали ветераны, участвовавшие в тех боях. Три дряхлых старика и одна, также с трудом двигающаяся при помощи палки старушка.

 

«А ведь сейчас мы могли бы хоронить кого-нибудь из них, даже не представляя кого хороним!» - прошила тогда Витькино сознание мысль. И каково им видеть эти места через столько лет? Смотреть на останки погибших, которых они, возможно, когда-то знали? Именно тогда Витька до конца осознал всю серьёзность и важность своего увлечения-работы. Глядя на слёзы этих стариков и слушая слова их благодарности, обращённые к торжественному построению Слёта, он понимал, что за этих стариков говорят сейчас все те, кто незаслуженно забыт… брошен… не найден. Умер, но стоял до конца и не сдался, так и оставшись навечно в воронке, где принял последний бой. И что долг перед ними не может быть оплачен, пока последний солдат не будет поднят из земли и похоронен.

 

Только здесь, по-настоящему соприкоснувшись с тем что кости павших действительно просто разбросаны по полям и лесам, представив каково это было во времена, когда они ещё лежали кусками порванных тел и сухожилий в лужах крови, которую не успевала впитывать земля, он осознал насколько действительно страшной была та война.

 

Ведь всё кругом было просто усеяно трупами, чуть копни. Но это только говорить легко, чувствовать правильность таких мыслей. А на деле… работы просто уйма.

 

Жертвы были колоссальные. Иногда попадались такие места, где вообще было не разобрать, фрагменты скольких тел подняты? Чьи тут наши, а чьи немецкие? Как застала их смерть в последнем переплетении сражающихся за жизнь тел, так и остались они в земле, навечно смешавшись и став неразлучными.

 

По поводу немцев Эмэмдемс как-то выдал им целую лекцию. Не все там были фашистами. Были и антифашисты. Предателями они были для своих или нет? Сложный вопрос. Витька так до сих пор и не мог дать на него вразумительный ответ. Вроде бы правильно всё – против фашистов. Но ведь это автоматически против своих. Стал бы вот Витька стрелять в русских, если бы какой-нибудь Гитлер начал командовать в нашей стране?

 

Эмэмдемс только довольно посмеивался и повторял на подобные вопросы или темы свою любимую фразочку:

- Думай, голова, шапку куплю!

Это означало «тебе решать». Только тебе и никому другому.

 

Не любил Витька заморачиваться на подобные темы долго. Что толку гадать? Работы полно здесь и сейчас. Той, которая насквозь понятна и должна быть выполнена. Чего гадать о том чего, слава богу, и нет вовсе?

 

Ещё Витька начал ходить в спортзал качать мышцы. Поисковая работа - это не лёгкая прогулочка. Нагрузки бывают будь здоров. И ходить по пересечёнке на далёкие расстояния (особенно если проводник из местных и сулит не тронутые копателями, по причине удалённости, места). И копать до кровавых мозолей (особенно если блиндаж). И тащить обратно по той же пересечёнке и на такое же расстояние кучу немаловесящих находок, будучи вымотанным целым днём раскопок и просеивания земли в поисках заветного медальона.

 

Нет. За три года так и не повезло. Их отряд нашёл четыре медальона за время своего существования. Два оказались нечитаемы и не подлежащими восстановлению. Один удалось прочесть. Некий Кузьма Муштаков из деревни Красная, Смоленской области. Поиски родственников результата не дали, да и деревня та давно сгинула. Поиски в архивах тоже ничего не принесли. Обычный рядовой боец, принявший смерть на Калужской земле, там его и похоронили с отпеванием. Всё честь по чести.

 

А с четвёртым вышла хохма. Там не было ни адреса, ни имени. Какой-то шутник тех лет написал на клочке бумаги самое известное русское слово, которое спустя четыре года было во множестве нацарапано на Рейхстаге, и запечатал гильзу. Лучше бы имя написал, а то, как хоронить-то? Смеялся даже Эмэмдемс. Тоже похоронили по-людски, а медальон пошёл в музей. Только свои знали его реальную историю, и послание к потомкам им содержащее.

 

В глубине души Витька мечтал о настоящем результате. Найти медальон и родственников погибшего. Хоть один. Муштаков так и не дождался родных. А может быть их и нет уже давно, немцы-то с мирным населением не особо цацкались. Бывало и деревнями жгли. Фашисты же. Возомнили себя сверхнародом, которому можно уничтожать остальные народы и творили, что хотели. Думали, победят, и никто с них за эти зверства не спросит.

 

Только так не бывает. Теперь Витька точно знал, что всегда наступает момент, когда нужно отвечать за свои поступки. Сколько бы ты ни надеялся на то, что ничего не выплывет наружу или на то, что тебе всё сойдёт с рук, обязательно случается нечто и приходится расплачиваться. И это справедливо. Нужно всегда быть готовым отвечать за свои действия. Нужно всегда отдавать отчет себе в том, что ты делаешь и причиняешь ли ты кому-нибудь своими действиями вред. Иначе чем ты лучше Гитлера? Он и не подозревал, сколько в России людей готовы были стать вот такими безымянными героями, готовыми умереть, но не сдаться. Иначе, наверное, и не полез бы.

 

И немцы несли крупные потери, пытаясь сломить оборону плохо вооружённых и нескоординированных сил Красной Армии. Изо всех сил стремились сломить сопротивление и взять Москву. Даже был момент, когда это им почти удалось.

 

Витька представлял, какое отчаянье царило в те дни в сердцах последних защитников Москвы, знавших, что за их спинами больше никого нет. И между сильным хорошо вооружённым и обеспеченным врагом и беззащитными мирными жителями нашей страны больше никого не осталось. И с этим сознанием сражались так, что умудрились остановить врага на подступах к столице. Не сдавались даже тогда, когда казалось, что враг почти победил. Сражались до конца и выстояли ценой своей жизни. Продержались ровно столько, сколько потребовалось на перегруппировку войск. Дождались подкреплений. Собрались с силами и каааак дали в ответ контрударом, да как погнали до самого Берлина. Но сколько ещё предстояло, прежде чем закончилась война.

 

Витька успел побывать на Курской земле, где миноискатель бесполезен. Земля там везде звенит от того количества металла, который остался со времён пожалуй самой грандиозной битвы Великой Отечественной.

 

Витька бывал в Брянских лесах и болотах, да где он только не бывал. На местах боёв царила одна и та же картина. Едва заметные линии траншей, давно уже потерявшие форму и ставшие похожими на природные канавы. Воронки былых блиндажей. Видел кости, которые и копать-то не надо. Так и лежат почти что на поверхности. А уж железяк разных насмотрелся - пропасть. Да только толку-то с них. Все в ужасном и нерабочем состоянии, покореженные и проржавевшие насквозь фрагменты винтовок и автоматов, касок, мин, гранат, снарядов.

 

Под Брянском даже части разбитых орудий и миномётов. Ещё говорили, что в самых дебрях леса танк стоит наш. Но туда Эмэмдемс идти отказался. Добираться долго, учитывая дорогу назад, а делать там нечего. Явно всё ценное с точки зрения поиска там уже подобрано и найдено. Чёрные копатели ведь тоже не просто так по лесам с миноискателями лазают. Эти шакалы уже давно промышляют поднятием, восстановлением и торговлей всем, что находят. Для них это бизнес. Нажива. Ни стыда, ни совести у сволочей.

 

Громоздкий железный хлам так и оставляли на месте. Армейские сапёры, обычно присутствовавшие на местах ведения раскопок, неизменно забирали всё, что было похоже на то, что может взорваться и в последний день выезда взрывали всё найденное. Трудно было понять, детонировало ли там хоть что-нибудь или просто превращалось в пыль давно оконченной войны?

 

Витька не считал её оконченной. Он видел себя пришедшим на место, где деды стояли насмерть и чувствовал, что для него точка не поставлена. И пусть война давно прошла, она не может быть окончена, пока земля усеяна брошенными без погребения костями её защитников. И поэтому железки приелись ему довольно быстро, а вот нахождение медальона стало навязчивой идеей.

 

В отряде это все знали, но относились с пониманием. Конечно же, все таскали по домам разную найденную мелочевку, не представляющую исторической ценности. Всякие найденные пуговицы, пряжки, бывало, и патроны, если попадались в приличном состоянии. Витьку это всё не интересовало. Ему был нужен результат. Настоящий. Такой, чтобы потом мог вспомнить, что хоть одного, но вытащил сам, восстановил имя и отдал родным. Поставил себе такую цель. Поэтому на раскопе очень скоро стал работать один.

 

Эмэмдемс ему доверял и разрешил копать в одиночку. Обычно он разбивал всех по парам, сам брал миноискатель и расставлял отряд по зазвеневшим местам. Один начинал копать, а второй тут же принимался просеивать откинутую землю. Витька гнал напарников, не протерпев и получаса совместной работы. То напарник плохо копал, то невнимательно просеивал откинутую землю, тут Витька и впрямь демонстрировал только что найденный за растяпой комсомольский значок.

 

«Это он медальон пропустить боится», - поставил диагноз постоянно недовольному Витьке отряд. И это стало даже на какое-то время предметом шуток. До Витьки обычно подкалывали Серёгу Шкалина. Тот тоже был одержим, но совсем другими вещами. Этот фанател от всего немецкого.

 

Дома у него скопился внушительный арсенал немецкой атрибутики, и на каждом выезде Шкалин с упорством маньяка искал что-нибудь новенькое. То каску домой везёт, то ещё какую-нибудь дрянь. Если кто начинал копать немца, Шкалин тут же оказывался рядом, всячески пытаясь участвовать в процессе. Эмэмдемс даже делал ему внушение, но это не помогло.

 

Одержимость всем немецким сделало Шкалина объектом насмешек вплоть до прилепившейся клички «Шакал». Тот, конечно, обижался, но страсть свою так и не оставил. Теперь все дружно переключились на Витьку. Последний раз, когда ему давали напарника на раскоп, даже произошла драка. Витька поссорился с Вадимом Белых, своим одноклассником и таким же членом отряда, участвовавшим в раскопках с самого его основания, добродушным увальнем, у которого вечно что-то ломалось, разбивалось или приходило в негодность, к чему он притрагивался.

 

Витька тогда достал из земли котелок. Обычный армейский котелок, который преспокойно лежал на краю раскопа, пока Белых на него не наступил по неосторожности. Вот тут-то и произошла драка. Их растащили, и Эмэмдемс ещё час читал всем лекцию о товариществе и дружбе. О том, что русские всегда придерживались правила «сам погибай, а товарища выручай» и ещё много чего.

 

Витька был вне себя от невнимательности Белых:

- На котелке же может быть нацарапано и имя и что угодно, а этот мамонт слепошарый… - в дикой досаде огрызался Витька, растирая ссадину на скуле.

 

У Белых был разбит нос и, кроме слова «псих», он ничего не говорил. Вот после этого случая Витька и стал работать один. И все дрязги с его участием ушли в прошлое. Теперь он сам копал и сам просеивал землю. Работал медленнее, но тщательнее. Даже как-то подарил Шкалину губную гармошку. Нашел, копая нашего бойца. Наверное, была трофейная, а в музее к тому моменту уже была одна такая и тоже в хорошем состоянии, вот и отдал. Шкалин был вне себя от счастья и записал Витьку в свои друзья. Эмэмдемс смотрел на такие вещи сквозь пальцы. Не оружие и боеприпасы домой тащат же. А вся остальная безобидная мелочевка, поднятая из земли – так… сувениры на память о тех страшных днях. Пусть уж лучше вот такие железки по домам растаскивают, чем по подворотням водку пьют.

 

..На этот раз Витька копал немца. Давно бы мог попроситься копать что-нибудь другое. Но он взял себе за правило ничего не просить. Поставили работать сюда – работай. Трудно представить себе прадеда, который сказал бы своему командиру: «Не сажай меня вот в этот окоп… тут мне не нравится, хочу вот в тот».

 

Шкалин достал настолько, что пришлось кинуть в него ком земли, изображая раздражение. Он, отбежав шагов на десять и покрутив пальцем у виска, остался на безопасном расстоянии, не сводил глаз с Витьки. «Ну вот вылитый шакал,» - ещё подумалось Витьке, когда он нащупал,… ну-ка, ну-ка… Не может быть!!! В его руках оказался маленький шестигранный чёрный пенал. Пластиковый. Вскрывался пенал в середине. Просто раскручивался, как обычная шариковая ручка, видимо. Но вскрывать на воздухе его, конечно, было нельзя.

- Чё там? – подал голос почуявший неладное Шкалин.

- Вооо, – всё ещё не веря в свою удачу, продемонстрировал ему свою находку Витька. И тут же его радость начала угасать от понимания того, чей это медальон. – Блин, фашистский.

Шкалина два раза звать не пришлось, и он уже был рядом, протягивая руку:

- Дай заценить!

Витька тут же убрал медальон.

- Ха… дай ему… дай уехал в Китай. Слыхал?

- Ну и не надо. – Шкалин покосился на тряпку с находками Витьки. – Иди, Эмэмдемса обрадуй. Я потом у него посмотрю. – И презрительно сплюнул в сторону. Витька тут же понял ход мысли Шакала и, поразмышляв с секунду, протянул медальон Сергею. – На, сам отнеси… мне дальше ещё копать, чёта не пойму, где у него ноги…

Шкалин тут же скис, но медальон взял. Покрутил его перед глазами и печально вздохнул:

- Вееещь. – И опять покосился на тряпку – А там у тебя чего? Бритва что ли? «Золлингер»?

- Слушай, иди уже. Не мешай работать! – Витька добавил угрозы в голосе. – Потом вечером посмотрим, я сам ещё пока не разглядывал, – более миролюбиво добавил он, обосновывая отказ. Тем более что все в отряде знали его пунктик на этот счёт. Сначала Витька собирал все, что удавалось найти, и только потом, в лагере, начинал внимательно разглядывать и, по возможности, чистить.

 

Так и с губной гармошкой было. Тогда точно так же исходящий слюной Шкалин прилепился к нему намертво банным листом. От Шакала всегда было трудно отделаться. Тот ещё раз печально вздохнул, но, не найдя больше поводов добраться до Витькиных трофеев, сделал шаг назад. – Ладно, пойду обрадую Эмэмдемса. Пусть обоссытся от счастья.

Витька проводил его мрачным взглядом, не нравился ему Шкалин. Вот уж действительно шакал. При Эмэмдемсе всегда вежливый, внимание изображает, вопросы задаёт. Знает, что Эмэмдемса хлебом не корми, дай рассказать про Вторую Мировую, и багаж знаний на эту тему у него действительно академический. Изображает из себя заинтересованного, а за спиной всякие гадости говорит,… да и работать не заставишь. То дежурный по лагерю, то просто у всех на подхвате или хвостом за Эмэмдемсом бегает, когда тот берётся за миноискатель. Всё выпрашивает сам с ним поработать. Гнилой он какой-то.

 

Витька опять посмотрел на раскоп. По правде говоря, настроение было испорчено. Никакой радости от своей находки он не испытывал. Только разочарование. Руки, что называется, опустились. Столько мечтал об этом моменте и на тебе. Жизнь опять оказалась не такой, какой мечталась и планировалась.

 

То, что такое с ним происходит с довольно завидной регулярностью, начинало злить. Злить и конкретно доставать. Точнее жалеть себя за невезучесть. Как с этим бороться?

 

Размышляя, он осмотрел раскоп придирчиво ещё раз и решил покопаться в правой его части. Удача и тут улыбнулась ему. Там-то ноги немца и нашлись, в полусгнившей обуви. То ли его разорвало, то ли лежал как-то уж больно хитро… Витьке недолго пришлось ломать голову.

- Это всё? – Эмэмдемс навис над ямой.

- Да вроде. Марат Мидхатыч… - если только рёбра какие пропустил. Крупное вроде бы всё достал. Прозвонить бы ещё раз.

- Заканчивай тут. И так ты у нас теперь герой выезда. Я сам второй раз немецкий медальон вижу. Повезло. Молодец. Добился-таки…

- Да ну… это ж не наш… - попытался отмахнуться Витька.

- Витя, это ты зря.. каждый их медальон, найденный нами, никогда не лишнее напоминание немцам, куда им соваться больше не следует, чтобы их медальоны вот так же через 70 лет не выкапывали, где придётся. Понимаешь? Так что ты молодец. Давай собирай, что осталось в мешок и дуй в направлении тропы. Там перекусим, кашу уже греют, и Сашка Саакян говорит, что с той стороны берёзовой рощи есть блиндаж. Пойдём все вместе туда. На всё про всё у нас три с половиной часа остаётся на него. Это без дороги обратно. Времени, считай, нет, так что пошевеливайся.

 

Витька кивнул. Эмэмдемс всегда говорил предельно понятно. Так что переспрашивать необходимости не было. Три часа на блиндаж может оказаться безумно мало, особенно если его не копали. Хотя таких вот нетронутых блиндажей Витька не видел ещё ни одного. Везде уже кто-то за 70-то лет успел побывать. Одно радовало: мародерам медальоны без надобности.

 

Витька ещё раз внимательно оглядел раскоп, присел на корточки и прямо на месте начал просматривать землю, используя сапёрную лопатку. Отбрасывать грунт на бруствер и просеивать уже не было ни времени, ни смысла. Вот тогда-то он её и нашёл.

 

Сначала его пальцы нащупали что-то непонятное, но явно искусственного происхождения. Потом, когда он отряхнул находку от глины и песка, рассмотрел поближе, она оказалась кожаным мешочком. Когда-то кожаным, потому что мешочек разваливался прямо в руках. И был он крохотным, как ладанка. Именно иконку там и рассчитывал обнаружить Витька, не в силах отложить находку до вечера. А нашёл … серёжку.

 

Была она какой-то грубоватой, но зато с красивым красным камнем, размером с половину ногтя на мизинце. И, конечно же, золотая. Было так странно обнаружить совершенно неиспорченный временем предмет, что Витька поневоле ею залюбовался. Ну и…

И бес попутал… Не знал Витька, как себе объяснить свой поступок, но находку он положил в карман, а не на тряпку к остальным предметам, принадлежащим обладателю медальона.

 

Собрав их и захватив мешок с останками, он направился к тропе, у которой был объявлен обед. Там как ни в чём ни бывало, помыл руки и сел под дерево с обжигающей руки банкой гречневой каши.

 

О серёжке старался не думать. У него ещё был шанс положить серёжку к остальным вещам. Но он им не воспользовался, далеко отогнав от себя мысли о своём поступке предстоящей работой на блиндаже.

Как потом оказалось, блиндаж оказался пустышкой с парой гильз в качестве издёвки. Бывает.

 

Да и вообще выезд на этом дне, считай и кончился. Зарядил дождь, и нормально работать в такую погоду было невозможно. Дороги сразу размыло. Всё пошло как-то скомкано и неорганизованно под чавканье грязью и её постоянным налипанием на сапоги. Сапёры рванули найденные боеприпасы и уехали. Потом состоялось торжественное перезахоронение останков.

 

Попа на этот раз пришлось разыскивать по всей округе, так как тот, которого звали, почему-то не смог приехать. Наверное, всё то же бездорожье, когда-то сгубившее ещё обозы Наполеона. Но нашли-таки. Иль не поисковики? Потом выяснилось, что одна из предоставленных им машин (старенький «Урал» с драным тентом) с трудом слушается управления и надо её чинить. Что было дальше Витька не знал, так как его отряд попал с теми, кто уехал на первой машине («Шишиге»*).

 

Личные вещи найденного фашиста и его останки перекочевали на время в школьный музей. Ответа по медальону долго не было. Эмэмдемс ограничился установкой на то, что мужчина обязан научиться ждать, не превращая своё ожидание в страдания. И сказал, что как всё выяснится до конца, Витька узнает об этом первый.

А через две недели всё завертелось в бешеном темпе.

 

==============================

Share this post


Link to post
Share on other sites

==============================

 

Эмэмдемс вытащил его прямо с химии (дополнительный бонус к радостному известию)

- Витя, медальон сработал. Нашли родственников. Жену этого немца. Бабка под сто лет. Едет сюда. Будет не одна, конечно. В общем, едет к нам в гости. Пока не точно, но скорее всего в четверг, то бишь послезавтра, они будут все здесь. В нашей школе. И… мне конкретно дали понять по телефону, что эта бабка желает видеть того, кто нашёл её ненаглядного Пауля.

 

Видя ошарашенный вид своего ученика, Эмэмдемс расплылся и взъерошил Витьке волосы:

- Не боись… отобьёмся от немчуры… всегда отбивались. Да она и не воевать, а говорить «спасибо» едет. В общем так, после уроков ко мне…

 

У Витьки появилось нехорошее предчувствие. На самом деле, он в тайне надеялся что, как и у нашего Муштакова, у этого немца никого не найдётся, и вообще его медальон будет нечитаем (Зря что ли так долго молчат? Наверное, проблемы с прочтением возникли). Тогда смело можно было бы возвращаться к изначальной цели, но жизнь…

 

Витька за последнее время совсем извёл себя угрызениями совести. Серьгу он рассмотрел во всех подробностях. Похоже, она и впрямь была золотая, а камень действительно драгоценным. И ещё она выглядела старой. Никаких проб на ней он не нашёл. Но главное… ему некому было её показать. Отцу?

 

Простой вопрос «где взял?», который сразу же и будет задан, заставит его покраснеть. Такой же простой ответ «нашёл» в его случае никак не помогал. Все, кого он знал, и все кто знали его, прекрасно понимали, где и как он мог найти эту вещь. Витька понимал, что кому бы теперь он не похвастался своим трофеем, поймет, что он, Витька, просто мародёр. Крыса. И пусть хозяин вещи умер. Серьга не губная гармошка.

И подбросить её к остальным вещам он уже не мог. Эмэмдемс сразу бы это обнаружил, а обсуждать с ним своё крысятничество… терять лицо в его глазах… Витька был к этому не готов. Он корил себя на чём свет.

 

Только теперь он понял, что вот эта маленькая серёжка взвалила ему на плечи такой груз, который давил его и днём и ночью, не отпуская ни на секунду. Самое главное он не мог понять – зачем? Зачем он так поступил? На кой ему была эта серёжка? Почему он вцепился в неё как Горлум в своё кольцо. А именно Горлумом он себя и ощущал, глядя на эту серьгу. Хотел было выкинуть, но не стал. Это было бы ещё глупее, чем красть. Витька не понимал, как это он упустил,… ослабил контроль за своими действиями, что произошло такое…

 

Эмэмдемс ведь и об этом говорил. Бывают ошибки, за которые платят жизнью. Бывают и такие, за которые тоже приходится очень тяжело расплачиваться, как та, что совершил Витька. Выхода он не видел, а теперь вот едет эта бабка, которой… которой придётся смотреть в глаза. Наверняка это её серёжка. И он не у немца её украл, а у неё… И это уже в корне меняет дело. Вот он уже и не мародёр, а просто вор.

 

До приезда старой карги Витька был в аду. Держался, как мог и внешне не подавал виду, что внутри дрожит как осиновый лист и у него есть только одно желание – бежать. Но куда? Как? От себя-то не убежишь. И как подвести Эмэмдемса? Он ведь ясно сказал, что присутствие Витьки обязательно. Оставалось только бессильно биться мухой в паутине собственных угрызений совести. Другого выхода у него не было, как только встретить всё это лицом к лицу и будь что будет.

