Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

3d9e10d.png

 

Он сидит со мной на кухне, этот немолодой человек. Он пьёт коньяк. Глаза его смотрят сквозь меня. Он говорит.


- Я живу под чужой фамилией. Фамилия бабки по отцу. Она бросила семью свою, купеческую, в нулевых - в ихних нулевых, не в наших, -  и (так мы думаем по обмолвкам, хотя не знаем точно) - ушла в социалисты-революционеры. То есть, в эсеры. Ты не знаешь. Что, знаешь? Да что ты знаешь - они метали бомбы. А потом они стали большевиками. Это ясно, кем же ещё они могли стать? И в двадцатые вышла замуж за молодого инженера авиационной техники. И семья у них составилась, только взяли его после Испании - там мессершмиты летали быстрее и лучше. И расстреляли его - тогда уже замнаркома. А бабка-то, эсерка, подпольщица, бомбистка, сообразила: сыну дала свою фамилию и уехала из Москвы. И я родился уже под её фамилией. В 70-х она стоя навытяжку слушала репортажи с парадов на Красной площади. И маршировала под музыку на месте - это сам я помню.


- Ты помолчи. Потому что дед мой, по матери, служил в военных инженерах. Преподавал в академии Куйбышева. Однажды, летом, отправил он от московской жары бабку на дачу. И через краткое время схватило его - аппендицит - и спровадили его в госпиталь. Когда вернулся, на двери квартиры печать на бумажке. Он к соседям - что? как? - Приходили - боязливо говорит сосед, - я сказал, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты уходи. Он в академию звонит: что? как? - Приходили - боязливо говорят оттуда, - мы сказали, что в больнице. Они потоптались и ушли. И ты не звони.


Сорвал он печать, стал жить в своей квартире. А что делать? Никому не звонил, проедал денежные запасы. Бабке сказал, чтобы затаилась. А по зиме позвонили: что это вы на службу не ходите? В академию срочно, мать твою, - у вас командировка на финский фронт. Как рвать оборону. Обследовать по инженерной части, должить.


Обследовал, доложил. Оборону прорвали. Деду по завершении орден Красного знамени.


- Ты помолчи. Потому что отец деда этого, который с орденом, то есть прадед мой, сам на той даче в то время сад устраивал и дом строил. Крепкий дом. С печкой, верандой остеклённой, с надстройкой. И сад - яблони всех сортов, чтобы зрели от июля до ноября. И груши - маленькие, жёлтые сладкие. И малина. И крыжовник. Рай земной, это я от души тебе скажу. Все лета мои детские там жил. В семьдесят шестом снесли эту дачу. Дали по три рубля за плодовое дерево. Построили общежитие текстильного техникума.


И отец деда, он сам из Белоруссии,  был раввин в том месте. Так он решил, что в том месте не хватает раввина. И к нему по субботам ездили из шести окрестных станций. Справлять шаббат. А не в день субботний, делал он модельную обувь - резал колодки, натягивал кожу, строил подошвы, по мерке, подд клиента. К нему, таясь, из Москвы жёны министров приезжали. Дядя мой говорит: два комплекта инструмента у него было. Один - бери, внук, строгай, режь, играй, учись, не жалко. Но не дай Яхве взять сокровенный ножичек острейший или что ещё из обувного набора - бит будешь страшно.


И бит бывал мой дядя. Потому как не удержишь малого от искуса попробовать тончайшие ножички и стамесочки для резки твёрдого дерева для обувных колодок.


А сдавал он комнату пьянице Феде, православному, русскому краснодеревщику. И к тому тоже ездили министерши ли, не министерши - но люди важные. Потому что он делал им мебель. И жили они, лаясь, но жили дружно. В Москве - власть в сорока километрах; а они жили - раввин-сапожник и Федька-столяр. А дед в академии Куйбышева, с орденом за прорыв линии Маннергейма.


- Ты помолчи. Мама моя и папа сошлись: у одной отец с орденом в академии; а дед - раввин, обувщик подпольный; министерш государственных незаконно обслуживает; и комнату антисемиту-Федьке, пьянице, краснодеревщику сдаёт; а папа живёт под чужим именем: так решила мать его, эсерка, бомбистка, подпольщица; она потом, в семидесятые,  стоя навытяжку, слушать будет репортажи с парадов на Красной площади. И маршировать под музыку на месте - это сам я помню.


- Сошлись они - говорит мой друг - и я родился. Думал, в 90-е бизнес делал, выжил, во - молодец! Крут! Теперь смотрю навзад, и понимаю - да нет, не понимаю. Себя жалко, неловко. Голова кругом идёт. Выпьем.


И мы пьём. И смотрим сквозь друг друга, сквозь стены, в пространства времени и густой нашей земли, со всеми её корнями и червяками; и объемлет нас эта земля - суглинистая ли; чернозёмная ли; но густая и терпкая, неизбывная, любимая и проклятая.


И ничуть она не за холмом.

  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

31504519_m.jpg

 

Моя веселая присяга...

 

 

Воффка

 

 

"Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь..."

 

Вообще, всё пошло как-то не так c самого начала.


"Воробьи" нашего взвода занимались самоподготовкой, когда ко мне подошёл замкомвзвода старший сержант Скуратов и предложил, взяв автомат, спуститься к дежурному по части для принятия воинской присяги.


Дежурный по части, майор с весёлым лицом, напряжённо скрипел кубиком Рубика. Без сожаления передав кубик лейтенанту, он повёл меня в комнату боевой славы нашего полка.

 

Майор на самом деле оказался весёлым человеком, так как здоровую красную корку с текстом присяги он забыл на пульте. Там же остался ключ от массивной стеклянной двери, которую я захлопнул за нами не по злому умыслу, а от смущения и аккуратности.


Пока он привлекал внимание случайного солдата стуком и голосом, грозясь закидать всех гранатами и расстрелять на хоздворе, я осторожно осматривал стенды. Над кубками-плевательницами всех размеров и форм, отражающих спортивные достижения полка за несколько десятилетий, громоздился уже знакомый призыв с кондовой убойной рифмой: "Мускул свой, дыхание и тело тренируй с пользой для военного дела".


Были тут и вещи. Пистолет системы "наган".

Высохшая от времени кобура, компас с треснутым стеклом и из того же времени карандаш фабрики "Сакко и Ванцетти".

 

Особняком стояли изделия из металла. Небольшой литой танк с круглой башней, у которого ничего не крутится, и почему-то три одинаковые скульптуры «Родины–матери» с Мамаева кургана. Был ещё один застеклённый стенд, отражающий жизненный путь и подвиги покойного Леонида Брежнева. Под надписью "Читаем вождя" теснились три великие книжки писателя.

 

Когда я заканчивал школу, открылся новый виток больших идеологических игрищ. Под рубрикой "Всесоюзные чтения" газеты печатали фотографии чумазых шахтёров, вышедших из забоя для коллективного прочтения книги "Малая земля". Бригадиры, ткачихи, кузнецы, наладчики и намотчицы окружали в обеденный перерыв парторга, чтобы от имени коллектива засвидетельствовать: да, это наша, истинно народная литература.

 

"Импровизированные" чтения и обсуждения шли в цехах и полях, в НИИ и лабораториях, в школах, ПТУ, в магазинах, транспорте и больницах – повсеместно. Объектив вездесущих репортёров фиксировал лица, осветлённые нашей, советской улыбкой, улыбкой понимания, доверия, безграничной любви.


Абитуриентом, сознательно выбрав свободную тему, я опирался на эти книжки, расчётливо размышляя над вопросом "Делать жизнь с кого". Измарав липкой патокой лести и словоблудия пять с половиной листов, я, уставший, поставил жирную точку и с сожалением принялся разглядывать соседку по столу.

 

Наивная черноглазая провинциалка с Кубани искренне намеревалась удивить институтскую комиссию своим личностным пониманием образа "лишнего человека" в творчестве Лермонтова. Я ошибся, девочка оказалась настоящей отличницей, даже, как потом выяснилось, дочерью заслуженного учителя. Совершив фантастический по времени и логике скачок через полтораста лет, она завершила своё сочинение пространной цитатой, из которой я прочитал лишь строчку: "На XXV съезде Леонид Ильич Брежнев сказал…"

 


..Нас откупорили. Майор сам сходил за текстом присяги. Установив меня между танком и плевательницами, вложив мне в руки папку с текстом, он предложил мне приступить к чтению. Сам он легко то ли прислонился, то ли присел на витрину с пистолетом и карандашом фабрики имени «Сакко и Ванцетти».


"Раздавит стекло" – отметил я про себя, не прерывая чтения. Майор, поймав мой взгляд (текст я помнил наизусть), просигналил мне весёлым глазом, чтобы я не напрягался.


Напряжение действительно исчезло, но вместе с ним улетучилась, возникшая было святость момента, которая обозначается у меня внутренним дрожанием организма.


Я не сожалел, что не принимал присягу со всеми, по единому уставному образцу, хотя и наблюдал процедуру через тройное окно полкового медицинского пункта (ПМП), где лечил подстуженные бронхи.


Уже в детстве у меня появилась, а в школьные годы закрепилась, прочная нелюбовь к всевозможным торжественным мероприятиям, означенным большим скоплением народа, где я был участником, а следовательно, мог что-то напутать, забыть, встать не так или не туда, а значит, явиться объектом повышенного внимания. Возможно, я боялся насмешек со стороны учителей, может быть, гнева или просто недовольства организаторов и лиц ответственных, но скорее всего я боялся и того и другого, что неминуемо способствовало развитию у меня комплекса. Допускаю, что этого комплекса могло и не быть, если бы произошла моя общественно-политическая карьера.


Учился я неплохо, и меня во втором классе выбрали командиром звена или звёздочки, сейчас трудно вспомнить, как назывался каждый из трёх рядов, из которых состоял класс. Командиру звёздочки полагалось формировать пары для организованной прогулки на перемене. Идеальным вариантом считалось, когда спаренная звёздочка выхаживала по рекреационному помещению против часовой стрелки и читала речёвку о чистой дружбе мальчиков и девочек, а также о замечательных оценках, среди которых четвёрка – редкость, а тройки вообще быть не может.

 

Умение школьника правильно отдыхать между уроков включалось в оценку за поведение. За отдыхом следил дежурный учитель, в его присутствии все октябрята отдыхали правильно, и проблем с моим маленьким коллективом у меня не возникало.


Однако в скором времени на нас возложили ещё одну обязанность – утром стоять в дверях класса и проверять у своих подчинённых руки и уши на предмет их чистоты и опрятности. Даже ребёнком я уловил некий оттенок этой большой гнусности, именно гнусности, как я считаю теперь, спущенной на школы района, а может и города, анонимным методистом-садистом учреждения, командующего процессами образования.

 

Отец привёл меня в школу на двадцать минут раньше, и я с улыбкой "а что я могу" занял место у двери в класс. Как участковый терапевт я бросал беглый взгляд на предоставленные к осмотру конечности, без энтузиазма фиксировал наличие дырки в ушных раковинах у членов моего звена. С ребятами было просто, а вот у девочек открылась странность, они охотно вращали ладошки, но зато очень смущались, представляя мне уши. Они или краснели или напряжённо обкусывали губы, словно перед ними не санитар-общественник, а дурной мальчик-шалун из подготовительной группы детского сада, который показывает свои "глупости". Это было неприятно.


Я крайне разволновался, когда в дверях появилась Аллочка Лежнева, к которой я с первого школьного дня имел потайное чувство. Нет худа без добра – примерно так рассудил я - по крайней мере, есть замечательная возможность обнажить перед ней благородную суть моей души. До этого я уже вытаскивал её из горящей квартиры, спасал от акул, отбивал у пиратов, ловил у подножия обрыва, дарил заграничную нежёваную жевательную резину, но всё это было в мечтах. Теперь же – удивительный шанс.
- Проходи так, - сказал я ей не слыша себя.


- Тили-тили тесто! Жених и невеста! – закричала в дверях Катька Сопливая. Из носа у неё всегда текло. "Это не сопли, это слизь", - объясняла она, когда её сильно допекали. Вошедшая было в класс Аллочка стремительно вернулась на смотровое место.


- Вот! Вот! – говорила она очень недобро и совала мне в самый нос ладошки с широко растопыренными пальчиками. - И уши смотри!


Она присела, так как была гораздо выше меня..

Аллочка–Аллочка, дура ты, вот что. Не должен был я заглядывать в твоё ухо. Это конец моей любви.


Да, так бывает. В институте моя хорошая подружка весело рассказывала историю, как в одну минуту разлюбила парня, за которого уже собиралась замуж. Был интимный свет в богато обставленной квартире, шампанское на столе и шоколад, "Роллинг Стоунз" в магнитофоне.

 

Её приятель потянулся за чем-то вкусным и издал отчётливо непарламентский звук задней частью тела. "И ничего бы страшного, - заходилась смехом моя подружка, - если бы этот идиот не бросился бы на колени для бурного покаятельного монолога. Я успокоила его, как могла, и ушла навсегда, оставив ему на память и честь и любовь".


У моей любимой не могут быть грязные уши. Я дома упорно ковырял спичкой, но из моих ушей ничего значительного не вылезало. Всё рухнуло. Моё чувство растаяло, как башенка из кубинского сахара в чашке горячего чая. Зато на следующий день я устроил форменный цирк. Прихватив из дома фонарик и палочки от мороженого, я заставлял девочек и мальчиков открывать рты. Одним говорил, что зубов маловато, другим, что "гландов" многовато. Царило всеобщее оживление и балаган.

 

В кульминационный момент пришла наша учительница и расстроилась от моего поведения. После уроков наше звено или звёздочка задержалась, чтобы выбрать нового командира. Я снял с левого рукава красную пластмассовую звезду и превратился в рядового октябрёнка, отягощённого опытом падения с первой ступени ученической начальственной структуры.


Я не помню, чем подрывал доверие коллектива потом, только в пионеры меня принимали в числе последних – с третьей группой. В первую группу вошли отличники и активисты – они клялись в пионерской верности в музее Ленина. Вторая группа – молчуны и передовики поведения – отправилась на Павелецкий вокзал к легендарному паровозу Ильича.


К концу учебного года собрали оставшихся. Нам раздали символы и атрибуты пионерской дружины, что в переводе на русский означает флажки, барабаны, горны без мундштуков, и привезли на Красную площадь. Наша группу негодяев торжествовала, налицо был чей-то организационный просчёт. Уж Красная площадь совсем не хуже музея и паровоза, а даже наоборот. По ней, между прочим, танки и ракеты во время парадов едут.

 

В остальном всё было довольно скучно. Дедушка, который спал в нашем автобусе, оказался ничьим. Его вместе с автобусом выделил для нашего торжества райком комсомола.

 

"Ровесник века" и "свидетель эпохи", как представляла деда пионервожатая, на Красной площади оживился и долго и смешно говорил нам речь. Суть её сводилась к тому, что "пионэры должны ложить свою энергию на дело построения коммунизьма". Обратную дорогу он тоже спал. Мы же, новоиспечённые "пионэры", имея достаточное количество энергии и абстрактное представление о теперешнем долге, решили отметить такое событие песней.


"На пыльных витринах пустых магазинов останутся наши следы", - орали мы в открытые окна автобуса переделанную песню, в первоначальном варианте которой полагалось петь о космонавтах.


Наша пионервожатая белела лицом и призывала нас прекратить, так как "Москва смотрит". Тогда я предложил спеть песню из "Бременских музыкантов" – это был хит нашего времени.


"Гей, гей, а мы разбойники, разбойники, разбойники…". Пионервожатая опять белела лицом, и остаток пути мы провели в разговорах. Правда, ей пришлось ещё раз побелеть, когда мы стали бурно сшибать стаканы и провозглашать пионерские тосты и уже собирались изображать пионерское опьянение у автоматов с газировкой - это уже совсем рядом со школой.


- Ты что, хочешь, чтобы тебя из пионеров исключили, - прошипела она, почему-то обращаясь ко мне одному. Угроза было произнесена искренне, и я впервые почувствовал неотвратимость наказания. Очень хотелось дойти побыстрее до школы, где ждали меня родители.


Может быть, с этого дня, с этого случая, на всех мероприятиях, сопряжённых с барабанным боем, рапортами, речёвками, вручениями, коллективными заверениями, мне было одиноко и неуютно. "Смотр строя и песни состоится на следующей неделе", - объявляло школьное радио.
"Вот бы ангина", - мечтал я о хорошем..

 

 

Когда весёлый майор раздавил стекло, я с выражением читал о святой обязанности солдата сохранять военную тайну.


- Фу ты, чёрт, - удивлённо сказал он и, повернувшись ко мне задом, склонился над повреждённым стендом.


Я пребывал в некоторой растерянности, так как не знал, что мне делать в такой ситуации. Если рассудить, с одной стороны, приказа отставить клятву не поступало, с другой стороны, внутреннее этическое чувство подсказывало, что чтение необходимо прекратить. Но и спешить с решением нельзя, так как продолжение чтения присяги майор может расценить как пример солдатской выдержки, но ведь и прекращение ритуала можно успешно отнести к проявлению мною глубокой политической сознательности.


- Боец, продолжай! – сказал майор, не разгибаясь. Значит, солдатской выдержке он отдавал предпочтение. Без внутреннего замирания прочитал я то место, где говорилось о каре, которая постигнет, если я окажусь нехорошим человеком, хотя раньше, когда я учил текст на учебном пункте, от строк этих исходил могильный холод, и картины моего расстрела, одна другой страшнее, разъедали мечту о возвращении домой.


Майор повернулся ко мне лицом, только когда я закончил читать.
- Я поздравляю вас, солдат, – майор протянул мне руку. Мне очень захотелось пожать ему руку, потому что я понял, что это не совсем обычный майор. В его взгляде, лукавом и вместе с тем усталом, помещался какой-то неуставной оттенок то ли доброты, то ли глубинной печали, а может и того и другого одновременно.


- Большое спасибо, товарищ майор!


Я протянул ему руку и ответил крепким рукопожатием, которое должно было ему сообщить о наличии у меня искреннего чувства.


- Ты знаешь, не так, - майор на секунду задумался. – Руку надо приложить к голове, ты же солдат.


- Большое спасибо, товарищ майор, - повторил я, отдав, однако, при этом честь.


- Да нет, надо сказать: "Служу Советскому Союзу!".


Майор, прикусив нижнюю губу, вспоминал заключительную фразу процедуры принятия присяги.
- Давай по новой. Поздравляю! – сказал он, скосив глаза на продавленный стенд. Я тоже посмотрел на капитально продавленное стекло, затем вернул взгляд на майора. Добрая широкая ладонь его опять развернулась для рукопожатия.

 

Майор, конечно, думал о своём, поэтому руки не убирал. Мне очень не хотелось огорчать его. Я начал нервничать, может, я чего не понимаю. Но ведь он притягивает мне руку.
- Спасибо. Служу Советскому Союзу!


Я постарался стиснуть его руку сильней, чем в первый раз. Теперь он внимательно посмотрел на меня. Я для подстраховки приложил руку к голове и повторил фразу, не забыв сказать и "спасибо".

 

Майор вышел из прострации и рассмеялся.

- Ладно, сойдёт! Сейчас мы пройдём с тобой на пульт в дежурку, ты там распишешься. Да, это… - майор несколько напрягся. – Когда мы вошли сюда, тебе не бросилось в глаза, что вот это стекло было, так сказать…


- Оно было раздавлено, товарищ майор, - сказал я ему с радостью.


Майор тоже заметно повеселел.
- Ты уверен? – он взял меня за плечо.


- Я это увидел, едва мы вошли!


Я был доволен, что проявил себя как сообразительный, а, следовательно, хороший солдат. Майор, а за ним и я, бодро пошли в дежурку.


- Из комнаты славы проходной двор сделали! Стекло, вон, скоты, раздавили! – с возмущением обратился майор к лейтенанту-помощнику.
Я искал строчку со своей фамилией, а они принялись вычислять, когда и как это могло случиться.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

82f1beea5e.jpg

 

Полчаса до закрытия гастронома..

 


© Александр Гутин

 

 

- Мама, мне дурно от ваших слов! С какой стати я вообще должен жениться, если я даже не собирался!

Додик Куперман стоял в центре комнаты и нервно протирал очки краем майки.

- Додик, ты или загонишь меня в гроб или я не знаю что! Можно подумать я предлагаю тебе не жениться, а пройти на расстрел! И потом, тебе тридцать! Тридцать, Додик! В твоем возрасте твой папа уже имел семью и тебя! И потом, это же тебе не какая-то шикса, а приличная девочка, дочь завскладом! Ты знаешь, кто ее папа? Нет, ты знаешь, кто ее папа?!

- Я даже ничего не хочу слышать ни про эту приличную девочку, ни про её папу! Какая разница, кто ее папа? Вы, мама, надеюсь, не хочите, чтобы я женился на её папе?

- Додик, тебе тридцать лет, но ты не знаешь жизни, Додик! Когда ты женишься, а ты, Додик, обязательно женишься, то помимо невесты и свадебных подарков, ты получаешь папу! А папа Розочки Цырульник, Моисей Самуилович, такой человек, что боже ж мой! Ты будешь жить и не нуждаться, Додик! У тебя будет каждый день рыба на столе и шелковые кальсоны на тухесе, Додик!

- Мама, прекратите продавать меня в рабство какому-то папе и его Розочке! Я желаю делать карьеру, а не ходить на рынок, чтобы вашей Розочке было из чего готовить борщ! Я не желаю ничего слушать!

- Шо? Карьеру? Это что ты называешь карьерой, поц? Я тебе немножко напомню, что ты работаешь учителем! Учителем математики, Додик! Ты учишь детей, чтоб они были здоровы, умножать цифры друг на друга! Половина из них забывают твои цифры уже через пять минут после звонка! Какую карьеру ты хочешь сделать, еврейский Макаренко? Стать завучем и получать на пять рублей больше? Или ты хочешь стать заслуженным учителем Советского Союза? Так я тебе напомню, если у тебя, Додик, склероз! Заслуженный учитель Советского Союза Давид Нахимович Куперман? Ты серьезно, Додик? Ну, почему такой умный мальчик вырос таким идиётом?

- Мама! Прекратите, ма....
Но тут в дверь громко постучали.


Додик осекся на полуслове и вопросительно посмотрел на маму.
Клара Львовна сделала непроницаемое лицо и пошла открывать.
В дверях стояла невысокая слегка полноватая девушка с оленьими глазами и тяжелой черной косой.

- Розочка! Боже мой, какая вы красавица, тьфу на вас! Ну, наконец-то вы зашли к нам в гости! Я так рада, так рада! Как ваша мамочка, чтоб она мне была здорова! Как папочка? Вы проходите. проходите! Додик, что ты стоишь, как три тополя на Плющихе, иди уже что-нибудь надень, ты не видишь, у нас гости? Прямо неудобно! Вы уж извините, Розочка, он у нас немного задумчивый...

- Мама! -прошипел Додик, сжал кулаки, и, густо покраснев, выбежал из комнаты.

Чаепитие прошло странно. Клара Львовна без остановки говорила, задавала вопросы Розочке, которая отвечала односложно: да, нет, конечно. Додик молчал и от волнения выпил четыре стакана чая.
Наконец Клара Львовна исчерпала запас слов и замолчала. Нависла пауза.

- Ой! А что это я тут сижу! Мне же в гастроном надо, мне Зиночка оставила курицу, надо забрать, пока она домой не ушла. Розочка, вы знаете Зиночку? Зина Хаскина, товаровед из нашего гастронома?

- Нет...

- Я вас обязательно познакомлю! Очень хорошая дама! У нее всегда можно купить для своих, ну, вы понимаете...

- Понимаю, - кивнула Розочка.

- Ну, вот. А вы тут пообщайтесь немножко, я постараюсь скоро вернуться...

- Мама! - жалобно простонал Додик...

В комнате было тихо. Слышно было только тиканье настенных ходиков и жужжание бьющейся о стекло мухи.

- Кхм, - кашлянул Додик.

Розочка тяжело вздохнула.
- Вы хотите, чтобы я ушла, Додик? - грустно спросила Розочка.

- Я?

- Вы...

- Нет.. в смысле.. эээ.. Зачем же?

- Я не знаю. Может быть вам так хочется, а я тут сижу и сижу...

Додик впервые за вечер поднял глаза и рассмотрел девушку. Ему стало неловко.

- Нет, что вы. Сидите. Хотите еще чаю?

- Спасибо, я уже выпила...

- Я тоже...

- Послушайте, Додик, я ведь знаю, зачем меня пригласила ваша мама...

Додик вновь покраснел

- Так вот. Если я вам не нравлюсь, это ничего страшного... Вы же не обязаны. Я не обижусь...

Они сидели друг напротив друга. Додик смотрел на Розочку. Розочка смотрела на Додика.Часы тикали. Муха жужжала.

- Я правда не обижусь, - сказал Розочка и поднялась с табурета. - Ну, я пойду?

Додик молчал.

Розочка вздохнула и пошла к двери.

- Постойте! - крикнул Додик вслед.

Розочка остановилась и медленно повернулась к нему.

Они стояли друг напротив друга. Додик смотрел на Розочку. Розочка смотрела на Додика. Часы тикали. Но жужжание мухи больше слышно не было. Вероятно она улетела.

- Нравитесь, - тихо, но достаточно, чтобы быть громче тиканья часов, сказал Додик.

- Я? - Розочка была явно растеряна.

- Вы...

Где-то у окна, очнувшись, зажужжала муха...

Клара Львовна оторвала ухо от двери и довольно улыбнулась, а потом тихонько, на цыпочках, спустилась по лестнице на улицу.

До закрытия гастронома оставалось полчаса...

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
KPOT сказал(а) В 29.01.2019 в 22:40:

Евћe Српкиња

 

вообще-то Диана Удовиченко автор

Share this post


Link to post
Share on other sites
Demon SDA сказал(а) В 07.11.2020 в 18:47:

вообще-то Диана Удовиченко автор

 

Я не против. Просто где нашёл, то и выставил.

Своё, кстати, я не подписываю.

Share this post


Link to post
Share on other sites

31923653_m.jpg

Витька и его Тень


 

Зинаида Школьник


 

Витя в свои шестнадцать уже вырос почти под два метра, был крепким, сильным и очень спокойным. Ходил летом с отцом в горы за каштанами и грибами, проходили они километров по тридцать за день. Взвалив на плечи, таскал двадцатикилограммовые мешки. Отличником не был, мог бы, наверно, но не корпел над уроками. Сделав по-быстрому, несся с друзьями к морю купаться. Купался с апреля до октября. В классе особо ни с кем не дружил. Компания была своя, дворовая, проверенная.

 

В тот день он разругался с матерью. Комнату не убрал, а она ждала в гости сестру с племянником на десять дней. Тётку с братом он не помнил, родственных чувств к ним не питал. И вообще не понимал, зачем они едут. Жара +40 — выходишь на улицу, и солнце словно бьёт тебя разом.

 

Он пошёл на море. Семь утра, самое время. Как обычно, позвонил друзьям, спустился с горы и вперёд, вдоль железной дороги. Купались они долго. Но к одиннадцати все, кроме него, разбрелись по домам. Он ещё раз напоследок понырял, проплыл пару километров и, переодевшись, как обычно, пошёл назад.

 

Большую белую собаку он заметил издали. Она стояла на путях, выла и не могла отойти. Шумел поезд. Витя побежал, на ходу доставая перочинный ножик. Железную проволоку трогать не стал. Едва успел расстегнуть ошейник и выхватить псину. Оттащил её подальше и оглянулся. От кустов убегали двое. «Вот гады!» — закричал он.

 

Собака смотрела на него печально и преданно. Крупная, ещё по-детски толстолапая и голенастая, с доверчивой щенячьей мордахой. Он сошёл с путей и хлопнул суку по боку: «Беги, бедолага.»

Возле дома услышал, как кто-то шумно дышит ему в спину. Собака настойчиво трусила за ним. «Прямо как тень, — подумал Витя. — Что же с ней делать?» Он открыл дверь своим ключом, зашел на кухню, псина — следом. Отец и мать пили холодное пиво.

 

— Не приедет сестра, звонила пару часов назад. Не срослось что-то.

 

А Витька и не расстроился.

— Вы мне обещали подарок за то, что я в институт поступил.

 

— Ну да, — ответил отец, — только мы не рокфеллеры, дорогой не сможем. Но от своих слов не отказываемся.

 

— Денег не надо, я хочу собаку.

 

— Какую? — спросила мать.

 

— Эту, — сказал Витя и сделал шаг в сторону.

 

Белая собака тоже сделала шаг и снова оказалась за его спиной.

 

— Ишь ты, словно тень за тобой следует, — засмеялся отец, — нехай живёт, только на жрачку ей сам зарабатывай, больно она здоровенная. Да и, похоже, ещё вырастет.

 

Мать попыталась поругаться с отцом, но он только кулаком по столу стукнул: «Цыц, женщина. Хочет пацан собаку в подарок за институт, пусть будет собака. Не мотоцикл просит.»

 

И Тень осталась жить в их доме. Спала на веранде или в построенном для неё вольере, в будке. Витя распотрошил копилку, купил поводок, ошейник и средство от блох. Нашёл железную расчёску, вымыл и вычесал шерсть. Сука ещё подросла, окрепла, налилась. Собака была великолепна! Грозная и мощная, она ходила за ним повсюду. Провожала его в институт или после занятий на работу. Шла сзади, когда он гулял с девушкой, бежала в магазин. Их так и звали: «Витька и его Тень».

 

— Ишь, какая алабаиха у Витька роскошная, — говорил сосед. — И откуда у этих выпивох-нищебродов такая отличная собака?

 

Деньги предлагал неплохие. Но Витька отказался. А отец с матерью сказали соседу: «Может мы и нищеброды, но друзей не продаём.»

 

Время бежало, как скорый поезд. Невесту Витя привёл к себе в дом. Ему девятнадцать, ей восемнадцать.

 

— Мам, присядь, — сказал Витя.

 

— Да говори, я постою.

 

— Мам, я женюсь. Регистрируемся через четыре дня.

 

Мать опустилась на диван и схватилась за голову.

 

— Слышь, Витёк, сходи за картошкой и луком, — сказал отец.

 

— Папа, я женюсь.

 

— Сейчас прям?

 

— Нет, через четыре дня.

 

— Ну и сходи за картошкой и луком.

 

И Витёк пошёл за картошкой и луком.