 

Эмэмдемс видел, что с парнем творится что-то не ладное. Наверное, списал на смущение, а может, просто решил выждать и не лез с разговорами. Так уже было… Витька сам приходил пару раз советоваться. Просто так вышло, что к отцу было обращаться бессмысленно. Витька и так наперёд знал, что тот скажет. Так зачем? А вот Эмэмдемс был совсем другой. Про деньги и то, что нужно «уметь урвать свой кусок», вообще никогда не говорил. Потому что он и не рвал куски. Не для этого жил. Ему как-то хватало того, что есть. И это вызывало к нему уважение.

 

Он вообще по-другому смотрел на жизнь. Не опираясь ни на что, кроме своих знаний, умений и понимания справедливости. Весь отряд знал маниакальную тягу Эмэмдемса к тому, чтобы всё было максимально честно и правильно.

 

Тогда, после драки с Вадимом. Эмэмдемс не просто заставил их пожать руки друг другу, а действительно не отставал, пока они не помирились.

Оказалось, что Вадим на самом деле очень сильно переживал за свою неуклюжесть и этот раздавленный им котелок был просто последним в длинном списке поломанных им вещей, которые были кому-то дороги. Людей всегда серьёзно огорчает, когда ломаются их любимые вещи.

 

Всем вокруг нужны были деньги. И даже многие его друзья рассуждали о чём-то с позиции выгоды для себя. А вот Эмэмдемс, казалось, жил в другом мире. В мире, в котором хотел жить и Витька. Там, где слово стоит дороже денег, там, где есть верность честь и любовь, а не трезвый расчёт и стяжательство. Там где нет крыс… таких, каким стал он.

 

 

..И наступил четверг. В школу Витька не шёл – плёлся. Никого не хотелось видеть, в первую очередь, себя. А как пережить благодарности немки, он вообще не представлял. Украсть и ещё услышать за это «спасибо» – ужас. И хоть он понимал, что, возможно, всё это сам себе напридумывал, что немка действительно будет благодарна ему за то, что нашёл, выкопал и отдаёт ей останки мужа… его личные вещи… и пускай не все…

 

Отрава мародёрства решительно отказывалась покидать мысли, и Витька плёлся в школу как на расстрел.

 

На уроках сидел с отсутствующим видом и даже двойка по биологии не вызвала ровным счётом никаких эмоций. С последнего урока его вызвали к директрисе. Около её кабинета уже околачивалась половина их поискового отряда.

 

Витька, мельком поздоровавшись со всеми, постучал в дверь и вошёл в кабинет. До этого момента Витька бывал в кабинете директрисы всего два раза и, надо сказать, не горел желанием ещё раз когда-нибудь в него попасть.

 

Просторный, с большущими окнами и массивным столом у дальней стены, к которому буквой «т» была приставлена ещё пара столов, покрытых зелёным бархатом. Портреты знакомых и незнакомых Витьке деятелей искусств и светил педагогики по стенам. Цветами по шкафам и тем же стенам, между портретами, да пальмой в правом дальнем углу. Кабинет на него давил. Над столом директрисы всё так же улыбался президент. Он единственный, зато всегда, что бы тут ни произносилось, улыбался. А вот вызванным сюда, как правило, было не до улыбок.

 

- Можно? – состроив тревожную физиономию, сунулся Витька.

Сидящие в кабинете прервали разговор и дружно повернули головы к нему.

 

В кабинете собралась встречающая гостей команда учителей. Сама директриса в строгом чёрном костюме, своём неизменном парике и тяжёлыми жёлтыми серьгами, завуч, многословная, расплывшаяся к пятидесяти тётка с большими, вечно изумлёнными серыми глазами, и Эмэмдемс, гладко выбритый, однако мятый и взъерошенный.

 

План был простой. По прибытии к школе гости должны были отзвониться Эмэмдемсу. Нужно встретить их и проводить в школьный музей, в котором по такому случаю, необходимо накрыть чайный стол.

 

В момент появления Витьки в кабинете директора жарко обсуждался вопрос, «сколько ставить приборов на стол», и лёгкая паника при предположении, что чаёвничающих будет больше двенадцати.

 

Если с конфетами и сладостями проблем не было (родители всегда несут в школы килограммы этого добра по любому поводу), то вот с приборами выходила осечка. Ставить на стол дешёвый разнобой директриса наотрез отказывалась, а её дорогого, специально закупленного для вот таких приёмов, могло не хватить, если сажать пить чай весь поисковый отряд. Сервиз был именно на двенадцать персон.

 

Директриса кусала губы, завуч её успокаивала и увещевала тем, что бабка вряд ли везёт сюда всё население Германии пить чай и на чаепитии вполне хватит начальника отряда и «виновника торжества», а Эмэмдемс только молча подмигнул Витьке.

 

- А вот и наш герой, – строго зыркнув на вошедшего прокомментировала его появление директриса, – Клюев, ты хоть понимаешь, что тебе выпала огромная ответственность представлять нашу школу перед иностранными гостями? – тут она картинно всплеснула руками.– Ой! Что это я? Не выпала! Ты сам её выкопал нам всем на голову! - когда директриса начинала изображать из себя актрису, самое умное было молчать.

 

Любой ответ был бы ошибкой, потому что в таком состоянии она уже не нуждалась ни в каких ответах. - Так и знала, что рано или поздно вляпаюсь я в историю из-за ваших раскопок,… - продолжила свою тираду директриса в сторону помалкивающего Эмэмдемса, – не было печали… не взорвались, так немцев в школу наволокли. Причём и мёртвых и живых.

- Галина Георгиевна, - тут же всплеснула ручками завуч. – Да вы что? Это такая честь для школы! Патриотический пример для наших учащихся, да мы на весь город этим прогремим! А какой плюс имиджу нашей школы!

- Катя, – директриса уставилась своими ледяными глазами на завуча, – ты точно всё подготовила? Где твой журналист с камерой?

- Так я ж говорила, будут минут через пятнадцать – едут. Приедут обязательно. Это племянник моей бывшей ученицы. И репортаж обязательно сделаем. Книга почётных гостей школы – вот, – завуч указала пухлой рукой на обтянутый красным бархатом здоровенный талмуд, лежащий перед ней на столе. - Звягину уже в кокошник и сарафан нарядили. Хлеб с солью у уборщицы в подсобке.

- Ещё и Звягина. Итого вместе с гостями получается двадцать четыре человека. А чайный сервиз только на половину присутствующих. Одна чашка чаю на двоих? – директриса картинно приложила пальцы к вискам. – Господи!

 

Витька слегка опешил. Звягина была признанной красавицей школы и училась в выпускном классе. Привлечение её для встречи гостей с хлебом солью озадачило Витьку. Зачем? Едут родственники забрать останки своего предка, который сюда не чай пить приезжал, так чего из этого торжественную встречу устраивать?

- Значит так, – приказным тоном начала распоряжаться директриса, всем своим видом показывая, что приняла решение и теперь, покончив с лирикой, перешла к указаниям. – Встречаем гостей у школы. Там же после приветствия и расходимся. В музей берём только Клюева – мазнув по стоящему у дверей Витьке взглядом, директриса опять уставилась на Эмэмдемса. – А чай потом всей группой попьёте.

Эмэмдемс кивнул.

- Галина Георгиевна, так, может, мы пойдём? Я ребят ещё раз проинструктирую…

Галина Георгиевна смерила Эмэмдемса уничижающим взглядом.

- Так и знала, всё всегда делать самой. Понаворотят - и в кусты. А я разгребай за ними. Лишь бы ответственность с себя снять и сделать вид, что вообще оказались тут случайно. Это, между прочим, вы, – директриса наставила на Эмэмдемса указательный палец, – всю эту кашу заварили, отрыв там своего фашиста. Вы приволокли сюда его … - она поморщилась, как будто почувствовала гадкий запах – прах и, не спросив у меня разрешения, договорились о его передаче в стенах нашей школы, где вы пока ещё не директор! А потом ставите меня перед фактом! Ни времени на подготовку, ни возможности всё по-человечески организовать! О чём вы вообще думали?

Эмэмдемс встал и тихим спокойным голосом , обычно не предвещающим ничего хорошего, отрывисто, можно сказать «произнося точки», обратился к директрисе ещё раз:

- Вам. Галина Георгиевна. Надо. Успокоиться.

 

Директриса с удивлением воззрилась на Марата Мидхатовича, и Витька с удовольствием отметил, что самое подходящее слово к её состоянию было «опешила»

- Вот и тушь на левом глазе подправить надо бы, – тут же сбавил обороты Эмэмдемс, заставивший директрису перестать метать гром и молнии и задуматься о внешнем виде. – Ещё раз по интервью пробежаться, – на этой фразе директриса машинально положила руку на стопку исписанных листов слева от себя. – А мы с Виктором и остальными ребятами подождём вас у входа в школу, – Эмэмдемс кивнул Витьке на дверь и опять повернулся к директрисе . – Да. И в следующий раз, если вдруг опять наткнёмся на немца – закопаем, чтобы больше вас не расстраивать. Так будет лучше?

 

Не дожидаясь ответа, он повернулся к ней спиной и вышел вслед за Витькой. Оба успели услышать гневный выдох «Хам!» им в след.

- Значит так, – своим обычным тоном начальника отряда Эмэмдемс обратился к скучающим ребятам, – сейчас все дружно идут ко входу в школу и находятся там, пока «добрый я», всех не отпущу. Скорее всего на встрече будет наше местное телевидение, так что ещё увидите себя и родителям покажете. Всем привести себя в порядок и сделать так , чтобы я никого не искал. Найду, мало не покажется. Всё. Через десять минут все стоят на крыльце и улыбаются.

 

Привыкший за время походов к его командирской манере общения, без лишних вопросов, отряд потянулся в сторону выхода из школы. Провожая глазами уходящих по коридору ребят, Эмэмдемс придержал, собравшегося было идти следом за ними, Витьку.

- Ты не злись. Мне тоже некоторые вещи неприятны. Но она смотрит на всё это по-другому. Со своей колокольни. Переживает за школу. За то, что о нас всех скажут. И всегда боится, как бы чего плохого не вышло. Даже тогда, когда в школе случается праздник. Работа у неё такая.

- За себя она переживает, – буркнул Витька, – за то, что о ней скажут.

- Ну, так женщина ведь. – Эмэмдемс вздохнул – К тому же, скорее всего, несчастная. Живёт одна. Никто её не любит. И она никого. Вот и боится всего. Одиночества. Приезда немецкой делегации. Того, что потом об этом визите скажут. Понимаешь? Ты ж мужик. Должен быть великодушнее. Это сейчас она злится. А сама всё проведёт на высшем уровне и выжмет необходимое из этого мероприятия. У неё сейчас мандраж, как перед боем, а потом ты её и не узнаешь. Так петь и улыбаться будет, как будто другой человек совсем… женщина же. – Тут Эмэмдемс помрачнел.

Витька давно уже знал, что Эмэмдемс и сам живёт один.

- А вы почему один живёте? – вопрос вырвался сам. Случайно. И Витька почувствовал, что кожа на лице покрылась коркой смущения. Именно так он ощущал, что краснеет. В последнее время он краснел всё реже.

 

Эмэмдемс удивлённо покачал головой и, жестом предлагая идти, сказал:

-Так уж вышло. Насильно мил не будешь, а абы кто не нужен. – Наконец, пожав плечами, нашёлся Эмэмдемс.

- Вот и у меня так с этим медальоном дурацким. Лучше бы я его не находил – удачно, как ему показалось, поддержал тему Витька.

- Вот дать бы тебе леща, чтобы старших слушать научился – вдруг вспылил на ровном месте Эмэмдемс – Ты, когда своей дурьей башкой поймёшь, что война больно бьёт по всем её вольным и невольным участникам. Вот даже сейчас, на твоих глазах, через семьдесят лет после своего окончания, она опять ударила по женщине, у которой забрала мужа. Хороший он был или плохой, сейчас не важно. Сейчас важно, что его любили. Он уехал на войну и не вернулся. Не прожил со своей женой длинную жизнь, не воспитал своих детей. И много чего ещё «не». Он всё это время валялся под русской берёзой и только сейчас, наконец-то, может быть возвращён к себе на родину, как назидание всем его соседям. Чтобы больше и не совались с такими же намерениями, с какими пришёл сюда он. Люди многое знают и многое помнят. Делают выводы. «Ааа, это тот Пауль Штейнгауэр, которого убили в России и только через семьдесят лет привезли домой в мешке его кости, чтобы похоронить?» Кто после этого захочет идти к нам войной? Запомни, в нашей работе, как и в любой другой, нет неважного или мелочей. Всё, что мы делаем, делается на благо нашей страны и народа. И в их интересах. Храним память о геройстве предков. Значит, и сами способны на него. Ведь мы их достойны. Напоминаем соседям о том, что к нам не стоит приходить с оружием, и они приезжают сказать нам за это спасибо. Не будь как наша директриса! Смотри глубже и шире. Это ей пристало заботиться о своём огороде – этой школе. Пусть волнуется за неё. На то она и женщина, чтобы заботиться о нас на уровне своего понимания. И пусть для неё самой большой проблемой будет встреча немецких гостей в плане того, чтобы не ударить в грязь лицом. Пусть! Потому что мы с тобой всё делаем, чтобы соседи приезжали к нам исключительно в гости, а не на танках, стремясь стать нашими хозяевами или палачами. Мы с женщинами просто по-разному заботимся друг о друге. Они по-своему, а мы по-своему. Сейчас мы свою работу сделали на отлично, и не важно, понимает она это или нет. Главное - результат. Так и она, уж поверь, сделает свою работу хорошо. Думаешь, она просто так стала директором школы? И пусть ты чего-то не понимаешь или не принимаешь в её деятельности… тебе и не надо. Всё что тебе надо понимать, это то, что ты должен сделать всё для того, чтобы она могла вот так ворчать, готовиться к встрече гостей или учить детей… Словом, заниматься своими женскими вопросами и не бояться, что кто-то ей помешает. Потому что у неё есть ты… да-да, именно ты, мужчина, который её будет беречь и защищать. И даже терпеть её ворчание и непонимание смысла того, что ты делаешь для неё.

А вообще,… - тут Эмэмдемс хмыкнул, меняя тему, - ты хоть раз задумывался, что случилось бы, если бы наши народы не воевали, а заключили союз? Кто мог бы встать против нас в то время? Если бы мы только всерьёз подружились… Правда, конечно, это было не возможно, потому что немцы разрешили себе геноцид. Если бы ущербная и психопатическая доктрина Гитлера, которую они приняли и общенародно поддержали,… всё могло бы быть по-другому. Вот что бы было?

- Они ж фашисты… - Витька аж остановился от удивления последним словам Эмэмдемса.

- Дурной ты ещё совсем, – улыбнулся Эмэмдемс, – они, прежде всего, были люди. Да – обманутые, да – верящие , что делают всё правильно, в то время, когда творят ужасные вещи. Но они были такие, как ты и я. Две руки, две ноги, голова… и у каждого дома любимые и родные. И всё для них и на их благо. Просто их обманули, воспользовавшись их желанием улучшить жизнь близких. Ты историю-то учи! – Эмэмдемс сел на своего любимого коня, а когда Эмэмдемс включал учителя и начинал вещать, оставалось только одно: вникать и ждать, пока он закончит – Посмотри, что было с Германией до прихода Гитлера. Ещё хуже, чем у нас сейчас. А он поднял страну, причём в кратчайшие сроки. Дал людям работу и еду, дал надежду на то, дал им то, чего они хотели. И они поверили, видя, что он действительно о них заботится,… улучшает их жизнь. Только он, сволочь, всё это им дал только для того, чтобы потом внушить мысль: «собственное благо можно оплачивать чужим горем и кровью». Между прочим, ты давно уже мог бы и сам всем этим поинтересоваться, а то о войне ты уже почти всё знаешь, даже вон близко с её последствиями знаком, а почему она началась, так до сих пор и не знаешь.

- Так это… Германия вероломно… - начал было Витька, но Эмэмдемс только закатил глаза к потолку.

- Конечно, вероломно! Германия не стягивала войска к нашей границе, а разведка не докладывала о том, что готовят нам немцы… Но дело даже не в этом. Я тебе говорю совершенно о другом. Почему Германия напала на Советский Союз? При-чи-на?

- Захватить территорию, ресурсы… заставить наш народ работать на себя…

- Опять не то – отмахнулся Эмэмдемс – Думай голова, шапку куплю!

- Не знаю, – предпочёл сдаться Витька.

- Вот именно! Не знаешь! – Эмэмдемс назидательно поднял указательный палец вверх. – А ты и не можешь знать! Ты же об этом не читал! Не интересовался… А в твоём возрасте пора бы уже учиться смотреть в корень происходящих процессов. Докапываться до основных причин, чтобы лучше и чётче видеть происходящее, а не по-детски надувать губы перед директором школы.

Дальше какое-то время они шли молча, и только перед выходом из школы Витька всё же решился спросить:

- Так почему Гитлер напал на нас?

- Всё-таки интересно? Да? – Эмэмдемс опять не смог сдержать улыбки. – Это сложный вопрос. Но если вкратце, то всё-таки, я думаю, боялся удара в спину. Боялся, что Сталин нападёт первым. И ведь действительно мог напасть. У Красной Армии было достаточно сил и средств, чтобы это сделать. Гитлер был трусом и параноиком, и это помогло тем, кто его убеждал развязать войну с Россией. А вот кому это было выгодно, ищи сам. Учись читать между строк. Учись думать над взаимосвязью событий, которые уже являются неоспоримыми фактами. У каждого действия есть причина и мотивы. Есть те, кому выгодно происходящее. Как чего нароешь, милости прошу – обсудим.

Они вместе вышли на крыльцо, где кучковались остальные члены отряда.

- Значит так, ребятки, сейчас приедут родственники нашего фашиста и телевидение. И тем, и другим улыбаемся, но молча. Не надо корчить рожи в камеру и лезть к немцам… и наоборот делать тоже не надо. Постояли, изобразили толпу и по моей команде растаяли в воздухе. Кому не понятно, можете прям сразу идти в кабинет директора, чтобы она вас заранее пришибла. Галина Георгиевна как раз в настроении кого-нибудь сожрать без соли вместе со всем содержимым. И не надо там хихикать. Вопрос действительно серьёзный и… щекотливый. Надеюсь, не надо объяснять, что такое «щекотливый»? Для особо одарённых поясню: немцы очень неохотно занимаются вопросами, напоминающими им о том, что творили их предки. Тем более, что это ещё и вопрос больших денег, которое должно государство родственникам тех, кого признают жертвой фашизма. А наш фашист и есть эта жертва фашистской пропаганды, погибшая по её вине. Его опознали довольно быстро, родственников нашли вообще в тот же день, что вскрыли медальон. Всё остальное время ушло на согласования и получение всех необходимых документов на вывоз останков для перезахоронения. И это было труднее всего. Причём именно его родственникам. Труднее чем нам выкопать этого фашиста и найти их. Поэтому я очень огорчусь, если кто-нибудь попытается всё испортить. И вышибу из отряда без права восстановления. Всем понятно?

 

Улыбки, сопровождавшие начало коротенькой речи Эмэмдемса, к её завершению стёрлись, как их и не было. На вопрос учителя все согласно кивнули. Тут же, как будто ожидая согласия ребят, у него зазвонил телефон.

 

Первыми прибыли журналисты, о чем ему и сообщила завуч, поручив их встретить. Не успел микроавтобус с телевизионщиками толком припарковаться, как следом, минут через пять, приехали и немцы.

 

Звягина переминалась с ноги на ногу около заметно нервничающей директрисы, которая уже шикала на кого-то из отряда. Телевизионщики начали снимать действо, что называется «сходу – в бой».

 

Репортёр, молодой парень в сером костюме и причёской ёжиком, уже что-то тараторил в камеру оператора, периодически давая указания, как и что снимать.

 

Оператор вяло и добродушно отбрёхивался. Успокаивающе докладывал на «вот это крупным планом, и девку с кокошником за моей спиной» - «Исполню»

Немецкая делегация насчитывала четырёх человек. Жена фашиста оказалась сухонькой старушкой, горбящейся и сохраняющей каменное выражение лица. За нею следовал не менее старый и такой же худой, но прямой, как жердь, седовласый старик, держащийся так, будто он какой-нибудь «фон», не меньше.

 

Рядом с ним была его точная, но более молодая копия, с ещё только начинающими седеть волосами, тем же пробором на правую сторону и таким же высокомерным взглядом. И рядом со старушкой шла женщина в деловом костюме, что-то шептавшая ей по ходу движения группы к крыльцу школы.

 

Директриса, моментально преобразившаяся с появлением немцев, уже лучилась самой своей доброжелательной улыбкой. Покосившись на продолжающего снимать встречу оператора, она начала приветственную речь:

- Здравствуйте, дорогие гости. Мы рады приветствовать вас на нашей земле по старинной русской традиции хлебом и солью, что символизирует…

 

Переводчица тут же затараторила старушке в левое ухо речь директрисы на немецком. Раньше Витька немецкую речь слышал исключительно по телевизору, когда показывали фильмы о войне и считал язык грубым и лающим. Настолько неприятно было ему слышать неродную речь во дворе родной школы, что его аж поёжило.

 

Вадим, стоящий рядом с ним, тоже шумно засопел, а так с ним бывало тогда, когда ему что-то очень не нравилось, и он готов был вмешаться кардинальным образом. Эмэмдемс почувствовав общий настрой отряда шестым чувством, тихо, но так, чтобы отряд его услышал, процедил: «Уу-лыбаааа-емся».

 

Немцы, как и поисковый отряд, стоически вытерпели приветственную речь, после чего завуч потребовала общий снимок на фоне школы «так, чтобы было видно табличку», несколько раз щёлкнула всех на цифровую камеру и милостиво кивнула Эмэмдемсу.

 

Директриса сделала старушке приглашающий жест в сторону школы, в то время как за её спиной началось массовое и молчаливое дезертирство участников фотосессии. Репортёр вместе с оператором тут же присоединились к заходящим в школу, рядом с ними семенила завуч, инструктирующая обоих вполголоса.

 

Эмэмдемс с Витькой замыкали процессию, и лишь у музея Эмэмдемс прибавил шагу, забегая вперёд идущей по коридору делегации. Отпирая дверь, он перехватил эстафету у директрисы , выдохшейся от непрерывного монолога о школе (её достижениях и проблемах), и сходу приступил к экскурсии.

 

В музее, посреди зала, Витька увидел накрытый к чаю стол, вокруг которого Эмэмдемс и повёл немцев. Переводчица попросила рассказывать помедленнее, не успевая переводить оживившимся гостям то, что говорил учитель истории.

 

А Эмэмдемс, чувствуя себя в своей стихии, уже тыкал указкой в большую, во всю стену карту обороны Москвы, разрисованную красными и синими стрелками, указывающими направления ударов и контрударов воевавших сторон. И утыканную флажками, отображающими места работы их поискового отряда.

 

Мужчины проявляли явную заинтересованность экскурсией, а старушка больше приглядывалась к экспонатами под стеклом, вещам той эпохи.

Но первой вопрос по лекции задала она, шепнув что-то переводчице. Та немедленно прервала токовавшего Эмэмдемса :

- Фрау Хильда интересуется местом, где вы нашли её мужа.

 

Эмэмдемс тут же ткнул указкой в карту и начал пояснять, как именно наступали немецкие войска. Больше фрау Хильда его не прерывала, разве что выразила удивление Афганским уголком экспозиции. Эмэмдемс объяснил ей, что у них музей боевой славы и погибшие выпускники школы по праву занимают здесь своё место, потому что тоже погибли на войне, которую вело наше государство, а не по собственному желанию и глупости. Погибли, выполняя приказ, и оба награждены посмертно, значит, воевали так, что потомкам за них никогда не будет стыдно.

 

Немка лишь поджала губы, но возражать не стала. Эмэмдемс почти сразу же завершил своё выступление, пригласив гостей к столу, и вот тут-то, наконец, немка перехватила инициативу.

 

- Фрау Хильда, благодарит вас за тёплую встречу и предложенные угощения. Но, к сожалению, вынуждена отказаться от вашего любезного предложения , – перевела тихое шпреханье фрау Хильды переводчица.

 

Меж тем фрау Хильда что-то сказала самому молодому немцу, и тот тут же подставил ей стул, – Фрау Хильда устала и хотела бы поскорее закончить то, ради чего приехала в Россию. Также она интересуется, где тот человек, который поднимал останки её мужа из земли.

 

Фрау Хильда присела на стул, мужчины расположились за её спиной, а встречающая сторона, так и оставшись стоять, выпихнула вперёд Витьку.

- Фрау Хильда спрашивает, как вас зовут, молодой человек?

- Виктор… - голос прозвучал как не свой, и Витька, добавив баса, закончил – Клюев.

Бабка тут же отреагировала тирадой на немецком.

- Фрау Хильда говорит, что ваше имя обозначает победитель, но на любой войне не бывает победителей. Есть только проигравшие, потому что люди, вкусившие человеческой крови, превращаются в зверей и никогда не станут другими. И рано или поздно найдётся кто-то сильнее сегодняшних победителей. А единственная победа, заслуживающая уважения, это отказ от войны и решение всех споров мирными переговорами.

 

Немка улыбнулась Витьке, потом, посмотрев на переводчицу, что-то добавила и кивнула на директрису.

- Фрау Хильда спрашивает, где остальные дети, встречавшие её у школы? Как она понимает, это и есть та группа детей, которая причастна к тому, что её муж был найден?

- У них… уроки. Поэтому они разошлись по своим классам, – не моргнув глазом, соврала директриса, - Но здесь есть Клюев и начальник поискового отряда, наш учитель истории Марат Мидхатович. Они готовы передать все, что найдено вместе с прахом вашего мужа – и директриса выразительно посмотрела на Эмэмдемса.

 

Тот, кивнув, достал из-за стеллажа с немецкой атрибутикой мешок и пластиковый контейнер. Мешок с прахом он аккуратно поставил у ног старой женщины, а контейнер сунул ей в руки.

- Вот, то, что при нём было…

 

Фрау Хильда приняла коробку и тут же открыла её. Немного уделив внимание её содержимому, она печально кивнула своим мыслям и прикрыла её. Затем она обратилась к переводчице. Та, внимательно её выслушав, опять повернулась к принимающей стороне.

- Фрау Хильда узнаёт вещи своего мужа и выражает вам свою признательность за то, что вы собрали и передаёте ей их. Потому что они очень дороги ей. Напоминают времена, когда она видела их в руках мужа. Для неё это много значит. Фрау Хильда сожалеет, что не успела лично поблагодарить всех детей, которые занимаются таким благородным делом. Теперь она хотела бы поговорить с мальчиком и его учителем… - тут она немного смущённо запнулась, но всё же, твёрдо глядя в глаза директрисе, добавила – наедине.

 

Завуч тревожно заметалась глазами по музею, а директриса даже покраснела.

- Я понимаю … - директриса, казалось, произнесла это, не разжимая губ. Завуч тут же подхватила – Галина Георгиевна, и в самом деле, пойдёмте… Вам ещё интервью давать, а Марат Мидхатович проследит, чтобы тут всё было в порядке. Я уверена, он не забудет о том, что мы хотели бы проводить гостей лично…

 

Переводчица синхронно переводила немке сказанное и та опять довольно живо отреагировала:

- Фрау Хильда говорит, что обязательно зайдёт к фрау директору перед своим отъездом, чтобы обсудить вопросы помощи вашей школе. Она уверена в том, что её скромный вклад будет для детей не лишним, но сначала ей хотелось бы поговорить с … Виктором и его учителем неофициально. Она думает, что он просто стесняется вас и поэтому постоянно краснеет. Она говорит, он очень похож на её мужа в юности.

 

Это пояснение окончательно успокоило обидевшуюся было директрису и та, ещё раз резиново улыбнувшись, – Ну, не будем вам мешать, – повернулась к выходу. Завуч тут же кивнула репортёрам на дверь и затараторила, – Пойдёмте, вам ещё надо столько всего снять, я хотела бы показать вам наш живой уголок, а потом можно продолжить в кабинете директора… - дверь за ними закрылась, и Витька с Эмемдемсом остались в музее с гостями одни.

- Фрау Хильда говорит, что, к сожалению, не увидела среди вещей мужа бритвы, которую ему подарил перед уходом на фронт её отец. Её отец тоже погиб на той войне, но гораздо позже, защищая земли Германии. И она надеялась, что сможет тут найти ещё и вещь, напоминавшую бы ей об отце.

 

Витька чуть было не рванулся к коробке. Была бритва! Он её ясно помнил! Как нет бритвы? Эмэмдемс тут же стиснул ему плечо и ответил:

- Война. И вещи на войне порой меняли на пищу, а порой они просто терялись… переведите фрау Хильде, что, к сожалению, это всё, что мы нашли …

И тут Витьку прорвало – Нет, не всё… - Всё опять случилось спонтанно. Точно так же бессознательно…или подсознательно. Так же, как пару недель назад в лесу, он, не соображая, что делает, совал серёжку в карман, так и теперь он, не особо задумываясь о том, что делает, достал эту злополучную вещицу и протянул немке, – Вот… Нашёл с ним вместе… просто… хотел отдать…лично… - конец фразы получился каким-то скомканным и жалким.

 

Витька опять почувствовал, как лицо стягивает корка стыда. Но немка уже взяла протянутую ей вещь и, казалось, даже не заметила его смущения. Она немигающим взглядом уставилась на серёжку, а мужчины за её спиной начали заинтересованно рассматривать вещицу в её руках.

- Что это такое, бабушка? (нем.) – наконец подал голос самый молодой.

- Это… - немка вернулась мыслями в комнату и тут же раскрыла небольшую сумочку, которая была при ней, – Вот! – она достала из сумочки точно такую же серьгу. – Это был мой свадебный подарок. Пауль. Твой дед. Подарил их мне перед уходом на восточный фронт. Но…(нем.)

- О чём они говорят? – бесцеремонно спросил Витька у переводчицы. Увидев вторую серёжку, он тут же забыл о смущении и растворился в собственном любопытстве. Переводчица лишь пожала плечами – Семейная реликвия. Подарок мужа.

 

Немка, заметив интерес Витьки, тут же переключилась на него.

- Ты хочешь знать, мальчик, что ты нашёл вместе с моим бедным мужем? Что ж, ты имеешь право знать. Эти серьги… - немка немного помолчала, подбирая слова, и продолжила, – Мы были соседями. Моя семья и семья Пауля. Я знала его, сколько себя помню. Ведь он был старше меня на год. Наши родители дружили, а мы играли вместе. Но потом его отца убили в ходе беспорядков, и Пауль совсем потерял голову. Он во всём винил коммунистов и евреев. Считал, что его отца убили именно они. Связался с национал-социалистами, грезил вступлением в партию. Он был очень на тебя похож, – тут немка остро зыркнула на Витьку своими когда-то, видимо, зелёными, а теперь болотного цвета глазами. – Он был хороший и искренний юноша. Честный. Он просто хотел справедливости и… Было такое время, что нам казалось, будто мы поступаем правильно. Все кругом были убеждены, что часть проживающих в нашей стране граждан просто являются врагами всего нашего народа. Я слышала, что у вас было тоже самое. И вот перед самым началом войны с русскими, а Пауль к тому времени уже служил рейху, у него умерла мать. Эти серёжки все, что у неё осталось после смерти мужа и ухода сына в армию. Пауля отпустили похоронить мать. Я его утешала, как могла. Мы всё ещё были очень дружны и… Мы были молоды. Хорошо знали друг друга… Время было такое, что мы оба верили в то, что скоро сможем жить счастливо. Фюрер обещал такую жизнь всей нации. Тогда казалось, что война скоро кончится и всё наладится. Жизнь с каждым годом становилась всё лучше и лучше. Уже не было перебоев с продуктами, не надо было искать работу и думать о том, что мы будем кушать завтра. Мы решили пожениться с Паулем, как только он вернётся с восточного фронта. С победой. Мы тогда и подумать не могли, чем всё это безумие закончится. Он принёс мне эти серёжки и сказал: «Хильда, - немка даже попыталась театрально изменить свой голос под мужской, в итоге начала ещё больше хрипеть и фальшиво басить, - эти серьги привёз мой прадед из России. Он там воевал и вернулся домой вместе с ними. Подарил их моей прабабушке, а та отдала в день свадьбы моей бабушке. Отец подарил их моей маме тоже в день свадьбы. Я хочу, чтобы они стали твоими. Когда я вернусь к тебе с победой, ты наденешь их, и я поведу тебя к алтарю. Я хочу, чтобы ты взяла одну из них сейчас и ждала меня с другой. Пусть эти серьги уже сейчас свяжут нас навечно! Если ты сбережёшь свою, то я тебе обещаю, что ты обязательно увидишь вторую!» Так он и сказал. Слово в слово. Я хорошо помню, как уходил на войну мой муж. Я столько раз вспоминала его слова, что выучила их наизусть и ждала, ждала, ждала… Хранила серьгу и не верила в то, что он погиб. Надеялась, что попал в плен, думала, что ранен и, возможно, контужен, забыл, кто он… представляла себе самые ужасные вещи, но верила в то, что он жив и ждала. Но Пауль не вернулся, а я растила его сына(нем.) – бабка не глядя ткнула пальцем за спину в седого старика и тот тут же возмутился:

- Мама! Зачем ты рассказываешь этому русскому мальчику о нашей семье? Мало того, что в его варварской стране погиб мой отец, зачем весь этот балаган? Надо завершать визит и отправляться домой, меня и так уже утомила чудовищная нищета этой страны. Кому ты это рассказываешь? Что он поймёт? Он ведь, наверное, только и умеет, что копать землю!(нем.)

- Помолчи, Герман, мне надоело твоё нытьё по дороге сюда. Я тебе уже говорила, что твой отец тоже считал эту страну варварской, а её население недочеловеками. К чему это привело? К тому, что потомок этих варваров сейчас отдаёт нам все, что осталось от твоего отца в грязном мешке! И я специально привезла тебя сюда, чтобы больше не слышать от вас о том, что война может быть хоть чем-то оправдана! Нынешние политики ничем не лучше тех, что задурили голову твоему отцу и отправили умирать в Россию. Ты хочешь, чтобы твоих внуков возвращали их жёнам в мешках? Молчи и слушай – прояви уважение хоть раз! (нем.)

Переводчица старательно переводила речь немки, обращённую к Витьке, но перепалку меж сыном и матерью оставила без перевода, а на вопросительный взгляд Эмэмдемса лишь коротко пояснила: «Семейное!»

- Бабушка, но ты этого никогда нам не рассказывала, а тут какому-то русскому …(нем.) – вступил более молодой немец.

- Марк, – старуха обернулась к внуку, – эта история касалась только меня и Пауля. А теперь… теперь она касается и этого русского мальчика. Некоторые истории ждут своего времени и лишь тех ушей, которым предназначены. Потерпите. Я уже почти закончила.(нем.)

- Переводите дальше, – попросила немка переводчицу и продолжила. - Так вот. После отъезда Пауля у меня появился сын, – она кивнула на седого старика, возмущённо поджавшего губы и демонстративно отвернувшегося к Афганскому уголку, всем своим видом показавшего, что окончательно потерял интерес к беседе, – которого мне пришлось растить и воспитывать одной. Только спустя время я поняла, как жестоко обманули мой народ и в какую бойню была втянута моя страна. Сколько жутких преступлений творилось под завесой лживой пропаганды. Но это понимание уже не вернуло мне моего Пауля. Я так его любила, но его у меня забрали. И вот теперь ты, мальчик, вернул его мне. И я сейчас смотрю на тебя и вижу своего Пауля. Как бы странно это ни звучало. Тем более, что я действительно вижу, что ты растёшь таким же чистым и светлым, каким был мой муж. Я в этом убедилась. Виктор. Победитель. И самые важные победы - это всегда победы над собой. Я видела краску на твоём лице, я знаю, что она означает… До тех пор пока ты будешь способен краснеть и исправлять то, за что краснеешь, ты останешься настоящим победителем.(нем.) – и пока переводчица старательно переводила смысл сказанного, немка выложила обе серёжки перед Витькой на стол. – Ты ещё очень юн, и тебе рано думать о женитьбе. Но я уверена: такой день настанет. Я хочу, чтобы ты взял эти серьги себе. Когда-нибудь ты подаришь их своей невесте, она наденет их, и ты поведёшь её к алтарю, как хотел когда-то отвести меня мой Пауль, и никогда, слышишь, никогда не бросишь её ради войн, которые устраивают эти дармоеды-политики, неспособные договориться между собой о мире и взаимопонимании. Я хочу, чтобы ты прожил со своей женой долгую и счастливую жизнь, чтобы твоя жена никогда не была вынуждена растить твоих детей одна, чтобы наши дети не ходили войной друг на друга, оставляя свои дома в печали и слезах. Мы достаточно их пролили за всех за вас. И хватит того, что пролито.

- Бабушка, зачем? – опять вмешался Марк.

- А затем, что эти проклятые серьги были привезены из России и в итоге забрали моего Пауля! Мне не нужен такой трофей. Кто знает, как он достался прадеду Пауля? Кого он за эти серьги убил? Пусть возвращаются туда, откуда пришли, нам чужого не надо! Пусть этот мальчик не захочет воевать с нашим народом! В той войне русских погибло намного больше чем немцев, и он это видит. Знает. Пусть расскажет всем своим друзьям о нашей семье и перестанет видеть в нас врагов. Неужели, чтобы вы это поняли, вам обязательно нужны русские бомбы на голову?? (нем.)

- Мама, что за вздор? (нем.) – не выдержал Герман, оторвавшись от Афганского уголка.

 

Витька попытался было отказаться, но старушка даже не соизволила отреагировать на его протестующие жесты.

- Этого переводить не надо! (нем.) – отдала распоряжение переводчице немка и встала. – Я устала. Пора заканчивать. Марк, возьми Пауля, а ты, Герман, вещи отца. Мы уходим. Нужно зайти к их директору и выписать чек, после чего поедем в гостиницу. – На возмущённое «Ещё и чек!» своего сына она даже не стала обращать внимания - Переведите мальчику и его учителю, что мы искренне благодарны им, и они всегда могут рассчитывать на наше гостеприимство. Я прошу проводить меня к их директору (нем.)

- Фрау Хильда устала и просит проводить её…

Эмэмдемс не дал переводчице договорить, остановив её жестом.

- Я понял. Я провожу. – И вдруг перешёл на немецкий, обращаясь к старушке. – Фрау Хильда, я плохо говорить немецкий. Лучше читать. Говорить и понимать плохо. Но вас я понять. Мы, как и вы, любить своих детей. Мы не хотеть война. Мы сочувствовать ваше горе. И я понимать ваша трудность с детьми. С детьми всегда трудно. Но надо не переставать. Если они терять память, то потом они терять жизнь. Так плохо. Не допустить.

 

Марк и Герман, не сговариваясь, вытаращились на Эмэмдемса, как на вдруг заговоривший стул, а немка, понимающе кивнув, издевательски бросила им – Вы теперь понять, что эти «варвары» не только копать? – затем повернулась к Эмэмдемсу и, протянув руку, заговорила на русском, смешно картавя слова:

- Товарищ. Мир. Спасибо. Досвидання.

- Ауфидерзеен – нашёлся Витька, помогая ей встать. Фрау Хильда неожиданно для Витьки, прям как его бабушка, вдруг протянула руку и провела ладонью по его щеке. Не останавливая этого движения, она перенесла руку ему на плечо и ободряюще похлопала.

- Будь счастлив, мальчик. (нем.)

Эмэмдемс приглашающее кивнул на дверь: «Битте!!»

 

Переводчица улыбнулась и обратилась к немцам на их языке, а затем к Витьке и Эмэмдемсу на русском: «Я вам ещё нужна??»

 

Так, посмеиваясь, они дружно вышли из музея, но Эмэмдемс тут же заглянул обратно. Витька стоял, уставившись на свой трофей.

- Виктор, собери всех, кого сможешь – Эмэмдемс кивнул на готовый к чаю стол. - И Шкалина сюда обязательно… Немка чего-то там говорила, что чужого ей не надо… гм… нам тоже.

 

* Шишига – просторечное название Газ-66.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6426083_m.jpg

 

Шанс

 

 

Марат

 

 

1

 

Ракитин, по своему обыкновению, проснулся рано – когда первые лучи солнца, едва проникнув в малюсенькое окошко, осветили облупившийся старой краской большой вентиль самой жирной трубы, он уже был на ногах. Правда, пока еще не совсем – стоя на коленях на грязном матраце, он шарил рукой в рваном пакете. Дрожащие пальцы нащупывали все не то.

 

«Было ведь, было», – с нарастающей тревогой думал Ракитин, на ощупь перебирая содержимое. – «Должно остаться. Не могло ведь как-то так пропасть».

Наконец, он нащупал то, что искал – маленький стограммовый пузырек.

 

Ракитин рукавом вытер со лба пот, сел на заднюю точку, прислонился спиной к шершавой бетонной стене. Глубоко вздохнул, прислушиваясь, как в груди просыпается сердце, просыпается, чтобы снова поковылять в непонятном Ракитину направлении.

 

Он сжал пузырек в руках. Настойка боярышника – лучшее лекарство при аритмии и прочих последствиях неустроенной жизни. Отвинченная жестяная крышка полетела в противоположный угол и там, в темноте, затихла. Солнечный луч с вентиля перескочил на стену.

 

Ракитин сделал большой глоток, и плоды, настоянные на спирту, привычно обожгли полость рта и гортань.

Уже через десять минут пузырек осиротел.

Осиротел и Ракитин.

Он еще немного посидел и, когда солнце, наконец, добралось до его лица, встал.

 

 

2

 

Он брел Разъезжей улицей по направлению к Загородному проспекту без единой мысли в голове. Еле слышно бурчал желудок, жалуясь на свою невеселую жизнь. Вторя ему, тоскливо сжималась печень.

 

Ракитин тяжело переставлял ноги. Если бы ему, десятилетнему розовощекому пионеру, тридцать лет назад кто-нибудь предсказал подобную участь, он бы не поверил ему ни на грамм. Сгореть бы тому предсказателю в жарких кострах его синих ночей, наполненных светлыми слезами восторга перед открывающимися тогдашнему подростку необъятными просторами и загадочными далями. Сгореть дотла!

 

Тридцать лет. Целых три десятилетия, потраченных впустую. Потраченных так, что и заново не начать, – не вернуть утерянного прошлого и не наладить сломанного настоящего. Но если бы только… Если бы только ему предоставили шанс, маленький, умытый утренним солнцем, единственный крохотный шанс…

 

Ракитин, проходя мимо продовольственного магазина, сфокусировался на любезно распахнутых стеклянных дверях, и тут его взгляд уперся в белый квадрат объявления, приклеенный к водосточной трубе.

 

Что-то заставило его подойти поближе.

 

РАБОТА ДЛЯ БОМЖЕЙ, прочитал он большие буквы. Ниже было следующее:

Выгул домашних животных. Неполный рабочий день. Высокая оплата.

Далее значился адрес. Все.

 

Воровато оглядевшись, он аккуратно отодрал листок и одним движением упрятал его в боковой карман видавшего виды пиджака. Ни один квиточек не был сорван, но все равно нужно было поспешить. Ракитин еще раз огляделся и, неожиданно для себя, припустил бодрым деловым шагом.

 

 

3

 

Стоя на лестничной площадке, он поплевал на ладонь и пригладил жидкие волосенки. Со вздохом провел ею по небритым щекам. Попытался представить, как он мог сейчас выглядеть, и его замутило.

 

Эх, была не была! Потянувшись к звонку, Ракитин вдруг подумал, что за последние пять лет он впервые звонит в чью-то квартиру.

– Кто там? – послышался из-за двери грубый мужской голос.

– Свои, – нечаянно вырвалось у Ракитина, и он еще больше струхнул. Торопливо добавил:

– По объявлению.

Загремел замок, зазвенела цепочка и, наконец, тяжелая массивная дверь отворилась.

– Ты кто? – задал вопрос шагнувший за порог мужик. На нем были спортивные штаны и майка. Левое плечо украшала яркая диковинная татуировка.

– Че… – Ракитин сглотнул. – Человек.

Мужик, выпятив нижнюю губу, внимательно его оглядел. С головы до ног. Затем уважительно кивнул.

– Гоша, – протянул он короткую волосатую руку.

– Вова, – Ракитин в ответ протянул свою, стесняясь грязных ногтей.

Они сцепились в крепком рукопожатии.

– Опыт имеется? – спросил его Гоша, когда с формальностями было покончено.

– Ну, а как же, – соврал Ракитин, после знакомства почувствовав некоторую уверенность.

– Отлично, Вован. Тогда вот что…

Гоша обернулся и негромко свистнул. Тут же на площадку, подметая хвостом бетонный пол, выскочила маленькая, неизвестной Ракитину породы, собаченция.

Хозяин наклонился и пристегнул кожаный, инкрустированный серебряными пластинами, ошейник.

– Держи, – протянул он Ракитину поводок.

– А… Это… – промямлил тот растерянно.

– Чиво?

– Сколько гулять-то?

– Она долго любит. Побегай с ней в парке, в киношку сходите.

Ракитин пошевелил плечами. В киношку. Может, ее еще в китайский ресторан сводить?

Он продолжал топтаться на месте.

Пауза затягивалась. Гоша непонимающе смотрел на него. Ну что еще, говорил его вид.

Ракитин тоскливо вздохнул. Собачка нетерпеливо мела хвостом пол.

– У меня… это… – наконец вымолвил он. – С финансами туго.

– С баблом, что ли? – догадался Гоша и презрительно фыркнул. – Так бы и говорил, а то стоит, сиськи мнет.

Он скрылся в квартире и через полминуты протягивал Ракитину купюру в пятьдесят долларов.

– На. Это аванс. Вернетесь, получишь сполна.

Ракитин, не веря своим глазам, смотрел на зеленую бумажку.

– А русских нет? – не в силах оторвать взгляда от денег, прохрипел он.

Гоша удивленно гоготнул.

– Ну ты, Вован, даешь. Где ж я тебе русские найду! Держи, говорю!