 

Расписались, свадьбы не было. Просто втроём — он, Галя и Тень пошли гулять к морю. А потом Тень долго ждала их возле кафе. Через год родился Антончик. Сынок подрастал, Витя и Тень провожали его сначала в ясельки, потом в садик, потом в первый класс. А во второй класс Тень проводить уже не смогла. Встала 1 сентября, дошла до калитки и упала. Лапы подкосились. Витя подбежал, она только вздохнула и дёрнулась…

 

Антошка пошёл в школу 2 сентября. А первого, в горах, в лесу Витя копал могилу. Галя и Антоша плакали. А он и плакать не мог. Как-то горько стало. Жила собака с ним, вроде и не любил. Живёт и живёт, раз прибилась. Подвигов не совершала, жизнь никому не спасала. А умерла — и кажется, что сердце остановится… Прижавшись к старому каштану, он закричал.

 

Дома всё было как обычно. Но нет-нет, да оглянется Витя, где Тень. Или вдруг вспомнит, что надо бы витамины ей дать. Или кажется, что залает она на улице. И вот так целый год…

 

Но однажды Антошка пришёл со школы домой с таинственным видом.

— Мама, папа, вы мне подарок обещали, если я получу пятёрку за контрольную. Я получил.

 

— Что хочешь, сынок? — спросила Галя. — Сотовый телефон?

 

— Нет, — ответил Антошка, — давайте возьмём собаку.

 

— Какую?

 

— Да эту. Она шла со мной в школу и обратно.

 

И сделал шаг в сторону.

 

Большой лохматый щенок-подросток тоже отошёл в сторону и вновь встал за спиной Антона.

— Тень! — воскликнул Витя.

 

— Тень… — засмеялась Галя.

 

Втроём они вымыли суку в ванной. Тень оказалась белой…

 

— Ишь ты, опять нищеброды такую отличную собаку где-то достали, — ворчал сосед. — И как так? А мне вечно с собаками не везёт…

Share this post


Link to post
Share on other sites

60441d4.jpg

 

Два вечера


 

abrp722


 

Вечер первый


 

В незапамятные времена, когда СССР перешагнул первое десятилетие так называемого застоя, послали меня в Днепропетровск на республиканские курсы повышения квалификации патентоведов. Поселили, уж не знаю почему, в Доме колхозника.

 

Относительно чистые комнаты были обставлены со спартанской простотой: две кровати и две тумбочки. Зато в одном квартале от Центрального рынка во всей его сентябрьской щедрости.

 

Моим соседом оказался предпенсионного возраста мужик из Луганска. Был он высок, крепко сложен, с голубыми глазами и темной с проседью шевелюрой. Видный, одним словом. Представился Владимиром Сергеевичем и предложил отметить знакомство.

 

В соседнем гастрономе купили водку и бородинский хлеб, на базаре - сало, лук, помидоры, огурцы. Между кроватями поставили тумбочку, на которой и накрыли нехитрый стол. Выпили за знакомство, потом за что-то еще. Владимир Сергеевич раскраснелся, на лбу выступил багровый шрам.

 

- Где это вас так? - не удержался я.


 

- На фронте осколком. Я с 41 до 45 воевал. Как в зеркало посмотрю, сразу войну вспоминаю. Будь она неладна...

 

Выпили без тоста, закурили, помолчали.

 

- Знаете, - говорю, - моя теща тоже всю войну прошла. Но рассказывает только три истории, все веселые и с хорошим концом. Может быть и у вас такая история есть?

 

- Есть, но не очень веселая, и не всякому, и не везде ее расскажешь.

 

- А, например, мне?

 

- Пожалуй и можно.

 

- Я родился и рос в алтайском селе. Родители - школьные учителя. В 41-ом сразу после школы ушел воевать. Три года существовал, как животное - инстинкты и ни одной мысли в голове. Наверное, потому и выжил. Когда перешли в наступление, немного отпустило, но в голове все равно была только война. А как иначе, если друзья каждый день гибнут, все деревни на нашем пути сожжены, все города - в руинах?!

 

В январе 45-го мы вошли в Краков, и он был единственным, который фашисты не взорвали перед уходом. Я, сельский парень, впервые попал в большой, да еще и исторический город. Высокие каменные соборы, дома с колоннами и лепниной по фасаду, Вавельский замок - все казалось мне чудом. Редкие прохожие смотрели на нас настороженно, но скорее приветливо, чем враждебно.

 

На второй день под вечер ко мне подошел одессит Мишка Кипнис. Не то грек, не то еврей. Я тогда в этом не разбирался. Скорее еврей, потому что понимал по-немецки. Был он лет на пять старше, и как бы опекал меня в вопросах гражданской жизни. Подошел и говорит:

- Товарищ сержант, пошли к шмарам, по-ихнему, к курвам. Я публичный дом недалеко обнаружил. Действующий.

 

О публичных домах я читал - в родительской библиотеке был дореволюционный томик Куприна. Но чтобы пойти самому.... Я почувствовал, что краснею.

 

- Товарищ сержант, - засмеялся Мишка, - у тебя вообще-то женщина когда-нибудь была?

 

- Нет, - промямлил я.

 

- Ну, тогда тем более пошли. Ты же каждый день можешь до завтра не дожить. Не отчаливать же на тот свет целкой. Берем по буханке хлеба и по банке тушенки для хозяйки. Для девочек - шоколад и сигареты.

 

- А как я с ними буду говорить?

 

- Не волнуйся, там много говорить не нужно. Вместо тебя будет говорить американский шоколад.

Публичный дом оказался небольшим двухэтажным особняком. Нам открыла средних лет женщина чем-то похожая на жену председателя нашего сельсовета. Мишка шепнул мне: "Это хозяйка!" Заговорил с ней по-немецки, засмеялся, она тоже засмеялась. Показала глазами на мою винтовку, а потом на кладовку в коридоре. Я отрицательно покачал головой. Позвала меня за собой, сказала нечто вроде "лекарь" и завела в кабинет, где сидел человек в белом халате. Человек жестами попросил меня снять одежду, внимательно осмотрел, попросил одеться, позвал хозяйку и выпустил из кабинета, приговаривая: "Гут, зеа гут".

 

Потом я, держа винтовку между коленями, сидел в кресле в большой натопленной комнате. Минут через десять подошла девушка примерно моих лет в красивом платье. Её лицо... Я никогда не видел таких золотоволосых, с такими зелеными глазами и такой розовой кожей. Показала на себя, назвалась Агатой. Взяв меня за руку как ребенка, привела в небольшую комнату. Первым, что мне бросилось в глаза, была кровать с белыми простынями. Три года я не спал на белых простынях...

 

Девушка выпростала из моих дрожащих рук винтовку, поставила ее в угол и начала меня раздевать. Раздев, дала кусочек мыла и открыла дверь в ванную с душем и унитазом. Если честно, душем я до того пользовался, но унитазом не приходилось... Когда вернулся из ванной, совершенно голая Агата уже лежала в постели и пристально смотрела на меня... Худенькая, изящная, с длинными стройными ногами... Эх, да что там говорить!

 

Владимир Сергеевич налил себе полстакана, залпом выпил, наспех закусил хлебной коркой и продолжил:

- Через час я выходил из публичного дома самым счастливым человеком в мире. Некоторые друзья рассказывали, что после первого раза они испытывали необъяснимую тоску. У меня все было наоборот: легкость во всем теле, прилив сил и восторг от одной мысли, что завтра вечером мы снова будем вместе. Как я знал? Очень просто. Прощаясь, Агата написала на картонной карточке завтрашнее число, ткнула пальцем, добавила восклицательный знак и сунула в карман гимнастерки, чтобы я, значит, не забыл.

 

На следующий день, как только стемнело, позвал Мишку повторить нашу вылазку. Попробовал бы он не согласиться! Если вчера каждый шаг давался мне с трудом, то сейчас ноги буквально несли меня сами. Как только хозяйка открыла дверь, я громко сказал ей: "Агата, Агата!" Она успокоила меня: "Так, так, пан". Если вчера все вокруг казалось чужим и враждебным, то сегодня каждая знакомая деталь приближала счастливый момент: и доктор, и уютная зала, и удобность знакомого кресла. Правда, на этот раз в комнате был еще один человек, который то и дело посматривал на часы. Я обратил внимание на его пышные усы и сразу забыл о нем, потому что мне было ни до чего.

 

Я представлял, как обрадуется Агата, когда увидит мой подарок - брошку с белой женской головкой на черном фоне в золотой оправе. Ее, сам не знаю зачем, я подобрал в полуразрушенном доме во время одного из боев неподалеку от Львова.

 

Через десять минут Агаты все не было. Через пятнадцать я начал нервничать. Появилась хозяйка и подошла к усачу. Они говорили по-польски. Сначала тихо, потом громче и громче. Стали кричать. Вдруг человек вытащил откуда-то саблю и побежал в моем направлении. Годы войны не прошли даром. Первый самый сильный удар я отбил винтовкой, вторым он меня малость достал. Кровь залила лицо, я закричал. Последнее, что помнил - хозяйка, которая висит у него на руке, и совершенно голый Мишка, стреляющий в гада из моей винтовки.

 

Из госпиталя я вышел через три дня. Мишку в части уже не нашел. Майор Шомшин, светлая ему память, отправил его в командировку от греха подальше. Так мы больше никогда друг друга не увидели. Но ни отсутствие Мишки, ни свежая рана остановить меня не могли. Еще не совсем стемнело, а я уже стоял перед знакомым домом. Его окна были темными, а через ручки закрытой двойной двери был продет кусок шпагата, концы которого соединяла печать СМЕРШа. Меня увезли в СМЕРШ следующим утром. Целый день раз за разом я повторял капитану несложную мою историю в мельчайших деталях. В конце концов он меня отпустил. Во-первых, дальше фронта посылать было некуда. Во-вторых, в 45-ом армия уже умела постоять за себя и друг за друга.

 

Я снова не удержался:

- То есть ваш шрам от польской сабли, а не от осколка?

 

- Ну да, я обычно говорю, что от осколка, потому что проще. Зачем рассказывать такое, например, в школе, куда меня каждый год приглашают в День Победы? А снимать брюки и демонстрировать искалеченные ноги тоже ни к чему.

 

- Выходит, что рассказать правду о войне не получается, как ни крути?

 

- Пожалуй, что так. Но и не нужна она. Те, кто воевал, и так знают. А те, кто не воевал, не поверят и не поймут. А если и поймут, то не так.

 

Мы разлили остатки водки по стаканам. Молча выпили.

 

- Пойду отолью, - сказал Владимир Сергеевич, - открыл дверь и, слегка прихрамывая, зашагал к санузлу в конце длинного коридора.


 

Вечер второй


 

В Днепропетровске, где проходили курсы, жили родители моих уехавших в Израиль друзей. Тоже, конечно, рвались уехать, но их не выпускали, потому что Яков Евсеевич когда-то год проработал бухгалтером на "Южмаше" и, по мнению КГБ, точно был в курсе всех южмашевских секретов. К ним я и отправился после занятий. Получая посылки из Израиля и продавая их содержимое, они ни в чем не нуждались, но жутко скучали по детям. Мне были безумно рады: показывали фотографии, кормили, поили и не хотели отпускать.

 

В "Дом колхозника" я вернулся обласканным и растроганным. Мой сосед еще где-то пропадал. Я улегся на свою койку и углубился в очередной выпуск "Зарубежной фантастики". Не успел дочитать первый рассказ - появился Владимир Сергеевич. Слегка навеселе, но не более того. Рассказал, что ходил в ресторан с коллегой из Винницы. Потом извлек из дипломата бутылку водки и предложил продолжить вчерашний банкет. Достали остатки еды, разлили, выпили...

 

- А ты что весь вечер в гостинице проторчал? - поинтересовался сосед.

 

- Нет, - говорю, - у родителей друзей был.

 

- А сами друзья где?

 

- В Израиле.

 

- А ты что, еврей, что у тебя такие друзья?

 

- Да, и по папе, и по маме.

 

- Мишка Кипнис, о котором я вчера рассказывал, тоже, наверное, еврей. Хороший был парень, часто его вспоминаю.

 

- А найти не пробовали?

 

- Писал в Одессу в адресный стол. Ответили, что там такого нет. А больше я и не искал. Мне на встрече ветеранов один из наших рассказывал, что в 45-ом Мишка дернул в американский сектор, и - с концами. Может и правда.

 

- А родителей его не пробовали найти?

 

- Не было у него родителей. Они не успели эвакуироваться из Одессы. Румыны их то ли расстреляли, то ли сожгли заживо...

 

- Жуть. А почему румыны, а не немцы?

 

- Не знаю, Мишка так говорил. Вроде они там больше 20 тысяч порешили.

 

- Я был в Одессе пару раз. Нет там ни памятника, ни даже простенького мемориала. Почему?

 

- Санёк, - вдруг оживился мой собеседник, - ты выводишь на такие разговоры, что и под статью недолго загреметь. Сворачиваем мы с тобой, понимаешь, не в ту степь. Давай о чем-нибудь хорошем.

 

- Да я разве против?! После войны уже нормально было?

 

- Гораздо лучше, если не считать, что аккурат 9 мая в Чехословакии мне очередью прошило обе ноги. Три месяца провалялся в госпитале. На костылях добрался до своего села. А там ни врачей, ни лекарств. Вылечила меня алтайская шаманка, век ее помнить буду. Наши девки на меня вешались. Еще бы, мужик с двумя руками и двумя ногами! Ну, и я не монашествовал. Но ни к одной прикипеть не мог. Как сойдусь, сразу эту польку вспоминаю, и - как отрезает. Ну, думаю, нельзя здесь оставаться - сгнию. А тут пришла весточка от однополчанина из города Сталино, который теперь Донецк. Друг писал, что он комсорг большой шахты, что работ у них на шахте навалом, и платят много. Звал к себе. Я и поехал.

 

Однополчанин не обманул. Через месяц я заведовал складом взрывчатки и имел койку в общежитии. Еще через месяц снял комнату в частном секторе. У вредной бабки, но с отдельным входом. На работе я, скажем так, не уставал и, чтобы не скучать по вечерам, поступил на вечернее отделение в Индустриальный, который теперь Политехнический.

 

В библиотеке института познакомился со своей будущей женой. Звали ее Катя, Екатерина Васильевна, Она носила громкую фамилию Небольсина, а должность занимала самую скромную - библиограф, Внешностью не выделялась, но спину всегда держала так, что ровнее невозможно. Речь при любых обстоятельствах ясная, спокойная. Грубить или хамить в ее присутствии было просто немыслимо. Порода, одним словом.

 

Я понимал, что ей не ровня: у нее в роду статские советники, генералы и адмиралы, а у меня кто?! Но... Более или менее здоровые мужчины нашего с ней возраста были тогда наперечет, и, верь или не верь, она была (и по сей день) сдвинута на России. Все, что, по ее мнению, хорошо для России, хорошо и для нее. И наоборот: все для России плохо - для нее тоже плохо. Это ее отец так воспитал. Он был белым офицером, патриотом и монархистом. Отвоевал Первую мировую и Гражданскую, эвакуировался с женой из Крыма чуть ли не последнем корабле.

 

Ему повезло оказаться в Сербии, где русских, можно сказать, на руках носили. Работал на таможне, жил нормальной обеспеченной жизнью, там же родилась моя Катя, но душа его была в России. Долго ли, коротко ли на него вышел агент НКВД и уговорил возвратиться аккурат к войне. Обещали ему золотые горы, а дали 10 лет без права переписки. Знаешь, что это?

 

- Знаю.

 

- Кате и теще повезло. Когда брали отца, они гостили у грузинских родственников и просто не вернулись в Москву. Прожили там всю войну, а в 45-ом гостеприимный хозяин однажды сказал: "Я от друзей узнал, на вас донос кто-то написал. Уезжайте сегодня или в Сибирь, или в Донбасс. В Сибири проще, но холодно, Донбасс разрушен, но там теплее". Через день они были в Сталино.

 

- Владимир Сергеевич, - перебил я его, - теперь вроде вы не в ту степь...

 

- Ну и хер с этими степями! В России всегда одна и та же степь, всегда не та, и конца ей нет и края... Эх, услышала бы меня сейчас Екатерина Васильевна, убила бы! Давай за нее!

 

Мы налили, выпили, Владимир Сергеевич закурил новую сигарету и вернулся к своему монологу.

 

- Прикинь, у нее подло убили отца, ограбили ее семью, а она: "Это не Россия, это большевики". Странно у нее голова устроена, для меня непостижимо. Ленина и большевиков ненавидит, говорит, что разорили Россию. А Сталина оправдывает. Говорит, что при нем Россия достигла вершины своего величия... Из-за этой сдвинутости на России Катя в меня и влюбилась. Я для нее был Героем, Защитником Отечества, Страдальцем. Все, что относится к войне, хранила и хранит, как зеницу ока. Я из-за этой ее страсти чуть впросак не попал. Когда переезжали в Луганск, она, перебирая старые бумаги, нашла в орденской книжке карточку, которую мне дала та полька. Черт знает, как она туда попала.

 

- Ту, что с завтрашним числом?

 

- Точно. А там, оказывается, на другой стороне что-то напечатано на польском. Подозвала меня, спрашивает, откуда у меня эта карточка и что напечатано. Сказал, что откуда не помню и что по-польски читать не умею. А там переезд, и ей было не до того. Ну, думаю, пронесло. И ошибся.

Через пару лет приехал в Луганск поляк примерно моих лет. Искал он довоенные еще захоронения польских военнопленных из какого-то лагеря в Луганской области. Непростой поляк, по-русски он говорил очень прилично. Ну, и мимо областной библиотеки, конечно, не прошел.

Жена, когда узнала, что он из Кракова, затащила его в гости. Сидим пьем чай. Жена рассказывает, как я Краков освобождал. Поляк косится, я молчу. Вдруг Катя вскакивает и приносит ту самую карточку:

- Пан Станислав, пожалуйста переведите!

 

Пан берет карточку, читает, очень удивляется, но честно переводит:

- "С этой карточкой 15 минут бесплатно после первого часа".

 

- Володя, что это значит? - удивляется жена.

 

Я говорю, что не помню, наступает неловкое молчание. Тут пан Станислав подмигивает мне:

- Пани Катерина, я помню. Такие карточки давали в краковских биллиардных, - и снова подмигивает мне.

 

- Володя, я никогда не видела тебя, играющим в биллиард, - снова удивляется жена.

 

Тут ко мне возвращается дар речи, и я объясняю, что немного играл, но после ранения долго не мог нормально стоять на ногах и потерял интерес. Оркестр играет туш. Поляк уходит в прекрасном настроении и в следующий раз приходит уже совсем не на чай... Оказался нормальный мужик, хотя и поляк.

 

- Слушай, - спохватился Владимир Сергеевич, - давай я тебе ее фото покажу.

 

Он достал из дипломата фотографию, размером с почтовую открытку, и бережно передал мне. С фотографии на меня смотрела усталая женщина, которая была рождена для одной жизни, но прожила совершенно другую, гораздо более трудную. Чем-то она была похожа на постаревшую "Даму в голубом" кисти Константина Сомова.

 

- Владимир Сергеевич, вы выиграли миллион по трамвайному билету!

 

- Знаю, - согласился он и разлил по стаканам все, что осталось в бутылке.

 

Я посмотрел на фото еще раз. Концы шали, которая покрывала плечи Екатерины Васильевны, были сколоты брошью с камеей - белая женская головка на черном фоне. В ушах - такие же сережки.

 

- Владимир Сергеевич, - я показал ему на брошь, - та самая?

 

- Ну и память у тебя! Ну да, та самая. Я же тебе говорил, что не поверишь и не поймешь. Давай спать.

 

Он влил в себя водку и через пять минут уже храпел......

Share this post


Link to post
Share on other sites

e54c274c4c6e02ced60c03c139b6929a.jpg

 

Мои родители развелись


 

ReDisco


 

Мои родители развелись, когда мне было шесть лет. Мне было трудно понять отчего, когда я захожу в комнату, они внезапно прекращают разговор — мама начинает смотреть в окно, а папа поджимает губы, как человек, который отчаялся объяснить словами какую-то очень простую вещь. Мы даже гуляли не так, как раньше, втроем, взявшись за руки.

 

Теперь я принадлежал кому-то одному — либо я шел впереди с мамой, а отец молча курил, следуя в десятке шагов за нами, либо, если он при выходе на улицу успевал к моей руке первым, мама шла немного в стороне, вороша узким носком сапога кучки приготовленных дворниками к сожжению желтых листьев. Был октябрь.

 

Затем в один из дней папа ушел. Просто так. Забиравшая меня из садика мама выглядела немного взбудораженной — застегивая на мне курточку, она, не давая мне сказать ни слова, торопливо поведала новости — папа уехал, мы больше не будем жить все вместе, но ты не расстраивайся, теперь уже все будет лучше.

 

Торопясь к автобусу (мама тянула меня за руку так, что мне казалось, что моя левая рука становится длиннее), мама продолжала меня успокаивать и уверять в том, что скоро наша жизнь волшебным образом изменится. Странно, ведь я не сказал ей ни слова. Даже не заплакал. В голове у меня пульсировал семафором один вопрос — как без папы может быть — лучше?

 

Квартира опустела. Исчез папин радиоприемник «ВЭФ», на обувной полке освободилось место, которое раньше занимали папины сапоги и офицерские ботинки, поредели книжные полки.

 

Наши вечера изменились. Теперь едва ли не каждый вечер к маме приходили подруги. Я играл с пластмассовыми гэдээровскими ковбоями и индейцами, читал «Маленького оборвыша», смотрел по телевизору французское кино «Остров капитана Немо» (его показывали двадцатиминутными отрывками в конце «Очевидного-невероятного»), а мама сидела на кухне с тетей Зиной. Или тетей Катей. Или тетей Людой.

 

Они пили болгарское вино «Медвежья кровь», варили индийский кофе из банок с красивой индийской богиней, оставляли на кухне полные окурков от «Стюардессы» пепельницы и тарелки с свернувшимся пергаментом голландским сыром и потекшей жиром «сухой» колбасой. Иногда включали музыку — маме нравился Юрий Антонов, а тетя Люда приносила записи «Чингисхана» и «Аббы». Засыпая в своей комнате, я иногда слышал, как мама плачет.

 

Папа стал приходить к нам в ноябре. Каждую субботу в три. Ожидая меня, он неловко топтался в прихожей, стряхивая на палас снег с фуражки. Он не говорил с мамой — только здоровался и оговаривал время, когда приведет меня обратно. Папа переминался с ноги на ногу, смотрел почти все время в пол и явно не знал, куда деть свои руки — он поправлял портупею, мял в руках перчатки, застегивал и расстегивал верхние пуговицы на шинели, медные, со звездой.

 

Я видел, что он чувствует себя не в своей тарелке. Впрочем, как и мама. Мне казалось, что если я возьму папу за руку и подведу его к маме, и возьму маму другой рукой, и попрошу их помириться, всё станет как раньше. Папа усмехнется краем губ, мама заливисто засмеется и мы по первому снегу побежим вприпрыжку к остановке семнадцатого автобуса, чтобы успеть к одиннадцатичасовому сеансу в кинотеатр «Юность», на «Месть и закон». Но я так и не решился этого сделать.

 

Мы с папой гуляли молча. Он всегда выдумывал какой-нибудь план действий — привычка военного. Мы ходили в кино и в кафе-мороженое, покупали билеты на гонки по вертикали в заезжем чехословацком цирке и смотрели сказку «Волк в библиотеке» в местном ТЮЗе.

 

Часто, в кинозале или зоопарке, я хохоча поворачивался к нему — папа, смотри! — и видел, что он не обращает внимания на то, что происходит на экране или в клетке медведей. Он просто смотрел на меня и грустно улыбался в ответ на мой мальчишеский восторг.

 

Папа держал меня за руку крепко, но нежно. Подстраивался под мой шаг, сменяя чеканную походку офицера на неторопливую поступь обычного отца, штатского, который просто вышел погулять со своим шестилетним сыном. Мама всегда тащила меня за собой, энергичная, целеустремленная, быстрая.

 

Когда мы уже подходили к дому, отец останавливался, немного приседал, чтобы оказаться со мной лицом к лицу, и, поправляя обвернутый вокруг моей шеи клетчатый шарфик, негромко говорил:

 

— Сын, — он почти никогда не называл меня по имени. Только «сын». Или, иногда — «сынок», — Береги маму. Слушайся её. Она хорошая. Тебе очень повезло с мамой.

 

Или:

 

— Сын, больше читай. Скоро тебе в школу, я не хочу, чтобы меня вызывали на собрания. Вот я тут тебе приготовил книжку, — улыбаясь, папа протягивал мне томик с нарисованными на обложке мальчишками. «Приключения Тома Сойера», читал я, «Детгиз», 1978 год. — Всегда ищи ответ в книгах, сынок. Книги научат тебя, как стать честным и сильным, как стать настоящим человеком. Сомневайся в том, что тебе говорят учителя, друзья во дворе, соседи — не сомневайся только в книгах.

 

Потрепав меня по голове, «ну, беги», папа разворачивался и быстро шел в сторону остановки, а снег падал на его серую шинель, припорашивая погоны с майорской звездочкой. Мне хотелось побежать к нему, обхватить его за ноги, и прижаться к нему, и вдохнуть такой знакомый и родной его запах, запах формы и гуталина, папирос и кожи, и закричать в его шинель — «Папа, не уходи! Мне плохо без тебя, папа! Я хочу, чтобы все было как раньше!».
 

И зареветь, пачкая слезами и соплями серую безупречность офицерской шинели, и облегчить свою боль, ощущая на плечах сильные отцовские руки. Но я просто стоял и смотрел, как он уходит, и снежинки таяли в бегущих по моим щекам слезах. Все было обидно и неправильно.

 

В первую неделю декабря мы с папой пошли в кино. Это был очень веселый фильм — «Фантоцци против всех». Я громко смеялся, а когда Фантоцци сел на велосипед без сиденья, смех задушил меня — я держался за живот, из моих глаз текли слезы, и я пропустил следующие три минуты фильма — так мне было смешно.

 

Когда мы вышли на улицу, я все повторял: «Пап, пап, а как он говорит — Я буду есть, а вы будете смотреть! Я буду есть, а вы будете смотреть! Умора, правда?» Папа слегка улыбался и выглядел грустнее, чем обычно. Он был в штатском — мне непривычно было видеть его в черном пальто и шляпе вместо обычных шинели и светло-серой шапки с кокардой.
 

Когда мы шли по парку — на Украине темнеет рано, в шесть часов вечера уже ночь — я вдруг услышал «Э, мужик, стоять, сигарет не будет у тебя?».

 

Поворачиваясь на ходу, я увидел, как в свете фонарей, через медленно падающие снежинки, к нам сзади подбегают двое, нет, трое мужиков.
 

Они были моложе папы — лет по двадцать-тридцать наверное, с длинными волосами и в клешеных джинсах. «Сынок, не оборачивайся, идем быстрее, шпана, не обращай внимания» — тихо произнес папа и ускорил шаг. «Э, ты че, я не понял, я кому сказал стоять» — раздалось уже за самой моей спиной.
 

Папа остановился, повернулся назад, и тихим голосом — я никогда не слышал, чтобы папа разговаривал так тихо — ответил:

 

— Ребята, у меня только папиросы, я могу вам дать одну.

 

Парень, который подходил к нам, ухмыльнулся, засунул руки в карманы джинсов, прохрипел носом и сплюнул папе под ноги желто-зеленую соплю. Она упала в десяти сантиметрах от папиных ботинок и сразу стала покрываться тающими снежинками.

 

— Я те русским языком сказал — стой, хуль ты сразу не остановился, — парня покачивало, и пахло от него, как от сантехника дяди Коли с четвертого.
 

— Не ругаться при ребенке! — от того, что папа резко повысил голос, двое парней, подбежавшие к первому, даже немного отодвинулись.

— А ты чё, борзый, что ли? И чё ты мне сделаешь? Табаком из папиросы в глаз попадешь, как с плювалки? — парни загоготали. — Ты, б…, интеллигент x…, быро дал сюда кошелек. Или ты так не понимаешь? — парень засунул руку в задний карман брюк. И оставил её там. — б…, давай по-хорошему, а то тебя щас попишем и выб… твоего.
 

Второй парень быстро подошел ко мне с боку и схватил за шиворот. Папа перехватил его руку и тогда тот, с рукой в кармане, вытащил нож и сунул его папе в лицо.

 

— Стоять, сука, кому сказал.
 

— Хорошо. — папа приподнял руки. — Сына отпустите. — И полез рукой во внутренний карман. Папа посмотрел на меня искоса и сделал едва заметный жест глазами — беги, мы так все время делали, когда бегали наперегонки в парке. Но я не мог. Я весь дрожал, мне казалось, что кто-то очень большой и злой взял меня за сердце узловатыми корявыми руками и держит на месте, не давая ступить и шагу.

 

Доставая кошелек, папа уронил его на снег. «Ты чё, поднял, сука!» — закричал тот, который с ножом, и папа наклонился, и выпрямляясь, схватил его за руку с ножом, а второй рукой резко ударил куда-то под голову, в шею, и парень квакнул, поперхнувшись, его голова дернулась, ноги повело, и он стал падать назад.

 

Папа повернулся к тому, который держал меня и замахнулся кулаком. Я почувствовал, как державшие меня руки ослабли, и заорал — «Папа! Сзади!», но было поздно, потому что третий из напавших на нас схватил папу руками за шею и стал душить его сзади, заваливая на себя.

 

Папа обхватил его за руки, резко присел, и перебросил через бедро на землю.

 

Я понял, что сейчас все будет очень плохо. Папа не мог разделаться с повисшим на нем парне, а второй в это время достал что-то из кармана куртки, щелкнул кнопкой, и с ножом в руке дернулся к папе.
 

Я прыгнул на него сзади, и обхватил его за ногу, и вцепился зубами в твердый синий коттон джинсов. Мне уже не было страшно — не трогайте моего папу, не трогайте моего папу.

 

Когда он двинул меня по голове рукой с зажатым ножом, я ощутил удар, меня как будто хлестнули по лбу электрической плетью, и что-то теплое побежало у меня по лицу.

 

Посмотрев вниз, я увидел, как густые капли крови падают на снег прямо из меня. Мне даже не было больно, только как-то… странно. Как будто мне все снится. Лежа на снегу — кровь текла из моего лба в белое, и впитывалась, текла и впитывалась, я видел, как папа выбивает ударом ноги нож из руки нападавшего, как он обхватывает его руками за шею и резко, с хрустом, поворачивает её по часовой; как он поднимает нож и бьет им в живот второго; как он подходит к третьему и, пока тот не успел заорать, взмахивает рукой с зажатым ножом у того перед лицом, и как сразу за папиной рукой брызгает красная струйка, как летом из поливального шланга, когда он рвется, и дядя Коля-сантехник обматывает место разрыва синей изолентой.