 

 

4

 

Ракитин сидел в темном зрительном зале и, поглаживая собачку, с умилением смотрел на экран. Тузик, как с легкой руки сразу же окрестил ее Ракитин, возясь на его коленях, грыз купленную в аптеке специальную косточку. Там же он закупил несколько пузырьков боярышника, и теперь, глядя на ожившие картинки его детства, он время от времени прикладывался к маленькому горлышку, и слезы текли по его грязным небритым щекам, оставляя кривые неровные, как вся его жизнь, дорожки.

 

Потом они бродили с Тузиком по парку, карманы Ракитина впервые за несколько лет были полны денег, и это обстоятельство не давало ему покоя. Чтобы хоть как-то заглушить неестественность происходящего, он каждые четверть часа прикладывался к очередному пузырьку, стараясь не замечать косых подозрительных взглядов.

Был уже вечер, когда они с Тузиком, наконец, оказались у знакомой двери.

 

– Ну как, – спросил его Гоша, едва открыв дверь, – все в порядке?

Ракитин молча кивнул. Это было все, на что он сейчас был способен.

– Молодца, Вован, – похвалил его хозяин, принимая поводок. – Молодца.

Он скрылся за дверью, плотно прикрыв ее за собой.

 

Ракитин стоял, пошатываясь, с трудом прокручивая в затуманенной голове вязкую мысль: Обманул его Георгий. Не заплатит больше ни цента.

Он уже хотел было пойти, не разбирая дороги, вниз по лестнице, как дверь вновь отворилась.

– Держи, – Гоша протягивал ему три, аналогичные утренней, бумажки.

– Сы… Сыспасиба, – с трудом выговорил Ракитин и снова почувствовал, как его глаза обдает жаркой волной.

– Тебе спасибо, Вован, – хмыкнул Гоша. – Завтра придешь?

Ракитин кивнул и для убедительности ковырнул ногтем большого пальца верхний зуб и провел ладонью поперек шеи.

– Гадом буду, – как можно тверже сказал он.

– Молодца, – снова повторил Гоша.

 

 

5

 

Проснулся он, как всегда, рано утром. Он открыл глаза и подумал, что ему давно не снились такие замечательные сны. Гоша, Тузик, кино, деньги. Все это было великолепно, жаль только, что на зыбкие сновиденья нельзя было натянуть тугую реальность. Ракитин пошевелился и вдруг ляжкой ощутил соприкасающуюся с ней некоторую наполненность. В правом кармане брюк явно что-то было.

 

Это были деньги. Много денег. Ракитин с трудом подавил в себе желание закричать от радости, как кричал в детстве, с папиных плеч глядя на салют. Сердце бешено колотилось, бухая одновременно в груди и голове. Пошарив в углу, где обычно с вечера он оставлял заначку на утро, Ракитин обнаружил опорожненную наполовину пузатую бутылку. Хеннеси, прочитал он на этикетке. Там же он нашел обглоданный с левого бока гриль курицы.

 

Все что случилось вчера, неожиданно оказалось правдой. Жаль, не помнил он ни глотка этой правды, только в зубах остались волокна мяса. Но утерянные фрагменты можно было восстановить. Ракитин отвернул пробку и поднес горлышко ко рту.

Вкус коньяка был один в один со вкусом боярышника.

 

В одном подвале разливают, морщась то ли от досады, то ли от удовольствия, подумал он. Зато курица была нежна и доброкачественна, как невеста в первую брачную ночь, сохранившая до свадьбы свою невинность.

 

Покончив с завтраком, Ракитин быстро вылез из своего подвала. Теперь уже некогда родные стены давили на него, ему хотелось на волю, на простор, хотелось задохнуться соленым, раскрашенным звездами ветром.

 

Выйдя на Марата, он пошел по правой стороне улицы, высматривая нужный ему магазин. Дойдя до «Секонд Хенда», спустился по трем ступенькам вниз, а уже через полчаса вынырнул наружу другим человеком.

 

Впрочем, если приглядеться, ничего существенного с ним не произошло. Разве, что новая одежда была почище старой: будто он зашел в моментальную прачечную и моментально ее выстирал. А так – тот же пиджак, те же брюки, та же походка. Ракитин плюнул и затащил себя в нормальный обувной магазин, где, скрепя сердце, заставил свое упирающееся «я» купить шикарные лакированные туфли. Потом уже на легких ногах заскочил в аптеку и, как разведчик, собирающийся за передовую, рассовал по карманам весь приобретенный на день боекомплект.

– Молодца, – похвалил его Гоша, едва открыв дверь и восхищенно глядя на Ракитина.

Тот скромно потупился и шмыгнул носом.

– Ну что? – спросил его Гоша. – Готов?

Ракитин кивнул. Что поделаешь, надо так надо, говорил его скромный вид.

Хозяин, скрылся за дверью, а Ракитин, прислонившись плечом к крашенной стене, стал думать, на какой фильм сегодня захочет пойти Тузик. Может быть, про войну, а может, выберет что-нибудь попикантнее.

 

Гоша долго не появлялся. Наконец, дверь вновь отворилась.

«Нет», – пронеслось в голове Ракитина. – «Этого не может быть».

 

Гоша с трудом выволакивал на лестничную площадку небольшого, ростом с упитанного пони, бурого медведя. Медведь всячески упирался, бормоча под нос какие-то свои медвежьи ругательства.

– Вот зараза! – переводя дыхание, засипел Гоша. – Упрямый, как осел.

– Это кто? – выдавил из себя ошарашенный Ракитин.

– Кто, кто. Конь в пальто. Не видишь, что ли. Медведь.

Ракитин громко сглотнул.

– А он это… не кусается он?

– Да я на него намордник надену, – прохрипел Гоша, борясь с мишкой, затем не выдержал и пнул в мохнатый бок. – Стой ты нормально, курва шерстяная!

 

 

6

 

 

Медведь тащил Ракитина по улице. Ракитин, вцепившись двумя руками в поводок, тщетно пытался направлять косолапого зверя. Иногда они съезжали с тротуара на проезжую часть, и тогда вокруг них сталпливались машины, бешено сигналя и тем самым пугая вся и всех вокруг.

 

Только не топтыгина. Он пер, не разбирая дороги, не различая цветов светофора, пер в одном ему понятном направлении.

 

Ракитин, устав упираться, послушно семенил за ним. В борьбе он вспотел и незначительно ослаб, ему хотелось присесть и пригубить жизнетворный бальзам, плескавшийся в его карманах, но не было ни малейшего шанса хотя бы на минутку унять целенаправленную медвежью ретивость. «Куда ж тебя несет нелегкая», – тоскливо думал он, когда они вышли к Неве. Ракитин с ужасом представил, как медведь, хорошо разбежавшись, со всей своей дури бросится в темные воды.

 

Представил себя с поводком в руках, бьющимся из последних сил на зыбкой поверхности, и едва не задохнулся от жалости к самому себе.

 

Нет, такого он допустить не мог! Отчаянно изловчившись, Ракитин перекинул поводок через первый попавшийся на пути каменный выступ и неуловимым простому глазу движением сварганил мертвую петлю.

 

Медведь дернул мохнатой головой, еще раз, вытянулся в струнку, скребя когтями асфальт, но тщетно – кожа поводка была предусмотрительно прошита тончайшими золотыми нитями.

 

Мишка встал на задние лапы и, загребая воздух передними, обиженно заревел.

– Давай, Михалыч, давай, – переводя дух, подбодрил его Ракитин. – Отдохнем чуток.

Сев на нагретый солнцем гранитный выступ, он выудил, наконец, из кармана первую бутылочку. Отвинтил пробку, швырнул ее в Неву и, как вечно юный горнист, запрокинул голову. «Вставай, вставай, зарядку начинай!» – пробулькало в его памяти. И еще: «Спать, спать, по палатам, пионерам и вожатым!»

 

Ракитин оторвался от воображаемого горна. Обожженный язык обволокло тонкой липкой паутиной, щеки изнутри горели экологически очищенным пламенем. Глаза наполнились слезами, невский простор пьянил и манил куда-то вбок, и целых два медведя заитересованно смотрели на него.

«Эка меня забрало», – подумал Ракитин, сморкаясь в рукав и таращась на мишуток. «Какой из них мой?» мучил его вопрос.

Он посидел еще немного и даже не заметил, как отгрузил в себя еще один фанфурик.

 

Медведь обиженно молчал, вглядываясь в дымку Новой Голландии. Что-то родное ракитинское стояло в его глазах, плыло облаками в темных мерцающих тоской зрачках.

 

Ракитина стал забирать сон. Уже не помня себя, он отвязал поводок и, мысленно улыбнувшись своей сообразительности, повалился на медвежью спину. Крепко обхватив руками мохнатую шею и сцепившись туфлями под животом, он почти разом рухнул в темную, переваливающуюся с бока на бок, бездну.

 

7

 

– А где медведь? – удивленно спросил Гоша, как только открыл дверь.

Ракитин стоял перед ним, гибко раскачиваясь, как молодой саженец под сильными порывами ветра.

– Где мой медведь?! – Хозяин сдвинул брови.

Бессмысленно улыбнувшись, Ракитин открыл рот и неопределенно махнул рукой. «Там», – было понятно и без сурдопереводчика.

– Где это там? – заорал Георгий. – Где там?!

По ракитинским губам пробежала судорога.

– В зоопарке? – гнев Гоши разбавился озадаченностью. – А как он туда попал?

Ракитин развел руками и тяжело вздохнул.

Гоша немного подумал, пытаясь поймать внутри себя какое-нибудь настроение, и, не поймав, ударил пальцами правой руки о левую ладонь.

– Да и хрен-то с ним, – легко сказал он и криво улыбнулся. – Достал он меня, Вован. Правильно ты его. В зоопарк. Всю мебель погрыз, зараза, ванну погнул, а в последнее время, слышь че говорю, в последнее время на жену стал заглядываться. Не-не, все правильно. Я не в упреке. Молодца.

С этими словами, он скрылся за дверью.

 

Ракитин сел на холодную ступень, прикрыл глаза усталыми веками и стал ждать. В голове проносились кадры недавних событий. Он и медведь. Медведь и он. Они ведь не на шутку подружились. Пили даже вместе. Песни пили. Вернее, пели. Вот они с мишуткой, обнявшись, у клеток с обезьянами, вот у вольера со страусом. Жираф крутит над ними свою маленькую головку. А вот четыре мужика, берущие их в клещи.

 

Короткая яростная борьба, победные крики, прощальный рев, и под самый конец – увесистый пинок на центральном выходе.

 

Кто-то хлопнул его по плечу, и он, вздрогнув, с трудом открыл глаза.

Гоша протягивал ему веер зеленых купюр.

– Завтра выходной, – объявил он, помогая Ракитину подняться. – Отдохни. Понял? Устал ты, Вовчик. Лица на тебе нет.

 

Ракитин кивнул. Потом хотел еще что-то сказать, как-то выразить признательность этому доброму чуткому человеку, но не успел, – его накрыла мягкая теплая волна беспамятства, и он, захлебнувшись, пошел ко дну.

 

8

 

На следующий день он отдыхал. Проснувшись в своем подвале, он вспомнил события последних двух дней, ощутил уже ставшую привычной наполненность карманов, ту наполненность, ради которых они были сшиты, – и впервые за много лет, лежа на грязном матраце, сладостно потянулся.

 

Выходной. Кто никогда не работал, тот не сможет до конца понять значение этого слова. Выход-Ной. Облегчение и благодать, опустившаяся на Ноя, после того, как он нашел Выход из создавшейся на тот момент непростой ситуации. Конечно, после этого можно было и отдохнуть.

 

Ракитин лежал в темноте и нежно улыбался своим мыслям. «Великолепно», – думал он. – «Замечательно. Роскошно. Изумительно. Несравненно. Восхитительно. Волшебно. Чудно. Дивно. Божественно. Шикарно. Бесподобно. Исключительно. Упоительно. Блистательно. Сказочно. Изумрудно».

 

Внезапно откуда-то из центра живота глубинными пузырями вырвалась на поверхность дурнота, и он еле успел приподняться и повернуть голову, чтобы рвотой не запачкать изголовье.

 

Когда его перестало полоскать, он ослаб. Пошарил в углу рукой. Пусто. Неровно разгоняясь, бешено застучало сердце. Лоб покрылся испариной. Ситуация складывалась до ужаса примитивно: если в течение пятнадцати минут он не примет «на грудь» – ему амба.

 

Стараясь не делать резких движений, Ракитин медленно поднялся на ноги. Постоял чуть-чуть, свыкаясь с вертикальным положением, и лишь потом, осторожно ступая, двинулся на выход.

 

На улице ярко светило солнце, щебетали беспечно воробьи, кошки шныряли туда-сюда, и только одному Ракитину было плохо как никогда. Ноги его уже не держали, и сердце как будто уже не стучало. Прислонившись спиной к шершавому фасаду, он расплавленным воском сполз на тротуар. Его снова замутило, и комок подступил к горлу, затрудняя дыхание. Из него, как из испорченного воздушного шара, с тонким свистом выходил воздух. Он изнемогал.

 

«Вот и все», пронеслось в голове. Так бездарно уходить, когда все только начиналось, когда судьба, благосклонно подмигнув, казалось бы, наконец, подарила ему шанс. Единственный шанс.

 

Как же теперь его работа? Его труд? А Тузик? Маленький лохматый Тузик, обожающий косточки и кино. Как же косолапый, томящийся за тюремными решетками, тоскливо вглядывающийся в толпу в надежде отыскать пару родных глаз? Его глаз. Наконец, как же Гоша? А деньги? Как же деньги?

Как же все те, кому он был нужен, и то, что было нужно ему?

 

Он с трудом разлепил ресницы. По противоположной стороне улицы, толкая перед собой зимнюю с поднятым верхом коляску, бодро передвигался одетый в лохмотья человек. «Свой», – Ракитин моментально оценил его прикид.

– Эй, – позвал он. Потом, собрав остатки сил, выкрикнул:

– Эй!

Человек вздрогнул и, повернув голову в сторону Ракитина, замедлил шаг.

Ракитин махнул ему рукой, подзывая к себе.

 

Водитель коляски какое-то время вглядывался в его поникшую скособоченную фигуру, прикидывая коэффициент ее бесполезности, и, прикинув, пошкондыбал себе дальше.

– Эй! – Ракитин поднял над головой руку, зажав двумя пальцами расправленную купюру весьма солидного достоинства. Это сработало моментально. Ровно через десять секунд «такси» тормознуло у его ног.

– Что там у тебя? – хрипло спросил Ракитин.

– Пушнина, – с готовностью солдата первого года службы отчеканил человек с заплывшим от изнурительного пьянства лицом, не отводя глаз от зажатой в ракитинском кулаке бумажки.

– Я ее у тебя покупаю, – прошептал Ракитин и, махнув рукой, скомандовал. – Выгружай.

Когда пустые бутылки и Ракитин поменялись местами, водитель коляски, пряча полученную купюру, как заправский таксист, спросил:

– В больницу?

На что пассажир отрицательно мотнул головой и выдавил:

– В аптеку.

 

9

 

Как будто ангел пляшет на кончике языка. Да, сильнее не скажешь. Ангел, дарующий жизнь.

Ракитин, развалившись в коляске, – ноги не умещались, и их пришлось свесить за борт, – прикладывался ко второму пузырьку. Рядом, притулившись на камушке, с мальком в руках сидел хозяин коляски – Петруха. Жизнь постепенно, по мере поглощения лекарств, возвращалась к обоим и, как жидкость в сообщающихся сосудах, поколебавшись вверх-вниз, установилась, наконец, на одном безопасном уровне.

 

Да, она возвратилась. Возвратилась также легко и просто, как и прощалась двадцать минут назад. Как легкомысленная беспутная девка, обидчивая, но вместе с тем не помнящая зла.

 

Ракитин, лежа на спине, умиротворенно смотрел в бездонный колодец неба, как когда-то в далеком детстве, пытаясь разглядеть на его поверхности свое отражение. Тогда он еще считал себя избранным, рожденным для громких подвигов и тихой славы.

– Петро, – позвал он. – А, Петро?

– Чего? – тут же отозвался новый знакомый.

– У тебя когда-нибудь был шанс?

Петруха непонимающе вылупил маленькие глазки.

– Какой такой еще шанс? Что-то не врублюсь, о чем это ты, сердешный.

Ракитин улыбнулся уголком рта.

– Сердешный, – передразнил он. – Я говорю о шансе, Петруцио. Может быть, о последнем, единственном и неповторимом, крохотном шансике. Так был он у тебя или нет?

– Не знаю, – мотнул головой Петруха. – Никогда про такое не слыхивал.

Потом сплюнул под ноги и повторил угрюмо:

– Шанс там какой-то.

Полежав, посидев и употребив еще немного, они решили провести этот день с максимальной пользой. Эрмитаж, Русский музей, Кунсткамера, Зоологический, – тут же Ракитин вспомнил и включил в список зоопарк, – затем шли дельфинарий, мюзик-холл, Мариинский театр, стадион «Петровский» и ЦПКО им. Ленина. Такова была их культурная программа. Но начать они почему-то решили со скрипучей полусгнившей карусели из соседнего двора.

 

Громко стеная, пугая старушек и собак, они пытались вырвать карусель из земли, вырвать и уволочь в те места, где ей будет вольготно крутиться, притягивая в свой круг восторженный смех детворы. Правда, со стороны могло показаться, что два накосарыленных бомжа, выдернув с корнем детскую карусель и водрузив ее на коляску, беглым шагом смываются с места преступления, но это уже кто как увидит. Кто как рассудит.

 

10

 

 

– Пришел, – скорее удовлетворенно, нежели вопросительно произнес Гоша. – Прилетел, голубок.

Голубок кивнул. Под левым глазом синел фингал.

– Подрался? – Гоша хищно сощурился.

– Да нет, – Ракитин махнул рукой. – Упал это я.

– Ага, – согласился, усмехаясь, Георгий. – Об асфальт.

Ракитин потупился. Под левым глазом саднило досадное чувство неловкости.

– Ладно, – Гоша внезапно подобрел и не очень логично заключил. – Молодца.

Ракитин ничего не имел против. Он ждал.

Внезапно Гоша воровато оглянулся на дверь и, приблизившись к Ракитину, жарко задышал в самое ухо.

– Братуха, выручай. У меня тут блядотатство намечается – вчера на базаре соску склеил. Семнадцати нет, представляешь? А жопа на полспины. Короче, сегодня возьмешь мою старуху.

Ракитин опешил.

– Какаю старуху?

– Какую, епта. Какая уж есть. Жену мою возьмешь.

Жену?! У Ракитина от нахлынувшей нервности зачесалось во всех местах. Его почему-то внезапно охватил стыд. Он зарделся.

– Че ты ссышь-то, – Гоша легонько двинул его кулаком. – Мымра она и есть мымра. Можешь прижать ее где-нибудь в метро. Разрешаю.

Ракитин сглотнул и помотал головой. Потом прохрипел:

– Объявление.

Гоша непонимающе выкатил глаза.

– Чего объявление?

– Там… это… Там было написано… животные… домашние животные…

– Едрить-петрить, – Гоша аж разочарованно развел руками. – А я тебе дикое что ли предлагаю?

Ракитин не сумел ответить. И ведь правда – не дикое. Хотя, кто знает.

– Короче, она уже одевается. – Гоша приблизил лицо и жарко выдохнул. – Косарь тебе даю. Выручай, Вован. Мне ж ее деть некуда.

– А я ее куда дену? – Ракитин даже прослезился в растерянности, но тут же его осенило. – Если ж только в подвал.

– Во! Именно в подвал. В подвал сгодится.

Ракитин горестно вздохнул и протянул руку. Зеленоватые купюры тут же накрыли его ладонь.

– Я тебя не забуду, – прошептал Гоша, чмокая в щеку Ракитина и скрываясь за дверью.

Минут через двадцать дверь наконец-то открылась, и Ракитин едва не упал. К нему вышла она. Та самая, которая приходила во снах, обжигала и сдирала кожу, а потом весь день он чувствовал на губах вкус ее губ.

Она улыбнулась.

– Вас ведь Вольдемаром зовут? – безумной флейтой прозвучал ее голос.

Ракитин кивнул, нащупывая спиной стену. Вольдемаром. Так звала его мама.

– Прекрасно, – сказала она. – Тогда, Вольдемарушка, ведите меня.

– Ку-ку… куда? – растерянно прокуковал Ракитин.

– В подвал, – улыбнулся ангел.

Они шли по улице, она держала его под руку, и ему казалось, что его ноги не касаются мостовой. Его жесткий локоть упирался в мягкость ее груди. Смерть витала над головой.

– Далеко еще? – деловито спросила она минут через пятнадцать.

Вместо ответа он как-то неловко хекнул.

– А может в первый попавшийся, – легкомысленно предложила она. – Вот этот вроде ничего.

– Башку пробьют, – выдохнул Ракитин. – И мне еще это… мне в аптеку нужно.

Ангел белозубо улыбнулся.

– Ты больной?

Тобой, – хотел ответить Ракитин, но промолчал. Только кивнул гудящей головой.

– Ну что ж, – усмехнулась она. – Вот та подойдет?

– Я быстро, – пообещал он, надеясь смыться с черного хода.

В аптеке, в отличие от боярышника черного хода не имелось.

– Ты меня любишь? – спросила она, когда они легли на его рваный матрац.

– Да, – ответил он, и снова обожгло глаза.

– Не надо меня ебать, ладно, – прошептала она в самое ухо. – Может быть, потом. Давай просто полежим.

Она прижалась к нему горячим телом и замерла. И он тоже замер. И все у них соприкасалось. До единого волоска. И это было внепредельно. Не было слов описать это волшебство.

– Ты сильный, – шептала она. – Ты умный. Ты хищный и добрый, ласковый и родной. Ты мой тигр, мой воробушек. Сладость моя и гадость. Ты все, что было и не было. В тебе одном сошлись все мои желания. Я хочу раствориться в твоем теле и не умереть. Никогда не умереть.

 

Ракитин же наоборот мечтал о смерти. Он лежал и призывал косую прийти сейчас же и резануть его как-нибудь поперек своей косой. Все, о чем он не смел мечтать, сбылось. Он вслушивался в ее лепет и таял, млел и плавился.

– Дай мне шанс, – вдруг произнесла она. – Умоляю, один только шанс.

 

11

 

 

– Где она? – Ракитин дрожал то ли от возбуждения, то ли от испуга. В любом случае в нем присутствовала большая доля волнения.

– Кто? – не понял Гоша, придерживая рукой рвущегося куда-то в глубину квартиры Ракитина.

– Она! Она! – Ракитин задыхался. – Что ты с ней сделал?

– С кем?

– С женой моей… то есть, твоей…

– Ах вот ты о ком. – Гоша вздохнул. – Убил я ее, Вован.

– Как?! – У Ракитина подкосились ноги и, чтобы не упасть, он ухватился за перила.

Гоша пожал плечами.

– Обыкновенно. Зарезал, как свинью. Даже хрюкнуть не успела.

– А потом? – пытаясь вырваться от настигающего его сумасшествия, спросил Ракитин.

– Потом отрезал голову, руки, ноги, тело распилил пополам, и вынес на помойку.

– Ты гад, – еле слышно произнес убитый словами Ракитин. – Я же дал ей шанс.

– Знаю, – снова вздохнул Георгий. – Но…

Он развел руками, словно хотел обнять друга, но это был просто жест бессилия.

В полной тишине прошла минута.

– Я больше никого выгуливать не буду, – медленно проговорил Ракитин и твердо посмотрел убийце в глаза. – Я увольняюсь.

Тот лишь усмехнулся золотой фиксой.

– Да шучу я, Вовчик! Ты что, родной! – Гоша неприятно гоготнул. – Что ж я, живодер какой, женщин потрошить. Спит она, понял? Спит, голубка.

Ракитин недоверчиво смотрел на улыбающегося шутника. Его улыбка дышала смертью. Он чувствовал себя как на американских горках. Тошнота то отступала, то вновь подкатывала к горлу.

– Потом с ней погуляешь, – заверил его Гоша. – Потом. А сегодня два моих товарища ко мне издалека приехали. Город хотят посмотреть. Покажешь?

Ракитин бессильно опустил голову. Ему была необходима пара пузырьков и его родной матрац.

– Ну молодца!

С этой уже надоевшей присказкой Гоша нырнул в дверной проем.

Ракитину хотелось блевануть, но было нечем. Вдруг в его памяти нарисовалась картинка: он – пятнадцатилетний – сидит на холодных лестничных ступеньках, и его выворачивает наизнанку. В первый раз после первой пробы алкоголя. Какое прекрасное было время!

На площадку вышли двое в белых плащах. На головах обоих лихо сидели заломленные на бок белые береты.

«Пижоны», – устало подумал Ракитин и тяжело поднялся на ноги.

– За мной, – еле слышно сказал он и первым начал спускаться по лестнице.

– Бабки возьмешь? – загремел сверху Гошин голос.

Ракитин махнул рукой. Потом.

Они вышли на улицу, и от солнечного выстрела Ракитина слегка покачнуло. Товарищи тут же бережно взяли его под локти.

– Я сам, – раздраженно отмахнулся Ракитин, и они все вместе направились в сторону Невского проспекта.

– В Эрмитаже бывали? – слегка обернулся он к правому от него.

Тот отрицательно замотал головой.

«Деревня», – подумал про себя Ракитин и сказал вслух:

– И не будете.

Потом, спустя пару минут, чтобы как-то сгладить свою грубость, примирительно предложил:

– Давайте, я вас в аптеку свожу. Вот такая аптека!

Не дожидаясь согласия со стороны экскурсантов, он поспешил в хорошо знакомом ему направлении. Боясь заблудиться, те не отставали ни на шаг.

 

Заглянув в аптеку, они подошли к ларьку с шавермой.

– Ну что, братцы, по кошатинке?

Потом они сидели в каком-то садике на скамейке, приезжие в белом, широко разевая рты, крепкими зубами откусывали от свернутых пит большие куски, в то время как Ракитин, сидя между ними, поглощал дары природной химии.

– Эх, братцы, – вытирая рукой губы и поднимая глаза в синее небо, разглагольствовал весьма окрепший и умилившийся духом Ракитин. – Знали бы вы, как прекрасно жить, надеясь на чудо. Жить, когда что-то серьезное и мощное ждет вас впереди! Когда вы не просто живете, а парите над этой жизнью, которая там, внизу, не может достать вас своей жестокой реальностью, чтобы вдребезги разбить ваш стремительный и упоительный полет. Кто из вас в детстве мечтал стать космонавтом?

Он оглядел присутствующих.

Те тупо жевали.

– Ага. Никто. А я вот мечтал. И сейчас мечтаю. А знаете почему? Не знаете. А я вам скажу. Потому что у меня есть шанс. И у вас он тоже есть. Если вы захотите. Распознать его захотите. Потому что у всех у нас, живущих на земле, есть свой крохотный, но уверенный в своих силах, шанс, и им нужно только воспользоваться. Нужно уметь его использовать на все сто. А? Чего молчим? Правильно я говорю?

 

Сидящие по бокам мужчины в белых халатах кивали, и жир тек по мощным гладко выбритым подбородкам, а из ближайшего поворота уже выворачивала знакомая им машина.

 

12

 

 

И тогда, внезапно в один момент все поняв и ощутив, Ракитин побежал. Быстро побежал. В последний раз он так мчался лет двадцать назад, когда опаздывал на свое первое свидание. Тогда он опоздал, и та, которая его ждала, этого ему не простила.

Теперь он не мог опоздать. И не мог позволить себя догнать. Те двое, выплевывая на ходу остатки еды, тяжело дышали ему в затылок.

 

Ракитин припустил сильнее. Ноги слушались как никогда. Казалось, он не бежал, а летел. Парил, замечая все вокруг.

 

Вот остался позади подвал с его старым матрацем, промелькнула вывороченная из земли детская карусель. Вот он обогнал бесстрастного Петруху, дефилировавшего уже без коляски. Затем угол дома, об который тер свой мохнатый бок мишутка. Все, все это, и многое другое, оставалось позади, в недалеком и нежном прошлом, затянутым пеленой похмельного тумана.

 

Бегущий Ракитин, обеспокоенный отсутствием за спиной сиплого дыхания, обернулся. То, что он увидел, заставило его задохнуться, наполняя ужасом горящие легкие. Громко и натужно урча, его нагонял белый катафалк. Он слегка переваливался с боку на бок, словно его нутро раскачивали сумасшедшие пассажиры.

 

Ракитин поднатужился из последних сил и ворвался на спасительную территорию парка, где он когда-то гулял с Тузиком. Ловко лавируя меж темных стволов, перепрыгивая невысокие кусты, он вдруг понял, что ему сейчас нужно сделать.

 

Его опять нагоняли те двое, передохнувшие за время погони на колесах. Если бы не белые халаты, длинные полы которых затрудняли их бег, да не съезжавшие на глаза шапочки, они, конечно, уже давно бы нагнали Ракитина. Впрочем, конец уже был близок. Силы были неравны, и это понимали обе стороны погони.

 

Когда расстояние до беглеца сократилось до расстояния хорошего смачного плевка, преследуемый сделал следующее. Засунув обе руки в карманы брюк, он одновременно выдернул их и вскинул к небу, словно в отчаянии собираясь взлететь. Тут же воздух заполнился ворохом разноцветных купюр. Затем беглец то же самое проделал и с карманами пиджака.

 

Это был настоящий фейерверк. Два ярких денежных взрыва не только остановили преследование, но и сбили преследователей с ног. Радужные осколки разворотили им мозги, глаза их наполнились кровью, конечности свело судорогой, и пока они с воем и руганью сгребали с мокрой травы разлетевшиеся фантики, к ним уже подъезжал когда-то совсем еще недавно «их» автомобиль.

 

А Ракитин бежал, не в силах остановиться. Нет, он уже не боялся. Ничего и никого. Пробегая мимо водосточной трубы, с которой когда-то сорвал достопамятное объявление, он нашел ее свежевыкрашенной упоительной, как глаза ангела, синевой. Труба, зовущая в небо.

 

«Вот так», – радостно и зло думал Ракитин, улыбаясь какому-то новому чувству, которое от головы до ног переливалось и искрилось в нем. «Вот так», – рубил он про себя, захватывая ртом обжигающий воздух свободы и растворяясь в нем без надежды, без единого шанса.

И сердце, разрываясь, звенело множеством осколков разбитых пузырьков.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6444784_m.jpg

 

Экскурсия

 

 

Реббе

 

 

Польские старшеклассники в дорожных светоотражающих жилетах призывно машут руками в сторону полупустого еще в это время паркинга. Поворачиваю на стоянку. Паркуюсь без труда. Благо мест еще полно.

 

Оказывается, вход в массовую душегубку до десяти утра свободный. Будь мы чуть позже, пришлось бы отдать больше ста злотых. А тут повезло. Ну да ладно.

 

Под узнаваемой чугунной надписью о том, что работа освобождает, гроздьями фотографируются улыбчивые и любознательные китайцы. Их также много около кирпичной стены, где семьдесят лет назад расстреливали провинившихся. Они выбирают ракурсы получше и судорожно наводят резкость своих объективов. Целятся.

 

Зачем это нужно китайцам, думаю я и зачехляю фотоаппарат. Фотографировать тут категорически не хочется.

 

Горы уродливых ножных протезов, россыпи облезлых зубных щеток, очков с полукруглыми дужками, безопасных бритв, прочей нехитрой домашней утвари. Все это напоминает биеналлевскую модерновую инсталляцию. В реальность происходившего тут не верится.

 

Бесконечные ряды черно-белых фотографий на стенах вдоль длинных барачных коридоров. Я вглядываюсь в глаза людей в полосатых одеждах. Многие из них похожи на моего давно умершего дедушку Йосю. Пытаюсь в них отыскать страх, ужас, безысходность. Ставлю себя на их место. Что-то неприятно ухает где-то внутри меня.

 

Догоняю группу израильских школяров. Государственные флаги наброшены на спину и завязаны аккуратным узелком под подбородком у каждого из них. Синие шестиконечные звезды криво отражаются в полированном стекле смертельной экспозиции. С обратной стороне стекла они же, магендовиды, но уже выцветшие и тусклые. На повязках тех, кого стадами сгоняли в краковское гетто. Мне понятен весь символизм происходящего, но почему-то становится неловко. Я замедляю шаг, умышленно теряю израильтян из вида.

 

Толпы разношерстных и разноязыких туристов снуют во дворах между кирпичных бараков, в суетливых попытках найти уцелевшую газовую камеру и непременно крематорий. Иначе, зачем сюда было ехать.

 

Я уныло плетусь в сторону выхода, оставляя орудия массового истребления без своего внимания. Выхожу к стоянке.

 

Польские подростки все так же машут руками в сторону заполняющейся парковки.

- Пап, а зачем им это нужно? – спрашивает меня дочь, кивая в сторону парковщиков в люминесцентных жилетах.

Они ровесники, наверное,эти краковские школьники и моя дочь.

- Понимаешь, - отвечаю я, - они волонтеры, и работают тут по велению своей души, совести. Ведь, понимаешь, дочь, европейцы всегда заботятся о своем предназначении на земле и месте в современном обществе. Они как бы отдают этим дань старшему поколению в благодарность, тксзать… - закругляюсь я.

- Мммм, понятно, - слышу я в ответ от своей несознательной дочери.

 

Выруливаю обратно к выезду. Поляки бегут ко мне и машут руками в противоположную сторону. Понятно, выезд с другой стороны. Что ж, удобно, думаю я. Чтоб не смешивать транспортные потоки.

 

На противоположной стороне стоянки полосатые шлагбаумы. В будке около шлагбаума толстый поляк в серо-зеленой униформе. Он берет с меня двадцать злотых за парковку.

Нет тут никаких волонтеров. Дочь улыбается уголками губ в отражении зеркала.

Share this post


Link to post
Share on other sites

О КОМ ТОСКУЕТ ПЛАКУЧАЯ ИВА ?

 

118883_or.jpg

 

Из всех деревьев мне ближе всего ива плакучая. Что-то есть в ней такое завораживающее, таинственное, загадочное. Раскинув свои руки-ветки, склонившись над рекой, смотрит ива в водную гладь и роняет в нее горестные слезы. Но о ком же тоскует ива, кого оплакивает и что за обида так крепко засела в ее прекрасном, большом и чистом сердце?

 

Как всегда, пролить свет на тайну, что хранит в своей памяти плакучая ива, нам поможет легенда.

 

Жили-была на свете прекрасная девушка Сюсян. Деревня, откуда она была родом, располагалась на берегу тихой реки, окруженной ивами. Любимым занятием девушки было приходить к речке и, сидя на берегу, смотреть, как плещется вода.

 

В один прекрасный день Сюсян встретила у той реки красивого юношу на коне. Молодые люди сразу же полюбили друг друга, да так крепко, что решили отныне всегда быть вместе. Через некоторое время было решено послать сватов к родителям Сюсян, обговорить детали свадьбы и назначить дату.

 

Однако счастливой истории не суждено было сбыться: предводитель местных разбойников уже давно заприметил юную красавицу. Узнав о предстоящей свадьбе, он не на шутку разозлился и решил убить возлюбленного девушки.

 

Юношу разбойники застали врасплох, когда он в очередной раз охотился в горах, и смертельно ранили молодого человека. Верный конь привез умирающего хозяина к девушке. Перед тем как уйти в мир теней, юноша сказал любимой, что ей нужно бежать: разбойники вот-вот могли найти ее, а защитить любимую парень уже не мог.

 

Сказав это, юноша вздохнул, закрыл глаза и больше не пошевелился. Плачущая Сюсян, поцеловав любимого, бросилась к ивам, растущим на берегу, и взмолила о помощи. Просила девушка, чтобы Бог превратил ее в иву и разбойники не смогли ее поймать. Услышал Всевышний молитвы горем убитой девушки и ...

 

Сколько ни искали родители свою милую Сюсян, так и не смогли найти ее следы. Решили они, что девушка погибла. А на берегу той самой реки так и стоит плакучая ива, роняя свои горькие слезы в прохладную воду, и все зовет любимого.

 

Красивая история. Было это на самом деле или нет – сказать сложно. Ведь кто знает, может, в каждой иве живет такая девушка, что-то или кого-то потерявшая? А может, эти деревья оплакивают за нас то, что мы утратили когда-то, или тех, о ком забыли?

 

Ведь мелкие капельки, которые появляются на листьях плакучей ивы ранним утром, очень похожи на слезы. Под дуновением ветерка они падают на землю: так избавляется дерево от своей невыплаканной боли.

 

Кстати, плакучая ива еще называется вавилонской. Дело в том, что в древние времена она являлась главной лиственной породой деревьев, применяемых для озеленения. Плакучие ивы росли вдоль берегов реки Ефрат, в соседстве с тополями и тамариском.

 

Кстати, ива плакучая живет около 60 лет и за это время может достигать в высоту 15 метров. Наверное, потому и встречаются чаще упоминания о «плакучей старой иве, растущей на берегу реки». Цветет ива, распуская свои серебристые сережки, и может быть, в это короткое время чему-то по-настоящему радуется.

 

Ну, и напоследок нужно сказать о том, что плакучая ива – не только загадочное дерево, но еще и полезное: настой, приготовленный из ее коры, служил в древности лекарством от лихорадки. Дело в том, что в древесной ивовой коре некоторых видов ивы содержится вещество под названием «салицин», поэтому экстракты коры можно использовать как жаропонижающее средство. Салициловую кислоту впервые обнаружили в иве и назвали именно в честь ивы, ведь «ива» на латинском языке так и называется – саликс...

 

789522661361843328.jpg

 

1158.jpg

Я сухой ивовый лист...

 

Нерыдай

 

Я посвящаю этот рассказ, своему другу.

Большому и доброму ротвейлеру Грише.

Никогда бы не подумал, что пес, способен научить человека таким вещам как доброта и преданность.

В тот день, когда он умер, я думал, что вот если бы можно было бы ценой другой жизни воскресить его, я вышел бы на улицу и без всяких раздумий пристрелил бы первого попавшегося человека…

Да, я так думал. Я не знаю, плохо это или хорошо…не знаю.

Но так думали многие в моей ситуации – это уж точно.

 

Этот рассказ не соответствует действительности – не напрягайтесь.

Мнения и факты, высказанные третьими лицами, в отношении событий описанных в рассказе – учитываются.

 

*********************************************

 

Я сухой ивовый лист…

Нет, дубовый. Нет… что-то типа эвкалипта, наверное. Такой, легкий, высохший прямо на ветке, от того, что стоит душное, неподвижное лето. Воздух не двигается – ветра нет.

Листья на деревьях совсем не шуршат.

 

Если тебе захочется полететь, то придется махать крыльями как ненормальному – ветра то нет…просто так, на потоках, оттолкнувшись от ветки не взлетишь. Это если ты птица.

Но я не птица, я лист. Сухой – видно прожилки. Иногда только, когда перед рассветом, вздрагивает прохладный утренний воздух, я тоже двигаюсь… совсем незаметно.

Я расту на самой высокой ветке – ближе всех к солнцу.

Поэтому я совершенно сухой.

 

А мое дерево, растет практически на самом краю обрыва, нависая над пропастью ветками. Высоко так, что дна ущелья и не видно – просто синяя дымка.

Легкий поток прохладного ветра подхватил меня и я, медленно кружась, раздвигая неподвижный воздух, плавно опускаюсь на дно ущелья, в вечную тень леса. Там всегда тихо и темно. Там прохладно. Там стоит и не двигается время…

 

Совсем медленно я плыву вниз.

Я очень легкий. Я невесом. Ветер переворачивает меня. Скоро, я совершенно беззвучно опущусь на землю…..

"""""""

- Андрюх, очнись! Блин, ты чё, спишь?

- Нет, просто глаза закрыл.

- А чё на связь тогда не выходишь?

- Задумался. Что?

- Наружка взяла объект.

- Где?

- Совсем рядом, в двух кварталах. Наш.

- Там есть наши экипажи?

- Нет, мы ближе всех. Ну чё?

- Дай станцию…

 

- Первый, связь полсотни второму.

- На связи первый.

- Есть объект. Можем работать.

- Я уже в курсе. Работайте, выдвигаемся к вам.

- Время подскока?

- Минут пять – семь.

- Принял. Работаем. Конец связи.

 

- Все вперед!

- Давай, еще может подождем? – Опер, с маленькими поросячьими глазками обернулся с переднего сиденья – его мелко трясло. Он потел.

- Кого?

- Может не наш. Хер его знает… бывает же…

- Я говорю… вперед. Потом обсудим. Саня…

- Чё?

- Короче, если толпа, крошим таз, чтобы упал сразу… чтобы, бл@дь, он не бегал там по рынку весь в крови и без глаза, как это обычно бывает… понял?

- Да.

- Никакой груди, никакой головы. Забудь. Работаем в таз, бедра. Упал – долбим в шею или под затылок. В голову не стрелять.

- Понял.

- Саня…

- Ну что?

- Что, что… я спросил ты понял? В прошлый раз, какой идиот в голову пять раз засадил? Потом голова, как, бл@дь, колобок! Хер опознаешь. Только в шею. Или под затылок. Ты понял?

- Я всё понял.

- Сейчас смотрим, если люди кругом, работаем короткими стволами. Выходим и работаем.

- Выходить опасно, давайте прямо через стекла, если что - сразу уходим. – Опер моргал глазами и продолжал потеть.

- А народ? Ты вообще отдупляешь, что такое очередь из автомата?

- А х..ли народ? Они тут все, считай, сочувствующие. Какая разница?

- Тебя как зовут?

- Николай.

- Послушай Николай. Ты свою работу сделал. Сделал её хорошо. Теперь не мешай мне делать мою. Хорошо?

- Я тебе говорю, у него «Стечкин» постоянно заряжен и четыре «хаттабки» на поясе проволокой соединены. И вообще, хер знает, что ещё На воздух поднимемся!

- Значит поднимемся.

- В смысле?!

- Не ссы. «Хаттабки» тебя в машине не достанут… «Стечкин»… ну, его еще достать надо. Саня, готов?

- Готов.

- Николай, что там говорят на волне?

- Вперед ещё метров десять, за машинами… черная куртка… в правой руке пакет… красный…

- Всё! Вижу…

- Давай ближе… совсем близко не подъезжай…

- Он к рынку идёт…

- Так…к ороче, смотри… подъезжай, как будто бы паркуешься… людей много…

- Он остановился… проверяется?

- Нет, вроде покупает чего…

- Саня, крой… выхожу…

 

Я человек.

Опыт тысячи поколений живших до меня и передавших мне свои гены, говорит мне о том, что сейчас я могу умереть. Природа готовит меня для встречи со смертельной опасностью.

Мой гипофиз выделяет в кровь определенного рода катехоламины, а мозговое вещество надпочечников – адреналин. Это значит, что для движения мне можно меньше вдыхать – я окисляюсь без кислорода – я стал выносливее. Кровь ушла внутрь – моя кожа побледнела. Это значит, что ранения в конечности не грозят мне кровопотерей. Не будет и заражения, сейчас в крови естественный антисептик. Мой болевой порог повысился.

Это хороший подарок.

Я делаю шаг. Я смотрю совсем в другую сторону. Если я посмотрю ему в глаза, он поймет. Такие как он – всегда все понимают без вторых намеков.

Но я вижу его.

Он правша. В его правой руке пакет. Чтобы достать ствол, он должен его отпустить – я это замечу.

Я иду по траве газона. Между нами всего три метра. За правой ногой я прятал руку с пистолетом. Теперь я вывел руку вперед.

Метр.

Он поворачивается…

 

- Документы. – Ствол смотрит ему в живот. Я смотрю ему в лицо. Он смотрит на меня.

Я узнаю его. Это он.

Он узнает меня. Он никогда не видел меня… и не знал, что я есть. Но узнал сразу.

Кто он? Но мне уже не интересно…

 

Я не сухой эвкалиптовый лист… и наверное уже не человек. Я сгусток нервов, каких-то приобретенных навыков и умений…может, я не знаю… какой-нибудь там энергии. Да и собственно мне плевать на все это. Сейчас, я вижу себя со стороны…так всегда. Да и на это тоже плевать.

 

Мне не наплевать вот на что…

Почему мы должны убивать друг друга?

Вы сейчас можете подумать, что я пишу о людях…что-то вроде того, что мол: «Остановите кровопролитие!»

Нет.

До такого засранства я еще не докатился.

И это не реплика в осуждение войны или политики… это не голос на митинге мира.

Нет. Мне совершенно плевать на то, сколько их там и на какой войне погибло. Они сами придумывают эти войны… ради бога!... а что, разве не так?

Люди это грязь.

Тысячи и миллионы сутулых дрочеров, просиживающих штаны в инете, поглощающих порноспам, торчащих в ночных клубах, подыхающих от СПИДа или наркоты, не способных даже по нормальному трахнуть бабу… они будут жить.

Их гены – это зараза. Оплодотворенные ими бабы, сделавшие в жизни такой, убогий выбор, не в состоянии выносить эти «плоды жизни». Они будут жить.

Будут жить те, кто произвел их на свет.

Будут жить те, кого произведут они.

Жизнь эта… расползается в разные стороны как страшный нарыв. Безнравственный, примитивный в побуждениях и порывистый в инстинктах, нарыв.

 

А вот он или я… почему мы должны убивать друг друга?

Он здоровый, хитрый и дерзкий душара. Он живет в лесу – на теле ни капли жира. У него пять сыновей и две жены. Такие как он, чтобы они в жизни ни сделали, всегда будут золотым запасом здоровых генов для любого народа и нации. Это они тянут из болота породу своего народа, производя на свет здоровое, богатое здоровьем потомство.

У таких, всегда правильные инстинкты.

Задумайтесь, отбросив национальности и религиозную принадлежность о том, кто мы и что мы делаем?

И вы увидите, здоровых, умных людей… настоящих, но почему-то, убивающих друг друга.

Я не восхищаюсь ими… мне плевать на них.

Когда приходит время, мы стреляем не задумываясь об этом.

Такой расклад…

Для таких людей, расклад всегда одинаковый.

А кто раскладывал?

А что будет, если завтра мы, вот такие как он и я…все мы…вдруг договоримся и перестанем мочить друг друга? И выйдем: я из подразделения, он из леса к вам – в вашу жизнь.