 

Как папа подходит к отползающему с красным следом по снегу верзиле и берет его за волосы, и оттягивает на себя голову, и коротко проводит рукой под горлом, так, как он это делал, когда мы ездили в Ивановку за грибами.
 

Как папа оттирает нож снегом, затем снятым с одного из парней шарфом, как он отбрасывает далеко, в снег, нож, и идет ко мне, и поднимает меня на руки, и говорит, что все будет хорошо, и просто царапина, и доктор обработает йодом и зашьет, и будет совсем не больно — ну, только чуть пощиплет.
 

В больнице папа сказал, что я напоролся лбом на натянутую в лесу проволоку. Врач предложил папе сделать мне наркоз — восемь швов, все-таки. Папа сказал, что его сын выдержит. И я выдержал. Только потом, когда папа на руках нес меня к дому, я заплакал, уткнувшись носом в его плечо. Я плакал, и не мог остановиться, а папа похлопывал меня по спине, и говорил, что ничего, сынок, все будет хорошо, все будет хорошо…

 

Когда мы подошли к дому, он поставил меня на ноги, и слегка присел, чтобы оказаться со мной лицом к лицу:

 

— Сын. Это была шпана. Быдло. Мусор. Не люди. Хуже — когда промолчать. Хуже — спрятать глаза и пройти. Хуже — не заметить и уверять себя через три минуты, что не надо связываться, правильно, что отдал. Всегда наказывай наглость. Всегда карай быдло. Помнишь, по телевизору, дядя Миша Ножкин пел — «Добро должно быть с кулаками». Иногда с ножом, сына… Иногда с ножом.

 

Я смотрел на него, и в горле у меня ходил комок от гордости, от того, что мой папа — настоящий герой, как Зорро, как Виру и Виджай, как Штирлиц. И папа — зачем же ты говоришь мне все это, ведь я тебя люблю, ведь ты поступил как герой, ведь вот так — и надо делать, ведь этому и учат все на свете книжки…

 

Я больше не видел папу. Через два дня он уехал в Монголию, в Чойбалсан. Его перевели давно, он не решался мне сказать об этом. Через два месяца папа умер от пневмонии — он простудился, когда грузовик с солдатами ушел под лед, а он помогал им выбираться — одному, второму, третьему, всем. Мы не приехали на похороны — мама занималась переездом в Свердловск, где я прожил следующие девятнадцать лет.

 

Портрет отца висит на стене рядом с моей кроватью. Улыбаясь, он смотрит на меня лейтенантом из далекого 1969-го. Я прячу взгляд. Мне случалось в жизни — промолчать, пройти. Я не связываюсь. Я бескулачное добро.

 

Когда папа умер, ему было тридцать три, как мне сейчас. Но мне кажется, я уже никогда не стану таким взрослым, таким настоящим, как был он.

 

Часто я просыпаюсь ночью, мокрый от слез и пота, и выныриваю из сна, где я закричал-таки — «Папа, не уходи!», и догнал его, и он поднял меня на руки, и засмеялся, и глаза сощурились добрыми морщинками:

 

— Ну что ты, сынок… Конечно, не уйду…

Share this post


Link to post
Share on other sites

0f4e21d278.jpg

 

ПОДОЖДАТЕЛЬ


 

Нематрос


 

Лучше журавль в небе, чем х..й во рту. Я всегда придерживался этого правила, и, пожалуй, до сих пор не изменил мнения.

 

Краснодар начала двухтысячных произвел на меня неизгладимое впечатление. После Новой Земли восьмидесятых и девяностых он был прекрасен, сверкающ и праздничен. Девять месяцев в году можно было наблюдать стройные девичьи ножки, а не единожды посреди июля, как в Белушке.

 

Я поступил в Кубанский на программиста без особого труда – наверное повезло, что в год моего поступления подобралась отличная компания в четыре с половиной долбоеба на место.

 

Долбоебы при зажиточных родителях отправились грызть гранит науки, прочие долбоебы – разнашивать кирзачи и познавать военную премудрость через пиздюли.

Славик был из первых.

 

Мы случились довольно разными соседями на этот период жизни. Славику посчастливилось родиться в семье главы района, мне просто посчастливилось родиться. Славик легко сходился с людьми, однако люди не спешили сходиться в ответ. Я старался держаться от всех подальше, но чем-то притягивал окружающих, даже старостой был выбран против воли.

 

Славик был невысоким, но при этом умудрялся быть бесформенным. Мимо такого хоть десять раз пройди в толпе – не запомнишь. В борьбе за жалкие крохи индивидуальности он регулярно ходил в солярий и усиленно отращивал усы. В итоге мы стали идеальными соседями – высокий голубоглазый блондин-скандинав и тюфяк рикша-пакистанец.

 

Отец снял ему квартиру недалеко от университета. Единственное, что снимал мой отец, был ремень перед тем, как преподать мне очередной урок этикета.

 

Мне нужно было жилье, Славику статус и что-то вроде защиты. Общага не привлекала ни меня, ни его, хоть и по совершенно разным причинам, оттого и случился этот добровольно-вынужденный симбиоз.

 

Я не брезговал выпить, он предпочитал закуску, мне хотелось женского тепла, его устраивали шапка и шарф, я любил погонять мяч, он гонял разве что лысого. Перспектива хоть какой-нибудь дружбы вертелась на х..ю судьбы, и это устраивало обоих.

 

А потом наступил майский вторник, когда я встретил Олесю. Она вошла в мою жизнь тем счастьем, что само падает в руки.

 

Я ждал трамвая на Айвазовского, её подвела координация. Она вывалилась на меня в открывшиеся трамвайные двери. Я поймал ее, ухватил крепко, готовый унести подальше от этой суеты, транспортной какофонии и выхлопного амбре.

 

- Привет, - произносит она.

 

- П… - начинаю фразу я. Она божественно красива. – П…

 

- Ривет? – заканчивает она за меня.

 

Молча киваю, соглашаясь.

 

Смеёмся. Я счастлив. Боюсь разрушить этот волшебный миг.

 

Больше мы не расставались. Стерли не одну пару обуви, наслаждаясь городом и друг другом.

 

Помню, ходили на Матрицу в «Болгарию» и гадали, избранный ли Нео. Весь мир уже знал ответ (в «Болгарии» крутили фильмы двух-трехмесячной давности), но нам было глубоко пох..й на весь мир.

 

Целовались на Красной под летним дождем, и я слушал, как бьется ее сердце, а возможно это было мое, а может быть, это глубоко под землей строители долбили тоннель Краснодарского метро.

 

Так ощущаешь истинный пульс жизни.

 

Мы были как Инь и Янь, как Сунь и Высунь, как Чук и Гек.

 

Я не торопил события, как и все счастливцы уверенный в бесконечности счастья. К тому же я был девственником, хоть и под нордической личиной прожженного ёбаря.

 

Нужно просто уметь ждать, говорил отец.

 

Он был философом в капитанских погонах советской, а потом и российской армии. Все его однокашники к тому времени стали подполковниками, но отец, не выказывая ни единой эмоции пожимал плечами:

- Надо просто уметь ждать.

 

Чего он ждал, мне так и не довелось узнать. В один прекрасный день он накидался чем-то вроде «Крота», когда это ещё не было мейнстримом. В Белушьей Губе хороший филиал госпиталя с отличными хирургами, но даже отличные хирурги не волшебники.


 

А потом наступил июль.

Иногда, пересекаясь, нити судьбы сплетаются в причудливый узор. Но чаще выходит уродливый колтун.

 

Родители Славика намылились в круиз по Средиземноморью, собираясь взять чадо с собой. Это означало, что пока они будут тестировать вестибулярный аппарат на десяти квадратных метрах тесной каюты, мы с Олесей можем на той же площади натрахаться на годы вперед. Лишиться девственности с любимой девушкой – да ради этого можно неделю не выходить из комнаты по рекомендации Бродского. Я дал ей ключи, она одарила меня улыбкой. Иной трактовки кроме «будет безудержный секс» эта улыбка не предполагала.

 

В тот же день в Краснодаре проездом к морю была мама. Она хотела поделиться своим запоздалым счастьем, которое привезла с собой. Счастье звали дядя Миша. Когда отец еще был жив, они, бывало, выпивали вместе, и дядя Миша отвешивал бате пиздюлей. Матери о том знать не пристало, но я бывал свидетелем. Пообещал себе отхуячить дядю Мишу, когда вырасту.

 

Мы шли с вокзала. Мама рассказывала какие-то пустяки. Они застенчиво держались за руки, искоса выжидая моей реакции. Вот тут бы набить это одутловатое ебало, но я был счастлив, и мама вроде как тоже.

 

Олеся должна уже быть на квартире, и мне показалось хорошей идеей познакомить их с мамой. Дать понять, что все серьезно.

 

И все оказалось действительно серьезнее некуда. Романтическое фортепиано приправленное саксофоном лилось из динамиков в полной темноте. Как немое кино наоборот. После щелчка выключателя стало виднее – Олеся сидела на диване, раскрепощенный Славик коршуном навис над ней и ебал в голову. Идиллия.

 

- Я думала, это ты, - робко проговорила она, выплевывая х..й изо рта. Не знаю, можно было это засчитать как комплимент мне, все-таки член у Славика на вид оказался сантиметров на семь длиннее.

 

Что думал Славик, осталось неизвестным. Он неуклюже прятал чудо-шланг в джинсы. Тот никак не хотел покидать сцену, как заслуженный артист на собственном бенефисе.

 

Не каждый день на твоих глазах ебут твою мечту, тыкают хуем в то место, которое несколько часов назад шептало тебе в ухо «я люблю тебя».

 

- Она… ничего. – Единственное, что сказала мама. В конце концов она была педагогом высшей категории и умела сохранять невозмутимость при виде детских шалостей.

 

Дядя Миша разумно молчал, но в его глазах промелькнула будто бы зависть к Славику. Впрочем, неважно.

Такая вот пьеса в одном действии.

 

Я вышел на улицу и сел в трамвай под счастливым номером 7. Нам с ним было по пути, я пялился в желтую грушу пластикового кресла перед собой. Хотелось сказать «пока не кончились рельсы», но в депо они скручиваются в тугую петлю.

 

- Приехали, - обронил водитель, пытаясь понять степень моего опьянения.

 

Я был трезв, но может и зря. Вышел на незнакомых просторах Славянской, застрявшей где-то в пятидесятых.

 

Спрашивал у прохожих, где тут найти проститутку. Дельных советов никто не дал.

 

- Поехали, - сказал водитель, откурив положенный перерыв.

 

Он высадил меня на общественной бане.

- Там спроси, они ночами этим промышляют, - улыбнулся он. Завсегдатай, не иначе.

 

Её звали Рита. Можно было и всех посмотреть, но я решился довериться фатуму. В конце концов Рита ничем не хуже и не лучше других.

 

Она была опытной, уверенной в движениях, жестах, взглядах и стонах. Настоящий солдат-контрактник в армии любви. За час я настрелял три презерватива. Она сказала «Ты милый», когда одевалась.

 

Из радиоприемника нежно надрывалась Джери Халлиуэлл. «Calling» или что-то в этом роде. Прекрасный гимн на похоронах безмятежной юности.

 

Наутро я съехал с хаты. Олеся, как оказалось, хотела сделать мне сюрприз, и он-таки удался. Разговор не клеился, и я помню только, как был в миге от того, чтоб забыть, простить, переступить. Не сложилось. Она ждала меня в романтической темноте, Славик вернулся за паспортом, рассеянный мудак.

 

Я не раз потом вспоминал, словно в замедленной съемке, тот момент, когда он высовывает своего длиннющего смуглого питона из ее рта, сантиметр за сантиметром, бесконечно, мучительно долго.

 

Добавь чалму, и вышел бы укротитель с собственной змеей.

Помню ещё, что она покраснела, стало быть, чувства ко мне у нее были.

 

- Она сама сказала, раздевайся и не включай свет… - Славик тоже попытался объясниться. Я его не ударил, но в моем взгляде он прочитал достаточно, чтоб замолчать и впредь держаться подальше.

 

Олеся и Славик построили ячейку общества, выполнили пятилетку в три года. На вручении дипломов их дочь отчетливо могла говорить «жопа». Потом на свет появился сын. Дочь взяла все самое лучшее от матери, сын - все остальное от отца.

 

Дом на Черноморском побережье, бизнес под батиным крылом, счастливые лица на фотографиях в соцсетях. Дочь студентка, сын суворовец, собака лабрадор.

 

Мне не удалось жениться, да я и не пытался. Командировки, разъезды, нечастые, но беспорядочные половые связи. Жене бы такое, наверное, не понравилось.


 

Волею судеб оказавшись в Краснодаре, закончив дела на сегодня, сажусь в трамвай, чтоб просто ехать.

 

Двадцать лет спустя неузнанный я среди неузнаваемых пейзажей. Город другой, я - тоже. И только красно-желтая Татра грохочущей машиной времени сводит нас воедино. Седьмой маршрут. Ставропольская. Айвазовского.

 

Кажется, моя очередь шагнуть из трамвая в неизвестность. Глупость, конечно, но пульс подскакивает.

 

На остановке никого. Наивно ожидать иного.

 

Не успеваю перейти на зеленый, только что закончившийся. На противоположной стороне смеются девчонки-студентки, у них тоже не вышло. Останавливаются, как вкопанные, кроме одной, что уткнулась в телефон. Она ступает на проезжую часть, один шаг, второй. Тут её замечают подруги, но не Тычтынбек в маршрутке, одновременно отсчитывающий сдачу, читающий ленту новостей и заодно ведущий транспорт. Все торопятся жить.

 

Бросаюсь вперед, успеваю буквально схватить её по-медвежьи и вытолкать обратно на тротуар.

 

Тычтынбек сигналит, высовывается в окно и кричит неразборчивые фразы. Пассажиры, как несушки в курятнике, начинают перекличку.

 

Я выпускаю из объятий девушку.

 

- Спасибо вам большое! – произносит она.

 

Те же глаза, тот же овал лица, тот же изгиб губ, почти тот же голос. Только на двадцать лет моложе.

 

- Привет! – улыбаюсь я.

 

- Привет! – удивленно отвечает на улыбку она.

 

То же волнение, то же неподконтрольное разуму цунами, то же сердце, которому тесно хоть и в грудной, но клетке, готовое объять весь мир. Только двадцать лет спустя.

 

Надо просто уметь ждать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

846986a434.jpg

 

Карусель


 

© 7_korov


 

- Старший сержант Филипченко. – Усатый страж видимости порядка на дорогах лениво козырнул выскочившему из машины водителю, мысленно калькулируя воспитательную беседу. – Нарушаем, значит?

 

Проштрафившийся повел себя странно. Вместо того чтобы смущенно улыбнуться и, разведя руками, посетовать на плохую видимость или что-нибудь в этом духе, он вперил раздраженный взгляд в лоснящуюся переносицу Филипченко и свистящим шепотом, сквозь стиснутые зубы, выплюнул очень нехорошие слова:

 

- Тебе что, сержант, надоело старшим быть? Совсем нюх потерял, да?

 

- Не понял… - на всякий случай решил уточнить Филипченко.

 

- Ты мне, сволочь, операцию срывать будешь? Тебя что – не предупредили?

 

- Никак… - начал было старший сержант, но передумал, решив проявить бдительность, - а ты… вы, собственно говоря…

 

Странный темноволосый водитель лет двадцати восьми от роду, с колючим взглядом, договорить ему не позволил:

 

- Молчать! – процедил он тоном пожизненного генеральского зятя. Потом отвел глаза от переносицы Филипченко и, недобро прищурившись, уставился куда-то в конец проспекта. – Давно здесь стоишь?

 

- С шести утра.., - осторожно ответил гибддэшник.

 

- Машина... Вольво… Семьсот сороковая... Темно-синяя… Государственный номер РР 313… Давно… проезжала? – отчеканил вопрос темноволосый.

 

Филипченко напрягся, вспоминая проехавшие за полдня автомобили, подняв глаза к небу и беззвучно шевеля губами. Воспоминания ограничивались пятью с половиной тысячами рублей.

 

- Не было такой, – уверенно заявил он.

 

- Точно? – взгляд странного типа вернулся к переносице собеседника.

 

- Точно! – Боднул головой старший сержант.

 

- Смотри… как там тебя… Филиппенко…
 

- Старший сержант Филипченко!

 

- Пока ещё – старший, - поправил темноволосый. – В этой Вольво едет сам Батон. Слыхал про такого? – словно сомневаясь в чем-то, спросил он.
 

Про какого-то Батона Филипченко, безусловно, слышал, и потому лишь молча кивнул.
 

- Так вот, старшой, - темноволосый по-отечески положил руку на сержантский погон, - ты лучше не геройствуй. Побереги, понял?

 

- Что беречь?!.. – спросил вконец запутавшийся Филипченко.

 

- Да всё береги. Всё.., - утомленно улыбнулся странный водитель, открывая дверь серого Опеля и усаживаясь на сидение.

 

Машина, пыхнув облачком газов в морозный воздух, мягко пошуршала по очищенному от снега асфальту…

 

…- Что это было, Гена? – спросил сидящий справа от водителя пассажир.

 

- Тренировка, Сань, обычная тренировка, - ответил, улыбаясь, темноволосый. – Я считаю, что нам, актерам, подобные тренировки очень полезны. А вдруг завтра роль милицейского чина предложат, надо же попробовать, а? – добавил он подмигнув.
 

Плетущемуся к своей будке недовольному Филипченко послышалось, будто в тихий рокот мотора удаляющегося Опеля вплелся совсем посторонний звук – грохот здорового мужского хохота.
 

***

 

Виктор Юрьевич вышел из банка, пугливо озираясь по сторонам и крепко, словно удостоверение олигарха, прижимая к груди толстый портфель. Как же он всегда боялся этого момента – когда нога только ступает на крыльцо, а в портфеле лежит месячная зарплата всей немаленькой фирмы! Одно успокаивало: в этот раз бояться нужно не всю дорогу, а только до двери автомобиля. Хотя неизвестно еще, что лучше – дрожать над чужими деньгами в общественном транспорте, или вернуться в офис на взятой без спроса машине главбуха. «Ну, сколько можно, в конце концов, - думал отчаянный кассир, - сколько можно так рисковать, возя большие деньги в трамвае?! Я ведь не мальчик уже, все-таки!»

 

Мальчиком Виктор Юрьевич действительно не был, и не был им уже больше сорока лет. Хотя сегодня совершил по-настоящему ребяческий поступок – спер со стола начальника ключи и угнал, по сути, его любимое, много лет лелеянное средство передвижения. Да, с главбухом они давние приятели, но кто ж его знает, что для Мишки важнее – двуногий товарищ или четырехколесный любимец.

 

Так или иначе, но возвращаться в офис было боязно. Виктор Юрьевич сел за руль, аккуратно пристроил портфель на правое сиденье, зачем-то протер очки и завел двигатель. Немолодая темно-синяя Вольво, государственный номер РР 313, не спеша, выехала со стоянки и тронулась в сторону проспекта.

 

Немного поколесив и постояв на светофорах, машина, наконец, свернула к офису, приближая миг встречи с начальством и увеличивая нервную взвинченность Виктора Юрьевича. Когда до родного бизнес-центра оставалось около трех сотен метров, истошная трель милицейского свистка ворвалась в приоткрытое окошко, едва не взорвав и без того бешено стучащее сердце несчастного кассира. Виктор Юрьевич с захватившей все его существо паникой увидел, как от будки постового к нему, маша жезлом и выпучив глаза, бежит на полусогнутых ногах усатый инспектор, зачем-то схватившийся за кобуру пистолета. «Ну, вот и доездился», - подумал начинающий и, похоже, уже завязывающий автоугонщик, нажимая ослабевшей ногой на педаль тормоза и даже не подумав выйти наружу.

 

***

 

Старший сержант Филипченко лютовал. Его свисток непрерывно исполнял арию «Нежданного гостя», жезл неистово буравил воздух, вызывая ужас на лицах проезжающих водителей. Какой-то сопляк, пусть и при высоких чинах, отчитал его по-полной, и за что?! – за обычную несогласованность работы отделов, служб и ведомств. Нервы нужно было немедленно успокоить, благо поводов для этого проезжающие давали достаточно.

 

Удовлетворенно вернувшись на свое место после очередной экзекуции, Филипченко бросил взгляд на вверенное его заботам пространство и обмер. К перекрестку медленно подъезжала темно-синяя Вольво с врезавшимся в память номером – РР 313.

 

Забыв о совете наглого офицера поберечься, старший сержант выскочил из будки как собака на шорох и бросился в атаку, выдувая из свистка все, на что тот был способен.
 

Хлипкий очкарик за рулем смотрел на приближающегося инспектора, как и должен был смотреть на его месте любой воспитанный водитель – с явной готовностью хлопнуться в обморок. Он даже побледнел, словно благородная девица при первой встрече с матросом. Это немного успокоило Филипченко. Страшный Батон оказался не таким уж и страшным. Или, может, это и не Батон вовсе?

 

- Старший сержант Филипченко, - представился постовой, подойдя вплотную и продолжая держать руку на кобуре. – Документики попрошу.
 

- П-пожалуйста, - проблеял очкарик, подавая в окошко свои небольшие, но защищенные пластиком права.

 

- Батонов Виктор Юрьевич, - прочел вслух инспектор. «Точно! Батон!» - подумал он. – Будьте добры документы на машину.
 

- У меня… их нет, - охнул «рецидивист», вспоминая, что не догадался вытащить документы из Мишкиного пиджака.

 

- Вот как? – хмыкнул Филипченко… и тут его взгляд зафиксировал пухлый портфель на правом сидении. Тренированное чутье старого гаишника подсказало, что в нём – самое важное. – А что в портфеле?.. – хрипло спросил он.
 

- Деньги, - легко признался «Батон».
 

- Откройте, - почему-то снова хрипло приказал постовой.

 

Очкарик послушно открыл портфель, не ожидая ничего страшного от человека в мундире. Пачки купюр в банковской упаковке ввергли представителя закона в состояние полной прострации. С трудом оправившись, он спросил:
 

- Из банка?

 

- Да, - подтвердил водитель и, заметив, что рука на кобуре странно зашевелилась, добавил: - Это зарплата.

 

- Понимаю, - процедил Филипченко, - зарплата… лет на пятнадцать, наверное.
 

- Что Вы, - засмущался очкарик, - это за месяц..

 

Глаза старшего сержанта опасно потемнели. Ничего себе! Ему, небось, года не хватит, чтобы в поте лица махая жезлом заработать такую сумму, которая лежала сейчас в портфеле. На месяц?! «Надо вызывать подкрепление, - мелькнула мысль, - Батон явно с «дела» возвращается».

 

Он снял с пояса рацию, и в этот момент сзади послышался знакомый голос:
 

- Эй, старшой!..

 

***
 

…- Ох, Сань, спасибо тебе, сам бы я не смог нормальные кольца выбрать, - поблагодарил друга темноволосый Гена, отъезжая от ювелирного магазина. – Не разбираюсь я в украшениях. И вообще, зачем нужны эти ритуалы – не понимаю.
 

- Дурак ты, - беззлобно огрызнулся Саня, - для женщины обручальное кольцо – не просто украшение, а символ.

 

- Чего – символ? Прикованной чужой свободы?
 

- Может и так, - ухмыльнулся Саня. – А только кольца купить нужно.
 

- Так я и не спорю. С деньгами просто туговато. Ролей не дают. Сам понимаешь, кому режиссер роли дает – любимчикам, а не талантам. - Он задрал пальцем собственный нос и рассмеялся.
 

- Да ладно тебе! Ролей не дают, катайся по городу да «бомби» в свое удовольствие. Пусть хотя бы машина сама себя кормит.
 

- Да боюсь я «бомбить», если честно, - сказал Гена, немного помолчав, - разное рассказывают…
 

- А ты разному не верь. Хотя, конечно, думать надо, кого брать, а кого нет. Вон видишь – мужик бритый голосует? Ничего, вроде. Куртка у него дорогая… Подбросим?
 

Гена бросил сомневающийся взгляд на мужика в широкой кожаной куртке, потом вздохнул и притормозил.
 

- До метро, - басом бросил в окно бритоголовый.

 

- Садись, - кивнул головой Саня. Бритый солидно забрался на заднее сиденье.

 

Подъезжая к перекрестку, за которым Гена не так давно тренировал актерские навыки, Саня разглядел знакомую фигуру у темно-синей машины. Бросив взгляд на её номер, Саня присвистнул и ткнул пальцем в лобовое стекло.

 

- Глянь-ка, ничего не напоминает?

 

- Ничего себе совпадение! – в свою очередь присвистнул Гена. На его лице появилась лукавая улыбка. Серый Опель остановился. – Эй, старшой! – крикнул Гена в окошко, - что, не терпится Батона взять? Ты смотри…
 

В этот момент что-то холодное и жуткое прикоснулось к его щеке.
 

- Ты что, сучонок, Батона надумал сдать? – донесся сзади злой удушливый шепот.

 

Скосив глаза, Гена увидел в зеркале заднего вида перекошенное ненавистью лицо пассажира и пистолет, прижатый к щеке. Внутри стало нехорошо.

 

- А ну, трогай, гаденыш! Быстро! – приказал Батон.

Гена надавил на газ..

 

***

 

Старший сержант Филипченко ничего не понимал. Он видел, как рванул с места серый Опель с давешним темноволосым за рулем; и разглядел на заднем сидении человека с пистолетом в руках. Но перед ним самим, в темно-синей Вольво, находился знаменитый Батон.

 

Мысль инспектора, мгновенно возвысившись до уровня мыслей Чернышевского, родила гениальный вопрос: «Что делать?» Филипченко поднял к губам рацию.
 

- Дежурный! Докладывает старший сержант Филипченко. Мимо меня проехал серый Опель. На заднем сидении – человек с пистолетом, держит водителя под прицелом. Преследовать не могу, поскольку задержал опасного рецидивиста Батона. Прошу подкрепления.
 

Выслушав ответный треск рации, он сказал: «Есть!» и повернулся к снова побледневшему «Батону».
 

- Ну что? Выходи, Батон,.. только осторожно. Сейчас я тебя нарезать буду..
 

Именно в этот момент Виктор Юрьевич всё же грохнулся в обморок.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32344437_m.jpg

 

Курица..


 

Галина Корецкая


 

- Сеня, мы сейчас зайдем в магазин, так чтобы ты не говорил там мне ни слова. Чтобы ты молчал, как рыба об лёд! Ты меня понял?

 

- Манечка, когда я тебе что говорил? Я всегда молчу!

 

- Так и молчи! Почему ты сейчас ругаешься со мной?

 

- Кто ругается? Манечка, я молчу уже больше часа!

 

- Сеня, я тебе сказала: или ты молчишь, или!

 

***

 

- Здравствуйте, Марк! Вы сегодня выглядите лучше, чем в пятницу, но гораздо хуже, чем месяц назад! Дайте мне курицу, прошу вас, как будто выбирали для себя! Что на меня смотрит? Они все на меня смотрят! Ну, дайте вот эту! Нет, не эту, а ту, вторую, слева, снизу. А рядом?

 

- Манечка!..

 

- Сеня, молчи! А ещё рядом? Нет, это слишком большая. Что вы, эта старше моей покойной свекрови! Эта?! Эту убили в младенчестве, я не могу кушать детей! Нет, вот покажите ещё ту? А ту, что вы мне уже показывали?

 

- Манечка!..

 

- Сеня, не делай мне нервы! Скажите, когда началась третья мировая война? Как какая? Но ведь все ваши курицы с фронта! У всех переломы то ноги, то крыла! Нет, эта совсем не побрита! У этой подозрительно много жира, она что лежала парализованная? Что вы мне суете эту синюю, какой бульон я сварю с этой анорексички? Мне нужна курица приличная!

 

- Манечка!! Вот та курица таки да приличная! У неё интеллигентное выражение лица!

 

- Сеня, как ты разглядел лицо, если курицы без голов?

 

- Манечка, поэтому ты и не видишь, что эта курица из хорошей семьи! Посмотри, она ухожена, у нее на лапах маникюр! Мне кажется, что у нее высшее образование!

 

- Сеня, я не люблю твоих глупостей вместо шутки! Во-первых это ноги! И на ногах не маникюр, а педикюр! Во-вторых грязные лапы еще не педикюр, и вообще, я просила тебя помолчать. Я покупаю курицу одну в три дня, так я хочу получить за свои деньги хороший товар и удовольствие тоже. Дайте мне ту, первую, мне Сеня испортил настроение!

 

- Спасибо! У вас, уважаемый Марк, какое-то лицо или мне кажется? Таки лицо? А что уже такого, что у вас стало лицо? Все в порядке? Так я рада! Привет вашей жене, я видела ее на рынке. Она так красиво поправилась. Что вы говорите? Она худеет на диете полгода? Ей диета на пользу! Я приду во вторник, у вас завоз не изменился? Ну, будьте мне здоровеньки!

 

***

 

- Сеня, ты видишь какой кровью я достаю в дом хорошие продукты? Ты видел, что он пытался мне подсунуть? Сеня, ша! Ша, я тебе сказала! Если бы я так не выбирала, так ты бы так не выглядел! Софа каждый раз хватается за сэрце, когда видит тебя! Она всегда думала, что ты любил ее в молодости. И до сих пор строит тебе глазки из-под своих щёк! Сеня, я все вижу и молчу.

 

- Мы сейчас пойдем выбирать свежую рыбу, так чтобы ты там тоже молчал!

 

- Манечка, можно я постою на улице, а то я утоплю продавца, если он будет вылавливать тебе не ту рыбу. Манечка ты меня знаешь!

 

- Какой ты слабый, Сеня! Хорошо, стой тут, держи курицу и не потеряй её, как в прошлый раз потерял синенькие. Ой, горе мне с тобой!..

Share this post


Link to post
Share on other sites

2103a711.jpg

 

Белки

 

 

Олег Бондаренко

 

 

Проезжая мимо этого маленького базарчика, я всё время останавливался. На самой окраине города стояли бетонные столики под навесом. Там продавали то, что удавалось собрать в лесу и всевозможные соления и варенья. Вот туда я и подъезжал за орешками, которые продавала бабушка.

 

Орешки были аккуратно разложены по пакетикам, баночкам и кучкам. А рядом с ней на столе сидел самый настоящий кот-баюн. Большущий, какого-то серо-коричневого цвета, со спокойным взглядом черных, как смоль глаз. Шерсть кота торчала, как у ёжика, во все стороны и была такой толщины, что напоминал он маленького медвежонка.

 

Но мало того. Столик бабули был самым последним в этом недлинном ряду, то есть самым ближним к деревьям. И я неоднократно был свидетелем, как с одного из них спускались три белочки. Запрыгнув на бабушкин столик, они быстренько начинали воровать у неё орешки. Напихав за щеки и прижимая лапками к себе всё, что можно унести, они убегали.