Выйдем спросить и посмотреть на тех, кто придумал все это…все эти расклады.

Интересно будет.

Что они будут делать? Кто их спасет?

И спросим за всю болтовню и нападки. И предъявим свои права на эту жизнь. И не только предъявим, но и возьмем, что надо. Вот перестанет нравится спецам, быть защитниками, Пересветами и Илями Муромцомаи… и чё тогда?

И придут к вам бородатые мужики с зелеными повязками. А мы то знаем друг друга, мы сколько уже воюем друг с другом! Вот возьмем и договоримся.

Но это мы…

А вы? Вы договоритесь? Худые дрочеры из интернета и пузатые депутаты из кабинетов?

Или вот например, прослойка мужчин, с громким названием «Власть». Как они будут договариваться? Деньги у них заберут, скважины тоже… и жен заберут… если надо.

А нас никого нет на рабочих местах. Нам надоело. Мы на Мальдивы хотим или на остров Пасхи, например.

Но нет, к сожалению… к моему сожалению… не к их. Так вот к сожалению, расклад не в нашу пользу.

 

Мы появляемся только тогда, когда народ уже больше не может терпеть. Приходят люди. Проворовавшихся сажают – предавших стреляют. Расставляют все по местам и уходят. Уходят в свои измерения – разбираться в себе. Оставляя свиньям кормушки для воровства. Оставляя им их скотскую жизнь.

Потом…свиньи долго будут спорить о том, кто же это был: тиран или гений?

 

Это был человек.

Из той самой породы – людей постоянно живущих на грани. Тех, кому совсем не интересно побеждать других на самом-то деле. Другие для нас – пыль на ботинках. Мы их не чувствуем и уж тем более не боимся.

Мы садимся на берегу реки, и их трупы плывут по течению – если надо.

 

Я не гоню жизнь. Я не жажду. Я просто хочу иногда.

Спокойно, скромно хочу.

Сегодня я хотел быть эвкалиптовым листом – согласитесь, это не много.

Для меня это было гораздо важнее того, что где-то землетрясение и нервный мальчик-коресспондент, дергая головой и акая, рассказывает об этом. Мне плевать, как сказал бы Будда.

 

Мир избавляется от таких как мы. Мы никому уже не нужны, с этим тестостероном и лысыми головами. А уж с такими вот идеями и подавно. Да и плевать.

Нужны полупидоры в кофточках и с волосиками.

А я и не против. Каждому времени свои люди… свои женщины… свои мужчины.

 

Мне прямо в лицо полилась тягучая арабская вязь молитвы.

Я этот текст уже выучил – много раз слышал.

Он не смотрел на меня.

Он был занят своим.

В этом нет никакой ненависти. Ненависть рождается от страха конкретного человека. Нет злости. Просто один из нас, сейчас должен перейти в другое измерение. Я сделаю все, чтобы это был он. Да, может там и лучше, и знай я это наверняка, подождал бы пока меня грохнут. Но я не верю в это… в пять лет верил… сейчас нет.

Он произнес пару фраз – этого должно было хватить.

В таз – в самый низ по бокам в бедра – подломился, – упал.

В основание черепа.

 

Из пакета рассыпался лук. Кто-то рядом вскрикнул. Побежали в стороны люди.

Я сделал шаг назад. Второй.

Сел в машину.

Машина дернулась с места и сразу ушла в поворот, покидая территорию рынка.

 

Теперь я снова ивовый лист…

Нет, дубовый. Нет… что-то типа эвкалипта, наверное. Такой, легкий, высохший прямо на ветке, от того, что стоит душное, неподвижное лето.

Заебало оно, если честно, это лето… скорее бы уже холодок…

Так, на чём я?...

А, вот… Воздух не двигается – ветра нет.

Листья на деревьях совсем не шуршат….

Share this post


Link to post
Share on other sites

6452314_m.jpg

 

Cтарые одежды...

 

 

Сергей Магалецкий

 

 

Тихо на погосте, пусто, никого нет, только памятники и распахнутые руки крестов. На могиле старого актера цветы. Улыбаюсь, вспоминая его в своем детстве, на Черняховской улице. Неповторимым басом, он тянул продавцу в магазине:

- Сынок, налей мне водочки!

 

Продавец наливал полный стакан. Актер садился на стоящий у стены ящик, выпивал водку и доставал папиросу. Курил и думал: тяжело и напряженно. А мы, мальчишки, с обожанием смотрели на народного любимца. Хмурое, даже угрюмое лицо артиста будто затянуто тяжелыми тучами. Хриплый и натужный голос, как сдавленная пружина, но сколько солнца было спрятано за скрытым ненастной погодой обликом. Человека уже столько времени нет, а тепло и воспоминания о детстве греют до сих пор. Светлый человек. Да святится имя его...

 

Пасмурное, будто застегнутое на молнию московское небо. Бесконечные ряды крестов и памятников. Белая гвардия и красные офицеры, священники и чекисты, художники и поэты. И просто обычные люди. Все здесь. Сколько жизней и судеб погребено, сколько сыгранных ролей! Мистерия жизни: все зрители и все участники. Сценариев бесконечное множество, а ролей всего две - найти Бога или распять его в себе, в других. Эти люди подарили нам все, что смогли и успели. Остальное, весь свой мир - чувства, желания, мысли - забрали с собой. Осталось послесловие и святая тишина.

 

Так бывает в театре, когда закончился спектакль. Отшумели аплодисменты и крики "браво". Зрителей уже нет. Ушли актеры, сняв пропитанные страстями костюмы. По стенам еще бродит тень короля, и угасает эхо вечного вопроса принца. Тишина висит высоким пережитым смыслом, и... только участвовавший в спектакле белый конь одиноко стоит на сцене. Грустно смотрит он в пустой зал на глубоко задумавшегося режиссера, сидящего в кресле, да тихо постукивает шваброй уборщица.

 

Так и на кладбище. Пусто. Ушедшие в мир иной оставили свои простреленные, истерзанные и потрепанные жизнью одежды, и лишь одинокая старушка убирается в оградке. Тихо и свято. Гардеробная Бога - собрание старых, оставленных на хранение одежд. Каждая из них в единственном прекрасном исполнении. Памятники - только ярлыки на них, бирки с указанием имен и сроков ношения этих вещей. И кресты - знаки того, христианин ли был человек? На некоторых могилах стопки с водкой. Как странно, наливать водку тому, кого здесь нет. Мы приходим домой, снимаем верхнюю одежду, вешаем ее в шкаф и не задумываемся, как чувствует она себя, хорошо ли ей, о чем она думает? Мы там, где наши чувства, наша любовь и боль. Если мы не видим человека, - это не значит, что его нет. Просто его нет здесь. Временно прервалась связь. Связь нарушилась...

 

Помолитесь об этом человеке. Если это писатель, то читая книгу, вы ощутите присутствие автора: он сам прочтет свое произведение. Представьте на минуту: Ахматова читает Вам (и только Вам) свои стихи. Или Достоевский делится с Вами личными переживаниями. В музыке, театре и кино то же самое: лучшая музыка исполняется именно для Вас, понравившийся фильм или спектакль играется также для Вас. А знаменитый актер поделится историей своих побед и поражений.

 

Кладбище, как изрытая окопами могил жизнь. Казалось бы, вот и все - конец! Как будто стояла рядом с ямой расстрельная команда. И вроде уже прозвучал залп, но тихо звякнул колокол в церкви. По неведомым причинам казнь отменилась. Высокое помилование. Освобождение всех. Тех, кого убивали, и кто убивал. В одну кучу свалены короны и лохмотья. Люди побросали на землю оружие и ушли. Отмененная Богом казнь, и приглашение к Вечности. Господь позвал на другое действие - туда, где в него верят и видят его все. Тихо, никого нет. Только негромко звучит колокол. В церкви идет служба...

Святый Боже... Святый Крепкий... Святый Бессмертный... помилуй мя...

 

Православие - прихожая Бога на Земле. Поставленные на канун свечи стоят ровными рядами. Христово воинство. Иконы, как окна другого мира, льют тусклый свет. Тусклый, потому что мы слепые, не видим Бога. Обрыв связи... За святыми "окнами" ушедшие люди. Очень переживают и молятся за нас. Наши слезы летят в небо треугольниками писем. Корявым почерком совести мы царапаем адрес: "Богу". Он обязательно передаст их, вручит каждому лично. И вернет ответ, не страшной безнадежной похоронкой, а светлой и радостной вестью о Небесном городе, "...приготовленном, как невеста, украшенная для мужа своего. И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло...".

 

Серое небо полощется старой потрепанной афишей. Крест на храме золотым пером пишет на ней имена. Постукивает клювом ворона, как дирижер палочкой. Слышите? Там, за афишей, готовится интересное представление. Сценарий пишется здесь - на Земле. Сгорбленным тянущим руку билетером прислонилась к воротам старуха. Моя смятая десятка контрамаркой ложится ей на ладонь.

Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...

 

Тихо. Никого нет, все ушли. Белый конь одиноко стоит в поле.

Задумался о чем-то Режиссёр...

Share this post


Link to post
Share on other sites

6452633_m.jpg

 

Разговор о рыбалке

 

 

Андрей Евсеенко

 

 

Поезд медленно подъезжал к вокзалу. Семафоры горели зелёным, но он не спешил, не хотел громким стуком своих колёс нарушать сонный покой древнего города. Такой огромный и сильный среди бескрайних полей, здесь он уменьшился, стал как будто игрушечным. С вершин городских башен смотрели на него золоченые флюгера и о чём-то недовольно переговаривались между собой на непонятном языке. А когда состав подъезжал к ним, с важным видом отворачивались в сторону.

 

Старший группы уже минут пятнадцать пытался собрать возле себя туристов. Два десятка школьников устроили игру в догонялки прямо на платформе. Они радовались солнцу, теплу поздней осени, столь непривычному для средней полосы России, и, казалось, никакая сила не сможет построить их в колонну. Наконец, старший не выдержал и, вспомнив о своём офицерском прошлом, рявкнул так, что мальчишки посерьёзнели и даже на несколько минут стали послушными.

 

Их состав загнали на последнюю платформу. Ни подземного туннеля, ни моста там не было. Этими привилегиями могли пользоваться пассажиры совсем других поездов. Пришлось обходить длинную цепь грузовых вагонов. Потом, пропускать маневровые тепловозы и электрички. На них ругались милиционеры, путейцы грозили своими флажками, но мальчишки и не думали унывать. Они готовились к празднику.

Наконец, группа вышла к вокзальной площади. Старший пересчитал ребят и вздохнул с облегчением: «Все, слава Богу!» Здесь их должен был ждать туристический автобус.

 

Поиски к успеху не привели, ожидание тоже. Наверное, их просто забыли встретить. Старший пытался звонить в местное турбюро, но на другом конце провода он слышал лишь короткие гудки, бездушные, как мрамор колонны, на которой висел телефонный аппарат. Волнение нарастало, но показать свою неуверенность ребятам было нельзя. Приходилось улыбаться:

- Планы немного изменились. Мы пойдём пешком. Вокзал находится в самом центре города, и самое интересное мы сможем увидеть именно так.

- А сумки?

- Мы их сдадим в камеру хранения. Спорю, вы не умеете ими пользоваться?

- Умеем, - загалдели мальчишки, - там нет ничего сложного!

- Вот сейчас и проверим!

 

Прежде чем выйти в город, старший ещё раз пересчитал свою группу и, немного успокоившись, сказал:

- Посмотрите на площадь. Видите высокую колонну с часами? Она будет нашим ориентиром. Если вдруг кто-то заблудится, главное – не бояться и не паниковать. Просто разворачивайтесь и идите обратно к колонне. Остальная группа вернётся сюда через три часа. Всё ясно? Тогда, вперёд!

 

Коля, к своему удивлению, потерялся очень быстро. Он остановился всего на минутку, чтобы получше рассмотреть модель реактивного самолётика, стоящую за толстым стеклом витрины. Повернулся позвать остальных, но их уже не было. Коля совсем не испугался, но шаги почему-то ускорялись, и он побежал по улице, заглядывая за каждый угол, в каждую арку. Группы нигде не было. Узкая лента петляла, уводила за собой и, как змея, сжимала свои кольца. Поворот, ещё поворот… Ноги стучали по брусчатке тротуара, дыхание сбивалось. Высокие крыши домов смыкались над ним и, закрывая солнце, засасывали в свою тень. Вокруг – ни души, кругом – только стены. Эхо быстрых шагов, и равнодушный скрип флюгера на башне.

 

Коля сильно устал, и хотя он бы в этом ни за что не признался, ему было очень страшно. Высокая колонна с часами пропала! Она скрылась за занавесом домов, и Коля не знал теперь куда надо идти. Отчаяние подступало всё ближе. Казалось, он навсегда запутался в паутине незнакомых улиц и чужих домов. Но в детстве никто не хочет верить в плохое, и Коля прогонял от себя эти мысли и шёл дальше.

 

Наконец, ему повезло. Коля увидел двух горожан. Они вели неспешную беседу, делая вид, что не замечают подбежавшего к ним мальчика. Разговор о рыбалке полностью занимал их внимание. Коля стоял и слушал речь на чужом языке. Он не понимал ни слова, но прервать взрослых не пытался. Просто ждал и радовался удаче.

Когда в разговоре возникла пауза, Коля подошёл поближе:

- Извините, вы не подскажете, как пройти к вокзалу? Я заблудился, а мне очень надо туда вернуться.

 

Один из горожан просто отвернулся. Другой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, ткнул пальцем куда-то в сторону. Больше внимания на мальчишку они уже не обращали. Но Коля был рад и этому. Он побежал, вначале быстро и уверенно, потом всё медленнее и, наконец, остановился. Дома сжимались всё теснее, сеть и не думала его выпускать.

 

Три часа уже давно прошли, а Коля всё ещё бродил по запутанным лабиринтам древнего города. Он спрашивал редких прохожих, но они делали вид, что не понимают русского языка. Или показывали куда-то, но каждый раз в новом направлении. Тяжело в одиннадцать лет поверить, что тебя ненавидят, но ещё труднее растопить лёд в гранитных сердцах.

 

Вечерело. Коля уже ни на что не надеялся и никого не спрашивал. Он просто шёл, потому что остановиться было выше его сил. Уставший, голодный и почти раздавленный «гостеприимством» совершенно незнакомых ему людей. Одинокий среди толпы, безмолвный в гуле чужих голосов.

Вдруг, его позвали. Коля не сразу понял, что именно его. Но мужчина подошёл и взял мальчика за руку:

- Я вижу, ты потерялся?

- Да, я ищу вокзал.

- Далеко же ты забрался! Он совсем в другой стороне. Ладно, слушай. Пройдёшь два квартала по этой улице, потом… Хотя нет, заблудишься опять. Лучше, я тебя сам провожу.

 

Они ехали в трамвае. Красивом и старинном. Таким же, как город, нарядившийся теперь в гирлянды ярких фонарей, и больше не казавшийся Коле чужим и мрачным. Мужчина рассказывал о русском солдате, спасшем его отца из лагеря Саласпилс, о том, что любит Москву, почти так же, как родную Ригу, и почему-то виновато улыбался. Пассажиры, сидящие рядом, неодобрительно поглядывали на них и, отворачиваясь, продолжали свой неспешный разговор о рыбалке.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6452989_m.jpg

 

Скоро сорок

 

 

Емельян Егоров

 

 

Скоро сорок. А когда-то казалось, что не дожить и до тридцати. И ясно уже, что не назовут в мою честь город, улицу, подъезд. И даже скромный медный квартет, если и исполнит в мою честь, то только одно произведение. И я его не услышу. Не подарит девушка цветы. И не вытянется в струнку почетный караул вдоль ковровой дорожки. И в мавзолей смогу попасть только по билету, а не по прописке.

 

Скоро сорок. И это самый подходящий момент, чтобы завязывать мечтать. Или хотя бы с галлюциногенами эти мечты вызывающими. Пора уже беречь сердце. Его осталось не много.

 

Скоро сорок. И не взовьётся «Веселый Роджер» уже. И не лопнут от шквала снасти. И не убаюкает меня океан. И не введу я в сырую и горячую гавань избитый штормами и абордажами шлюп. И не крикну «Сарынь, на кичку, кабальерос!».

И изможденная шейпингом Ассоль, не найдя меня в одноклассниках, навсегда поставила на себе штамп.

 

Скоро сорок. И ясно уже что не заплывет Василий Иванович за буйки, и Верещагин, все равно, заведет баркас. И не придет за мной Гойка Митич, не даст в руку остро отточенное белое перо и не поведет снимать скальпы с бледнолицых собак. И не моя пуля сразит атамана Бурнаша. Но…

 

Скоро сорок и давно не приходит Ким Бесинджер, и душечка Мерлин Монро не тревожит снов.

 

Скоро сорок. И не дрогнет, не вскрикнет, не изогнется пантерой навстречу моим поцелуям незнакомая студентка. И с губ её ничего не сорвется в ночь. Приводя всех не выспавшихся граждан в беспокойную истому, а окрестных собак в экстаз.

 

Скоро сорок. И не выстрелит больше в спину зарёванная женщина–вамп. И не ударит ножом её подруга. И не явиться Она, ночью! Нагая, сумасшедшая и свободная. И можно уже продавать коллекцию порно. Наконец, стал действовать принятый в армии бром.

 

Скоро сорок. И кажется год от года короче весна. И кажется что мой город облетают девятой дорогой все перелетные птицы. И ночью в апреле, при полной луне, можешь спокойно уснуть.

 

Скоро сорок. И водка, вдруг, приобрела вкус. И пьёшь её уже экономя силы, не срываясь в крестовый поход за добавкой. Не беспокоишь себя и друзей. Которые тоже теперь мало пьют. Потому что у них, как и у тебя, впереди, никакого будущего, но столько всего запланировано на завтра.

 

Скоро сорок. Круглая дата. Как на водочной этикетке. И чувствуешь себя так же. Крепким, прозрачным, морозоустойчивым и без всяких изысков и прикрас.

 

Скоро сорок. И не я уже буду наводить носовую шестидюймовку «Авроры» И не уйду уже в скит. И не завербуюсь в Иностранный Легион. И сруб в кедраче над рекой поставлю уже не я. И ничего уже не открою. Дрейфуй героическая льдина без меня. И на групповой фотографии представленных к нобелевской премии за март вон тот, лохматый с краю третий не я.

 

Скоро сорок. И, значит, все глупости ты уже совершил. И все всем доказал и выжил. И не осталось врагов и непонятных знакомых. Рядом только самые проверенные и близкие люди. И лица их излучают покой. И впереди самые лучшие годы.

 

Скоро сорок. И, страшно подумать, где ни будь там, за синими горами ждут тебя твои честно заработанные пятьдесят.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6457682_m.jpg

 

Снеговики для взрослых

 

 

Никита Марзан

 

 

Шёл снег. Костины сидели дома. Они ссорились и смотрели во двор. В разные окна. Она – на кухне. Он - в гостиной. Они ссорились один раз в неделю. После ссоры шли гулять. Нервная система разумных людей нуждается в заботе, а Костины были разумными людьми.

 

Костины вышли во двор. Костина курила, а Костин надел перчатки и стал сгребать снег.

 

Он вылепил снежную бабу, украсил ее голову ветками из метлы, двумя пятаками вместо глаз и сосулькой вместо носа.

- На тебя похожа, - Костин посмотрел на жену.

- Чем похожа? – спросила жена.

- Такая же холодная, - сказал Костин, стаскивая перчатки.

- Просто-напросто ты меня разлюбил, - сказала жена, поправляя снежной бабе волосы из метлы.

 

Во двор вышел их сосед Новокрещенский. Сосед подошел к лакированной иномарке и обмел с нее снег. Потом постоял, половил ртом снежинки и подошел к Костиным.

 

- Симпатичная, - сказал Новокрещенский, обойдя снежную бабу вокруг. – Ни прибавить, ни убавить.

- Спасибо, - сказала Костина и посмотрела на мужа.

- Ей одной не скучно? - спросил Новокрещенский.

 

Костина пожала плечами. И сделала неуловимое движение, словно потянулась. По-кошачьи.

Новокрещенский нагнулся, сгреб снег и вылепил снеговика в собственный рост. Надел на белую круглую голову черные очки, на шею повесил полосатый шарфик.

 

Снеговиков разделял всего один шаг.

 

Костин отвернулся и засунул руки в карманы. Костина посмотрела на снеговика в шарфике и ничего не сказала. И даже улыбнулась краешком губ.

 

- Бред, - сказал Костин и пошел к песочнице, в которой стоял деревянный грибок. Кости сгреб снег и вылепил лежащего снеговика. На голову снеговика Костин натянул чистый носовой платок с завязанными углами.

- А где у него глаза и нос? – спросила Костина.

- Нигде, - сказал Костин. - Он загорает на пляже, лицом вниз.

- В отпуске? – живо спросил Новокрещенский.

- На море, - сказал Костин, кивая на засыпанный снегом грибок.

- А когда ему домой? – повернулся Новокрещенский к Костиной.

- Да только уехал, - Костина выразительно стрельнула глазами.

 

Новокрещенский наклонился и подцепил руками снег. Подошел к снежной бабе и прижал ладони со снегом к ее холодной груди. Подержал и отнял руки. Грудь у бабы увеличилась. Новокрещенский опять наклонился за снегом.

 

- Не понял, – вырвалось у Костина.

- Не понял - учись, - сказал Новокрещенский, подходя к снежной бабе сзади. – Баб руками лепят, а не перчатками.

- Завязывай лепить, - сказал Костин.

- Пусть лепит, - сказала Костина и посмотрела на мужа.

- Да ради бога, - сказал Костин и отошел к своему лежащему плашмя снеговику. Вылепил ему снежные мускулы. Бицепсы и трицепсы.

- Ап! - сказал Новокрещенский и с размаху ударил ладонями со снегом по попе снежной бабы. Попа округлилась. Новокрещенский с неохотой отнял от попы ладони.

- Браво, - сказала Костина. Она подошла к снежной бабе и приставила свою попу, - просто копия.

- Сейчас и передок подправлю, - сказал Новокрещенский, разминая кисть. – Углублю на палец.

- Я сам углублю, - сказал Костин, отталкивая Новокрещенского в сторону.

- Вы отдыхайте, - сказал Новокрещенский. - На море.

Костина расхохоталась и подышала на пятаки в глазах снежной бабы. Пятаки увлажнились.

- Вот, погляди, – сказал Костин жене, сбивая со снеговика черные очки. – У него даже глаз нет. Он любую возьмет. Даже с волосами из метлы.

- Например, с такими, - Костина задорно сорвала беретку. На плечи упали густые волосы.

- Боже, какие волосы, - восхитился Новокрещенский. - Вас не из снега лепить надо. Из чистого золота.

- Скажете тоже, – Костина убрала волосы обратно.

- Из чистого золота, - повторил Новокрещенский, - или из слоновой кости. Или из красного дерева. Я могу вылепить вас даже из черной икры, а губы - из красной лососевой.

- Он маньяк, - сказал Костин жене, - намажет тебя икрой и оближет.

- Намажу – отмою, – сказал Новокрещенский, - ванна из шампанского за мой счет.

- Никогда не купалась в шампанском, - мечтательно сказал Костина.