 

Правда, предварительно перед этим каждая норовила дёрнуть кота за хвост или шерсть на спине. Бабулька всего этого не видела. Она по странной случайности всё время, как раз в эту секунду, отвлекалась на что-то очень важное. Кот же просто смотрел на белок, но никак не реагировал на их шалости.

 

— Бабушка! Бабушка, — обычно говорил я. — Опять белки у вас орехи крадут!

 

Бабуля улыбалась и объясняла:

— Не крадут они, сынок. Они кушают. — И докладывала в опустошенные кучки то, что белки унесли.
 

Кот, нахмурив брови, сердито наблюдал за всем этим, но даже не сдвигался с места.

 

— Плохой у вас охранник-то, — говорил я и кивал на пушистого красавца.

 

— Не охранник он, — отвечала бабушка. — Друг он ихный. Не поверишь, сынок. Они ведь, когда он котёнком совсем малым был, привели его из лесу ко мне прямо вот сюда. Как он там оказался, Богу одному известно. Но вот то, что выжил он только благодаря этой вот троице, — и она кивнула на белок, которые резвились возле деревьев, — это точно! Так что, не охранник он мне, а мой друг. — И она, протянув руку со старыми сухонькими пальцами, гладила спину кота. Он блаженно закрывал глаза и тихонько мурлыкал.

 

Я полюбил эти недолгие и неспешные разговоры, и привык уже и к бабушкиным орешкам, и к белкам-воровкам, и к коту-баюну. Покупал я всегда много орехов и платил по максимуму. Потом, отъехав подальше, чтобы бабушка не обижалась, останавливался и высыпал все орехи на кормушки, расставленные то ли для белок, то ли для птиц. Ну, не люблю я орехи. Такое дело.

 

А вот недавно после небольшого перерыва, приболел я немного, простудился, приехал я на базарчик и не застал бабушку.

 

Зато на столике сидел кот-баюн и его вид испугал меня. Он страшно похудел, и некогда совершенно роскошная шерсть слежалась комками. Рядом с ним резвились три белочки. Они всё время тормошили и дёргали кота.

 

Я подошел к одному из столиков, где ещё одна старушка продавала грибы и ягоды, и поинтересовался насчет бабушки, продававшей орехи.

 

Тяжело вздохнув, продавщица объяснила мне, что бабушка заболела и умерла.

 

— Пару дней назад похоронили. А вот её кот, — и она показала на сидящего на прилавке кота, — так и живёт теперь тут. Пыталась я его забрать домой, но не идёт он. Сидит вот тут сутками и белки возле него.

— Да вы не волнуйтесь, — успокаивала она меня. — Мы подкармливаем их всех.

 

Я поблагодарил её и пошел к прилавку. Кот посмотрел на меня безразличным взглядом и отвернулся. Видимо, не узнал. А вот белочки, наоборот, оживились, они прыгали прямо возле моих рук и дёргали меня за рукав плаща. Я не мог понять, что они хотели, ведь совсем рядом с ними была приличная кучка орехов, насыпанная сердобольной продавщицей грибов.

 

Посмотрев немного на их прыжки, я обратился к коту:

 

— Ну что, дружище, хватит может тут сидеть? Пойдём-ка ко мне. У меня, может, и не так весело и привольно, как здесь, но одно могу точно пообещать, что не брошу тебя.

 

Кот не реагировал и смотрел в сторону, и тогда я осторожно протянул руку и погладил слежавшуюся грязную шерстку. И вдруг ко мне повернулись глаза, полные страдания и слёз, кот тихонько мурлыкнул и прижался к моей руке своей большой головой.

 

— Ах ты, бедняга, — сказал я и, взяв его на руки, понёс к машине. А посадив на переднее сиденье рядом со мной, я оглянулся.

 

Троица белочек забралась по столбам на самую крышу и, стоя на краю, наблюдала за мной.

 

Не знаю зачем, но я помахал им, подняв правую руку вверх.

 

И можете мне, конечно, не верить, дамы и господа, но на одну секунду мне показалось, что они тоже дружно подняли вверх правые лапки и помахали мне в ответ. А потом, как маленькие орешки, они посыпались вниз и умчались в сторону леса.

 

Наверное, одобрили то, что кот-баюн едет ко мне домой, подумал я, и, сев за руль, поехал к дому. И только тут сообразил, что так и не спросил, как зовут моего нового друга.
 

Поэтому я назвал его сам – Баюн. Он не возражает.

 

Давно уже опять отросла его роскошная шерсть и он теперь полновластный хозяин в доме. Но иногда я застаю его, сидящим на подоконнике и мне кажется…

 

Мне кажется, что за окном мелькают силуэты трёх белочек.

 

Но я отмахиваюсь. Что за глупости, честное слово…

 

Откуда белки могли узнать, где теперь живёт их любимый кот?

Share this post


Link to post
Share on other sites

31598713_m.jpg

 

Парикмахер


 

© Мастер Глюк


 

Мастер-парикмахер Изя Зерберблюм был чистокровный еврей. На подкалывающий вопрос – Изя, а вы действительно еврей? Он, смеясь, отвечал, — О-о-о, ещё какой… а почему ви интегесуетесь?

На вопрос почему, он из процветающего Израиля вернулся в засранную Россию, он отвечал, — Ви знаити, пятьдесят лет я жил здесь в полной увегенности, что я чистокговный евгей, и всего за полгода жизни в Изгаиле я понял, что я таки гусский…

 

Он был мастер — золотые руки. Клиенты были расписаны у него почти на месяц вперёд, и это не смотря на то, что в его парикмахерской работало еще пять мастеров-женщин, которым он исправно платил зарплату, а через улицу находилась парикмахерская конкурентов. Работая, Изя напоминал пчёлку собирающую нектар, и не только тем, что кружил над головой клиента, как над цветком, но и тем, что жужжал не замолкая.

 

- Ви спгашиваити, пачиму я вегнулся, я вам скажу, ви помнити стагый анекдот, когда кегебешник спгашивает Абгама, — у вас есть готственники за гганицей? Абгам отвечает – нет, — как нет, если у вас бгат в Изгаиле, — так это я за гганицей, а он на године…

 

Я вам для чего гасказываю?! Для того, что бы вы так ггомко смеялись, пугали клиентов и мешали мне габотать?! Таки нет. У меня есть бгат за гганицей, потому что моя година здесь. Фима же мне ничего не сказал… пгиезжай, Изя, пгиезжай, Изя… ну я пргиехал, во пегвых ви знаити, как они там габотают? Исли бы они так габотали здесь, то за год мы бы постгоили коммунизм… здесь он габотал учителем тгуда и был уважаемый человек, там он тягает мешки, и у него гемоггой до колен, он всю ночь его впгавляет, а утгом опять на габоту, мне надо такое счастье?! Но не в этом дело, у меня же Сонечка, ви понимаете?! Она же талантливая девочка, она же за два месяца выучила ивгит, как я за пятьдесят лет не выучил гусский. Ей же надо получить обгазование. Какое обгазование она может получить в Изгаиле?! Она единственная в классе знала таблицу умножения. Ви думаити я шутю? Нет, ви думаити я шутю. Таки нет. Когда учительница математики забывала дома калькулятог, они вместе вели угок, потому что и учительница тоже не знала таблицу на память. Зачем им голова, если у них есть калькулятог?! А я таки думаю, что голову нужно иметь всегда.

 

Но не в этом дело. У них женщины служат в агмии. Нет, вы пгедставьте моя Сонечка будет бегать с автоматом и стгелять в агабов. Фима смеётся и говорит, что у них не госсийская агмия, у них погядок, нет дедовщины и даже ночевать отпускают домой, и евргейские командигы всегда снисходительны к девушкам, нет мне нгавится этот поц*, а агабские пули тоже снисходительны к девушкам?! А там таки стгеляют. Ему хогошо говогить, у него пять головогезов, и все шлемазл на шлемазле*, а у меня одна Сонечка, умничка какой свет не видел, мне было согок лет, когда она годилАсь, мы же с Фаиночкой потегяли уже всякую надежду, а тут такое счастье, и тепегь я хочу внуков.

 

Бачки у нас косые?.. пгямые?.. хогошо…

 

Вечегом мы поговогили с Фимой за агмию — утгом я сказал Фаиночке, что мы едем домой. Я понял, что я не евгей, потому, что женщина не должна служить в агмии, женщина должна гожать детей. Нет ви не подумайте, что я пегеживаю, что могут убить моего гебёнка, нет я очень пегеживаю, что могут убить моего гебёнка, не дай бог, не дай бог, тьфу, тьфу, тьфу, но не только в этом дело, как женщина может стгелять в людей?! женщина не может стгелять в людей, женщина должна гожать людей, а агабы они ведь тоже люди. Нет ви только не подумайте, что моя Сонечка должна гожать агабов, не дай бог, не дай бог, тьфу, тьфу, тьфу, нет, ну если бы она угодилась лицом в свою маму то, тогда бы, я плевал на эти пгедгассудки, но она ж у меня в бабушку Цилю, кгасавица, но я не об этом…

 

У меня тут габотал мусульманин, ну он конечно не агаб, но мусульманин, пгикгасный оказался человек … но начну с начала, так вот, Светочка гешила сделать мне больную голову, и не пгидумала ничего лучше, как уйти в отпуск, нет ви пгетставляете себе, ну какой ногмальный человек идёт летом в отпуск?! Летом, когда тут не успели закончиться выпускные, как начинаются… ну да ладно, в общем люди идут — надо габотать, а ей дайте отпуск… вы не повегите, но я стоял пегед ней на коленях… я стоял пегед ней на коленях, пока не показал ей дулю… я показал ей дулю — она уволилась… как вам нгавится эта тгудовая дисциплина?!

 

И тут пгиходит человек и говогит, что он пагикмахег и ему нужна габота, я поставил его на светочкино место, и он таки оказался отличный мастег, нет, если Изя Зегбегблюм не гаспознает мастега, кто его гаспознает в этом гогоде?!

 

Его имя Бохтиёг, нет, на конце не «Г», а «Г», от слова «гакета», нет, ну что это за имя?! газве это можно запомнить?! ну газве это гусское имя?! Лёва, Иосиф, ну Хаим наконец, но Бохтиёг, вы меня извините… я попгосил газгешения звать его по-гусски — Богя, как Ельцина. Он газгешил.

Ви можити себе пгедставить, что учудил Богис в пегвый же день?! Ви не можити себе этого пгетставить…

 

Пгикгойте глазки, я чёлочку подгавняю… вот тепегь говненько…
 

Так вот, посегедине габочего дня Богис гасстелает ковгик пгямо в зале и начинает молиться Богу… все девочки пгосто в шоке… нет я конечно понимаю, что из подсобных помещений у меня только туалет и там Богу не помолишься, но ви поймите меня… на моих глазах клиентка, сидящая в очегеди, поднимает свой толстый тухес* и уносит его вместе с моими деньгами… и мои деньги она несёт этим шагомыжникам*, чегез догогу… и я её понимаю, у нас же не тот менталитет… у нас же люди только в цегкви молятся… если молятся…

 

И что ви думаити, Изя Зегбегблюм устгоил скандал и выгнал человека с габоты?! Изя никогда не выгонял человека за то, что он молится Богу. Изя воспитанный человек. Ви знаити, мне всю жизнь было стыдно. До одна тысяча девятьсот девяноста пегвого года мне было стыдно, что я не газу не был в мавзолее, после девяносто пегвого года мне стыдно, что я не газу не был в синагоге, а тут человек молится.

 

Я тактично подождал пока он закончит, и сказал, — Богис, я очень уважаю ваши гелигиозные чувства, но не надо тгавмиговать психику моим клиентам и мне лично, я вас попгошу когда вы молитесь Богу, заходите пожалуйста за шигмачку, чтобы вас никто не видел. Он меня понял.
 

Головку наклоните чуть-чуть… вот так… один моментик… что бы было говненько…

 

Так вот. Пгиходит как-то Мойшин сын… Ви знаити Мойшу?… ви не знаити Мойшу?!.. ой, откуда ви можити знать Мойшу, ладно… пгиходит Вадик, Мойшин сын, подстгичься… Вадик сегьёзный мальчик, ему двадцать тги года, он занимается этим, как его… на букву «А»… если ви подумали пго Ананизм, ви ошиблись… агмгестлингом, вот… у него гука в бицепсе чуть уже, чем нога у моей Фаиночки… вы видели Фаичкины ноги? … и не дай Бог вам их видеть… у него на шее золотая цепочка толще моего мизинца.

 

– Дядя Изя, я подстгичься, — я ему говогю, — поздгавляю, но у меня нет вгемени, Вадик, солнце моё, все клиенты гасписаны буквально по минутам, только на следующей неделе, или у дгугого мастега, — он мне, — дядя Изя, ви евгей и я евгей, так наплюйте на клиентугу, подстгегите меня, — я ему говогю, — Вадик, солнце моё, ви евгей и я евгей, но клиентуга мне годней, поэтому или ви стгегётесь у Богеньки, потому, что в этом гогоде он после меня лучший мастег, или идите на гынок, купите селёдку и могочте ей голову. Вадик пошёл к Боге. Так вот. Ви Вадика видели? Ви не видели Вадика?! … ой, откуда ви можити видеть Вадика, ладно… у него же волосы не гастут только в двух местах, на ладонях и на языке.

 

Когда Богя стгик ему шею, Вадику пгишлось снять золотую цепочку. Вадик подстгигся, гасплатился, пги всех, одел цепочку и вышел… и что бы ви думали?! Этот шлэмазл вегнулся через десять минут… я извиняюсь за ггубое слово – он пгосгал свою цепочку и не знает где… ой, как он её искал… я удивляюсь, как он не вскгыл полы в моей пагикмахегской… все видели, что он ушел в цепочке, я видел, Богя видел, девочки видели… ещё бы девочки не видели… когда заходит Вадик, девочки стгигут клиентов наощупь, потому что смотгят ему в шигинку… ладно, не будем за девочек…

 

Вадик уехал, Богя вышел на кгыльцо и нашёл его цепочку… нет, вы часто видели, что бы человек нашёл золото и отдал его?! Я не видел… мало того, он отдал Вадику цепочку, и не взял с него ничего… Вадик плакал от гадости… я не могу, человеку двадцать тги года… ну хотя, кто бы ни плакал…
 

Ну ка повегните головку… так повегните… и здесь теперь говненько… ха-га-шо…

 

Богя уехал чегез тги месяца домой, и ви знаити почему он уехал? Ви не можити себе пгетставить почему он уехал, а я вам скажу – по гелигиозным сообгажениям, да именно по гелигиозным, если вы гешили, что здесь его кто-то обидел вы глубоко ошибаетесь, за что тут бы его кто-то обижал?! Человек молится Богу — пусть молится, человек пгекгасно габотает – пусть габотает, вы думаити он соскучился по семьё – жене и четыгём детям?!

 

Нет, я думаю, он конечно соскучился по четыгём детям, потому, что он кушал здесь один дошигак, а все деньги отпгавлял туда, но уехал по дгугой пгичине… я вам гасскажу… Богя мусульманин… я жил пятьдесят лет и думал, что мусульманин это тот, кто загабатывает деньги ггабя, убивая и насилуя людей и называя это джихад, а тгатит деньги на пгоституток, свиной шашлык и гусскую водку… Богин бгат был из этих мусульман… так вот Богя не сошёлся взглядами на гелигию со своим годным бгатом… он жил на снимаемой им квагтиге ещё с тгемя земляками, и не мог спать по ночам, потому что каждую ночь были пьянки и пгоституки, пгоститутки и пьянки… Богя тегпел тги месяца, но не выдегжал и сказал ему – Побойся Бога, как ты живёшь?!

 

Вы знаити, что ответил бгат? И я не знаю, Богя не стал это гассказывать, но Богя уехал… но он гассказал много дгугова…Так вот, мусульманин не может убивать и ггабить – это хагам, мусульманин не может насиловать женщин – это хагам, мусульманин не может есть не кошегную пищу – это хагам. Мусульманин должен молиться и давать деньги бедным. Вы видели настоящих мусульман? Я видел только Борю, но я ему вегю.

 

Ви будити смеяться, но я вам скажу за себя. Если я не хожу в синагогу и не становлюсь сгеди габочего дня коленями на ковгик, не значит, что я не молюсь Богу, золотой мой, я каждый день благодагю Бога, и за мою Сонечку, и за мою Фаиночку, и за мой дом, и за мою пагикмахегскую, и за всех моих клиентов. И ещё я вам скажу — я боюсь ходить мимо вокзала, потому что цыганские дети-попгошайки не дают пгохода, и я каждый газ плАчу, потому, что мне жалко денег. Да, пгедставьте себе, мне жалко загаботанных мной денег, но каждый газ я даю им, потому, что не могу смотгеть на их ггязные могдочки.

 

Я к чему вам всё это гассказываю?! Я жил пятьдесят лет и думал, что я евгей, и только сейчас я понял, что я гусский и ещё и мусульманин.

 

Ой, нет… ой, нет… о зохен вей… ой, я закгою глаза, чтобы не ослепнуть… вы жеж посмотгите какой вы стали кгасавчик… вот посмотгите, как сзади… я вам зегкальце подставлю, чтоб затылочек видно… если вам кто-то скажет, что вы помолодели на пять лет, плюньте ему в лицо — вы помолодели на десять… вас на следующую стгижечку когда записать? Чегез месяц? Я вас умоляю, чегез месяц вы загастёте, как у моей Фаечки подмышки. Ви думаити это кгасиво?! Вот давайте на десятое?! Вас на утгечко или после обеда? Вот и хогошо, золотой ви мой…



 

P.S. Наталья Семенова # написала комментарий 23 июля 2011, 14:34

 

..Hесмотря на чудесный еврейский юмор (а я всегда восхищаюсь еврейским юмором наших друзей, даже если и устаю от их шуток) тема очень серьезная и правильная. Нет такой религии, которая бы требовала убивать и насиловать мирных людей. Каждая изначально была сводом моральных правил, и если бы люди соблюдали именно эти правила, а не их искаженное и лживое толкование бандитами всех видов и мастей, то и войн бы не было на "религиозной" почве. К сожалению, в основе большинства любых конфликтов лежит не вера в Бога / Христа / Иегову / Магомета / Будду, кого-угодно, а деньги, земли, привилегии, передел собственности и агрессивное желание иметь все это. И эти "воины джихада" такие же бандиты, как и шпана, что по ночам убивает прохожих на темных улицах. Разница лишь в источниках финансирования и масштабах грабежа...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

31841667_m.jpg

 

ИСТОРИЯ ПРО ТО, КАК СИРОЖА ЧУТЬ ТЁЩУ НЕ УБИЛ

 

 

StSoton

 

 

Это сейчас смешно. До слёз. А тогда это было совсем не весело. Вернее, весело, но только не участникам драмы. Эта трагикомедия произошла в небольшой деревне, назовём её условно Барсуки, куда Сирожа сплавил на лето своего девятилетнего пиздюка Олега. Природа там, парное молочко, рыбалка, грибы-ягоды, в общем - ляпота.

 

И угораздило же Олежку серьёзно заболеть. Температура большая, сиплый сухой кашель, глаза слезятся. Бабушка запаниковала, ибо из лекарств дома только йод, стрептоцид, чтобы кастрированным поросятам порезы на яйцах посыпать, да линимент бальзамический по Вишневскому. Были ещё настойки на разных ягодах, про которые я вам как-нибудь потом расскажу, но малолетку ими не полечишь по понятным причинам.

 

Делать нечего, побежала теща в контору, позвонила зятю, чтобы тот приезжал, да забирал чадо, а то не дай бoг воспаление ибо.

 

Сирожа выехал практически сразу, но ехать было часа два с половиной, а просто так сидеть и смотреть, как страдает любимый внучок, бабушке было не интересно. Достала она мамин блокнот с народными рецептами и принялась искать чего-нибудь "ад запалення". И что, сука, характерно, нашла!

 

Рецепт гласил: "Две столовых ложки коровяка и ложку мёда варить десять минут в поллитре молока, дать настояться, процедить. Пить тёплым, маленькими глотками.".

 

Нормальный рецепт, вообще-то, реально помогает, сам пробовал, но весь цимес в том, что про такую травку, как коровяк обыкновенный, или Verbáscum thápsus, бабушка и слыхом не слыхивала, потому что все тут называют его медвежье ухо. Зато она знала другой коровяк, который не растение нихyя. Если только бывшее.

 

Итак, решено, будем Олежку лечить!

 

Пошла бабушка в хлев, набрала в кастрюльку коровьего говна, бахнула туда мёду, залила молоком и поставила на плиту. Очень скоро по хате разнёсся запах готовящегося эликсира, унюхав который, внук заявил, что ему намного лучше, и что он хоть сейчас готов пойти в лес за малиной.

 

Понимая, что секрет состава лекарства вот-вот раскроется, бабушка начала рассказывать, что это такой вонючий лекарственный гриб варится. Олег поверил, но всё оставшееся время подозрительно водил носом. Приготовилось зелье, настало время лечится.

 

Побледневший, но набравшийся решительности внук, поднёс стакан ко рту, зажмурился и сделал маленький глоток...
 

Организм человека - штука весьма интересная. С одной стороны, ему можно внушить что угодно, но с другой стороны, сколько ни настраивайся, говно он перорально не примет. Чуда не произошло и в этот раз.

 

Мгновенно сообразив, что его жесточайшим образом наебали, организм Олежки за секунду исторг из себя говняно-медовый отвар, вместе с обедом, бабушке в говнодавы. Спазмы длились минут пять, внучок кое-как справился и уставился на бабушку опизденевшими глазами, в которых явно читалась обида с искоркой ненависти. Но бабушку просто так не проймёшь.

 

- Олежик, зайка, ну выпей ещё капельку, зато кашлять перестанешь! - канючила она, сидя перед демонстративно отвернувшимся внуком.

 

Неизвестно как, но уговорила она беднягу ещё на одну процедуру, которая закончилась совершенно предсказуемо. Возненавидевший бабушку внук, в результате торжественно объявил голодовку и отказ от лечения, ожидая приезда отца-спасителя. Но бабушки умеют ныть и уговаривать бесконечно, поэтому пытка уговорами продолжалась до приезда зятя.

 

Войдя к тёще в хату, Сирожа наморщил нос, но виду не подал, хотя запах варёного говна и блевоты должен был насторожить его сразу.

 

- Папа, поехали домой! - радостно захрипел пиздюк, бросившись обнимать отца, что за ним редко наблюдалось.

 

- А глоточек на дорожку? Капельку, кашлять перестанешь! - продолжала бубнеть бабушка, красноречивым взглядом показывая зятю, чтобы тот пришёл на выручку. Пиздюк спрятался за отца и жалобно заскулил.

 

- Сынок, да выпей же! Смотри, я тоже попью! - Сирожа, не зная рецепта и предыстории, решил, что сынуля просто капризничает, поэтому взял стакан и отхлебнул...


 

..Бронхит обычный был у Олежки, он быстро поправился, практически сразу.

А тёща не сразу нихyя..

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

31544363_m.jpg


 

Надя


 

© Char Li


 

Лето. 1925 год. Летнее солнцестояние. Старуха, принимающая роды в богом забытом поселке Зауралья, перерезала пуповину и взяла девочку на руки. Перед тем, как отдать матушке, сказала:

- Ох, судьба у девочки... Подрастет - отдашь в ученицы. Солнышко красное знает, кого в мир приносить.

 

Амайцева Дарья, усталая от родов, только кивала благодарно, мол, на все согласна. Девочка улыбнулась, быстро перестав хныкать.

 

"У нее душа ангельская" - думала знахарка, разглядывая мать и дитя, - "Она самого боженьку видела в лицо, говорила с ним, да и сошла на землю к нам, грешным".

 

- Надя, - сказала матушка. Знахарка перекрестилась.

 

"Пойди ко мне в ученицы, Наденька... сама у тебя учиться на старости лет буду"

 

***

 

- Вот эту траву не бери, - говорит старуха, - злыдень-трава, кто сорвет, век бедовать будет. Если ее поутру срывать, да в Иван-день, а потом косицу свить, да под порог врагу положить...


 

- Бабушка, что ты такое мне говоришь, - качает головой Наденька, гладя травинку, такую мирную под весенним солнцем. - Если эту травинку вечером сорвать, да напевая, да прощения прося - как ты учила, то отвар из нее боль утолять будет.

 

- Ох, умная ты у меня выдалась. Кто тебе такое сказал? - улыбается довольно старуха. Мелкая, а помнит столько уже.

 

- Да Хозяйка лесов...

 

- А что, ты сама к ней ходишь? - Знахарка удивленно посмотрела на девочку.

 

- Чего нет? Ты же научила - радость в душе вызвать, о солнышке подумать, венок пальцами вот так заплести, к животу приложить - и солнышко появляется. А там - по тропке в лес, и к Хозяюшке.

 

Бабушка качает головой. Девочка в семь лет своих травы заговаривать умеет, птиц понимает, с духами лесными говорит... Сложно с ней.

 

- Бабушка, а почему я помню белый город и красивых людей. Они танцуют, и смеются...

 

- Это рай, девочка моя, наверное, это рай. Или волшебная страна, откуда пришла лесная Хозяйка. Я не знаю, ну вот есть что, чего и я не знаю, да?

 

- А я туда вернусь?

 

- Да кто ж тебя знает. Если ты, ангел мой, уж к нам, грешным, сошла, так значит, такая на то божья воля.

 

- Мне страшно вспоминать, бабушка, там свет погас, а потом война была... И у нас война скоро будет.

 

- Ты спи. Сегодня тебе плохого не приснится. А воспоминаний таких не бойся - это ангелы все помнят, а люди забывать умеют, - бабушка обнимает девочку. Бабушке страшно. Войной и правда пахнет в воздухе.

 

***

 

- А в лесах тех живет Хозяйка, высокая красивая девушка, - говорит Надежда сказку, перевязывая прокипяченной тряпкой жуткую рану на боку солдата. Ему совсем не больно, хотя спирт давно уже закончился, из того, что внутрь можно. А снаружи - Надя не дает весь пить.

 

- Ты продолжай, Наденька, - ласково говорит солдат, поднимая руку и едва прикасаясь к плечу медсестры. - Ладная сказка. Не молчи только.

 

Надежда кивает. Рана-то жуткая, но она страшнее выглядит, чем на деле есть. Жить будет. Если раньше не помрет.

 

***

 

...Так уже было. Раньше, с месяц тому. Двое их было, у одного разворочено легкое, ребра осколками торчат - не видела раньше такого. На него плюнули уже, разве бы напоить, так спирту мало. Не кричит даже. А второму - в голову наискось осколком. И не глубоко вроде бы. Надю все к нему, ко второму - мол, не возись с первым. Огрызнулась. Видит же - ну не жилец второй. Ему ничего не поможет уже - только и смочь, что холодными пальцами глаза закрывать, виски тереть, боль унимать. А тот, с грудью развороченной, борется, дышит мелко, но дышит же, не бросает...

 

- Славный командир вел воинов в бой, золотой город защищать, да только злые враги собрались, железную живую машину достали, и пошла она людей косить...

 

"Это плохая сказка, Наденька, не надо" - он говорить не может, он думает, и знает, что она его понимает.

 

- А люди там умные были, они яму вырыли, в яму залезли и снизу в машину ту забросили гранату, - тихо говорит Надя, - Машина на бок завалилась и померла, испустив зловонный дух.

 

"Это хорошо, что померла" - говорит солдат молча, - "Так и должно быть со злыми машинами"...

 

***

 

- Маленькая девочка как Хозяйку ту увидала, так в груди у нее что-то ёкнуло. "Мол, я видела уже такую, с волосами, как солнце, в долгом платье зеленом, как травка. Правду говорит бабушка, я сама - из волшебной страны, где живут добрые волшебники и волшебницы". Но Хозяйка девочку не признала сначала, нахмурила брови. А бабушка Хозяйке и говорит - вот ангелочек маленький, к людям добрый - возьми на поруки, поучи уму-разуму, волшебству своему лесному. Хозяйка все хмурит брови, думает. Девочка же ножкой топает, подбегает к Хозяйке и за руку ее берет. И говорит "Я тебя уже знаю. Я с тобой пойду". Бабушка улыбается стыдливо - мол, чего с маленькой взять. Хозяйка не выдерживает - ну и как выдержать, когда тут такие глазищи, прямо в душу смотрят. Кивает. И уводит девочку в свой чудесный лес...

 

- А что потом было? - это другой уже спрашивает, перевязанный, глаза в белой повязке с алыми пятнами. Надя едва слышно вздыхает. Левый глаз видеть будет. Правый уже не спасти.

 

- А что потом... Потом девочку учила волшебница, лесов тамошних хозяйка, а старуха умерла вскорости. Девочка же ее не забыла, травы помнила, как чудесные песни и заговоры петь - помнила. И в деревеньке той ее все считали то ангелочком, боженькой подаренным, то ведьмой.

 

Солдаты улыбаются. Наденька. Командир, даром, что волосы седые, морщинка поперек лба, попытался к ней как-то. Она обожгла его глазищами, темными, как вишни, только в глубине огонь горит, сердитый. Какой там ангел? Он извинился даже...

- Ну чего ты. Я бы женился.

 

***

 

- А на севере железный замок стоял, и жил в нем враг, желавший мир сжечь.

 

- Прям как у нас, - хмыкнул командир, - Только у нас враг - на западе застрял, в Германии, а у тебя - на севере. А чего ему там, не холодно было?

 

- Не холодно, - мотнула головой Надя, - он огнем дышал и огнем воевал. Немцы бы там в ледышки превратились.

 

- И то хорошо, - кивнул командир, - И что, победили того врага?

 

Надя вздыхает. Не знает, что сказать. Но кивает потом.

- Победили, да, но много хороших людей погибло. И тех, кто из белого города приплыл, и кто пешком пришел, и кто там, в землях тех, жил. Но победили потом.

 

- И мы победим! - уверенно говорит командир, - И без ангелов твоих, Наденька.

 

***

 

- Ангелов не бывает, - хмуро говорит еще один солдат. У него нет ранений. Он недавно на линии фронта. Волосы мелькнули в свете заката рыжиной. Глаза узко поглядели на красивую Наденьку. Молиться он еще не научился. - Война закончится, мы победим - ни ангелов, ни чертей не будет. Тут вот немцы на хвосте, а вы байки травите.

 

Кто спал уже, кто дремал. Кто шептался - притихли. Что будет? Командир ли вмешается, или Надя его огреет, как умеет, язвительными словами. А Надя подняла на него глазищи свои огневые, и едва слышно сказала:

- И для тебя еще сказка найдется, - и что-то такое в ее голосе было, что примолкли все окончательно, да и спать пошли.

 

***

 

Уходили быстро. Пятеро, Надька. Остальные не выжили. Уходить из окружения тяжело, особенно когда такой раненый на руках.

 

"Почему я такая маленькая? Почему? Я сильная, вон, на плечо мужика закинула и тащу..."

 

- Не останавливайтесь - до реки дойдем, там отдыхать будем, - говорит командир. Она кивает. Из всех только она еще и может помогать раненому идти. Остальные тоже на пределе.

 

Река. Ноябрьский день не дает тепла, но и холод еще неуверенный, ноги вязнут в снежной каше, мокрая сечка по щекам бьет встречным ветром. Надя вздыхает, и тихо, почти молча, просит парня ну хоть капельку идти самому. Со стороны и не видно, как оно. Вроде едва под руку придерживает, а на деле - половина его веса на ней.

"Я сильная, я должна быть сильнее. Я могу".

 

- Не останавливайся, - шепчет, зажмурившись на миг, и мнится ей - было уже так. Шли через лед, давным-давно, где-то в другом сне, в другой жизни, но разве ж понять, как это так быть может, - Только не останавливайся, на минутку упадешь - замерзнешь. Оно обманчиво... а там холодно... Мы дойдем, правда, дойдем. Не останавливайся, дурак. В сказки ты не веришь, дурак же, дурак.

 

Нет, она не плачет. Никто, никогда не видел надиных слез. А идти надо быстро, только темно уже совсем, и выдохлись все...

 

***

 

Стояли у реки, отдыхали. Расскажи сказку, а, расскажи! Твои сказки боль облегчают. А она что, она расскажет!

 

- Хозяйка показывает девочке реку и говорит "Вот река, а в ней речной хозяин живет. Он не добрый, и не злой, он как я - знаешь, что ему сказать, он ответит. Споешь ему сладко, он брод тебе укажет, рыбой поделится. Обидишь, плюнешь в реку - мост уронит"...

 

- Вот кто в эту реку плюнул? - стонет командир, в который раз оглядывая обрушенный мостик. Вроде и не широка река, а вброд не пойти. Ледок тоненький, смутный - ступишь, провалишься. Надя говорит:

- Спите, спите, товарищи, пока огонь не дымит. Я посторожу...

 

Командир против, он готов бдить до предрассветья, но глаза его слипаются сами, лишь на миг заглянув в темно-вишневое пламя. Надя знает, что он должен заснуть.

 

***

 

Мир светлеет так, что хочется плакать, зарыться лицом в прелую, ароматную листву - но Надя не плачет. Тут нет никого, в ее волшебном мире, но тут ничего нельзя изменить, ничем помочь нельзя. Разве вот так... Шатаясь, идет она к реке, опускает руки в ледяную воду там, где у берега ледка нет, и говорит. Говорит... потом поет. Ничего, ни отклика.

 

- Ну что тебе еще надо?! - не может уже, падает с ног, - Хочешь, я станцую тебе, ну хочешь?

 

Над рекой поет птица, чисто и звонко, как весной. Она и не слышала раньше таких птиц. Надя возвращается в темноту и холод ее несказочного леса, где спят солдаты. Руки дрожат от слабости и ледяной воды.

 

***

 

Ночью похолодало сильно, солдаты жались друг к другу тесно. Надя рядом сидела, в огонь глядела, заговаривала, чтоб незаметный был. И с огнем плохо - вдруг погоня заметит! А без огня - верная смерть. Ей казалось, что она падает в тяжелую темную яму, но потом выныривает. От реки веяло теплом, а значит, хозяин смилостивился. Значит, через час, когда пора идти будет, у нее окажется все же немного сил. Вдали гремели взрывы. А утром река была укрыта тонким, но уже совсем надежным ледком, по которому, ежели осторожно, пройти можно. Прошли. Только под рыжим лед треснул, рыжий ногу замочил, ругался сильно. Ему стало хуже.

 

Но ни лишнего спирта, ни чистой воды, ни топлива уже даже, чтоб разжигать сырые дрова и кипятить, не было... Перевязать рану в животе? Надя не будет плакать. Надя помогает ему идти. Сколько сможет, столько пусть пройдет - у него почти ничего не болит...

 

Вечером следующего дня у Нади поднялась температура. Рыжий стонал и метался по ватнику, расстеленному на земле.

Одеяло его не спасало. Надя села рядом, обняла рыжего, пальцы пробежались по лицу, вискам, затылку, взъерошили грязные волосы. Она долго-долго смотрела не него безумными вишневыми глазами, и солдатам казалось, что она старше, много-много старше. Может быть, как та Хозяйка лесов, про которую она любит рассказывать. Может, и вовсе старше. Может, и вовсе она уже столько войн видела, что этим солдатам и не снилось. Кто их, ангелов, знает - думает командир, глядя на старуху семнадцати лет. Сколько вот таких юных, может быть, рыжих, а может, и нет, лежало у нее на коленях, умирая или выживая...

 

***

 

- А там, далеко, в волшебной стране, - вдруг говорит Надя, наклонившись к самому его уху, - Живут добрые люди, которые давно забыли о войне. Все, кто хотел войны, ушли из волшебной страны. Они не ангелы, ты прав, ангелов нет - есть добрые люди. Там стоит белый город, похожий на твою Самару, и в белом городе звучит музыка.

 

- Вальс? - шепчет солдат, - в трофейном фильме такой...

 

- Да, - улыбается Наденька, сухие глаза ее глядят куда-то вглубь себя и в далекий темный горизонт, на котором плещут сполохи войны, - Вальс. Добрые люди танцуют, и смеются, и белый город полон света и солнца. Там всегда тепло. Там матери ждут своих сыновей, ушедших на войну, потому что знают - не все, кто ушел на войну, плохие люди - просто они не могли иначе. И все они вернутся в белый город, все до единого. И будут танцевать на белых площадях, у волшебных стен и высоких башен.

 

- Мама, - шепчет рыжий, закрывает глаза. Ему не больно. Он спит и ему снится белый город и его мама, которая танцует на белой площади. Надя не плачет. Она медленно проваливается в густую темноту.

 

***

 

- Надо было меня разбудить, - ругается Надя. Времени на горе нет. На одного раненого меньше - остальным больше шанса выжить. Простая правда. Тяжелая, простая полевая правда. Командир хмурится:

- Мы не могли, тащили тебя сколько могли, не все же тебе нас на горбу тащить, медсестра.

 

Они делят последние крохи пайка. Надя, вздохнув, отдает последний спирт, который был на другие нужды - но раненых, которым нужна срочная перевязка, уже не осталось. И так сойдет. Внутрь - полезнее.

 

- Надь, а Надь, а расскажи про белый город, - говорит командир и протягивает девушке подснежник, каким чудом выросший под первым ноябрьским снегом. Он не думает об этом, просто дарит.

 

- Потом, - говорит Надя, сворачиваясь клубочком на его коленях. Засыпает на этот раз, а не проваливается в тяжелый обморок. Он укрывает ее шинелью.

 

Лес запутал не их, а врагов. Надя и во сне пела лесу, танцевала ему. Нет тут Хозяйки - измучен лес артиллерией, атаками с неба, шрапнелью избит-исколот. Ни одна Хозяйка, лесной древний дух, не выдержит. Но деревья есть, сонные, зимние. Ручьи есть. Заплутал лес врагов, ни один немец не вышел по следам беглецов, ушли.

 

Надя не плакала. Да и чего плакать - радость-то, четверых бойцов почти в целости и сохранности из осажденной пущи вывела, тайными тропами, лишь по луне и звездам, по солнцу и теням. С корнями договаривалась, падая от усталости, с тропками - ни одна мина под ноги не рвалась. А вот за спиной взрывы слышались. Никто не нагнал.

Вышли. Спаслись.

 

***

 

Надя смотрит в горизонт и перебирает четки дней. Вишневые глаза, темные волосы с ранней сединой. И какая седина-то, в семнадцать девичьих лет. А вот. Словно бы выше стала, тверже. Огонь внутри горит. Не погаснет. Красивая, словно и не человек вовсе, а вот кто?

Свадьба была после войны. Командир сдержал обещание. Женился.

 

***

 

Хозяйка лесов смотрит на маленькую девочку, качает головой.

"Ну чему тебе у меня учиться. Ты у самого неба училась, когда я еще дитятком была. И сюда вернулась ведь, и заокраинный запад не удержал. Для чего? На людей поглядеть, которые только в мире и остались? Ничего тебе не скажу, чего сама не знаешь. Благословение тебе мое - даю, и пусть деревья слышат тебя, и травы слушаются твоих пальцев. А учить - нет, возвращайся к людской старухе своей. Да в гости ко мне приходи, тепло от тебя и зимой, когда деревья мои спят, кузина моя заморская. Приходи"

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

620c1ab.jpg

 

Удар током

 

 

Limit

 

 

В далёких 70-х годах XX-го века в нашем сельском доме успешно работал легендарный черно-белый телевизор "Балтика", купленный отцом за честно заработанные на "целине" деньги.


В один прекрасный день, а была середина мая, как раз через два дня после моего восьмого дня рождения, телевизор перестал включаться.


Мастер, проковырявшись в телевизоре несколько минут, закоротил выключатель напрямую и объявил гонорар за свою работу в размере трёх рублей.


Объяснив, что теперь, чтобы выключить телевизор, нужно будет выдёргивать вилку из розетки, он выпил стакан тёплой араки и закусил осетинским сыром с репчатым луком.


Известие немного расстроило отца, но он, всё-таки, скрепя сердце, отдал мастеру трёшку и проводил его до ворот.


Сложившаяся ситуация не понравилась мне сразу, и я решил, во чтобы то ни стало, установить какой-нибудь выключатель, и тем самым, несказанно, как мне тогда казалось, обрадовать отца.


В качестве донора я выбрал любимый мамин синий пластиковый торшер с плетённым верхом и длинным шнуром с затейливым выключателем ярко-красного цвета.


Немного повозившись, у меня получилось понять принципы работы электрического выключателя.
Оставалось только приделать его к шнуру питания телевизора, который тут же был беспощадно порезан пополам.


Оголив провода большими бабушкиными ножницами, я засунул вилку в электрическую розетку.


Нужно было быть осторожным с электричеством (к тому времени мне уже рассказали про несколько случаев ударов односельчан током с трагическим исходом), поэтому я аккуратно потрогал рукой сначала один оголенный провод.


Ничего страшного не случилось.


Затем я потрогал второй оголённый провод.


Снова ничего не случилось.


Закравшиеся в мой детский мозг зачаточные принципы методов математической индукции шептали, что в случае отсутствия опасности от проводов по одному, не должно быть опасности и от двух проводов.


Я смело взялся двумя руками за оба оголённых провода...


Помню, что меня как-будто кто-то очень сильный схватил за руки и стал трясти со страшной силой.
Затем этот кто-то, как-будто устав трясти, швырнул меня что есть силы в сторону открытого платяного шкафа.
Я залетел в шкаф и отключился...


Сквозь полуприкрытые ресницы слабо пробивался свет от висевшей без люстры под потолком лампочки.
Очень болели руки.
Я посмотрел на них и увидел страшные ожоги.
Ещё через несколько минут я смог выползти из шкафа.
Меня сильно знобило.
Было страшно.


Страшно было от того, что за неудачные опыты с электричеством отец устроит мне хорошую взбучку.
Я решил, так как терять уже нечего, довести всё-таки начатый ремонт до конца.


Предусмотрительно вытащив вилку из розетки, я приделал выключатель и проверил его в работе.
Всё работало как надо.


Ламповый телевизор послушно зажигал свои лампы и также послушно их тушил по мановению моей руки.


Первой тумаков за торшер надавала мне мама.


Затем мама увидела мои обожжённые руки и надавала ещё и за это, при этом передала информацию в вышестоящую инстанцию - отцу.


Отец, недолго разбиравшись, хорошенько надавал правой рукой по моим филейным местам. А уточнив, что я к тому же трогал его любимый телевизор, повторил процедуру ещё раз, но, правда, менее интенсивно и левой рукой.


- Осталась только бабуля и всё закончится...- думал я, слегка всхлипывая, но не позволяя себе расплакаться, как девчонка.


Бабуля, недолго поругавшись, осторожно рассмотрела мои обожженные руки и стала причитать:
- О, Всевышний! Спасибо тебе, что спасла моего мальчика! О, Всевышний! Бедный! Бедный ребёнок!


Она намазала ожоги какой-то вонючей мазью, аккуратно забинтовала мои руки и отправила гулять на улицу.


Я вышел и закрыл за собой дверь, но было хорошо слышно, как она ругала родителей.


Позже, отец прочитал мне длинную лекцию про электричество, из которой я уяснил, что в телевизоре есть ещё очень много не исследованного...

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

32491295_m.jpg

 

«Дурачок»


 

© Гектор Шульц


 

- Васька! Васька-дурачок! – Васька, худенький мужичок в ветхой, но чистенькой рубашке, и серых вытертых брюках, рассеяно улыбнулся гомонящим детям, которые прильнули к забору и смеялись, глядя на него. Молоденькая учительница, нахмурив аккуратный нос, покачала головой и махнула ему рукой, словно призывая идти дальше. Впрочем, так оно и было.

 

- Иди, иди. Чего встал? – громко спросила она, но Васька лишь улыбнулся и помахал ей в ответ рукой. – Дети. Возвращаемся к рисованию.

 

- Нет! Мы хотим на Ваську посмотреть, - загалдела детвора, оглашая небольшой дворик школы обиженными криками. – Вдруг он опять голубей кормить будет.

 

- Нечего тут смотреть. Над больными нельзя смеяться, - строго ответила она и, бросив в сторону мужичка неприязненный взгляд, принялась оттаскивать детей от забора.


 

Васька грустно посмотрел вслед уходящим детям, а затем вздохнул и присел на корточки возле канализационного люка. Он хмыкнул и достал из кармана шуршащий пакет, после чего бережно принялся вынимать из него сухари.

 

Выложив несколько черствых кусочков и только собравшись уходить, он увидел, как рядом с ним приземлилась серая голубка. Васька широко улыбнулся и, взяв один сухарик, раскрошил его на люк и принялся смотреть, как ловко голубка подбирает хлебные крошки. Он дождался, когда она поест, после чего ласково прикоснулся к перьям птицы, которая его словно не боялась.

 

- Лети, кроха, - прошептал он, когда голубка резко взмыла в небо и сделала над ним круг. – Лети и зови других. А я пойду дальше.


 

*****


 

- Смотри, Васька снова у магазина околачивается, - усмехнулась полная женщина, держа на руках кричащего, упитанного мальчугана. Она обращалась к соседке по скамье, худощавой, с надменным лицом старушке, которая поджала губы и покачала головой, наблюдая за Васькой, который переминался с ноги на ногу возле черного входа в магазин. – И что он там берет?

 

- Просрочку всякую, - скупо ответила старушка и поморщилась, когда мальчик, набрав в грудь воздуха, снова закричал.

 

- Тише, Тёмочка. Ну что ты? Коленочку ушиб, с кем не бывает. До свадьбы заживет, внучек, - умилительно просюсюкала толстушка и, прищурившись, продолжила наблюдать за Васькой. – А зачем ему просрочка, Валентина Евгеньевна? Или за ним уже никто не смотрит?

 

- Смотрят, Верочка. Как такого одного оставишь? Он же беспомощнее ребенка. Ничего не знает и не понимает. Знай, носится целый день по улицам и лыбится каждому, кого увидит. Шавок вон бродячих кормит, голубям хлеб крошит, да на лавочке сидит и в небо смотрит. Дурачок же, что с него взять. А тут ему кости да просрочку всякую отдают, вот и ошивается здесь постоянно, - ответила старушка. – Сейчас мослы заберет и пойдет собак кормить. Ой, Бог с ним, с Васькой. Что живет, что нет. Кому какая разница? Я вот о другом думаю. Говорят, что в следующем месяце пенсию повысят. Прибавка-то не помешает, Верочка.

 

- И не говорите, Валентина Евгеньевна. Я же своим еще помогаю. То Тёмочку возьму на прогулку, то деньгами, то еще чем.

 

- Тяжело жить, Верочка. Но надо.

 

- И не говорите, Валентина Евгеньевна. Тише, Тёма, тише. Все же уже. Не болит коленочка. Хочешь, бабушка тебе мороженого купит? Как ты любишь. М?


 

*****


 

- Кушай, дружок, кушай, - улыбнулся Васька, сев без стеснения на теплую землю и положив в ногах пакет, в котором лежали собранные им у магазина продукты, выброшенные из-за истекшего срока годности. Рядом с ним сидел забавный лопоухий пес. Дворняжка. Он, высунув розовый язык, с восторгом смотрел на Ваську, который достал из пакета половину батона колбасы и, очистив её от пленки, протянул псу.


 

- Васька! Опять приблуду кормишь? – от резкого голоса мужичок вздрогнул и, вжав голову в плечи, посмотрел налево, где стояла упитанная пожилая женщина, одетая в черное пальто и лаковые туфли.

 

- Нет, Екатерина Олеговна. Это не приблуда, - робко улыбнулся он, закрывая своим телом собаку. – Это Лучик же. Он тут с зимы. Детки его любят. Он хороший, не кусается.

 

- Тебе-то, дураку, откуда знать, - грубо перебила его женщина и поджала губы. – Вечно ты тут шляешься, да зверей всяких кормишь, а они потом в подъездах гадят!

 

- Лучик в трубах живет, Екатерина Олеговна, - испуганно ответил Васька. – Он не кусается.

 

- Вот позвоню в службу и заберут твоего Лучика. И тебя до кучи, - буркнула она, с ненавистью посмотрев на пса, который выглянул из-за спины Васьки.

 

- Он не мешает никому. Просто кушать хочет. Не звоните никуда, пожалуйста.

 

- Тебя забыла спросить. Блохастых тут разводит, а они потом детей кусают и в подъездах гадят. Тьфу, пакость, - чертыхнулась женщина и, махнув в сторону Васьки рукой, отправилась дальше.

 

- Не бойся, Лучик. Все хорошо. Кушай, кушай, - улыбнулся Васька и посмотрел на небо. Серое, как и его глаза. Пес в ответ лизнул мужичка в щеку, вызвав у того радостный и искренний смех. – Не бойся. Екатерина Олеговна любит ворчать, но она добрая. Все они добрые, Лучик. Только сами прячут это.


 

*****


 

- Смотри, Толик, опять этот дурачок на небо пялится, - усмехнулся молодой паренек с модной стрижкой. Он повернулся к другу, который задумчиво смотрел на Ваську, сидящего на соседней лавочке и смотрящего на небо. На коленях дурачка свернулась калачиком черная кошка, которую тот ласково поглаживал и улыбался, когда та ворочалась.

 

- Заканчивай, Мить - нахмурился тот, кого звали Толиком. Он взъерошил волосы и отложил в сторону пустую бутылку из-под пива. – Это сосед мой, дядя Вася.

 

- Ну он реально странный, чел, - хмыкнул Митя и прикрыл улыбку рукой, когда к ним подошел Васька и, робко улыбнувшись, протянул Толику руку.

 

- Здравствуйте, дядь Вась, - улыбнулся мужичку Толик и подвинулся ближе к Мите, освобождая Ваське место. – Присаживайтесь.

 

- Здрасьте, Анатолий Сергеевич, - улыбнулся он, вызвав у Митьки ехидный смешок. – Не, я чего хотел. Бутылочку можно забрать?

 

- Конечно, дядь Вась. Митяй, ты допил свое? – спросил Толик, повернувшись к другу. Тот кивнул и протянул Ваське свою бутылку.

 

- Спасибо, Анатолий Сергеевич, - радостно ответил Васька, прижав пустые бутылки к груди. – А то Белка, представляете, котят родила, а самой-то и есть нечего и некогда.

 

- Белка? – удивился Толик. – Снова? Вроде недавно только отстрелялась.

 

- Снова, Анатолий Сергеевич, - кивнул мужичок, переминаясь с ноги на ногу. Паренек нахмурился, когда увидел, что тот стоит босиком.

 

- А вы чего босиком?

 

- Так стопталась обувка, - улыбнулся Васька. – Совсем стопталась.

 

- У отца вроде стоят ненужные ботинки. Я тогда вечером занесу вам, дядь Вась. Дома будете?

 

- Буду, буду. Белку покормлю, водички ей поменяю и дома буду. Радио послушаю и спать лягу.

 

- У вас-то самого еда есть? – серьезно спросил Толик, но мужичок махнул рукой.

 

- А мне ничего не надо. Все есть, Анатолий Сергеевич. А за обувку спасибо. Моя-то старая, стопталась уже, - улыбнулся тот. – Можно я пойду тогда, Анатолий Сергеевич?

 

- До свидания, дядь Вась, - улыбнулся в ответ Толик и, проводив мужичка взглядом, вздохнул.


 

- А чего он тебя так официально величает, Толян? – спросил Митя, когда ребята остались одни.

 

- Он всех так называет. Даже детей по имени и отчеству, - хмыкнул Толик, закуривая сигарету. – Хороший он мужик.

 

- Ну не знаю, я всегда дураков боялся, - пожал плечами Митька, бросив взгляд в сторону соседней лавочки. Там, по-прежнему, сидел Васька и, кроша в грубых ладонях хлеб, кормил голубей, устроивших шуточную возню возле его босых ног. – Кто знает, что у них в голове.

 

- Он хороший. У нас в лет пять назад одного пацана мелкого чуть собаки приблудные не порвали. Никого к нему не подпускали, камней не боялись, зубы скалили и уже броситься собирались. А тут дядя Вася подошел, так они, не поверишь, ему руки лизать начали и по земле катались. Он их увел потом куда-то, а наш двор с тех пор все окрестные шавки избегают. Только те, кого дядя Вася любит, и живут.

 

- Ну, дела, дружище, - присвистнул Митька, заставив друга усмехнуться.

 

- Он всегда и всем помочь готов, Мить. Бабкам сумки носит, даже если те бурчат на него, на дачах помогает, если просят. Двор убирает. И ничего взамен не берет. Отказывается, чуть не плачет. Белка вон, кошка наша дворовая, постоянно котят рожает. Так дядя Вася с ними носится, а когда подрастут, на рынке стоит и пока всех не раздаст в добрые руки, не уходит. Кому-то отказывает, а кому-то с радостью отдает. Его даже шпана наша не трогает. Он одного паренька, которому голову в драке разбили, на руках до больницы нес. Безобидный он. С животными возится, цветы поливает, улыбается и на небо постоянно смотрит. Никому он ничего плохого не сделал в своей жизни.

 

- Вот так дурак. Аж мурашки побежали, - хмыкнул Митя.

 

- Знаешь, Мить, не он дурак, а мы дураки. Он просто другой, - тихо ответил Толик, посмотрев на Ваську, который дремал на лавочке, окруженный голубями. – Добрый человек. По-настоящему добрый.

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

32733291_m.jpg

 

Социопат

 

 

Usachov

 

 

К Смирнову я шёл, волнуясь. Успокаивать моего клиента было нечем, а обманывать не хотелось. К сожалению, за всё время работы адвокатом, привычка лицемерить так и не выработалась.
– Всё очень серьезно.. Вам грозит ампутации пятнадцати килограмм, – сразу вывалил я правду.


Смирнов и сам прекрасно всё понимал, поэтому только спросил со вздохом:
– Что именно отрежут..?


– Я буду бороться за удаление рук по локоть и ног по колено. Должно хватить..


– Это хорошо, – только и произнёс он.


Я кивнул. Учитывая его род деятельности, такой вариант не самый плохой.


– А прокурор? – спросил мой клиент.


– Он хочет получить всю ногу. Левую или правую.


Смирнов задумался.
– Может такой вариант и лучше?


Я покачал головой.
– В моем варианте вы быстрей восстановитесь и даже сможете нарастить в последствие свой вес. Конечно, до нынешних семидесяти килограмм вы уже не дотянете, но всё же что-то и вернётся за пару лет..


– И какие шансы? – совсем уж безразлично спросил он.


– Учитывая тяжесть преступления?


– Да.


– Невысокие, но есть.


Он опять закивал…

 

****


Конечно, я попытался сначала договориться с прокурором. Назначил свидание, заказал столик в дорогущем ресторане, лимузин, забронировал номер с видом на залив. Благо государственным обвинителем назначили моего университетского приятеля Вано, которого мы с женой где-то раза три в году приглашали на семейные оргии. Каждый раз он появлялся с новой подругой, а в этот раз пришёл даже с двумя.
– Паша, пойми! Дело стоит на контроле общественности, – объяснил он мне уже в самом конце встречи.


– Но ведь всегда можно найти какой-то компромисс. Мой клиент может признаться в совершении преступлении сразу, без утомительной доказательной базы, а вы скосите несколько килограмм..!


– "Скосите!" "Скосите!" Ха-ха, – рассмеялся он, расплескивая мартини на спину моей жены. – Ты газеты почитай. Там видео - просто прелесть. Общественность жаждет крови. Генеральный Прокурор жаждет крови. Правительство жаждет крови. Впаяют ему по полной..


Он аккуратно слизал капельки мартини со спины благодарно застонавшей жены и шлёпнул её игриво по заду.


– Что же мне делать? – спросил я.


– Расслабься и получай опыт, – цинично посоветовал он.

 

****


..После процесса все спустились в ресторан. На аукционе подавали стейк из ног Смирнова. Юристам, как непосредственным участникам процесса, продали со скидкой. Результаты процесса не радовали. Что-то мне удалось выторговать. Ампутировали ноги выше колена, с чем меня и поздравляли все присутствующие, даже Вано.
– Ты монстр, ты просто монстр! – сказал он мне, чавкая мясом. – Мне даже на мгновение показалось, что ты реально несколько килограмм срежешь..!


У меня аппетита не было. На самого Смирнова мне плевать, но каждый обвинительный приговор переносил болезненно. Поэтому я не стал наедаться, а попросил упаковать стейк с собой, для жены.


– Да-да! – поддержал Вано судья Мартыненко. – Вы очень профессионально вели процесс. Если бы не наличие видеозаписей, вы вполне могли бы и оправдать своего подзащитного. Что было бы печально! – добавил он рассмеявшись, – Наш повар любит работать с настоящим мясом, у него получается поистине великолепные, волшебные произведения кулинарного искусства.


– Не знаю, – признался я. – Не думаю, что могу быть довольным результатами процесса.


– Да ладно вам, Паша, комплексовать, – махнул рукой Мартыненко. – Адвокаты не могут оправдать всех. И не только потому, что многие подсудимые действительно виновны в своих преступлениях. Цивилизация живёт в условиях дефицита натурального мяса и, в обозримые несколько тысяч лет, воссоздать животный мир, не получится. И принцип – нарушил, поделись своим телом с обществом – будет существовать.


Я сделал вид, что согласился.

 

****

 

Через месяц я опять разговаривал со Смирновым.
– Второй раз за полгода?! – спросил.


Он только сжался, бедняга, и кивнул, не поднимая головы.


– У вас даже ноги еще не отросли! – воскликнул я. – Подождали хотя бы!


– Не знаю, господин адвокат. Это накатывает, я себя в такие моменты не контролирую. Почти не контролирую.


Я достал папки с материалами и положил их на стол.
– Все хуже, чем в прошлый раз, – сразу сообщил я.


– Я понимаю.


– В прошлый раз вас зафиксировали только видеокамеры в подземном гараже супермаркета, следов и улик практически не было. Именно благодаря этому мне удалось смягчить приговор.


– А сейчас? – заискивающе спросил он.


– "А сейчас!" – я буквально взорвался. – Вы умудрились сделать это на глазах почти сотни свидетелей! В центральном парке! Днём!! В выходной день!!!


– Я понимаю…


Я взял себя в руки и спросил уже спокойней.
– Вы же наследственный клиент нашей семьи? Ваши дела долгое время вёл мой батюшка?


– С самого рождения... – согласился он. – Меня приписали к нему по результатам лотереи.


– И до этого самого момента никаких уголовных преступлений?


– Нет, господин адвокат. Я не знаю, что на меня нашло..


Я не стал дальше его мучить. Только у самых дверей поинтересовался:
– Сколько вы сейчас весите?


– Пятьдесят семь..


****

 

С Вано я встречаться не стал. Посчитал бесполезным. У него и так все козыри. Хватит и того, что жена проведёт с ним уикенд. Долго раздувая в поисках выхода, я, в конце концов, попытался задобрить прессу.
– Машенька, я уверен, что газеты несправедливо относятся к моему клиенту, – произнёс я, параллельно играясь с вишенкой, которую катал на её груди.


– Несправедливо? – промурлыкала она удивленно.


– Конечно! В каждом номере десять строчек. Это ещё до начала процесса, – воскликнул я. – Хватило бы и пяти. Зачем напрягать, зачем понимать шумиху?


– Пашенька, ну что ты! – прошептала журналистка, забирая у меня вишенку и отправляя её в рот. – Это же не наша идея. Существует жёсткие стандарты. Если мы по каким-то причинам уменьшим освящение следствия, у всех сразу возникнет вопрос: почему именно о нём мы решили промолчать? Отчего такая льгота? А не протекции ли это? И процесс плавно переместиться в плоскость политики. Поверь мне, тебе совершенно не понравиться, если в него вмешаются политиканы. А так в общей массе. У нас в уголовной хроники сейчас тридцать подобных преступлений.


Я вздохнул.
– Жаль мне его, – неожиданно признался я.


– Вот уж глупости. Нашёл кого жалеть. Он же явный психопат! – Машенька наклонилась ко мне и нежно укусила за мочку уха. – И он не просто дрочил. Нет он даже кончил! Срезать с него килограмм двадцать пять – совершенно заслуженное наказание..!

 

****

 

После процесса я обедал с судьей. Смирнова брать я не стал, сегодня судили ещё какого-то негра и я взял бефстроганов из его мяса. Все же оно нежнее и приятней на вкус. А судья по каком-то поводу шиковал и заказал целых два блюда: борщ на жире Смирнова и его же запечённую печень.


– Вы старались, мой мальчик! Дрались как лев! – заявил он мне после первого. – И не ваша вина, что преступление осужденного абсолютно очевидно.


– Да, господин судья, – безропотно согласился я.


– В одном вы только перегнули палку, мой мальчик, – произнёс он и замолчал.


– В чём же? – подыграл ему я.


– В том, что попытались сыграть на жалости к преступнику, – и строго потряс ножом.


– Я просто не нашел других возможностей…


– Так их и не было, – прервал меня он. – Вообще никаких возможностей не было. Это ведь не бракоразводный процесс, это проклятый дрочер..!


– Ну и что? Он всё равно человек.