Костин подошел к своему лежащему снеговику и растоптал его ногами. Получился белый могильный холм.

- Теперь вы вдова, - сказал Новокрещенский и обнял Костину, - поехали, отметим.

 

Костин сел под детский грибок и поднял воротник пальто. Его знобило.

 

- Не дрожи, зайчик, - сказала Костина, сбрасывая руку Новокрещенского, - никуда я с ним не поеду.

Костин молча стучал зубами. Потом встал и пошел домой. Костина пошла за ним.

Новокрещенский пожал плечами, и уехал на машине.

 

Снеговики простояли ночь. Их разделял один не пройденный шаг.

 

А утром дворники убрали снег. И во дворе опять стало чисто. И опять скучно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6464100_m.jpg

 

Всуе

 

 

goos

 

 

Жена упёрла руки в бока и загородила собой дверь.

- Далеко собрался? – спросила она Трофима. Вопрос был чисто риторический и означал, что она всё знает о его планах, и пусть даже не мечтает.

- Зин, я это… К Ваське нужно сходить… помочь.

- Тоже мне помощник выискался! Помочь бутылку выпить, да?

- Зин, ну какую бутылку? Не начинай.

Трофим всё вычислял манёвр, с какого бока обойти жену, и выскочить из дома, но Зина уверенно закрывала своим могучим телом весь дверной проём.

- Так, никаких Васек. В доме работы непочатый край, а он помогать всяким алкашам намылился.

- Зин, ну, какая работа? Выходной же сегодня. Я его, может, всю неделю жду, а ты тут со своей работой.

- Ждёт он неделю. Ишь, соскучился. По будням мы выпиваем, и ждём, когда же воскресенье, чтоб нажраться. Никуда ты не пойдёшь! Я тебя неделю жду, чтоб забор подправил.

- Зин, дай пройти. Я быстренько: одной ногой там, а другой…

- А другой – на карачках приползёшь. Быстренько он. Можно подумать, чтоб ухрюкаться , много времени нужно!

Трофим вдруг почувствовал обиду и душевную усталость. И то, как он хронически несчастен. Ведь ему-то для счастья так мало нужно. Он уже всё распланировал. В воскресенье зайти к Василию, у него жена к детям в район уезжает, вот они бы и посидели, о жизни погутарили. Бутылочку бы выпили. На двоих. Не больше. Для начала. И чего это бабы нос свой суют в мужское счастье? Мы же не суёмся в их радости – не запрещаем им смотреть дурацкие сериалы. Стирать не мешаем. Пироги печь не мешаем.

- А вот нужно будет, и приползу! – осмелел Трофим. – А ну, с дороги!

Отодвинул опешившую от такой наглости жену и выскочил в сени.

- Праздник сегодня, сам Бог велел выпить. Вот! – натянул сапоги, надел фуфайку, шапку, укоризненно посмотрел на супругу и вышел на улицу.

 

..Бог икнул. Опять его кто-то вспоминал. Всуе. Да сколько ж это продолжаться будет? Икота уже совсем замучила Господа. Он взял лупу и посмотрел на Землю. Кто это его там упомянул? Кому это он чего велел?

 

Видимость была не очень, и Бог попросил секретаршу вывести картинку на монитор. Перед ним предстал небритый мужчина лет пятидесяти, уверенно шагающий по заснеженной деревенской улице. На экране бегущей строкой шли его мысли.

- Ага, - злорадно улыбнулся Бог, - выпить решил? Я, значит, выпить велел? Ну, давай, попробуй. Машенька, перемотай-ка на часик назад. Сейчас мы жене его кое-что подскажем.

 

Трофим вышел во двор, порылся в карманах, и сердце оборвалось. Заначки не было. Вот, зараза, нашла таки. Возвращаться и скандалить не имело смысла. Всё равно не отдаст. Почесав затылок, Трофим пошёл в сарай, где в углу складывались пустые бутылки. Пересчитал – на бутылку не хватит, но это уже лучше, чем ничего. Сложил тару в клеёнчатую сумку, кинул туда же кусок старого сала и луковицу. Ничего, нас голыми руками не возьмёшь.

Выйдя за калитку, он пошагал к магазину.

 

- Ух, ты, какой настырный, - Бог потёр ладони в предвкушении забавы.

Любил он, устав от суеты и постоянной заботы о судьбе созданного им мира, развеяться, поиграть с кем-нибудь из смертных, и сам отдохнёт, и человека накажет за совершённый грех. Мог он, конечно, его молнией пришибить или сосулькой с крыши, но он же был Богом любящим, да и грех был пустяковый. Только не задумывался как-то он, что грешат все, а отдувается первый попавшийся под горячую руку.

 

Проходящие мимо ангелы притормаживали, пялясь на огромный монитор. Спустя несколько минут собралась уже приличная толпа наблюдающих за происходящим. Некоторые делали ставки. Хоть какое-то развлечение.

- Хорошо, тогда мы вот так.

 

До магазина осталось пройти три дома, как вдруг правая нога Трофима скользнула вбок, а левая – вперёд. Трофим замахал руками, стараясь удержать равновесие, но ничего у него не вышло. Секунду он ещё балансировал, но лёд, присыпанный снегом, оказался скользким до невозможности. И Трофим сдался, тяжело опустился на пятую точку. Рука с сумкой взлетела, выписывая замысловатую траекторию. Сумка со звоном опустилась на землю, весело взорвавшись звоном разбиваемой посуды.

Трофим выругался так, что Бог поморщился, секретарша Мария зарделась, а ангелы захихикали в ладошки.

 

- Ну, что, выпил? – усмехнулся Бог, наблюдая, как поднимается мужик, держась за ушибленный зад, как рассматривает сумку, в которой не осталось ни одной целой бутылки и сало всё утыкано мелкими стёклышками.

 

- Да, что ж это такое? Напасть какая-то, - бормотал Трофим, стряхивая снег и с жалостью глядя на ненужную уже сумку с ненужным содержимым. – Ладно, схожу в лавку, может, в долг даст.

 

Продавщица Томка пила чай с пряниками. Торговли не было, в такую погоду народ по домам сидит, ходят только за хлебом да за сигаретами.

- Тамара, я это, ну, как бы сказать… горе, короче, у меня, - начал Трофим.

- Что ещё за горе? С Зинкой что случилось?

- Да нет, что с ней, чумой, случится. Я тут упал, понимаешь. Сильно упал, и это…ушибся, в общем. Копчиком.

- Ну, и что? А я причём тут. Тебе к фельдшеру нужно. Пусть посмотрит.

- Да нет, не нужно мне к фельдшеру. Мне компресс нужно. Водочный. А я шёл тут за водкой, чтоб компресс делать, и упал возле колодца. Носят воду как ни попадя, наплескали там целый каток, ну, и все бутылки, которые тебе сдать хотел, в пыль.

- Это что, второй раз упал?

- Да, нет, почему второй? Первый.

- Ясно всё. Не дам в долг.

- Тома, ты же знаешь, сразу верну.

- Не могу, Зинка твоя сказала, что если буду в долг давать, конец мне. Не дам.

- А мы же ей не скажем. Я точно не скажу, а ты – и подавно. Том, в честь праздника. Не дай погибнуть.

Тамара задумалась, да так надолго, что даже ангелы умолкли в ожидании ответа.

- Ладно, в последний раз, - сказала, наконец, продавщица и потянулась к витрине со спиртным.

 

- Не выйдет, - сказал Бог и снова перемотал назад.

- Ну, так не честно, - зароптали поставившие на Трофима.

 

Трофим поднялся, струсил снег, потёр ушибленную задницу и пошёл к магазину в надежде, что уговорит отпустить ему в долг. Но и тут его ждало разочарование. Магазин оказался закрыт. На двери висел ржавый амбарный замок.

- А что это закрыто? – спросил Трофим проходившую мимо бабку Никитичну.

- Так, милок, сын к ней приехал. Вот она и сделала себе выходной.

- Тьфу ты – ну ты, - Трофим смачно плюнул в снег и снова почесал затылок.

Ничего, и не такое было. Пойду прямо к Василию. Что-нибудь сообразим.

 

Но и там его ждал облом. Василий чистил снег во дворе, хмурый и трезвый. Увидев Трофима, развёл руками, мол, ничего не выйдет.

- Ничего не выйдет, - расстроенным голосом поведал Василий, - моя не уехала, на автобус опоздала, чтоб её. Говорю – иди уже пешком, хрена тебе – восемь километров. Рукой подать. А она – сугробы, мороз, не пойду, говорит, и хоть ты тресни. День испорчен. Ты уж прости.

- Вась, займи денег. Я уже настроился, из дому сбежал, как же я теперь, трезвый буду?

Василий посмотрел так, что сразу стало понятно – были бы деньги, так бы он и чистил сейчас снег.

- Что ж мне теперь делать? – вздохнул Трофим и посмотрел на небо. – Господи, в чём я провинился?

 

Бог в ответ ехидно хмыкнул.

- И это всё? Быстро сдался клиент, - недовольно заворчали ангелы. Богу тоже стало как-то скучно от того, что так быстро закончилось. Он смотрел на бредущую фигуру, и даже жаль ему стало несчастного мужика, ничего, собственно, плохого не сделавшего. Но тут взгляд упал на бегущую строку, и стало понятно, что товарищ тот ещё орешек.

 

Вариантов оказалось множество, и Богу пришлось потрудиться, чтобы спутать карты Трофиму. Бабу Галю, гнавшую самогон на продажу, пришлось нейтрализовать жутким приступом мигрени, Серёгу Бовдню, ещё одного приятеля Трофима, напоить с самого утра, куме Светке испортить настроение и ожесточить сердце. Не найти выпить в деревне - нужно ещё постараться. Обстановка среди болельщиков накалилась, они смеялись над неудачными попытками раздобыть бутылку, и плакали от жалости к жертве божьего самодурства. Бог вошёл в раж, и забыл обо всех своих делах, допустив тем самым извержение вулкана, революцию в Египте и ещё массу недоразумений по всей планете. Вот что значит, потерять контроль, предавшись азарту. Да и не столько азарт виноват, а то, что невозможно уже было ударить лицом в грязь перед стоящей за спиной толпой болельщиков. Что подумают – какой-то мужик Всевышнего укатал. Невозможно.

 

Единоборство продолжалось весь день. Трофим уже замёрз, проголодался, устал бродить от дома к дому. И везде что-то не складывалось. И чем дольше он ходил, тем больше хотелось ему выпить, но уже не ради выпить, а ради того же азарта. Как это так, в родной деревне, и не найти бутылку?

 

Вечерело. Идти домой трезвому было страшно. Зинка не поймёт, оправдывайся потом, где шлялся весь день. Трофим вышел на выгон, оставался последний шанс – Кирилловна. У неё точно самогон есть. И в долг даст. Только страшно было его пить. Комбайнер Мишка Васильев прошлого года кони двинул от её самогона. Говорят так. Может, и не от самогона он помер, но слухи, как обычно, сильнее правды, и никто у неё больше бухло не покупал. Вспомнилась фраза из мультика –«обожрусь, и помру молодой». А, будь, что будет. Трофим вздохнул тяжело, на всякий случай попрощался мысленно с жизнью и родными, и пошёл к Кирилловне.

 

Господь с уважением смотрел на действия достойного соперника. Обычно сдавались после двух-трёх испытаний, а тут – такие несгибаемость и упёртость. Ну, что ж, посмотрим, что будет. На мониторе высветилось досье на Кирилловну, а так же химанализ производимого ею напитка. Бог в ужасе читал страшные формулы. Жуткий коктейль, настоянный на старых покрышках, махорке, конском навозе и дихлофосе, выгнанный полоумной старухой, мог свалить замертво кого угодно. После употребления сего нектара то, что вытворяли с печенью Прометея, показалось бы детской забавой.

Финал схватки оказался действительно интригующим.

 

- Чего тебе, сынок? – спросила Кирилловна.

- Мать, мне бы бутылочку в долг. Деньги через день-два принесу. Обстоятельства так сложились…

- Да о чём речь, Трофимушка, я же тебя с вот таких соплей знаю. Помню, как ты ещё голышом по двору-то бегал. Конечно, займу. А самогон у меня – чистая слеза. Пьёшь, и пить хочется.

И она скрылась в кладовке, зазвенела посудой, что-то бормоча под нос.

 

Бог смотрел, как Трофим вышел из калитки с бутылкой в руке, вытащил из горлышка кукурузный початок.

- Не пей! – хором выдохнули ангелы. - Не пей!

Бог затаил дыхание. Ну, вот и конец дуэли. Дуэли. Нашёл, с кем тягаться. Бог, создавший Вселенную, соревнуется с каким-то несчастным смертным, у кого яйца круче сварены. И получилось, что у мужика-то круче. И стало Богу стыдно за себя. Мало того, что человеку день испортил, так теперь ещё и до самоубийства доведёт.

И когда горлышко бутылки коснулось губ, Бог подумал Трофиму.

 

Трофим радовался, как ребёнок. Вот она, мутная жидкость, за которой охотился весь день. Живительная влага. Старуха ещё и пару яблок мочёных дала на закуску. Жаль, чокнуться не с кем. Трофим посмотрел на небо, поднял в приветственном жесте бутылку, словно чокаясь с небом и поднёс горлышко к губам.

И вдруг, откуда-то появилась странная мысль – не пей. Ну её к чёрту. Как это к чёрту? – попытался воспротивиться Трофим, но мысль была навязчивой. И пить не хотелось. Вообще. Запах из бутылки вызывал тошноту. Так бывает, когда наешься от пуза, уже не лезет, а тебе предлагают – попробуйте вон ещё котлетки, утку жареную ещё не пробовали. И от одной мысли о еде хочется блевануть.

 

Трофим посмотрел на бутылку. Даже никакого желания не было пить. Совсем никакого. И от одной мысли становилось противно. И тут он сделал то, за что ещё вчера отгрыз бы руку любому, кто такое сделал бы – заткнул бутылку початком, размахнулся и швырнул её, как можно дальше.

 

Бог облегчённо вздохнул, Мария платочком промокнула на лбу выступивший пот, ангелы засвистели, заулюлюкали радостно и разразились аплодисментами.

Трофим с тех пор пить бросил совсем, а Бог перестал морочить людям голову. До очередного приступа недовольства, естественно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6464751_m.jpg

 

Дорога из Тимаково

 

 

Алексей Котов 2

 

 

1.

 

Как бы не страдала Валентина от неразделенной любви, а все-таки ее жизнь была довольно уютной. Например, приличная зарплата в самоуверенной фирме «Мебель «Каприз» обеспечивала ей безбедное существование. Подруги девушки были умны и не завистливы, а добрая мама в далекой деревне не надоедала советами. Даже старенькие «Жигули», побывавшие в руках хорошего мастера, привозили-увозили Валю на работу со старанием совестливого ослика. Валентине во многом везло? Наверное. Но она все-таки страдала… Ее любовь к Борису была огромной и мучительной, как нескончаемый сериал в телевизоре с вдруг пропавшим звуком.

 

Девушка сняла на городской окраине домик с вишней под окном. Точнее говоря, это была времянка во дворе большого дома. Домик был теплым, уютным и со всеми удобствами. Валентина по вечерам рассматривала звезды за окошком меж зеленеющей листвы и думала о своем расставании с Борисом. Она страдала-страдала-страдала…

 

По ночам прохладный воздух пах живой зеленью сада. Тишина была упоительной с едва обозначенными шорохами листвы. А сами ночи заполнялись мягким лунным светом и прохладными движениями ветерка.

 

Но женскому уединению с самого начала вдруг стал мешать кот. Сначала в большой форточке возникала неясная тень, а потом на подоконник с характерным звуком приземлялись кошачьи лапки. Кот чего-то ждал там, за шторой…

Когда Валя плакала, она кричала в подушку:

— Пошел вон, сволочь!..

Но кот не уходил. Иногда утром Валя находила кота спящим в кресле. А однажды незваный гость улегся у нее в ногах на диване. Валя трижды побила наглеца тапочкой. Но кот снова и снова возвращался. Он был таким же упрямым, как Сережка «из гаража».

 

Нет-нет!.. По большому счету настоящим «хамами» не был ни кот, ни Сережка. Кот всегда ретировался по первому требованию хозяйки уютного домика, а незваный «жених» Сережка не был навязчив. Сережка был даже улыбчив и — в отличие от Бориса — настолько простодушен, что Валя иногда даже улыбалась ему в ответ...

 

2.

 

В пятницу вечером Валя поехала погостить к своей маме. Дорога домой — 70 километров по «московской трассе» — примерно посередине своего пути проходила мимо деревни Тимаково. Деревня расположилась рядом с трассой в изгибе симпатичной речки. Со стороны дороги были хорошо видны ее крыши и дворики, густо засаженные яблонями. Тимаково казалось удивительно добрым, как что-то сказочное из далекого детства.

 

Валя остановила свои «Жигули» на въезде.

«Что ж, пусть здесь!..» — решила она.

Девушка открыла дорожную сумку и вытащила из нее надоевшего кота-«захватчика».

— Будешь жить в этой деревне! — строго сказала Валя коту.

Кот отвел глаза, словно понимал, что девушка собирается сделать что-то нехорошее. Валя поморщилась… Она выбросила кота в окно и нажала на газ.

 

3.

 

… В понедельник Валя рассказала хозяйке дома Екатерине Тимофеевне, что избавилась от кота.

Екатерина Тимофеевна улыбнулась и пожала плечами.

— Знаете, а вообще-то, наверное, это Мишка был…

Оказывается, у кота был имя.

— Во времянке семья пять лет жила. Это их кот… — Екатерина Тимофеевна смотрела на Валю добрыми глазами и продолжала улыбаться. — А когда мои жильцы квартиру в Новосибирске купили, они Мишку с собой не взяли…

 

Валя вдруг поняла причину поведения кота. Ей стало немножко стыдно: как выяснилось, кот не без оснований считал времянку своим домом.

— А еще у меня военный с семьей полгода жил, — хозяйка перестала улыбаться и чуть поморщилась, словно вспоминала о чем-то неприятном. — Кот им, как и вам, надоел. Знаете, Мишку два раза в Тимаково отвозили…

— Куда-куда?! — снова удивилась Валя.

— В Тимаково, — хозяйка махнула в сторону «московской трассы». — Тут недалеко… Дача там у квартирантов была, что ли?.. Последний раз перед самым отъездом Мишку выбросили. Но он, видно, снова вернулся…

Валя потеряно кинула. Она оборвала разговор и ушла к себе в домик.

Стыд за свой недавний поступок слегка подрумянил щеки девушки. Оказалось, кот Мишка уже дважды проходил одну и ту же дорогу, но теперь — уже по ее вине! — вдруг снова оказался в изгнании. И что не менее важно, в той же самой деревне Тимаково.

 

Вечером Валя впервые не вспоминала Бориса. Ее воображение было занято другим: оно то и дело рисовало девушке кота, который шел по дороге в сторону города…

 

Валя достала сотовый телефон и позвонила Сережке. Она сказала, что ей скучно и что именно сегодня она согласна пойти с ним еще раз в кино.

«Просто отвлекусь немного…» — решила девушка.

 

4.

 

…Кот-изгнанник вернулся во вторник утром. Он бесшумно возник в форточке и замер, рассматривая лицо Вали.

— Ми-и-ишенька пришел, — девушка радостно рассмеялась. — Привет, эмигрант из Тимаково!.. Как добирался?

Валя осторожно, чтобы не вспугнуть кота, подошла к окну.

— Колбаски хочешь?

Кот жалобно мяукнул… В его глазах замер немой вопрос.

Внешний вид кота-путешественника поведал Вале о том, что его очередное — третье по счету — возвращение из Тимаково было не столь простым. Вываленную в пыли шубку кота украшали репьи, а левое ухо откровенно кровоточило.

— Ладно, ладно!.. Пошли завтракать.

Кот согласился. Он даже позволил взять себя на руки.

— Так и быть, живи у меня, — объявила Валя. — Только учти, что вечером я тебя выкупаю.

Мишка ел долго и жадно. Валя иногда поглаживала кота. Кот то и дело замирал, чуть прижимая ушки. Левое почти не двигалось и, наверное, коту было больно…

— Ой, ну хватит меня бояться, — не повышая голоса, возмущалась Валя.

Она нашла картонный коробок от недавно купленных сапожек и устроила коту уютное гнездышко.

— Отдыхай, изгнанник!.. Кстати, приду с работы, обязательно тебя выкупаю.

 

5.

 

Вечером Валя не смогла загнать свои «Жигули» во дворик — мешала огромная «фура» на улице.

— Сын ко мне переехал, — пояснила квартирантке Екатерина Тимофеевна. — Пару дней у меня поживет. Канализацию у них дома прорвало…

На порожках дома сидел веселый парень. Он пил пиво из горлышка бутылки и играл с хохочущим на его коленях малышом.

— Моя «фура» вам заехать мешает? — догадался он, едва взглянув на Валю. — Сейчас отгоню.

— Кстати, Валя, а Мишка-то, оказывается, вернулся… — сказала Екатерина Тимофеевна.

Девушка не успела подтвердить, что да, кот действительно вернулся и она рада этому.

Но домохозяйка продолжила:

— Настырный какой, а?!.. Только вы не беспокойтесь, я его снова выбросила.

Девушку шатнуло.

— Куда выбросили?!.. — с ужасом спросила она.

— Куда, сынок? — спросила сына Екатерина Тимофеевна.

— А куда ж его девать-то? — пожал плечами парень. — Я сегодня утром в Жлобино «фуру» гонял… В Тимаково кота и выбросил. Деревенька с виду очень даже симпатичная. Думаю, не пропадет там кот.

«В четвертый раз!..» — мысль была настолько огромной, что заслонила собой весь мир. Валя споткнулась на порожках свой времянки и чуть не упала…

«В четвертый раз!!..»

 

6.

 

Ночь прошла почти без сна… Утром Валя позвонила на работу и сказала, что берет день «без содержания». Дорогу до деревни Тимаково Валя проскочила за полчаса.

По пути она попыталась прикинуть в уме, сколько мог пройти кот Мишка за последние двенадцать часов. Валя остановила машину за мостом возле лесополосы, километрах в десяти, не доезжая Тимаково.

Девушка вышла из машины и громко позвала:

— Кис-кис, Мишка!..

Из ближайших зарослей высунулась сначала рыжая, а потом сразу две черных кошачьи мордочки. Валя позвала Мишку еще раз. Кустарник зашевелился и оттуда вышел огромный персидский кот.

«Господи, да сколько же их тут?!..» — удивилась девушка.

Валя осторожно приблизилась к кустарнику. Там, за листвой, она увидела еще чуть ли не десяток котов и кошек всех возрастов, несколько перепуганных и крохотных домашних собачек, трех енотов и даже пару песчаных лисичек с огромными ушами — феньков.

«… Их, значит, тут бросают, — догадалась Валя. — Мол, симпатичная деревенька, здесь и живите. Но в Тимаково никто не остается. Они все в город идут… Домой!»

Девушка оглянулась. Там, у недалекого моста, отдыхала и лениво резвилась огромная стая бродячих собак. Псы караулили мост и знали, что добыча не может пройти мимо.

«Но они все равно идут домой…»

 

Девушка немного успокоилась и попыталась подманить животных, чтобы хоть нескольких перевести через страшный мост. У нее ничего не получилось. Коты, еноты и даже феньки разбежались.