– Пхых! – возмутился судья. – Если он человек, то пусть не забывает, что живёт не на каком-то острове, а в обществе! И тут ему никто не даст разбазаривать свою сперму. Сперме место в женщине! Сперма - это начало нового человека. Наша страна и так переживает тяжёлые годы, а тут ещё и дрочеров развелось..


– Тяжелые? – удивился я. – Но экономика вроде на подъёме…


– "Экономика".. – скривился судья. – Демография в кризисе. Население сокращается, а значит мясной потенциал уменьшается. Мы уже из второй десятки вылетели..!


– Не думаю, что Смирнов сильно ухудшит показатели, – возразил я.


– Принцип – каждый человек должен воспроизвести самого себя – никто не отменять не собирается, – в свою очередь возразил судья, и добавил, скривившись: – Тем более ради Смирнова.

 

****

 

..Я надеялся, что не услышу о Смирнове достаточно долго. После того, как у него срезали почти всё мясо и большинство органов, оставив, по сути, только голову, позвоночник с какими-то ошметками, и член, я рассчитывал, что он завяжет с преступлениями как минимум на несколько лет. Но меня к нему вызвали уже через две недели...


– Как?!.. – спросил я.


Смирнов лежал в биорастворе и молчал. Я открыл папку с материалами следствии я и начал читать.
– Боже мой!.. – воскликнул я. – Вы сами себе сделали минет?! И проглотили сперму..


– Да… – промычал Смирнов.


Я молчал минут десять.
– Смирнов, – наконец, произнёс я. – Должен признать, я вас совершено не понимаю. Просто не могу понять. Что вам мешает найти бабу, которая сделает всё, что только взбредёт вам в голову и с радостью понесёт от вас? Даже сейчас с вашими тридцатью килограммами вы можете снять в школе какую-то малолетку, которая будет только рада дополнительной практике. А вы?!


– Простите, господи адвокат. Я сам не понимаю. Это как накатывает на меня и никак не остановить. Не получается..

 

****

 

Я понимал, что ничего изменить в судьбе Смирнова не смогу. Но всё равно попытался и отправился в институт судебной медицины. Доктор, которая меня приняла, была совсем молодой и симпатичной. Она предпочитала быть сверху, даже отвечая на мои вопросы.


– Что их заставляет дрочить?


– Милый, они же все социопаты. Они не способны к адаптации в обществе. Поверь, они всё делают назло всем нам.


– Но он говорит, что он не может контролировать свои действия..!


– Лгут. Нагло лгут.


– Я могу поверить в социопатию, – произнёс я осторожно. – Я сам недолюбливаю дрочеров, а моего клиента, который сам себе делает минет - тем более, но меня что-то смущает в этой ситуации..


– Забудь, – произнесла она, убыстряясь. – Система рассчитана точно. Больше, чем можно, она не заберёт. Мясо всегда будет ровно столько, сколько общество может себе позволить.


– Система?


– Ах, не забивай себе голову. Лучше давай поменяемся.


****


По традиции жене Смирнова отдали уши и продали со скидкой рёбра, на суп. Особенно грустной она мне не показалась. С другой стороны родителей у него не было, а жёны редко сейчас отличаются сентиментальностью. Мозги купила какая-то шишка из столицы. А вот судье удалось вырвать настоящий деликатес – яйца.


– Поздравляю вас с удачной покупкой, господин судья, – произнёс я.


– Да. Мне сегодня ужасно повезло, что никто не заинтересовался и торги прошли совсем спокойно.


– Господин судья, я бы хотел… – голос мой непроизвольно дрогнул, – я бы хотел поговорить с вами..


– О чём же, мой мальчик?..


– О странной статистике..


– Вот уж в чём не понимаю, так это в статистике! – удивился он.


– Но всё же я думаю, Вы сможете мне объяснить одну цифру..


Он посмотрел на меня.


– Почему каждый год мяса осуждается ровно пять процентов от общего мясного потенциала страны?


– Разве? – ухмыльнулся он.


– Это открытая информация, я проверил. Нигде именно это соотношение не публикуется. Но соотнести не сложно.


Судья совершенно неожиданно положил мне руку на плечо и зашептал.
– Мальчик мой, обществу необходимо здоровое питание, чтобы не выродиться. А принцип добровольного пожертвования части себя во благо общества – краеугольный камень нашей культуры.


– Я не помню, чтобы кто-то добровольно сдавал себя на мясо.


– Слава богу это не требуется - хватает осужденных преступников..!


– Благо их количество всегда можно… предугадать…


– Зачем гадать, – улыбнулся во все тридцать два зуба судья. – Мы демократическая страна, парламент в бюджете каждый год закрепляет целевой уровень преступности.


– Очень продуманная система.. – произнёс я задумчиво.


– Безусловно! – согласился судья..

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

32004006_m.jpg


 

КРАСНЫЕ САПОГИ


 

© dernaive


 

В строительную контору наконец-то взяли инженера по промышленной безопасности. Не успел главный инженер, за неделю заваливший пятнадцать человек кандидатов на эту должность, слетать на Сахалин, газопроводы посмотреть, так в это время ее на работу взяли. Стройную, умную, образованную, почти тридцати лет возраста и пяти лет стажа по специальности на механическом заводе.

 

Главный вернулся, посмотрел, посмотрел и рукой махнул: пусть уж работает раз взяли, не справится так и выгнать не долго. Она и справилась. За месяц составила кучу планов, утвердила множество инструкций, написала кипу отчетов. Еще больше отчетов затребовала у начальников участков, мастеров и бригадиров. И пошла к главному инженеру с жалобами, что эти начальники мало ей бумаг шлют и игнорируют. Сидят в своих полях, лесах, горах и болотах и в ус не дуют вместо того, чтоб сведения присылать.

 

- Так в чем же дело? – удивился главный, - нет сведений, соберите сами, заодно с объектами познакомитесь и проверки проведете. Насчет машины я распоряжусь, - и опять улетел куда-то, теперь на нефтепроводы смотреть.

 

Надела инженер по промбезопасности новые резиновые сапожки красного цвета, их снабженцы подогнали за красивые глаза, и отправилась проверять подразделения на местах. Узнала сначала в бухгалтерии который участок самый проблемный, чтоб с него начать, и поехала. Бухгалтерия вообще всегда всё знает, потому что там очень много осведомленных женщин работает. В бухгалтерии и в отделе кадров все всё знают про стройку, даже не сомневайтесь. Тем более на этот отстающий участок двух мастеров взяли новых, сразу после института.

 

Приехала на место и видит, что на участке происходит чёрт знает что. Должна идти рекультивация с посевом газонных трав и полевых сорняков, а происходит полная ерунда. По полю бегает мужик, по белой каске судя – мастер, а за ним гоняется бульдозер типа Катерпиллер.

 

Маленький человек убегает, уворачивается, огромная машина играючи его догоняет, того и гляди… Тридцать тонн в машине, гусеницы в рост человека. Таким агрегатом и рекультивацию производить стыдно, такой в карьер надо отправлять на принудительные работы.

 

А человеку иногда удается выскользнуть из-под отвала и оказаться позади машины. Тогда бульдозер не разворачиваясь едет задом, пугая человека огромным тупым рыхлителем.

 

- Они что с ума сошли? А отвечать кто будет? Инженер по промышленной безопасности? Фиги им полные карманы, - подумала инженер и бросилась на Катерпиллер словно новобранец на танк. Храбро, но опасаясь. Подбоченилась и кричит машинисту, прям в нецензурной форме, чтоб тот остановился.
 

Вы четырехсотсильный расхристанный дизель переорать пробовали? Инженер тоже не смогла хотя и женщина. Она кричит, мужик бежит, отвал надвигается. И ничего девушке не остается, как тоже побежать.

 

Бегут они вместе перед отвалом, петляя как зайцы по неровному грунту, а Катерпиллер сзади в метре, не отставая.

 

- У тебя машинист с катушек съехал? – короткими словами, спрашивает инженер.

 

- Это я машинист! – отвечает мужик в белой каске, придыхая от бега, - мастер там, в кабине.
 

- А чего он без каски? – интересуется инженер по промбезу.

 

- Не видно ему в каске. Мне отдал. Я показываю где нужно грунт заглаживать, а где подсыпать. Он же новенький. Сам решил попробовать. Вот я и бегаю. А вы с нами решили поработать? Тогда каску наденьте, говорили, что проверка будет.
 

- Решила, ага, - соглашается девушка, вспомнив зачем приехала, - это я проверка. Дайте-ка каску посмотреть!

 

- Ого, так она у вас просрочена! – инженер по промбезопасности остановилась и просроченная каска полетела в бульдозер, - стой скотина несуразная, я тебя проверять приехала.

 

Тяжелая машина остановилась и заглохла.
 

- И ведь попала бы прям в лоб каской-то, кабы не сетка на кабине. Так что давайте-ка выпьем за защитные приспособления! - так мой товарищ, главный инженер большой строительной конторы, бывший когда-то "новым мастером без каски", в сотый наверное раз, заканчивает свой рассказ о том как познакомился с женой, - сто раз уже рассказывал? Не хочешь, не пей.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32798227_m.jpg

 

Военно-морская гинекология или как я провёл лето...

 

 

© Лъгендарный Матросъ Кошка


 

Известно, что гинекологов на флоте реально не хватает. Хороший гинеколог на ракетном крейсере или на атомной подводной лодке – большая редкость.

 

То ли потому что они там никому на хрен не нужны, то ли это от качки – сказать сложно. Но факт остаётся фактом, гинекологов на флоте – днём с огнём, особенно акушеров. Тем не менее, лично я прослужил на Балтийском флоте целый месяц и сейчас расскажу как всё получилось.

 

Как и во всяком приличном мединституте в 1-ом ЛМИ была кафедра Военной Медицины, где проходили боевые отравляющие вещества, разные яды и как правильно предохраняться от ядерного взрыва, внезапно произошедшего неподалеку.

 

Более того, нам предлагалось подписать с кафедрой контракт, который обязывал тебя после окончания курса пройти практику на кораблях ВМФ по медицинской специальности с последующим присвоением высокого звания лейтенанта медицинской службы.

 

К пятому курсу, конечно же, все мы уже были видными докторами, определившимися кто чем будет заниматься когда вырастет. Хирурги уже вовсю умели правильно отличать левую ногу от печени, а терапевтов уже распирало от знания того, чем отличается аутоиммунный тиреоидит Хашимото от банального поноса вызванного поеданием шавермы на станции «Петроградская».

 

И вот, по окончании пятого курса я, влюбленный в хирургическую гинекологию и не понаслышке знавший откуда берутся дети,вместе с другими своими однокурсниками попадаю в старинный немецкий город Пилау, ныне — Балтийск, базу Балтийского флота. После присяги всех стали распихивать к месту прохождения дальнейшей службы – так я попал на сторожевой корабль «Задорный».

 

Это был неимоверной красоты серый стодвадцатиметровый морской пароход проекта 1135 «Буревестник» с пушками, торпедами, глубинными бомбами и недетской ракетной установкой системы «Метель». К моменту нашего знакомства он уже не раз пересёк все океаны и сейчас, вернувшись из Атлантики, готовился к переходу морем в Североморск, так как был передан в распоряжение Северному флоту.

 

Меня представили дежурному офицеру как «это наш новый доктор» и показали мою каюту. Каюта была, конечно, 2х2, но были два позитивных момента – вентилятор и кофеварка.

 

Форму мне на тот момент пока не выдали – произошла какая-то запутка с моими бумагами и, в частности, с продовольственным аттестатом, который, как оказалось, является одним из главных документов на флоте, по которым всякому моряку полагается питание.

 

В джинсах, кроссовках и тельняшке я, новый корабельный доктор, сидел у себя в каюте, курил «Camel» и думал, как же всё круто у меня складывается. …

 

Постучали в дверь. На пороге оказался паренёк лет девятнадцати в бескозырке и со старшинскими погонами.

 

— «Здражелаютааишь новый доктор», - проговорил он заученной скороговоркой и критически оценил меня взглядом. Я протянул ему руку.

 

— Денис.

 

— «Второй статьи Степин», сказал он с таким заправским видом, что я тут же почувствовал себя такой салагой и сухопутной крысой, с которым старшине второй статьи здороваться за руку просто западло. Но руку пожал, — Слава.

 

— Давно служишь?

 

— Давнобль, – с казал он мастерски замаскировав суффикс «бля» в слове «давно».

 

— Приказано показать вам Медсанчасть, а потом обедать.

 

Экскурсия по кораблю оказалась крайне увлекательной, если не считать удара переборкой по башке и постоянного спотыкания о комингсы. Слава Степин проникся ко мне некой смесью уважения «потому-что-я-доктор» и снисхождения «потому-что-он-дембель»

 

Медсанчасть была в идеальном порядке. Всё блестело и сверкало. Пахло карболовкой, мытым полом и пенициллином. Лазарет был пуст и четыре койки аккуратно заправлены.

 

— Меня из медучилища призвали, - сказал Слава. - Вообще-то я в медицинский собираюсь, так что кое – чего соображаю…

 

В маленькой операционной стоял блестящий стерилизатор времен Пирогова, биксы со стерильным бельем и набор инструментов для малых операций и чревосечения.

 

— До вас здесь был доктором старший лейтенант Барсуков – он в стерилизаторе свои носки кипятилбль.. А до Барсукова был лейтенант Джгубурия, он в этом стерилизаторе курицу варилбль. Она 200 градусным паром за пять минут вариласьбль… Сейчас я здесь инструментыбль стерилизуюбль. Нормально этобль ?

 

Из лекарств в сейфе оказались промедол, аспирин, пенициллин и мазь Вишневского. Лечи – не хочу!
 

Степин был очень хозяйственным малым и у него всё лежало на своем месте.

 

Под расписку мне была выдана 60 литровая бочка шила. То есть спирта медицинского. Слава Степин сказал, что в соответствии с приказом начмеда бригады в шило нужно добавлять краситель, делающий его несъедобным, но, как заметил Слава : «Коллектив господ офицеров вас не поймёт..»

 

— Спирт будет расходоваться только на медицинские нужды, - сказал я, как отрезал.

 

Слава Степин поправил бескозырку и выразительно промолчал..

 

 

Наступало время обеда.

 

Так как часть документов моих где-то застряла, кормить меня в офицерской кают-кампании, и вообще где-либо, было не положено. Слава Степин это знал и мялся , обдумывая как бы мне это сообщить.

 

— Тааишьвоенврач, так получилось, что где-то прое@али ваш продаттестат. Но я договорился с пацанами – сегодня вас покормят, а потом надо будет чего-то решать. Поговорите со старпомом – он нормальный дядька. К командиру с этим лучше не соваться – зверь.

 

Он привел меня в столовую, где на длинных скамьях сидели матросы и ели второе. На второе была перловая каша с мясом, источавшая такой божественный аромат, что я тут же вспомнил, что с самой учебки ничего не ел.
 

Слава Степин подвел меня к столу, стоящему особняком и сказав «Приятного!» бесследно испарился. Это я потом узнал, что стервец Слава элитно питался прямо на камбузе, так как Кок Петя Николаев был его земляком и лепшим другом..

 

Стол, у которого меня оставили, был мрачен. Пролитый суп, крошки, капли жира и перевернутая тарелка с кашей аппетит прямо таки не возбуждали. К тому же совершенно не было на чём сидеть.
 

— Кто дежурный ? – негромко спросил я, обращаясь к проходившему мимо меня матросу с подносом и повязкой «Дежурный» на рукаве. Ноль эмоций. Мой голос утонул в звуке 160 ложек черпающих кашу из 160 тарелок.

 

— Дежурный кто ? Я обратился ко второму проходящему матросу с повязкой. Ноль внимания.

 

Меня заметил проходящий мимо капитан – лейтенант.

 

— Врач новый, что ли ?

 

— Ага …
 

— Чего, сесть негде?

 

— Ну да … дали бы хоть тряпку – со стола вытереть, а то в таком свинарнике есть не в кайф. Кричу «Кто дежурный? » - все ноль внимания…

 

- Не так надо ….

 

И тут он сметает рукой на пол всё что было на столе – тарелки, вилки, металлические кружки.

 

— ТВОЮ МАТЬ, КТО ДЕЖУРНЫЙ, ПЛЯДЬ?!..

 

От его громоподобного голоса на долю секунды стук ложек прекратился и на горизонте моментально нарисовались те самые дежурные моряки в повязках.
 

— А ну быстро доктора накормить по высшему разряду!

 

— Есть накормить доктора!
 

Через три минуты я сидел за столом, накрытом белой (!) скатертью и уплетал вкуснейшую кашу, запивая её божественным компотом из сухофруктов.
 

…после обеда я сидел в своей каюте, докуривая последнюю сигарету из пачки, когда меня вызвали к командиру.
 

Я постучался и вошёл в каюту.

 

- Здрасьте, товарищ капитан корабля!

 

От волнения я тут же перепутал капитана с командиром и понял, что полностью облажался.

 

Командиром СКР «Задорный» оказался худой как охотничья собака сорокалетний «капраз» (капитан первого ранга) с тончайшими усами а-ля Эркюль Пуаро и следами легкого алкогольного поражения печени на лице.
 

По тому, как он посмотрел на меня, я понял что так к нему не обращались давно..

 

— Проходите, садитесь… Денис Сергеевич, если не ошибаюсь?.. Кофе?

 

— Да, пожалуйста…

 

Командир вытащил из шкафа бутылку коньяка «Васпуракан» и разлил по рюмкам.

 

— Ну, добро пожаловать на флот !

 

Мы пили кофе, курили и смотрели друг на друга. Возникла пауза.
 

— Скажите, Денис Сергеевич, а на гражданке вы каким доктором являетесь?

 

Пауза, возникшая ранее, превратилась в вечность. В ушах тихо и неприятно запищало.

 

— Гинекологом.

 

Командир кашлянул, выпустил вверх струю дыма и совершенно серьезно сказал:

 

— Вы знаете, Денис Сергеевич, на самом деле, гинеколог здесь — я. Хотите узнать, почему?

 

— Почему?

 

— А я здесь всем матки мехом внутрь выворачиваю…

 

По неясной причине, командир, оказавшийся эстетом, поклонником Эдит Пиаф, любителем коньяка и весьма начитанным мужиком, нашеё во мне «приятного собеседника» и часто вызывал меня «попить кофе». Мы, в общем, интересно проводили время – я травил ему медицинские байки, а он рассказывал, соответственно, морские.


 

...Балтийск традиционно называется городом трех «Б» : Булыжников, Плядей и Бескозырок. Всего этого там в избытке. В первый же свободный вечер мы с однокурсником Женей Боровиковым, который попал служить на соседний пароход, вышли в город. Планировалось посещение злачного места под названием «Кафе Голубая устрица» — самого модного места во всем Балтийске.

 

Денег на особый разгул не было, поэтому вскладчину был собран капитал на покупку водки «Зверь», пачки Кемела и упаковку Дирола. Также имелись сигареты «Полёт», выдаваемые морякам, и пол-литра спирта, списанного мной на медицинские нужды (протирка стерилизатора от куриного жира ). При помощи всех этих товаров нам необходимо было не только весело провести время, но и по возможости познакомиться с самыми красивыми женщинами Балтийска.

 

Время поджимало — на корабль надо было вернуться не позднее четырёх утра, чтобы попасть на поднятие флага ровно в 6-00.
 

Вместо женщин в первом кафе, которое мы посетили, мы познакомились… с мужчинами. Это были два подводника, реальных морских волка, старших лейтенанта медслужбы, которые «только что вернулись из автономки у берегов Новой Зеландии».
 

Их моральное превосходство над нами было очевидно и велико, как и пропасть, разделяющая нас, да они этого и не скрывали. Чёрные кители с иголочки, отличительные знаки подводного флота, кремовые рубашки и погоны с красными медицинскими просветами и змеей – обо всём этом мы только мечтали…
 

Мы сидели под зонтиками на берегу моря, в дюнах, завидовали старшим лейтенантам, курили и смотрели на закат.
 

— Надо бы проставиться, ребята, — прервал наши грёзы один из подводников. - Традиция есть такая на флоте… боевое крещение, так сказать…

 

Делить бутылку «Зверя» с первыми встречными было до боли жалко, но морской закон есть морской закон, и начинать карьеру морского офицера с несоблюдения традиций было совершенно недопустимо. Быстро раздавив бутылку на четверых мы отправились в «Голубую Устрицу», а подводники пошли куда-то по своим делам.

 

«Голубая устрица» оказалась обычной открытой дискотекой на берегу моря. Так как в Балтийске абсолютно всё связано с военно-морским флотом, то и на дискотеке, соответственно, преобладали военно-морские офицеры, жёны военно-морских офицеров, девушки, стремящиеся стать жёнами военно-морских офицеров, и жены военно-морских офицеров, которые хотя бы на одну ночь желали оказаться девушками других военно-морских офицеров. Даже «бандиты», шумно подьехавшие на Опеле «Кадет», оказались военно-морскими офицерами.

 

Тут я заметил наших старых знакомых «подводников». Уже без формы, они сидели с двумя симпатичными девченками и рассказывали, как они, одолжив форму у госпитальных старлеев, развели двух лохов на бутылку водки. «Подводники» оказались такими же, как мы, студентами – медиками, приехавшими на практику неделей раньше. Обман был тут же выявлен, и настала их очередь проставляться. Так как ребята они оказались неплохие, никто, в общем, в обиде не остался.
 

Девушек удивительной красоты на дискотеке было неимоверное количество. В четыре утра я, Женя, командир БЧ5 с «Задорного» капитан-лейтенант Разумовский, который опознал нас на дискотеке, с тремя нетрезвыми, но невероятно длинноногими красавицами решили отправиться на экскурсию на наш доблестный пароход.


 

…Я проснулся голым на полу в своей каюте от вибрации, головной боли и какого-то странного гула. С трудом сфокусировав глаза на часах, удалось определить время – 12-35, то есть, о подьёме флага в 6-00 не могло быть и речи…

 

Каждый поворот головы сопровождался мощнейшим спазмом в желудке и непроходящим ощущением топорика в голове. Память возвращалась с трудом и частями. Рядом со мной в неестественной позе спал Женя Боровиков в носках , часах и в гандоне. На кровати, обнявшись будто две нимфы, спали вчерашние обнажённые девушки из «Устрицы». «Надеюсь, до скандала дело не дошло» — подумал я, оглядев Женю, и ещё раз попытался вспомнить детали вчерашнего вечера.

 

Простынь, подушка, одеяло и девушки были густо заляпаны мазутом.

 

«Купались!» — мелькнула мысль. Тут меня здорово качнуло, и я понял, что «Задорный» вышел море.
 

Ну да… Разумовский вчера что-то говорил про учебный выход в море… ёлы-палы …блиин…

 

Корабль на боевых учениях, а в каюте доктора, который должен сидеть в медсанчасти и ждать поступления «раненых», понимаешь, загорают две голых тёлки и студент Боровиков в гандоне. Надо было срочно что-то предпринимать. Я натянул спортивные штаны, футболку, выполз из каюты и аки Джеймс Бонд начал пробираться в сторону амбулатории.

 

— Стоятьбль !

 

Я остановился и зачем-то поднял руки вверх.
 

— Почему в трико, как целка, бль ? Фамилия, бль !
 

Это был Замполит «кавторанг» Гуцалюк, дядька из Минска с усами как у «Песняров».

 

— Врач–практикант Цепов..

 

— Ааа… Почему не по форме, бль?

 

— Не выдали.

 

— Развели бардак на Флоте, морские котики, бль!

 

Через десять минут я уже был облачён в «рабочее платье» — именно так называется матросская роба широченные синие штаны, пилотку и черные ботинки.

 

Посоветовавшись со Степиным в медсанчасти и пообещав ему комплект гражданской одежды для походов в самоволку, было принято решение эвакуировать девиц и студента Боровикова в судовой лазарет. Проснувшимся к тому времени обезвоженным посетителям моей каюты была обьяснена тактическая ситуация и вся серьезность положения. Дамы отчаянно хотели писать, а Женя Боровиков – пить , котлетку по-киевски и спать.
 

Чтобы не вызывать подозрений, девиц и Женю по очереди на носилках, накрытых одеялом, перенесли в лазарет, который тут же закрыли на карантин по сальмонеллезу.
 

Я сидел, пил воду и жевал аспирин в медсанчасти, когда стали поступать первые «раненые». «Учения ж, плять!» — вспомнил я. Голова соображала с трудом…

 

Первым раненым оказался матрос – первогодок Мишин. Его, якобы, опалило пламенем.

 

Я сказал ему ласково: Мишин, пиzдуй в лазарет и сиди там как мышь. Пикнешь – башку снесу! Понял?
 

— Есть сидеть как мышь, тааишьвоенврач!

 

— Кстати, Мишин, а чё у тебя руки постоянно согнуты в локте ?!..

 

— Не разгибаются, тааишьвоенврач!

 

— Офигел, что ли ? Тебе ж в госпиталь надо !

 

— Так они у меня с детства не разгибаются.

 

— А как же тебя на флот призвали то..?

 

— Я им говорил, что у меня руки не разгибаются, а они сказали "мы тебя на хороший пароход отправим"…

 

— !!!

 

Контуженного Мишина определили в бокс, чтоб он, не дай бог, не растрепал никому о том, что у нас в лазарете полным полно голых баб..
 

Дальше, к счастью, поступали только «легкораненые», а потом вообще пришёл Мичман Терновой с подозрением на гонорею.

 

Узников лазарета тайно покормили макаронами по-флотски, а проныра Слава Степин даже где-то добыл девушкам мороженое.
 

После окончания учебного выхода в море, под покровом ночи девицы и студент Боровиков были эвакуированы с корабля, пока капитан –лейтенант Разумовский – дежурный по кораблю - строил вахтённого матроса, я их незаметно провел по трапу на берег. Женька хвастался, что ему перед уходом «на посошок» ещё раз сделали минет, но я думаю – врёт. Хотя я только сейчас понимаю, что от опалённого войной матроса Мишина можно было ожидать чего угодно…

 

С младшим офицерским составом мы очень быстро нашли общий язык. Ребята оказались хорошие, и медицинский спирт таял на глазах. По вечерам мы собирались в кают-компании пить «Чай». Там я научился пить коктейль «Летучий голландец»: чистый спирт с яичным желтком на дне стакана. Очень пронзительно.

 

Самыми настоящими лейтенантами медслужбы Балтийского Флота мы возвращались домой. «Задорный» стал за месяц очень родным, а печень, наоборот, была как неродная: всё время болела, ныла и трусливо выкидывала белый флаг.
 

«Задорному» предстоял переход морем в Североморск, а мне – субординатура по гинекологии на отделении доцента Яковлева.

 

Так закончилась моя военно-гинекологическая практика..

Share this post


Link to post
Share on other sites

32798228_m.jpg

 

Чтиво...


 

А. Покровский


 

Дядя Хабибулина..


 

-- У Хабибулина дядя умер..

 

-- Так все ж умрём...

 

-- Андрей Антоныч…

 

-- Саня, никак не пойму, и что ты мне предлагаешь? Зарыдать?!..

 

-- Отпускать его надо на похороны..

 

-- С какой это радости?!!

 

-- Он у него единственный родственник и воспитывал его с детства..

 

-- А меня с детства воспитывал лес мещерский и, когда его вырубали, я плакал. Ну?!! И что теперь?

 

-- Андрей Антоныч…

 

-- А на верхушке кто две недели стоять будет?!! Я?!! (Головка от хуя..)

 

-- Нет.

 

-- А кто?!! КТО, Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ?!! Развели тут крематорий. Похоронное бюро, а не корабль. Дяди мрут, как мухи. Застынем сейчас все под музыку странную. Повязками черными только подмышку обвяжем. Сделаем только себе лица до земли. Что ты на меня уставился? Старпом – изверг, не дает закопать дядю? Блядь, это не страна, это кладбище какое-то! Все хоронят всех! Плачут все! Хоть бы кто работал! Хоть бы кто один раз какой-нибудь гвоздь поганый куда-нибудь вбил! Они хоронят, а я их должен охранять! Это немыслимо! Я – на верхушке с автоматом! Вы меня уморить хотите! Точно! Я вам официально заявляю, что мне чихать на всех умерших и живущих! На всех сосущих грудь и какающих в горшок! На всех плодящихся и разбирающих слова по буквам! На всех изучающих приставки и суффиксы! На всех сдающих анализы на желтуху и сифилис! На всех бодрствующих и страждущих! На всех нищих духом и больных глаукомой! А?!! Что?!! А?!!..


 

В общем, отпустили мы Хабибулина..,


 

А на верхушке все по очереди стояли.


 

Лёха


 

Мы угодили в завод. Сейчас нам кингстоны поменяют, а то не держат ни хрена. Шляемся по территории. Ходим, ходим. Тут вроде теплее, чем в наших местах, что ли. Вроде, да, теплее.

Есть буфет, можно пирожок съесть.

Пирожок хороший, с повидлом. Я уже съел. Вкусно.

 

Лёша Дорохов на пирсе сидит, греется и мечтает.

-- Я после дембеля лук буду сажать.

 

-- Какой лук?

 

-- Репчатый. Знаешь сколько денег?

 

Леха у нас командир турбинной группы. Переведен он к нам с какими-то повреждениями в психике. Схлестнулся с начальством и вот…

 

-- Корейцы меня научат. У меня на родине корейцы живут. По луку большие специалисты. Хорошо! Правда, Семеныч?

 

Он хватает стоящего рядом морячка из своих турбинистов, за шею, и зажимает его под мышкой. Лёха парень очень сильный, и моряку приходится плохо, но тут Лёха его отпускает – это он в шутку.

 

-- Лук хочу выращивать! – орёт он на всю округу, -- Лук!..

 

-- Лёш, ты чего орёшь?

 

-- Так ведь хорошо!

 

Хорошо, действительно.

 

Больше я Лёху не видел. Перевёлся он от нас…


 

На лету


 

Есть у соседей два дурака.

Лейтенанты Толя и Ваня.

Их иногда к нам прикомандировывают, и они у нас наряды тащат.

 

Вот оказались они опять с понедельника в нашей части, и я немедленно Толю в патруль снарядил.

 

А Ваня здорово из пистолета стреляет, за что имеет к себе любовь нашего старпома.

Андрей Антоныч не очень ровно дышит, когда кто-то хоть что-нибудь хорошо делает, а этот тип, действительно, даже из дебильного пистолета имени Макарова, пуля в пулю кладет.

На лету. Брось ему пистолет, он его -- хвать! -- и в десятке дыра.

 

Через два часа после заступления Толи в патруль, мне позвонил из комендатуры Витька-штурман.

-- Старпом на борту?

 

-- А где ж ещё?..

 

Что-то мне не понравился Витькин голос – до колена авария.

-- Что стряслось в стране Купоросии?

 

-- Тут у нас вот что..

 

 

..Рассказ Витьки: Толя заступил в патруль и примерно через часик после заступления отправил своих патрульных на камбуз ужинать, а сам домой жрать намылился. Идёт и видит: вперёд лицом к нему друг Ваня мелко чапает. Встретились они и тут же зарешили пожевать чего-нибудь в одном укромном месте, для чего свернули в сторону и пошли между домами.

 

И вдруг женский крик. Да такой, что просто режут. Кричат из ближайшего подвала. Они туда -- перед ними следующее: пьяный воин-строитель схватил девчонку лет шестнадцати, зажал ей рот и рвёт с неё платье..

 

Толя на него пистолет наставил, мол, руки вверх, писун оглаживать совсем не обязательно, а тот девкой прикрылся, достал нож и к горлу ей его приставил. Бросай, говорит пистолет, лейтенант такой-то матери, а то кончу дурочку..!

 

И Толя бросил пистолет. Ты думаешь, он его на землю бросил? Нет. Он его Ване бросил. А Ваня же на рефлексах, так что пьяный воин, в сей секунд, получил пулю в лоб ровно между рог. Какое-то время он стоял, конечно, вертикально, не без этого, а потом он пал на девку замертво, и вот тут уже она дополнительно обосралась..

 

Оба сейчас в камере – это я о лейтенантах. Толе, за передачу оружия, грозит, сам понимаешь что, и потом - они одного человека ухлопали, а другой теперь постоянно серит.

То есть, не все у нас гладко.

Прокуратура прилетала, как птичка на падаль. Тебе там хорошо слышно?..

 

-- Да..

 

-- Без Андрей Антоныча нам никак. Лучше пусть он позвонит командующему первый..

 

Старпом у телефона был через мгновение.

-- Так! – сказал он и вызвонил командующего.

 

-- Лысый! – обратился он к нему, -- Что у нас на свете белом творится, знаешь? Это утешает. Теперь так: эти двое прокуратурой окружены очень плотно и кроме тебя к ним никто не прорвётся. Прорвись сейчас же. Девка прокурорам скажет всё, что они захотят. А они захотят засадить ребят. Это точно, как дырка в бублике. Значит, версия такая: один бросил пистолет на землю, а другой его на лету подхватил и выстрелил. Да, да, да! Знаю, что чушь, но может пройти. Парень этот фокус при мне трижды проделывал и, если надо, на следственном эксперименте всё сработает, как мама учила. Это наш шанс. Ты полного адмирала хочешь на погонах поиметь? Я так и думал. Вперёд! Потом доложишь.

 

-- Андрей Антоныч, -- поинтересовался я много позже, -- Извиняюсь за любопытство, это вы командующему сказали «Лысый», и чтоб он вам «потом доложил»?

 

-- А что такое? Я у него в училище младшим командиром был, и генетическая память у него в идеальном состоянии. А «Лысый» – это ж кличка..

 

А зам, пока все происходило, шлялся по кораблю и руки ломал.

Старпома он нервировал.

-- Сергеич! В каюте запрись, и чтоб я тебя не видел.

 

-- Андрей Антоныч!

 

-- Уймись, Зарима! Накрылась паранджой, и остального мира нет. И не лезь туда, где пахнет полной жопой! Будешь мелькать перед глазами, я тебя в перекрестие прицела поймаю. Или задушу, чтоб что-нибудь в руках таскать. Рот умой от слез печальных. И не смотри на меня, как Муму на Герасима! Переведи свой взор на зеркало, а в попку, чтоб не прорвало, можешь огурчик вставить – у меня в каюте банка – только вчера начал.

 

Два часа молчали, потом позвонил командующий.

 

Старпом схватил трубку, как кот пролетающего воробья.

-- Ну? – все напряглись, аж, привстали, -- Ну!.. Ну-у-у!..

 

Все эти «ну» у старпома звучали по-разному, но по этому звучанию всё же было не понятно, как там..

 

-- НУ-У-У!!!… Понял!.. Лысый!.. Понял!.. Должен тебе сказать… что ты (у всех яйца сжались)… МОЛОДЕЦ!!!..

 

Фу! Отпустило. Старпом повесил трубу.

 

-- Всё! Командующий с дядей прокурором договорился. А у невинноубиенного только что обнаружились потуги к изнасилованию сызмальства. Привлекался он, оказывается, и всё такое. Так что повезло дуракам.. Саня, достань зама из каюты, небось, ссыт там всё ещё в ведро..

 

Я пошел и достал зама.

После этого мы немедленно выпили.


 

Так, ни о чём..


 

Наш командир БЧ-5, седовласый механик, смотрел в окно и курил.

Дело в том, что мы прибыли на захоронение в Северодвинск, а механика нам перед убытием поменяли. Взяли у нас хорошего и перспективного и дали нам старого и никуда не годного.

 

То есть, на захоронение отправлялись не только корабли, но и люди.

Особенно такие, как наш механик. Он слово не может выговорить, чтоб при этом не заикнуться. То есть: «Вы, бля-яяяяяядь!» – он будет полчаса выговаривать.

Теперь курит и смотрит в окно.

 

А за окном мерзость – дождь проливной и ветер в стекло.

 

Механик смотрит туда, улыбается своим мыслям и говорит: «В-ввввв-от изззззз эттттт-то-го-оооо… ггггг…. ггг… гггг… город-ддд-а… й-я… и уй… уй… ду… в зап-пппас-сс!» – выговорил, слава тебе Господи!

 

Представляете, с кем мы служим?

Этот калека радуется тому, что он уволится в запас.

Человек радуется концу.

 

А ракетчика нам прислали перед самым отплытием такого, что невозможно описать: маленький, руки дрожат, глаза бегают.

А в характеристике у него было отмечено: «Труслив. Тороплив. Бестолков. Продажен. В сложной ситуации теряется до бесчувствия. Подвержен панике. Легко отрекается от всего. Содеянного не помнит».

 

Старпом прочитал, снял очки, сунул в рот одну дужку, пожевал, вынул изо рта и говорит: «Пойду, напьюсь, как свинья!» – и пошёл.

 

Я его понимаю.

Share this post


Link to post
Share on other sites

31704189_m.jpg

 

(Меган Фокс царапает на шевроле "Здесь была Зая"..)


 

Рассказ моряка


 

Слава Сэ


 

У Толика дом с видом на маяк и пароходная компания. А когда-то было только фото баркаса. Толик купил его по объявлению, на острове Борнхольм. От одного слова Борнхольм в истории начинают кричать чайки и ветер треплет волосы всем, кроме лысого меня. По международной классификации судов баркас оказался тазиком для мытья ног. Зато его мотор от культиватора не ел топливо, а только нюхал. Он вмещал до двух человек команды и все они могли считать себя утонувшими ещё до отплытия.

 

Толик живёт в Лиепае. От Борнхольма 400 километров. Балтийское море мелкое, но злое. Толик решил не рисковать. Он нанял буксир и моряка по имени Вилнис, что по-русски значит Волна. Это был спокойный и немножко прожорливый человек. В минуту смертельной опасности он начинал быстрей жевать. И всё. Время перехода - 30 часов. Вышли из порта отлично, но скоро буксир сломался.

 

- Ничего, дойдём сами! Чай не Тихий океан – сказал Толик. Ему не терпелось начать свой бизнес. Через час всего моряки увидели землю на горизонте. Навигатор уверял, это Латвия. Получается, 370 километров преодолели за 60 минут. Если бы так пёрли, я б заметил, подумал Толик.

 

Оказалось, снова Борнхольм. Описали круг и вернулись Навигатору везде мерещилась Родина. Такой взгляд соответствовал концепции круглой Земли. Но когда идёшь по морю на корыте, хочется точности. Компас тоже сломался. Такой выдался интересный день.

 

Капитан не растерялся.

 

- Прогноз был, ветер с севера. Если идти скулой к волнам, придём в Литву, а там до дома недалеко.

 

Сказав это всё, Толик лёг спать. Ему предстояла ночная вахта. На собственном корабле это сплошное удовольствие. Когда проснулся, был шторм. В рубке пусто. Матрос Вилнис тошнил за борт. В промежутках между схватками он требовал застрелить его, утопить, контузить, всй равно как, но прекратить это путешествие.

 

Толик выровнял судно, попробовал увеличить обороты, но тут заглох двигатель. Лодку развернуло. Первая же волна наполнила корабль наполовину. Толик приказал Вилнису вычёрпывать воду, а сам полез чинить мотор. Он видел как Меган Фокс в фильме вставляла хорошо заметный провод в очевидное гнездо. Сама при этом была красиво перепачкана в масле. И у неё всё работало. В жизни мотор оказался простой железной глыбой. Толик нацарапал на нём отвёрткой «Здесь был Толик» и больше ничего придумать не смог.

 

Следующие пять часов Вилнис тошнил всё равно куда, а Толик пытался реализовать себя как насоса. Черпать море ведром оказалось той ещё работой. Очень медленно продвигаются подобные проекты.

 

Тогда Толик приказал себе бросить якорь. На якоре судно разворачивает носом к волнам. Но мелкое Балтийское море в этом месте дна не обнаружило. Тут оказался провал в Полинезию. Толик наращивал борт брезентом, снова вычерпывал, много молился и слегка ругался.

 

И вдруг с неба ударил свет. Их заметил датский эсминец. Сияющий как звездолёт и такой же надёжный. Сухой и тёплый офицер спросил сверху, не хочет ли кто кофе с круасаном. Толик передал вопрос Вилнису, тот отказался. Махнул рукой в том смысле, что сыт.

 

- Спасибо, у нас всё хорошо. Здоровья вам и настроения! – ответил Толик.

 

Очень мягко датчанин повторил приглашение. Чтобы не прослыть дураками, или ещё хуже, не вежливыми, решили подняться на борт. Посидели в кают-кампании, поболтали. Потом Толик встал и сказал – пора. Серо-зелёный, заблеванный Вилнис тоже встал и сказал «пора».

 

- Курши! – прошептал офицер с уважением.

 

Кто не знает, в датском молитвиннике XII века есть запись, «Спаси нас, Господи, от потопа, пожара и куршей». Это племя признано на Балтике стихийным бедствием. С ним как с морозом или ветром, никто не спорит. Оно в Лиепае как раз и водилось.

 

После ухода эсминца похолодало и стемнело пуще прежнего.

 

- Почему, почему вы тогда не спаслись? – кричат в этом месте взволнованные слушательницы. Толик закуривает и объясняет спокойно, что датчанин не стал бы спасать баркас. Только людей. А разве так можно?

Слушательницы считают, можно. Толик машет на них рукой. Женщинам не понять.


 

Вдруг заработал мотор. Господь Бог лично его запустил. И шторм утих. Следующие двадцать часов герои ползли в сторону дома. С собой везли полную лодку Балтийского моря. На рассвете встретили латвийский траулер. Обратились по рации.

- Мы баркас Майокка. Нам бы солярочки!

 

- Самим мало!

 

- Канистру хотя бы.

 

- (После паузы) Вы что, на мопеде плывёте?..

 

- Мы баркас Майокка.

 

- Не вижу!

 

- Посмотрите вниз!

 

Капитан траулера убрал бинокль и перегнулся через борт.

- Вы бы ещё на бревне, это самое. – сказал он обидно. Но, из уважения к отваге и идиотизму, дал солярки.

 

Баркас Майокка потом трески ловил больше, чем взрослые траулеры.

 

- Хорошие дела никогда не начинаются просто, – говорит Толик, топя бычок в мясном салате.


 

Меня за такое убили бы. Но он блондин и моряк, ему можно всё. Он построил яхту, вмещающую до сорока женщин. Толик зовёт слушательниц в баню на один эстонский остров. Женщины в ответ стонут и слегка попискивают. Все сорок. Это самый быстрый и массовый сеанс соблазнения, что я видел. И заметьте, никаких шуб!

 

Каждый мужчина может стать таким же искусителем. Нужно только построить маяк, родить яхту и переплыть море в какой-нибудь кухонной утвари. У меня уже, по ощущениям, под задом бездна и буксир ушёл. Того гляди, проснусь счастливым.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32842262_m.jpg

 

Танцы в квадрате ринга

 

 

Евгений Скоблов

 

 

Потанцуем? Почему бы и нет, раз уж мы все здесь собрались. Ставки сделаны, билеты и платные трансляции проданы, толпа жаждет крови, журналисты сенсации. И все вместе – нокаута.  Потрясающего, завораживающего… Такого, чтобы унесли на носилках.   


      Бой за звание  чемпиона мира  в полутяжелом весе это не шутки, и все факторы для достижения победы в чемпионском бою - главные. Очень важно  даже то, кто будет работать первым номером. Специалисты отдают предпочтение мне, как действующему чемпиону. Правда, и претендент не плох, очень не плох. Но,  пока есть я, он всегда будет вторым номером.   


      Когда я работаю левый крюк, то публика в зале  стонет от удовольствия и моего мастерства. Когда я точно провожу  прямой  правый, то стонет соперник, если он ещё стоит. Но чаще лежит на полу. Победа –  моё второе имя. И когда, какой-нибудь парень  хочет отнять у меня титул,  он должен знать наперёд, что придется для начала попотеть, а потом подняться на всякий случай, с пола. А то поднимут другие. Весь его штаб, включая доктора.  Такие вот танцы.


        Порой, одного взгляда достаточно, чтобы узнать, кто есть кто, потому что бокс – это серьезная работа, а не разборка в спортивном баре. Все большие ребята так и думают. Бывают досадные рассечения, и рефери прекращает  бой. Лицо, если это можно так назвать - в  кровь, телекамера в глаз, рёв недовольных болельщиков, ну что тут поделаешь. Или  зазевался, пропустил, и сам не знаешь, где находишься. Потом, откуда-то берутся силы и снова в бой. А там повторяется – соперник почувствовал, что достал, а ты ещё плаваешь. Бокс – дело сильных и терпеливых мужчин.  А вы говорите, танцы.


        На этот раз,  мой соперник, претендент на титул чемпиона в полутяжелом весе - Рональд «Танцор» Морган.  Он большой, чёрный и наглый. Он крупный специалист по части бокса, а так же фотомоделей, скачек и крутых спортивных машин. Да и на язык, специалист  он тоже, не слабый. На пресс-конференции позавчера он, через губу процедил: «Вы знаете, этот парень выиграл титул, потому что меня там не было…»  В этом он весь, и мне кажется, что он слишком хорошо  о себе думает. Я не остался в долгу: «Утри сопли, красавчик, они тебе понадобятся в ринге», и журналисты долго радовались и фотографировали наши недовольные физиономии.   


          Перед боем в ринге полно народа. В центре  своей команды Танцор, в синем атласном халате. Он улыбается в камеры и фотообъективы и посылает воздушные поцелуи на трибуны.     Убойная левая, хитрость  и молодость – вот его козыри. И, конечно, как настоящий  панчер (22 победы – 18 нокаутом), он будет ловить меня. А я его, потому как, если удастся попасть одному из нас, то бой будет окончен.   Правда, я знаю, что на тотализаторе четыре  к одному в мою пользу, но  в ринге  бывает всякое…


         Сейчас он попрыгает, возможно, попытается навязать мне свою игру,  помахает в воздух  и пару раз изобразит что-то похожее на настоящий бокс. Будет хитрить, усыплять бдительность, делать много, якобы лишних движений. А потом,  на, лови плюху!


        У меня – своя установка на бой. Я знаю, что время  надо потянуть – в зале собрались солидные люди, и они не собираются смотреть 3 раунда. Но в восьмом … извините, я до этого не дотяну.  Так и хочется проучить зазнайку.  Мой тренер, Володя Кот сказал мне в раздевалке: «Спокойно, Сеня. В первую очередь ты бьешься за наш титул, во вторую, ты зарабатываешь деньги, большие деньги, так что веди себя хорошо, ты же Чемпион».


         Ударили по рукам, Морган рассмеялся мне в лицо и начал прыгать. Он действительно мастеровитый танцор, и вполне оправдывает своё прозвище. Лёгкий, грациозный и неуловимый. Я походил туда-сюда, потом джеб, потом попадание – апперкот, потом гонг. Морган, показалось,  и не почувствовал. Все кричат. Володя Кот в углу говорит: «Молодец, Сеня, так и дальше работай».   


          В третьем раунде я зацепил его серьёзно. Был правый боковой, и его сильно повело, но он удержался на ногах, и его спас гонг.  Потом бой перешел в более спокойное русло - монотонный обмен редкими, и не очень точными  ударами. Не бокс, а шахматы. Вся сила ушла в расчеты – пересчеты, кто первый допустит ошибку…


         В пятом, преимущество было, вроде бы,  на его стороне. Я был в углу, он попал сквозь перчатки, и подумал что я в нокдауне. Бросился добивать, начал махать своими кувалдами, но больше  мимо, или в защиту. Кое-что попадало и в цель.

Рефери терпеливо ждал, и дождался. Я  изловчился,  и попал ему левой по  печени. Танцор отпрыгнул  и стал обезьянничать на радость публике, изображая, что он в порядке -  отстучали  десять секунд до конца раунда. Когда расходились по углам, я заметил в  его глазах тусклый огонек  боли. 


        Володя Кот недоволен. Он спокойно, но на пределе меня предупреждает, что титул в опасности, и никак нельзя позволять ему загонять меня в угол, а самому надо работать сериями. И, если я не соберусь,  то дальше может наступить перелом, не в нашу пользу.  Я, сквозь разбитые губы, сообщаю, что всё не так уж и плохо, но тренеру виднее. 


          Где-то в середине  седьмого  раунда, прошли две моих результативных атаки, и  Ронни стал, попросту, от меня бегать. Получил  предупреждение и  начал клинчевать, цеплять за руки, опасно идти головой вперед. Я, наконец, почувствовал, что Танцор, все же стал прыгать под мой оркестр.    


          Перед восьмым раундом пока катмен смазывал моё лицо вазелином,  тренер сказал: «Вали его». Но случилось другое. Его танец превратился в целенаправленное  действие,  и он все чаще стал ловить меня на отходе, а я устал.  Силы не беспредельны, увы.  И он на восемь лет моложе меня. Я принялся его выцеливать, чтобы провести свою «коронку» - апперкот левой. Но наверное,  это была ошибка.

 


       ....В голове картинка. В школьном туалете, один хулиган затушил окурок  об дверь и говорит мне: «Деньги давай, придурок, а то будет плохо». В руках он вертит выкидной нож. Сзади стоит небольшого роста, в черной шапке человек, которому на первый взгляд, всё по фигу. Он без возраста и без   выражения лица. Просто человек. Как он проник в школу… Но, ребята из старших классов его обходят стороной.


         – Что денег нет, засранец? –  сквозь зубы цедит хулиган, - надо, чтобы  в следующий раз были.

Подходит человек в чёрной шапке и бьёт. Его лицо ничего не выражает, у него нет выражения лица. И они уходят....

 


           ...Рональд  достал меня  слева,  и ухо превратилось в источник боли, который я, впрочем,  не чувствую. Я повис на нём, туда – сюда, ждём гонга.

 


          ...Хулиган ещё два раза, с тем неприметным человеком приходил к нам в школу.  Оба раза я прятался в раздевалке. Потом они пропали. Они исчезли из жизни слабых ребят, как кошмарный сон...

 


        ...Противник танцует,  и его чёрно-белая  улыбка радует зал, телевизионщиков, и всех кто его теперь смотрит по телевизору. Меня шатает. Если сейчас не попаду (уже 10 раунд) то всё, конец карьеры. Володя Кот кричит «Джеб, где твой, долбаный  джеб, идиот?»

 


        ...Я стою в переулке с первой Любовью. Первой, и значит, самой ослепляющей.  Темно, и мы не понимаем друг друга. Она говорит о всякой  ерунде, а  я слушаю. Подходят трое. Повзрослевший хулиган, который вертит в руках выкидной нож, говорит: «Деньги давай, придурок, а то будет плохо».  В этот раз я говорю, что мне и так плохо, без него. И что если он сейчас не отвалит, то придётся вызывать «скорую» для него и его друзей.  Хулиган пасует.
       –  Это ты, Шрам, - он, наконец, разглядел меня в темноте, –  извини… Мы тут с ребятами…


            – Пошёл вон.


         

...Гонг спасает меня. Тренер  кричит, что-то пытается втолковать и в углу всё куда-то плывёт. Публика в зале, девочки, баксы, Чебурашка и  Карлсон, который живёт на крыше –  все проплывают. И я  как-то вяло  думаю о том, что нужно  постараться не упасть, а продержаться ещё два раунда. ДВА РАУНДА.  А то,  будет плохо… от слова «совсем».

 


          ...Как-то в школу пришли какие-то быки, и за мастерскими организовалась маленькая разборка. Досталось всем, а потом, доставалось только мне одному – считалось, что драку начал я.   Владимир Иванович, наш директор, сказал потом, выступая перед  родителями, что, если бы не было таких как я, то школа могла бы занять первое место в городе. По всем показателям.  А  меня в своем кабинете  спросил: «Это ты специально на бокс записался, чтобы ребят калечить?» Но, если обижают друзей,  что должен делать я? 


            К тому времени,  у меня было на ринге больше побед, чем поражений. Вру, поражений не было. Я валил всех подряд – у меня талант боксёра. Володя Кот, на десять лет моложе, говорил, что, что если я не буду больше делать глупостей, то  впереди у нас широкие перспективы.   Из школы меня тогда  не исключили только потому, что в коридоре второго  этажа,  на стенде «Наши чемпионы» висела моя фотография. Но на учёт поставили.

 


            ...Гонг. Морган работает уверенно, он, похоже, забыл о защите, и, кажется,  поверил, что дело уже сделано. У меня силы на исходе, но надо стоять. Я в углу, ударов почти не чувствую и  сейчас рефери поднимет руки.  Кот кричит: «Встань на колено!»,  меня ведёт по канатам. Ронни почему-то отходит. Поправляет трусы, и танцует. Наверняка,  исполняет ритуальный танец победы, или как там у них, в джунглях…


          И яркий свет ото всюду.  Рёв зала плавно преображается в Пятую симфонию Бетховена  –  судьба стучится в дверь... Морган орёт «Комон, детка, комон!» – и всаживает в меня прямой правый, а я всё ещё стою. Потом, как в тумане, из последних сил, я попадаю два раза,  и у него дёргается голова. Потом начинается рубка.  Что это такое знают все пацаны, которые когда-то учились в школе, или жили на улице, или вообще были пацанами. И Морган это тоже знает. Танец закончился и он бьёт. И я бью. Мы просто молотим друг друга, бокс закончился. Где-то,  сорок секунд до конца.  Зал стоит, не слышно тренеров.

 


              ...Когда кругом много дерьма,   и некуда деваться,  я прихожу в школьный двор и сижу на бревне.  Оно до сих пор там, только его передвинули. Мальчики и девочки наблюдают из окон, уроки скучны, и время растягивается в длинную бесконечность.  Пока. Это потом не будет хватать времени ни на что.


          Старый хулиган неважно выглядит, и его трясёт. Он подходит ко мне и просит мелочь на бутылку, а то, говорит, ему будет плохо. Он еле передвигается и с трудом выговаривает слова, и я не верю, что мы с ним почти одного возраста…

 

 

...У меня есть полминуты, чтобы завершить  дело и оправдать надежды моей команды и людей, вложивших в это дело деньги.
Рональд дерётся как в последний раз, его правый глаз – сплошная рана, из носа сочится красная слизь. Он уплывает по волнам моей памяти.
            Но я достаю его.


           Секунд за десять  до конца, рефери останавливает бой, в зале истерика. Штаб Моргана в полном составе успокаивает его, Володя Кот говорит, что это трудовая победа, и я был не очень свеж. Он ещё говорит много всяких разностей,  и я киваю ему в ответ.  Впервые, у меня нет  сил, чтобы  запрыгнуть в углу на канаты, и поблагодарить своих болельщиков за поддержку.


        Оба-на,  в ринге моя бывшая жена, среди телекамер, друзей и флагов она радуется вместе со всеми. Я ей махаю перчаткой без эмоций, всё в прошлом. Потом журналист из журнала «Ринг» задаёт вопросы, и я отвечаю. На вопрос, готов ли я к встрече с Финчем, я говорю, что всегда готов, а на вопрос, люблю ли я мультфильмы я говорю, что да. Ребята, оставьте меня в покое. 


        Рональд еле держится на ногах,  и на него страшно смотреть,   но больше всего это почему-то волнует сектор мексиканцев, которые кричат больше всех.  Я хочу обнять его, и сказать, что он  настоящий парень, что было приятно познакомиться и всё в таком духе.  Но не могу протиснуться сквозь кучу-малу его тренеров, друзей  и родственников.


        Тренер  надевает на меня бейсболку, Чемпионский  пояс, обнимает и говорит что я молодец.


           И я плачу. Оттого, что уж слишком большой ценой мне досталась сегодняшняя победа и … МНЕ ЖАЛЬ Моргана.
         Раньше такого не бывало.  Наверное, время настало и пора уходить.

Share this post


Link to post
Share on other sites

b5a57fbe7d8dd7df0539f265398597db.jpg

 

Джида

 

 

Игорь Поветкин

 

 

Противно, противно, гадость… Не могу смотреть людям в глаза, не люблю людей. Прячу, отвожу взгляд, не смотрю по сторонам, вглядываюсь в себя и в своё прошлое. Живу только тем, что есть сейчас и вспоминаю, вспоминаю…

 

Водкой омываю минувшее время и когда пью, словно туман развеивается перед глазами и тогда возникает из небытия смуглое лицо с карим жгучим взглядом, внимательным и строгим, обрамлённое смоляной, блестящей на солнце,  длинной густой бородой, сквозь которую видны два ряда ослепительно белых ровных и крупных зубов. Каюм – мой палач и спаситель, единственный человек, перед кем я не прячу глаз…

Будь ты проклят, Афган, и будь проклята та страна, что силой и ценой многих жизней своих молодых сыновей навязывала тебе свою дружбу и помощь, на деле неся на своих штыках рабство и смерть.

 


...Я оказался в Афганистане после года срочной службы в… впрочем, сейчас уже не важно, где. Я служил в мотострелковом взводе и попал к «духам» во время доставки запасов продовольствия и боеприпасов на блок-пост, находившийся в двенадцати километрах к югу от Зангарабада по дороге на Шерахон.


Нашу колонну зажали сразу за кишлаком… а чёрт его знает, как он назывался, этот проклятый кишлак. Во время прохода через него я видел только играющих в пыли детей. А сразу за кишлаком,  в том месте, где дорога делала крутой поворот, под второй «коробочкой» неожиданно рванул фугас и вполне грамотно по нам открыли прицельный огонь сразу с трёх сторон. Уже через минуту загорелся «шестьдесят шестой», шедший замыкающим.  Плохо было то, что те, кто находился в голове колонны, не могли помочь оставшимся за поворотом, и наоборот: мешала выступающая скала, закрывавшая обзор.

Старший колонны невысокий худощавый капитан с вылезшими из орбит глазами и впалыми небритыми щеками, подсвеченными желтизной начинающегося гепатита, вместо организации огня трясущимися губами блажил в рацию, матом вызывая на подмогу «крокодилов», поэтому нам понадобилось некоторое время на то, чтобы придти в себя и начать огрызаться.

 

К тому моменту как минимум двое из наших уже были мертвы, это те, кого я видел собственными глазами. Серёга Мыша лежал прямо на дороге, раскинув руки и неподвижно разглядывал небо.  Ему уже было на всё наплевать. Весь правый бок у него взмок от крови и кровь затекала под тело, напитывая  собой мягкую жёлтую чужеземную  пыль. Мыша любил мороженое и при каждом удобном случае покупал афганские почтовые марки, не знаю, правда, на кой хрен они ему были нужны.

По ту сторону от горящего БТРа на земле замер ещё кто-то. Он лежал на боку, спиной ко мне, уткнув голову в подтянутые к животу сжатые колени. Поэтому в горячке боя я не мог определить кто это был. Но кто бы он там ни был, он был мёртв, мёртв начисто – это точно. В области поясницы у него зияла большая рана с торчащими обломками рёбер и  позвоночника, из которой на землю окровавленной кучей вывалились сизые кишки. И ещё роба у него обуглилась и тлела, а ему на это было совершенно параллельно.

Картинки плыли перед глазами одна за другой, как в кино. И ещё звуковая дорожка боя, не совпадающая с визуальным рядом. Будто за стеклом кто-то медленно протягивал беззвучную киноплёнку в то время как кто-то другой остро и жгуче, но с большим запозданием, стегал по ушам сливающимися звуками близких выстрелов и разрывов.


Я видел как из арьергарда мой взводный забившемуся под колёса молодняку "трассерами" указывал направление огня. Молодец старлей. Он всё видел и всё понимал. Я же поначалу ни хрена не мог разобрать. Когда и куда я успел расстрелять два рожка - не знаю. Только вставив в автомат третий, я увидел «духов», засевших в «зелёнке» метрах в ста пятидесяти за обочиной дороги. Один из них смотрел в сторону, что-то гортанно кричал и кому-то требовательно  махал рукой, показывая, чтобы заходили за дымом, стелившимся от горящей брони. Остальные вели огонь короткими очередями. Стреляли прицельно, расчётливо, без суеты.

 

Пока я выцеливал кричавшего, наши дали по «духам» пулемётную очередь из башни «бэтэра», застрявшего на повороте. Я увидел как взметнулись жёлтые фонтаны земли и полетели обломки зелёных ветвей. Кто-то упал и я тоже стал стрелять в ту сторону, пытаясь отползти под прикрытие своей «брони». В музыке боя я услышал как наш огонь становился всё более и более организованным и я даже улыбнулся, успев подумать что-то типа «врёшь, падла, не возьмёшь».

 

Однако, улыбка у меня не вышла, потому как в этот момент надо мной кто-то непонятный с силой надул свистящий огненный шар, который неожиданно лопнул ослепительно белым светом, и от этого сразу стало темно и пусто, и сколько времени так продолжалось, я до сих пор не имею ни малейшего понятия, потому что когда я снова увидел свет, это был огонь костра в холодной ночи, и в этой ночи я лежал на земле со скрученными за спиной руками, а кто-то неведомый и жестокий, я ещё подумал, что это он и надувал надо мной огненные шары там, на дороге, под дружный и радостный смех методично и сильно бил меня ногой в лицо.

***

У них были смуглые лица и запоминающиеся глаза, в которых читалось неприкрытое презрение к врагам. То есть – ко мне. Хотя, по чести сказать, тогда мне было не до выражения их глаз. Всё окружающее и всё происходящее я воспринимал как дурной сон, в котором я выступал одновременно и зрителем и главным действующим лицом. Звуков не было, а были только ощущения. Боль и безысходность в сочетании с тупым безразличием и животным смирением. Если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что всё это происходит со мной, я бы не поверил.