Девушка заплакала.

— Мишка!!.. — что было сил закричала она. — Кис-кис, сволочь!..

Кот Мишка трижды проходил через мост возле Тимаково. Но Валя не была уверена, что кот сможет пройти его в четвертый раз…

 

 

7.

 

Сережка получил странную «эсэмеску» в девять вечера. В ней говорилось о мосте вблизи Тимаково, ружье, канистре бензина и «желательно фонарике».

 

Сережка примчался в указанное Валентиной место уже через час. Наступали сумерки и он легко заметил огромный костер за мостом, вблизи Тимаково.

— Они, как и волки, света боятся, — пояснила Сережке веселая и перепачканная золой Валя.

— Кто?.. — удивился Сережка.

Валя рассказала о коте Мишке и крохотных существах, которые сейчас идут домой из Тимаково.

— Они ночи ждут, чтобы прорваться через мост. А на них собаки охотятся. Но собаки боятся огня, — Валя тепло улыбнулась, рассматривая лицо Сережки. — Я уже видела, как через мост пробежали пять кошек...

 

Сережка плохо понимал девушку. Он поймал ее очередной ласковый взгляд и с огромной, облегчающей радостью подумал: «Она просто сошла с ума!..»

— А теперь давай веток в костер подкинем, — скомандовала Валя. — И бензина плеснем. Нам Мишку, может быть, до рассвета ждать.

Сережка развел такой огромный костер, что в небо полетел целый фейерверк искр. Водитель одной из фур притормозил и выразительно повертел пальцем у виска.

Сережка только отмахнулся.

— Знаешь, Сережа, — вдруг тихо сказала Валя. — А ведь нет никакой любви… И не было ее у меня. Потому что, теперь и здесь, я поняла, что значит вся наша жизнь…

— И что же?.. — осторожно поинтересовался Сережка.

— Она — дорога из Тимаково.

Костер разгорался все ярче и гнал темноту в сторону лесополосы.

«Господи, главное чтобы Валя до загса не выздоровела! — вместе с искрами летела к небу улыбчивая молитва Сережки. — Главное, чтобы не выздоровела!..»

Share this post


Link to post
Share on other sites

6497918_m.jpg

 

Синема "Маяковский"

 

 

Бабука

 

 

“A vita non e’ come l'hai vista al cinematografo, a vita e’ cchiu difficili.”

“Nuovo Cinema Paradiso”, un film di G. Tornatore

 

“Cпаситель-любовь не придет ко мне»

В. Маяковский

 

 

 

1

 

В кинотеатре имени Маяковского еще показывали фильмы. Владельцы большинства других кинотеатров города, выбросив к черту экраны и деревянные кресла, открыли на полезных площадях рестораны, магазины и даже один автосалон. А «Маяковский» не сдавался, работал по профилю. Первый сеанс в восемь тридцать утра, последний в девять вечера. Бабушка с вязаньем в окошке кассы. На стенах фойе – фотографии актеров советского кино. Оплывшие эклеры в буфете. И афиши, конечно. «Дневник вибратора». «Властелин разинутых ртов». «Вечеринка пись-пись». Сегодня – «Рабыня греха». Убогое название, ни грамма интриги. Но ладно, время убить сойдет. Врач сказал: «Через пару часов приходи забирать, папаша!» – и, добродушно хохотнув, хлопнул Соларева по плечу.

 

Клиника «Гармония» – на соседней улице. Все цивильно. Стерильно-накрахмалено. Девушка в регистратуре улыбнулась как родным: «Здравствуйте. Очень рады вас видеть. Вы на прерывание? Присаживайтесь, пожалуйста». Не то что крыса в студенческой. Та долго потрошила Маринку, а потом заявила: поздно, двенадцать недель. Иди рожай. Маринка выбежала в слезах. Пришлось зайти в кабинет и попросить лично. Врачиха – толстая, едало бульдожье, залупленное на весь мир. «Вы это куда, молодые люди? Здесь гинеколо... Что вы делаете? Положи инструмент! Вон! Немедленно вон!! Я милицию позову!» Леха Буров взял какие-то щипцы, поклацал у крысы перед носом и сказал негромко: «Или ты выписываешь направление, или я этими пассатижами ампутирую тебе печень. Через жопу». Леха умеет донести. Полезно иметь такого друга. К тому же, с машиной. Он и до «Гармонии» подкинул.

 

Зал полупустой. Публика в основном – сутулые мужички, сидящие по одному. На экране возникает католический собор. Героиня приходит исповедоваться. «Прости меня, святой отец, ибо я согрешила» - бубнит переводчик. Падре, понятное дело, в нетерпении: одной рукой перебирает четки, другой гоняет лысого. Давай, дочь моя, повествуй, да поподробнее. Девица смущается, но как добрая католичка священным обрядом пренебречь не может. Дальше –ретроспекция. Две подружки в погожий день отправляются на пикник. Сидят на лугу, едят бутерброды. Тут к ним на лошади подъезжает мажор и увозит одну из подружек к себе в особняк.

 

Как делают аборт? Интересна сама процедура. Соларев слышал про вакуум. То есть, вроде пылесоса, что ли? Соларев представил, как веселый врач засовывает в Маринку гофрированный шланг и нажимает кнопку. Фссс – и готово. Хотя нет, на более поздних стадиях делают выскабливание. Чем? Как выглядит пиздоскребок? В воображении возник длинный стержень с лезвием на конце – блестящий и холодный.

 

Если срок двенадцать недель, то Маринка стопудово залетела на дне рождения у Бурова. Именинник тряхнул новой русской мошной. В его съемной двушке стол отягощали заказанный в ресторане целый осетр, два молочных поросенка, вяленые угри, двухлитровая банка черной икры и батарея алкоголя. Было весело. Соларев пытался позажимать одну из баб в гареме Бурова, но та, по виду типичная давалка, каждый раз вырывалась, а потом вообще послала. Когда легли спать, Солареву с Маринкой досталась раскладушка. Начали трахаться – скрипит. К тому же спавший на полу Боря Волховицкий вдруг поднялся, как мертвец из гроба, и в приступе лунатизма обоссал собственную жену Яну. На памяти Соларева это случалось в третий раз: и всегда стрелы Бориса находили супругу. Описанная Яна негодовала и стегала мужа мокрой душистой кофточкой по лицу. В общем, эякуляция не задалась. Когда ссаные страсти утихли, Соларев потащил Маринку на кухню, заваленную ящиками и автомобильными покрышками – Буров дома никогда не готовил. Кое-как втиснулись в пространство рядом с мусорным ведром. Соларев наклонил подругу и пристроился сзади. В лишенное занавесок окно смотрела луна – желтовато-белая, как Маринкина задница. Маринка покорно стояла, носом к носу с недоеденной головой осетра. Хмель, луна в окне, Маринкина нагота и запах только-только начавших подгнивать объедков – эта странная смесь обострила ощущения Соларева, они стали свежее и ярче, будто с них сняли корку. Соларев драл Маринку как в последний раз – яростно и нежно. Маринка упиралась в стену, ее большие сиськи, на весу ставшие продолговатыми, раскачивались – левая вперед, правая назад – в такт толчкам, словно убегали от Соларева. Он гнался за сиськами злыми рывками, натыкался на жопу, вжимался в нее до предела, до озноба в мошонке, а когда дрожь стала нестерпимой – притянул Маринку к себе и замер.

 

После экзаменов Маринка уехала домой. Уже в июле позвонила и сказала, что у нее задержка, но вернулась в город только в конце августа. Не хотела, чтобы мать догадалась. Дура.

 

Героиня Солареву не нравилась. Слишком тоща. И вульгарна как петеушница. Трахаясь, выражение лица имела злобное и пошло прикусывала губу. Странно, что мажор увез ее, а не аппетитную рыжую подружку. Правда, мажор рыжей все-таки вдул – что называется извращенным способом, на кресле в парикмахерской, в которой она как бы работала. Это несколько оживило фабулу. Но больше всего по душе Солареву пришлась женщина постарше из свиты мажора – смуглая, похожая на испанку, обильно сисястая и в меру жопастая – которая опекала героиню и обучала тайнам мастерства. Однако дуэнья в кадре появлялась редко. На героине уже негде было ставить клейма, а испанку все еще никто не трахнул. Соларев заскучал и подумал, что в эту самую минуту, врач-весельчак скоблит Маринку жутким холодным скребком. Наконец, свершилось: дуэнью начал драть приятель мажора, тоже мажор – в белой рубашке, жилетке и галстуке-бабочке. Он был негр, настоящий, неразбавленного африканского разлива. Солареву стало немного обидно: столько ждал, и вдруг – негр, хотя и очень интеллигентный. Африканца вскоре сменил белый. А когда новый партнер развернул дуэнью задом и ее люляки закачались мягкими маятниками, рука зрителя потянулась вниз. Соларев пытался подгадать время так, чтобы кончить одновременно со смуглой женщиной на экране. Получилось. Лысый дядька, сидевший через три кресла, повернулся к нему. «Ччче, ппппацан, дддрочишь?» И подмигнул – заговорщецки, как своему. Соларев стал пробираться к выходу.

 

«Как фамилия? Да, пожалуйста, можете забирать», – девушка в регистратуре улыбалась все так же мило.

-– Я ничего. Спасибо, – бледная Маринка села на кровати. Потом пошла, шаркая шапочками, за занавеску одеваться. На простыни под откинутым одеялом Соларев увидел пятно – ярко красное и почти идеально круглое – как солнце на японском флаге.

 

2

 

Маленького, но гордого кинотеатра в здании теперь нет. Фасад радует глаз новой отделкой и вывеской «Облако в штанах. Литературное кафе».

 

Соларев был разочарован. Еще в самолете он настроился на ностальгический эксперимент: просмотр кинофильма в том же зале девятнадцать лет спустя. Ну, да ладно. Тогда мы здесь сегодня вечером поужинаем. Стены-то те же. Они помнят.

 

За три последних года он приезжал в Россию в одиннадцатый раз. Сначала в командировки, потом по зову сердца. Каждый приезд был расписан по часам. Социальные сети и «Сиалис» – могучая смесь. Соларев начинал селекцию заранее. Возраст от двадцати семи до сорока, плюс-минус пара лет. Предпочтительно замужние. В среднем выходило по свиданию в день. Случались и накладки. Бывало, что дама сердца, разомлев, не спешила вернуться в семью и норовила задержаться в номере дольше, чем было предусмотрено квотой. В таких случаях у Соларева возникали дела, и женщина смирялась: в конце концов, гость в командировке. К тому же, если подумать, такое служебное рвение характеризует кавалера скорее положительно, чем наоборот. Время, когда нравятся раздолбаи, для этих женщин прошло – давно и безвозвратно.

 

Давали все. Большинство – в первый же вечер. Те, кто могли не дать, отсеивались на этапе переписки. Излишне едкая ирония, раздраженная интонация – самая малейшая, упрямство, агрессия, заумность, снобизм в любой форме со стороны корреспондентки – и Соларев тут же закрывал проект, независимо от внешних данных. Времени мало, и действовать нужно наверняка.

 

На свидание соискательницы приходили во всеоружии. Почти все имели с собой презервативы, а некоторые – смену белья и зубные щетки. Соларев поначалу дивился нечаянно нагрянувшей неотразимости. Потом рассудил, что все закономерно. В самом деле, почему бы взрослой женщине, трезво смотрящей на жизнь, не пообщаться близко с мужчиной, тоже взрослым, небедным, без проблем и вредных привычек, но с чувством юмора и такта, который, к тому же, проживает в благополучной стране? Что эта женщина, собственно, может от такого общения потерять? Ничего. А то, что она может приобрести зависит во многом от нее самой.

 

Из самых лучших, придирчиво отобранных и проверенных в деле соискательниц образовался более-менее постоянный контингент – «гвардия», как называл эту элитную группу Соларев. В каждый приезд часть времени он посвящал смотру гвардии, стараясь охватить не менее трети личного состава – по очереди, чтобы тропа не слишком зарастала. Остальное время он тратил на новые встречи, или скаутинг.

 

Занятия с гвардией и скаутинг требовали сил. И тут выручал «Сиалис». Соларев провел сравнительный анализ препаратов и заключил, что именно продукт компании «Илай Лилли» подходит ему лучше всего. Одна таблетка пока дама в ванной приводит себя в порядок – и наступала полная боеготовность, которая держалась два дня. Помимо главного средства, Соларев принимал тестостерон – в виде таблеток или мази – для поддержания фигуры и огня во взоре. На пике формы Соларев испытывал неведомое ранее желание атаковать что-нибудь, что не может дать сдачи или подать в суд. Например, врезать кулаком в стену. Или, чувствуя в душе силы совсем уж необъятные, он принимал упор лежа и начинал отжиматься. Рекорд пока пятьдесят раз. Кевин столько не сделает. Сучонок.

 

Сын раздражал Соларева. В шестнадцать лет жизнь ему давалась слишком легко. Кевин с самого начала прекрасно учился, не прикладывая особых усилий. При этом, в противоположность «гикам»-отличникам – неуклюжим угреватым дрочилам – Кевин был классический «джок». Квортербэк в школьной футбольной команде, серфер и сноубордист, он превосходно плавал, играл в баскетбол, бейсбол, и в странную игру лакросс. Кевин пошел в мать. Жена Соларева Сьюзи в колледже была чиэр-лидером, до сих пор могла сесть на шпагат, сделать колесо, даже сальто, и легко обыгрывала мужа в теннис. Высокий, с квадратным подбородком и улыбкой,одновременно открытой и чуть высокомерной, Кевин был очен популярен в школе. При этом сыном оставался послушным и неконфликтным. По-настоящему уперся рогом он единственный раз: в третьем классе сын вдруг заявил, что не хочет быть Ваней, Иваном или даже Айваном и потребовал, чтобы его называли вторым – американским – именем Кевин. В этот же день сын перестал говорить по-русски. Соларев продолжал обращаться к нему на родном языке, тот все понимал, но отвечал по-английски. Билингвизм длился несколько месяцев, потом Соларев сдался.

 

За два года до окончания школы Кевин точно знал, в каком университете будет учиться: в Гарварде, разумеется. И ведь, поступит, стервец. Даже если папа откажется платить, Кевин попадет в Гарвард: по спортивной стипендии, или еще как-нибудь. Соларев в этом не сомневался, как и в том, что за этим последует. По окончании университета сыну предложат работу сразу несколько инвестиционных банках. Он выберет Голдман Сакс. Через пару лет его перекупит хедж-фанд, и дела пойдут совсем уже хорошо. К тридцати Кевин несколько раз станет миллионером, если вся система к тому времени не развалится. Впрочем, хрена лысого она развалится – не дадут, по крайней мере на нашем веку. А жаль, – Соларев удивлялся своей абсолютной готовности ввергуть мировую экономику и собственные финансы в хаос, ради того, чтобы помешать успеху сына.

 

Но неприязнь к Кевину не шла ни в какое сравнение с брезгливой яростью, в которую приводила Соларева дочь Джулия. Юлька... Папина дочка, его кудрявая принцесса, в четырнадцать лет вдруг стала превращаться в шалаву. Вскоре от доброй смышленой девочки не осталось ничего. Ничего вообще. Вместо нее в доме поселилась существо, которое заштукатуривало прыщи слоями косметики, малевало жирные круги вокруг глаз, носило чулки в сетку, просвечивающие майки, юбки, закрывающие полжопы и штаны, открывающие всю жопу, если присесть. Разговаривала Юлька теперь нарочито низким блядским голосом и хрипела как удавленница. А когда она закатывала глаза, показывая, как ее все достало, в особенности мудак-папаша, Солареву хотелось ее ударить – не дать пощечину, а зарядить смачный кросс в челюсть. Юлька открыто курила и, возращаясь домой за полночь, кисло пахла алкоголем и потом. «Ну, наеблась?» –как-то спросил ее Соларев. Юлька вдруг разревелась, и, давясь соплями, заборматала про какого-то Хэнка, про то, какой он классный, и какой он козел. Соларев не стал слушать.

 

Мусульмане правы, что с рождения плющат своих женщин стыдом и страхом, – думал Соларев. – В каждой бабе сидит шайтан, и он в тысячу раз сильнее ее. В одних, как в Маринке когда-то, – это бойкий лукавый чертик. А в дочери – монстр, источающий только зловоние и похоть. Юлька отравлена навсегда. Раньше таких побивали камнями. Сейчас снимают в риэлити-шоу.

 

Однажды соседка, миссис Фример, пришла к ним домой и попросила подписать петицию. Миссис Фример все время за-что-то боролась и неутомимо собирала пожертвования. На этот раз ее гражданскую активность возбудил насильник, пожелавший после освобождения из тюрьмы поселиться неподалеку: «Вы только представьте. Это чудовище будет жить в трех милях от школы, где учатся наши дети!» Каждое воскресенье после церковной службы милая женщина отвозила дочь, не имеющую по молодости водительских прав, к бойфренду на случку и ровно в семь забирала обратно: вечером ребенок должен быть дома. Соларев пробежал глазами послание, поминавшие всуе Иисуса Христа и Конституцию Соединенных Штатов, и спросил: «Вы полагаете, этот тип может наших девочек чем-то удивить?» «Что вы имеете в виду?» – миссис Фример действовала быстро, но соображала, к счастью, медленно. «Я имею в виду, что вы абсолютно правы. Извращенцам не место в нашем городе!» – спохватился Соларев и подписал. Ситуация не предполагала альтернативы: отказаться значило стать объектом следующей кампании миссис Фример, а этого он не пожелал бы и заклятому врагу.

 

Дожил. Неужели я не люблю собственных детей? – думал Соларев, но лениво, без пафоса. – Ну, да не люблю. И что? Имею право. Я их растил, как говорится, не спал ночей. Работал на них, на их нянек, врачей, на «Диснейлэнды», на «Плейстейшены», на идиотский минивэн, на частные школы, спортивные секции и уроки разной левой фигни, на шмотки, на их тупорылую мать, на ипотеку, на этот дом, чтоб он сгорел на хер. Пока Ваня и Юлька были маленькие, Соларев любил возиться с ними. Геморрой, конечно, но он стоил того: дети были свои, родные. А сейчас все: выросли детки. И выросло из них... Мда, с потомством как-то не получилось. А могло бы. Наверно...

 

3

 

Женщину звали Ифа. То есть, на самом деле у нее было редкое имя Глафира, но Солареву оно не нравилось: в воображении возникал залапанный графин. Производные Глаша и Фира звучали и того хуже. Еще в начале переписки Соларев переименовал проект в Алгорифу, а потом сократил до Ифы. Проект не возражал.

 

Внешне Ифа не разочаровывала. Южного типа. Чуть полновата, но лучше так, чем наоборот. Одна деталь особенно порадовала Соларева: у Ифы была выдающаяся задница, в прямом смысле. Облегающее платье открывало взору два очень круглых и очень выпуклых полушария. Будто небольшой глобус распилили напополам. Соларев подумал, что не удивится, если, раздев Ифу, обнаружит слева Америку, а справа - Африку с Евразией. А если не обнаружит, то нарисует сам. Впрочем, картография подождет. Сначала – ужин.

 

Интерьер кафе «Облако в штанах» должен был передать дух времени, когда поэт работал шершавым языком. На стенах местами открыли кирпичную кладку, будто обвалилась штукатурка. Тут и там висели плакаты: рабочий колол штыком буржуя, большеротая Лиля Брик в косынке призывала покупать книги Ленгиза; реклама Моссельпрома, Гума, Трехгорного пива, которое выгонит вон ханжу и самогон, и Резинотреста, чьи соски предлагалось сосать до старых лет.

 

Соларев заказал рыбный салат «А вы могли бы?», борщ украинский «Бурлюк» и биточки «Хорошо!» Ифе приглянулась блюдо под названием «Азорские острова». Из напитков выбрали ананасную воду и красное вино. Юная официантка долго боролась с пробкой, раскрошила половину и, когда уже почти вытащила, не удержала бутылку. На скатерти растеклось бордовое пятно. Девушка перепугалась, хотела тут же сменить скатерть, но Соларев сказал, что все окей и беспокоиться не надо.

 

Ифа болтала без остановки. Рассказывала про подружек, смеялась над ними и – что понравилось Солареву – сама над собой. Отвечать было не обязательно. Соларев пил вино, и, разглядывая ее рот и глубокий вырез на платьею, представлял, как будет развиваться вечер. Ифа ему кого-то напоминала.

 

– Кстати, в этом здании раньше был кинотеатр, и в девяностые годы здесь показывали исключительно порно», - вдруг сообщила собеседница.

 

Точно! Ифа была похожа на дуэнью из «Рыбыни греха». Девятнадцать лет назад, пока веселый доктор выскребал из Маринки его наследника, в этом же зале Соларев смотрел, как два мажора на экране по очереди пердолят сочную брюнетку.

 

Лицо Ифы, кадры старого фильма, бледная, пьяная после наркоза Маринка, винное пятно на скатерти, простыня с кровавым кругом, – картинки перед глазами Соларева менялись, будто узоры в калейдоскопе. Продолжая кивать и улыбаться, Соларев опустил руку под стол и расстегнул ширинку. «Двадцать лет спустя», - подумал он, принимаясь за дело. – «Сеанс ностальгии и онанизма. Что, в общем, одно и тоже». Израсходовать боекомплект Соларев не боялся: элексир он уже принял.

Для достижения результата потребовалось больше времени. чем обычно. Люди вокруг. Это, знаете ли, отвлекает.

 

– Что ты там делаешь под столом? – спросила Ифа со смехом. – Что у тебя в руках?

– Ооооблако, ¬ выдохнул Соларев.

– Какое облако?

– Которое в штанах. Сейчас покажу.

 

Соларев вытер руку о скатерть, достал из кармана коробку и поставил перед Ифой. На картонной крышке было написано «Cloud Nine Jewelry».

– Это мне? – Ифа прижала ладони к щекам. – Ой, какая прееелееесть!

Бижутерию для раздачи гвардии и новым знакомым Соларев покупал по интернету оптом. Если разницы не видно, зачем платить больше?

 

Ифа ахала, восхищалась размером и формой псевдожемчужин и, надев ожерелье, то и дело прикасалась к нему. Приятный вечер превратился в романтический – и стал еще приятнее. На десерт Ифа заказала чизкейк «Вероника» в виде сердца, залитого клубничным сиропом. Соларев ограничился фирменным коктейлем «Бруклинский мост». Он следил за фигурой.

 

Когда они вышли из ресторана, вечер был теплый и тихий. Ифа взяла Соларева под руку, уютно прижалась к нему, и они пошли по улице, неширокой, со старинными домами по обеим сторонам. Студентом Соларев здесь часто гулял. Правда, кафе и бары тогда выглядели иначе. Вот тут на углу была пельменная. Пельмени – дрянь, зато можно было приносить с собой водку. Давясь мерзким варевом, юный Соларев разглядывал красные лица посетителей и думал, что у него будет совсем другая жизнь. Большая и яркая. Радостная. В общем, так и случилось. Грех жаловаться. А главное – не на кого.

 

Соларев остановился.

–- Мишенька, ты устал?

– Не знаю...

Невидимая преграда мешала идти. Минуту Со