Когда рассвело, «духи» ножом обрили мне голову, оставив кое-где кожу, после чего сильно натёрли темя и затылок толчёной золой из костра, перемешанной с солью. Я до сих пор не могу понять, почему я тогда не умер.  Каюм, их командир, поджарый мужчина лет тридцати пяти, смеялся вместе с другими и показывал на меня пальцем. Потом они меня изнасиловали.

Каюм одевался как и другие. Традиционно. На голове  верблюжья «пуштунка»,  из-под жилетки-васката выглядывала длинная рубаха-перухан до колен и лёгкие изары с сужающимися к щиколоткам штанинами, на ногах удобные  чапли из мягкой кожи с резиновыми подошвами. Так как было только начало апреля, поверх всего Каюм набрасывал на плечи шерстяной чадар. 


В небольшом отряде Каюма имелся переводчик – молодой парень, которого звали  Малек. Наутро следующего дня Каюм с Малеком подошли ко мне и Каюм, взяв мою правую руку, оттянул указательный палец  и прижал его к черенку валявшейся рядом со мной мотыги. В руке Каюма тускло блеснул клинок ножа и Малек на сносном русском сказал, улыбнувшись:

- Это чтобы ты больше не стрелял, - и Каюм отрезал мне указательный палец, оставив только первую фалангу.

Резал он сноровисто, сильно и уверенно, со знанием дела. Лезвие пускал прямо по суставу, мгновенно отделяя одну кость от другой. Точно так же он отрезал мне указательный палец на левой руке, а Малек пояснил:

- На всякий случай, шурави. Вдруг ты – левша.

Мои отрезанные пальцы они бросили большой рыжей собаке и та сначала лениво обнюхала их, а потом неторопливо съела. Я видел, с каким удовольствием  она мусолила их, перехватывая и так и этак, и слышал как на её зубах хрустели мои кости, но сделать что-нибудь был не в силах.
После этого я потерял счёт дням и ночам.

В один из дней «духи» притащили ко мне тщедушного старика в белой чалме с книгой и чётками в руках и Малек сказал, что это их кадий. Кадий что-то по-арабски прогнусавил, после чего два бородача приволокли и бросили рядом со мной толстую и длинную доску. 


Мне развели руки и толстыми кривыми гвоздями с острыми гранями прибили ладони к этой доске. Гвозди, наверное, изготовили где-нибудь в местной кузне тем же молотком, которым и забили их в меня. Выродок кадий, глядя на происходящее, одобрительно тряс своей козлиной бородёнкой, а Малек сказал:

- Твой бог, шурави, был распят на кресте. Теперь и ты тоже распят.

Потом он что-то спросил у старика, тот ответил и все одобрительно загомонили, а Малек снова обратился ко мне:

- Твой бог, шурави, был обрезан, а ты – нет. Сейчас мы это исправим и ты станешь не только образом, но и подобием своего советского бога.

И они подвергли меня обряду обрезания, срезав ножом кожу с головки члена, а когда кровотечение немного унялось, эти скоты вновь насиловали меня, и пока они глумились, Малек говорил, что так его сородичи выражают любовь и почтение к чужеземному богу.


Мою крайнюю плоть проглотила та же собака, что несколькими днями ранее съела и мои пальцы. Не обращая ни на кого внимания, она несколько раз подходила ко мне и вылизывала те места, где крови скапливалось больше всего, пытаясь при этом что-нибудь откусить. Она была старой, эта рыжая сука, и её челюсти утратили былую силу, а клыки притупились и поэтому порвать моё тело, в отличие от людей, у неё не всегда получалось.


Переводчик сказал, чтобы я радовался, потому что они почитают меня как бога. В тот страшный день Каюма я не видел. Я только и смог, что спросить у Малека, откуда он знает наш язык, но вместо ответа Малек ножом разрезал мне рот, он, похоже, читал не только Евангелие, но и знал кое-что о компрачикосах, и стал остервенело пинать меня  в кровоточащий пах. Мне было так больно, что я попробовал спеть. Я начал было про старую отцовскую будёновку, в детстве найденную в шкафу, но так как губы не слушались, а кровь заливала мне горло, я смог только мычать, а потом снова наступила чёрная мгла, которая продолжалась до тех пор, пока не расцвела джида.

***

Ещё пребывая во мраке, я почувствовал неповторимый запах, доселе неведомый мне и настолько душистый и приятный, что даже в бессознании почудилось мне, будто не валяюсь я полутрупом на грязной земле, прибитый к тяжёлой доске чёрными гвоздями, а белый и сверкающий невесомо и свободно парю в небесных чертогах.


Это был непередаваемый словами аромат, возбуждающий чувства и рождающий блаженство. Он нёс ощущение свежести и обновления, открывая двери в неведомый доселе сказочный мир бытия. Никогда ничего подобного я не испытывал и, верно по этой причине ноздри мои трепетали, а дыхание было глубоким и ровным как будто я спал в родном доме на мягкой постели, заботливо приготовленной ласковыми руками родной моей матушки…

Меня сильно ударили по рёбрам и, открыв глаза, я натолкнулся взглядом на склонившееся ко мне лицо Каюма. Мне было настолько хорошо и покойно от обволакивающего густого аромата, что когда Каюм заговорил, почудилось мне, что понимаю я безо всяких усилий его тарабарскую речь и что никакого переводчика Малека нам с Каюмом не нужно и в помине.

- Жив? – переспросил Каюм и удовлетворённо сам себе подтвердил. – Жив! Хорошо, что жив.

Я в ответ только улыбнулся, а Каюм продолжал:

- Хотел убить тебя, голову отрезать. Хорошо, что не убил. Сейчас к своим поедешь, - глаза Каюма прожигали меня насквозь. – Запомни, шурави, хорошенько запомни этот запах. Навсегда сохрани его в сердце своём ибо так цветёт джида – дерево, несущее в себе божественный аромат милости, ниспосланной аллахом, прощающим грешников и дарующим им жизнь. Живи, шурави, и никогда больше не возвращайся сюда и всем своим накажи: пусть уходят с миром.

Каюм что-то громко приказал кому-то, находящемуся рядом, и этих слов, адресованных не мне, я уже не сумел разобрать. Меня грубо оторвали от моей доски и какое-то время несли на руках, а потом бросили на арбу, на которой лежали ещё чьи-то тела, и накрыли рваной циновкой. Старый поседевший ишак, поднапрягшись, лениво потащил за собой скрипучий тарантас и я, наслаждаясь ароматом наступающей весны, снова провалился в объятия сладкого забытья. 

***

Уже в ташкентском госпитале от врачей и из утомительных бесед с докучливым особистом я узнал, что пробыл в плену чуть меньше месяца, и что Каюм обменял меня и ещё двух застреленных наших солдат на своего младшего брата, погибшего в бою с сарбазами уже после моего пленения. Мне повезло, потому что, если бы брата Каюма убили шурави, то он бы ни в какие переговоры о выдаче тела с русскими не вступал, Каюм бы их просто убивал. С афганцами дело обстояло иначе: они знали и чтили обычаи войны и с сарбазами Каюму легче было договориться. Сарбазы отдали тело брата Каюму, а меня и тех двоих передали русским, что стояли гарнизоном в Салам-Хане.

Ни почестей ни славы я не снискал. Мне оформили инвалидность и комиссовали. Когда я вернулся домой, мамы уже не было. Испуганные соседи рассказали, что после получения извещения о том, что я пропал без вести, у неё отказали ноги, а немного погодя – и сердце. Я видел ужас в их глазах, когда они говорили о смерти матери, упорно уклоняясь от моих взглядов и дрожа, будто повстречались с выходцем из преисподней, хотя на деле, пожалуй, так оно и было. Ни один из них не смог ответить мне на вопрос где же её похоронили.

 

Они всеми силами избегали общения со мной и обижаться на них за это было нельзя. Им не нужна была война, с которой я вернулся калекой. Здесь всё было чужим и  все были заняты собой и своими проблемами. На своих собраниях они, сурово насупившись, всегда единогласно поднимали руки «за» и при всяком удобном случае не упускали возможности порассуждать об интернациональном долге, одновременно шарахаясь от исполнивших его и вернувшихся с войны людей словно от прокажённых. Их мысли - петля, а глаза - пропасть...

Как-то раз я пил с одним психом и по дурьке сболтнул ему про Каюма. Он тут же принялся разлагольствовать о «стокгольмском синдроме» и умничать про то, что так бывает. Он долго трепался про психологов и психотерапию, а я сидел, смотрел на него и улыбался. Наверное он решил, что я свихнулся и хотел мне помочь. Я делал вид что слушаю, но после того, как он в какой-то там раз повторил, что "так бывает", мне надоело и я бутылкой врезал ему по черепу. Дурак. Я лучше знаю как бывает. «Стокгольмский синдром» здесь не при чём. И никакие психологи мне не нужны, потому что никакими синдромами я не страдаю.


С тех пор я больше ни с кем не общаюсь и всегда пью один. В одиночестве можно думать о чём хочешь и тебе никто не будет вешать лапшу и втирать про шведские заморочки. Я напиваюсь и начинаю спрашивать себя. Это всегда один и тот же вопрос. Он очень прост, но я не могу на него ответить.


Я хочу понять, кто же из нас гуманней: я или чернобородый Каюм? Я, посланный в чужую страну убивать таких, как он, или он, вернувший меня, пусть и изуродованного, с этой проклятой войны моей, так и не дождавшейся меня матери?

Сколько не ищу, я не могу найти однозначного ответа и поэтому, приходя домой, я всякий раз умащиваюсь на полу в своей пустой и гулкой комнате. Пью большими глотками прямо из горлышка и стараюсь забыться. В моём доме холодно и неуютно, но мне всё равно, главное, что в нём нет никаких зеркал и никаких кресел. Табурет, стул, кресло - это обман. А ложь к добру не приведёт. В Афгане сидят на полу и это правильно. Я тоже сижу на полу, курю "Кэмел", неторопливо усваиваю выпитое и зачем-то смотрю в окно, за которым, словно "духи" в кандагарской "зелёнке", затаились страна, город, улица и люди, всё это говно, которое я ненавижу. Ненавижу за их самонадеянность и лицемерие, за их корысть и двуличие, за их умение выгадывать и готовность к постоянному вранью.


На подоконнике у меня валяется заросший пылью кляссер с двумя десятками афганских марок. На марках изображены Кабул, дворец Амина, сам Амин, горы Саланга, две майны, кобра, верблюд и несколько каких-то бородатых деятелей с тюрбанами на головах.

 

Не помню когда точно, но однажды ко мне заявилась вдруг какая-то комиссия, состоящая из нескольких испуганных женщин и не очень уверенных в себе мужчин, от которых пахло дешёвым вермутом. Они всеми силами пытались выказать мне своё сочувствие, но их глаза, руки... это было такое невыразимое бессилие, что мне на минуту показалось, будто их вдохновил и послал ко мне тот же самый, кто когда-то отправил нас на ту долбаную войну. Уверен, что гостям было бы много легче, если бы оказалось, что меня нет, что я уже умер. Клянусь, над моей могилой они бы стояли с более светлыми физиономиями.


Проверяющих интересовало, не нуждаюсь ли я в чём-либо. Я по обыкновению был пьян и ответил, что нуждаюсь. "Литра хватит", - заверил их я, но водки у них с собой, увы, не было ни капли.


Тогда я попросил у них марки. Эти дурацкие марки мне были совсем ни к чему, но я попросил у них афганские почтовые марки. Марок у них тоже не оказалось и мне не осталось ничего иного как указать этой жалкой компании на выход. А через неделю, придя из гастронома, я нашёл этот кляссер вставленным в щель между косяком и дверью моей квартиры... Не помню, но, кажется, я тогда заплакал.

Рядом с кляссером я приколол к стене мятую бумажку с чьей-то размытой подписью и смазанной печатью, в которой чёрным по белому написано, что такого-то числа такого-то года я пропал без вести в каком-то там Афганистане при исполнении какого-то там долга. Это - извещение, над которым рыдала и умерла моя мама. Я повесил его рядом с окном в качестве иллюстрации той скорбной страны, в которой я до сих пор живу, живу, несмотря ни на что, даже считаясь пропавшим без вести...

Каждый раз я пью до тех пор, пока перед моим мысленным взором не возникает строгое лицо Каюма и его карие глаза начинают безмолвно рассказывать о милосердии и жертве, о чистоте духа, мыслей и поступков, о верности долгу и святости чести. Я рад, что не убил его тогда, на пыльной дороге в моём последнем бою, и поэтому я пью и спорю с Каюмом, не отводя взгляда от его жгучих, пронизывающих меня зрачков, и аромат цветущей джиды, живущий во мне с момента моего пробуждения той апрельской ночью, с неизбежностью тревожит мне душу и сжимает сердце и душа моя замирает, а сердце останавливается, и я радостно смеюсь и вновь наливаю и снова пью, наслаждаясь волшебным ароматом далёкой и неведомой жизни, однажды коснувшейся меня своим крылом.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32854244_m.jpg

 

Вольнонаёмный Богатырь

 

 

Роман Седов

 

 

— Дракон! — дрожащим голосом позвал Мужик.

— Я! — отозвался Дракон из пещеры.

— Выходи на свет божий, нечисть поганая.

Дракон высунул из пещеры удивлённую голову. Мужик выронил из рук дубину.

— Повтори?

— Выходи на свет божий, нечисть поганая.. — испуганно прошептал Мужик. — Пожалуйста.

Дракон вышел.

— Ну?..

Мужик собрался с духом.

— Биться будем. Не на… Как же там? Минутку..

Выудив из-за пазухи листок бумаги, Мужик развернул его, прочитал и убрал обратно.

— Биться будем, не на жизнь, а на смерть!

— Уверен? — уточнил Дракон.

— В чём..?

— В необходимости битвы.

— Да, — ответил Мужик. — У любого действия есть последствия. Я — твоё последствие за похищение царской дочки.

— Ух ты! — восхитился Дракон. — Даже не запнулся ни разу. Репетировал?

Мужик скромно кивнул.

— А тебе-то самому это зачем надо? Ты не из Богатырей, судя по запаху. Я прав?

— Почти. Я вольнонаёмный Богатырь..

— Вольнонаёмный?! — удивился Дракон. — Это как?..

— Ну вообще я горшечник, — пояснил Мужик, — но иногда берусь за разную работу, не связанную с изготовлением горшков.

— Зачем?

— Деньги нужны. У меня одиннадцать детей.

— Понятно, — ухмыльнулся Дракон. — А про защиту не слышал?

— Почему же? — Мужик встал в защитную стойку. — К бою я хорошо подготовился. Две книги прочитал.

— Про сражения?

— Одна про сражения, другая по кораблестроению..

— А её-то зачем?

— Интересная.

— Чудак, — улыбнулся Дракон. — Ладно, пора бой начинать, у меня ещё дел полно.

— Да, — согласился Мужик. — Мне тоже ещё крышу чистить и конюшню перестилать.

— Нервничаешь?

— Заметно, да?

— Очень, — кивнул Дракон. — Нападай.

Мужик поднял дубину с земли. Глубоко вдохнув, он зажмурился, поднял дубину над головой и, издавая громкий клич, побежал на Дракона.

— Глаза открой, — подсказал Дракон. — Мимо пробежал.

— Это тактическая хитрость, — смущённо ответил Мужик. — Так надо.

Размахнувшись, он ударил Дракона по лапе: дубина отскочила Мужику в лоб.

— Зелье забыл выпить? — предположил Дракон.

— Зелье? — переспросил Мужик, потирая лоб.

— Для силы. У тебя же нет богатырской силы, значит, тебе нужно зелье. Ты у Бабы-Яги не был, что ли?

Мужик покачал головой.

— Чудак! — вздохнул Дракон. — Без зелья тебе меня не одолеть.

— Совсем никак? — расстроился Мужик.

— Совсем. Оставь это дело Богатырям, а сам ступай перестилать крышу. Чего вот ты вообще сюда пошёл? А если бы я был в плохом настроении и сжёг тебя?

— Деньги же нужны. Одиннадцать детей. А за освобождение Царевны обещали приличную сумму. Перестилая крыши столько не заработаешь..

— Делай больше горшков, — предложил Дракон.

— Мои горшки уже в каждом доме есть, — сказал Мужик. — Они хорошие, новые людям ещё не скоро понадобятся.

— А ты делай так, чтобы они быстрее приходили в негодность, тогда чаще покупать будут.

Мужик возмущённо фыркнул:

— Я лучше на Драконов ходить буду.

— Смотри-ка, какой правильный! — захохотал Дракон.

— Зато мне ни перед кем не стыдно, — ответил Мужик. — И никто про меня ничего плохого не скажет.

— Чудак. Слушай, Царевну я тебе не отдам. У меня на неё планы.

— Съешь..?

— Нет. Мне нужно иноземного Принца выманить, Царевна приманкой будет. Потом домой её верну.

— А если Богатыри придут? — спросил Мужик.

— С ними я договорюсь, — подмигнул Дракон. — А тебе я вот что скажу: бросай-ка ты свою вольнонаёмную деятельность. Если тебя съедят или с крыши упадёшь, кто о твоих детях позаботится?

— А кормить чем?

— Горшки будешь делать. Сейчас, погоди.

Дракон зашёл в пещеру и вернулся с увесистым мешком в лапе.

— Мне нужно десять тысяч горшков, — сказал он. — Это задаток. Будешь приносить по горшку в месяц. Понял?

— Я столько не проживу, — развёл руками Мужик.

— Наверняка ты этого не знаешь, — махнул лапой Дракон. — Что, берёшься за мой заказ?

— Спрашиваешь!

Мужик схватился за мешок и, пыхтя, потащил его в сторону деревни. Дракон проводил его взглядом, усмехнулся, и пошёл обратно в пещеру.

— Тебе правда нужно десять тысяч горшков? — спросила Царевна.

— Нет, не нужно, — ответил Дракон.

— Я так и думала. Помочь захотел?

Дракон кивнул.

— А чего просто так золота не дал?

— А он бы не взял. Он правильный. Письмо для Принца дописала?

— Ага, — Царевна зевнула. — Вон, на сундуке лежит. Жалобное, чуть сама не поверила. А не боишься, что твоё золото того Мужика испортит?

— Таких ничем не испортить, — улыбнулся Дракон. — А если он хотя бы половину своих детей вырастит такими же, как он сам, то именно ими будут восхищаться и ставить в пример остальным. А если в мире всё будет плохо — из них получатся отличные ориентиры добра. Посмотрим через пару сотен лет, что из этого выйдет.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32854715_m.jpg

 

Легенда старой крепости

 

 

Игорь Поветкин

 

 

 

Если вся эта история не придумана, то случилась она много лет назад.
Я тогда жил в избалованных солнцем краях, где древние минареты соперничали с тополями в попытке дотянуться до небес, ханы и падишахи наслаждались вечным покоем в мраморных усыпальницах, увитых глазурными узорами райских цветов, а караваны верблюдов вереницей нескончаемых лет невозмутимо брели сквозь жаркий ветер пустыни пыльными дорогами земного бытия...

И хотя много воды утекло с тех пор, но и теперь я с улыбкой и благодарностью вспоминаю людей, с которыми в моих нескончаемых странствиях сводила меня судьба, ибо самым ценным достоянием любого времени является человек, способный отдать голодному путнику последнюю лепёшку и снять с себя свой единственный чапан, чтобы согреть им незнакомца, продрогшего на промозглом ветру.

Сегодня в это трудно поверить, но то было время, когда двери домов не знали замков, а окна - решёток.


Если прохожий срывал инжир или грушу со свисающих через дувал ветвей, его не отгоняли камнем или палкой как собаку, а приглашали в дом и угощали пловом.


Мир входящему, и любому гостю уважение и почёт! - таков был непреложный закон древнего Востока.


Ветер был другим, и облака, и люди, да продлятся в радости и благоденствии светлые дни тех, кто всё ещё жив и помнит!

***

Тем летом я, тогда ещё молодой специалист, оказался в пустынных окрестностях Кугитанга. Экспедиция была организована копетдагским отделением Кушкинского серпентария, куда входила герпетологическая лаборатория, в штате которой я состоял научным сотрудником, а целью экспедиции являлось изучение местного ареала гюрзы и отлов для серпентария полутора-двух десятков наиболее крупных экземпляров этой, хотя и смертельно ядовитой, но полезной змеи.

Работая в предгорьях, услышал я однажды от местных чабанов одну интересную историю.
Белобородый Сары-бобо из приграничного кишлака Шарам-Кую рассказал мне легенду крепости Аль-Наджим, развалины которой находились в одном из ущелий Кугитангских гор.


Рабочий день закончился и небесный шатёр раскинул свои звёздные узоры над нашим костром. Мы поужинали, с удовольствием выпили солёного кок-чаю с бараньим жиром, после чего старый Сары, полузакрыв глаза, монотонно повёл свой неторопливый, как пустыня, рассказ. У его ног лежали два косматых волкодава Мерген и Куруш и сонно смотрели в огонь костра, а дальше в темноте в просторных кутанах с низкими каменными оградами шумно дышала большая спящая отара.

- Это случилось во времена, - рассказывал Сары, - когда у подножия Кугитанг-тау арыки полнились водой, цвели персики, созревали сливы и казалось, что так было всегда. Во дворце крепости Аль-Наджим жила прекрасная принцесса Ай-Гюль, дочь непобедимого хорезмшаха Ала ад-Дина Музафар Текеша, могущественного повелителя всего Маверанагра.


Пленительной была красота принцессы Ай-Гюль, что означает - Лунная Роза, а нрав - кротким и подкупающим, и поэтому со всего света приезжали в Аль-Наджим знатные женихи, чтобы посвататься к ней. Однако, Ай-Гюль любила прекрасного юношу Джамала, служившего простым воином в Белом тюмене падишахова войска.

Прознала про то мать падишаха Текеша старая Бодомгул-ханум и уговорила она своего сына отправить Джамала с другими нукерами из Белого тюмена на рубежи с багдадским халифатом. А со своим верным человеком отослала коварная Бодомгул-ханум весть халифу о Джамале, желая извести со света прекрасного юношу, потому что Бодомгул-ханум очень хотела, чтобы мужем её внучки Ай-Гюль стал не какой-то простой и бедный нукер, а сам халиф славного Багдада. Обещала Бодомгул-ханум халифу со своей стороны любую помощь. Очень хотелось пожилой женщине, чтобы Маверанагр и багдадский халифат объединились в одно могучее непобедимое государство.

Написала вероломная Бодомгул-ханум про то халифу, отослала письмо, а сама стала колдовать, чертить магические знаки и произносить заклинания, чтобы услышал её чёрный дэв Кара, живший в одной из пещер окрестных гор.


Дэв услыхал её, явился, и Бодомгул-ханум помолилась ему как богу, поклонилась и принесла в жертву двенадцать отборных чёрных баранов. Дэв Кара принял жертву и стал ей помогать.

Согласился халиф с предложением Бодомгул-ханум, потому что понимал, что если гордый и отважный Джамал женится на принцессе Хорезма, то со временем станет грозным и опасным противником Багдада. Ну, а главное, принцесса Ай-Гюль давно уже нравилась халифу и он денно и нощно мечтал видеть её любимым цветком в прекрасном венке своего бесчисленного гарема.

И однажды, когда отважный Джамал нёс службу в дозоре, налетела на него из-за реки тёмным ураганом вражья сила. Чёрный дэв изрубил Джамала в куски, а голову несчастного юноши ночью отнёс и тайно подбросил к порогу дворца прекрасной принцессы.

Как только это случилось, прибыло к высоким стенам Аль-Наджими посольство во главе с багдадским халифом и предложил халиф безутешной принцессе Ай-Гюль свои руку и сердце.
Но отказала ему гордая Ай-Гюль и тогда вознегодовал не менее гордый халиф, крикнув ей: "Так что ж, ты до сих пор не можешь забыть своего Джамала? Где ты хранишь его мёртвую голову?".


Поняла тогда Ай-Гюль кто расправился с её возлюбленным и закрыла она крепостные ворота перед конём багдадского халифа.

Ночью вышла Ай-Гюль на балкон своей опочивальни, долго смотрела на полную луну в синем небе, а потом взмолилась:

- О всевышний, сделай так, чтобы слёзы мои, выплаканные мной, обернулись ядом смерти принесшему горе в моё сердце. Да проникнет тот яд в кровь ненавистного чужестранца, не желающего оставить меня в покое! И да проникнет тот яд в кровь существа, самого любимого тем чужестранцем!

Но халиф, не слышавший молитвы Ай-Гюль, пообещал взять Аль-Наджим приступом и предать огню и смерти, а принцессу, если та не согласится стать его женой, отдать воинам и после утехи повесить дерзкую на крепостной стене.
Тогда взошла на высокую башню прекрасная Ай-Гюль, отёрла слёзы скорби со своего чистого лица и обратилась с высоты к халифу:

- Давай сыграем, халиф, - предложила Ай-Гюль багдадскому гостю, - и кто выиграет в этой игре, за тем и будет последнее слово.

- Что ты хочешь? - воскликнул халиф.

- Я знаю, что прежде иных людей привязан ты более всего к своему коню по прозвищу Амарант. Так вот, ночью поставь своего коня в ста шагах перед главными воротами Аль-Наджими и вкруг него выставь какую хочешь стражу. Я обещаю тебе, что утром ты найдёшь своего коня мёртвым. Если окажется по-моему, ты, халиф, заберёшь своих людей и навсегда отойдёшь от Аль-Наджими восвояси. Если же нет, во вторую ночь умрёшь ты. А если случится так, что мои слова не исполнятся, я тогда стану твоей.

Рассмеялся халиф дерзости самонадеянной принцессы. Но послушался. Принял знатный жених условие и в следующую ночь выставил перед вратами Аль-Наджими своего несравненного Амаранта в золочёной уздечке, окружив коня девятью рядами неусыпных батыров. Когда же на небе взошла яркая звезда Аш-Шира - Открывающая Двери, вдруг заржал конь, вскинулся, а чуть погодя завалился на бок, забился в судорогах, захрипел и через два часа издох. При первых солнечных лучах увидел халиф на ноге своего коня на бабке чуть повыше копыта две кровавые точки, как будто ядовитая змея укусила ночью его любимого Амаранта. Не знал халиф, что делать ему, верить или нет строптивой девчонке. А Ай-Гюль стояла на башне, смотрела блестящими чёрными глазами на мёртвого Амаранта и громко смеялась.

- Ты умрёшь следующей ночью, - и принцесса сверху указала на халифа своим красивым пальцем.

А на длинном и изящном ногте того пальца кровавой киноварью было искусно выписано филигранной арабской вязью страшное заклятье древних туранских магов, лишающее халифа мужественной силы и отваги.

И халиф струсил. С позором отошёл от крепости его отряд и увёл посрамлённый правитель своих воинов пыльной и безрадостной дорогой на Багдад.


А под башней, с которой Ай-Гюль грозила халифу, неожиданно открылся источник. Да не простой родник, а целебный. Однако, не каждому суждено испить из того родника, потому как облюбовали то место ядовитые змеи и во множестве расплодились вокруг источника.


Поэтому и сегодня гюрз`ы очень много в районе развалин Звёздного Чертога, так переводится Аль-Наджим, и все они там необычно крупных размеров, а укусы этих змей смертельны, - завершил свой рассказ Сары-бобо.

- А что потом стало с Ай-Гюль? - спросил я у старика.

- Точно не знает никто, - задумчиво ответил аксакал. - Говорят, что Ай-Гюль положила голову Джамала в глиняный горшок, засыпала его золотыми персидскими динарами, залила жидким мёдом и спрятала тот сосуд в кирпичной кладке одной из крепостных стен. А сама будто бы обратилась гюрзой и стережёт с тех пор свой тайник от чужих помыслов. Люди рассказывают, что находились смельчаки, которые ходили на развалины Аль-Наджими искать то золото, да только никто ничего так и не нашёл.


Ещё рассказывают, будто нашла Ай-Гюль пещеру злого дэва и, подкараулив, укусила его, отравив и без того отравленную кровь. Новая отрава растворила старую и сама растворилась. Кровь очистилась и чёрный дэв не умер, а обернулся белым ангелом-сайяхуном, покровителем скитальцев, и с той поры больше не творил худого.

- А людей змеи там кусали? - поинтересовался я.

- Конечно, - подтвердил старый чабан. - Да только не Ай-Гюль это, ты не думай. Там, где водятся ядовитые змеи и появляется человек, рано или поздно змея кусает человека, а человек убивает змею. Так всегда было, - закончил мудрый Сары-бобо.

***

Тогда мне не довелось побывать в районе развалин Звёздного Чертога. В тех краях я оказался лишь спустя пять лет после того, как услышал легенду об Ай-Гюль. Я снова приехал в экспедицию за гюрзами и обосновался в кишлаке Уч-Юнус, расположенном в двенадцати километрах от той самой лощины у подножия Кугитанга, в которой, по словам местных жителей, находились развалины легендарной крепости.

Председатель местного сельсовета как только узнал о цели моего прибытия, радостно произнёс "хоп!" и, никуда не сворачивая, сразу же привёл меня в дом к Садыку-весельчаку, мужчине лет сорока восьми-пятидесяти, который был очень рад нашему визиту и с удовольствием определил меня к себе на постой.

Мы сидели с Садыком во дворе на айване и пили чай с лепёшками и вяленым виноградом. С нами сидел председатель да ещё два-три почтенных старца, пришедших к Садыку, прознав о появлении в кишлаке нового гостя. Рядом с айваном прямо на земле расстелили войлочную кошму и пару ковров, на которых расположились мужчины помоложе.


Чайник ходил по кругу, с женской половины то и дело подавали свежую заварку и горячие лепёшки, только что вынутые из тандыра. Из-за дома потянуло жареным мясом. Кто-то уже готовил традиционные плов и шашлык. Женщины готовили тесто и овощи для лагмана.


Меня, как и положено на Востоке, вежливо и обстоятельно расспрашивали о здоровье, о делах, о семье, а я подробно отвечал и задавал уважаемым и гостеприимным людям те же вопросы. Хозяин из уважения лично наливал чай мне в пиалу и каждый раз - на самое донышко, угождая дорогому гостю, чтобы тот, не дай аллах, не обжёгся.

В ходе разговора постепенно выяснилось, зачем я приехал в Уч-Юнус и когда старики услышали, что меня интересуют гюрзы, те, что водятся в развалинах Аль-Наджим, гости заметно оживились.
Один из стариков стал призывать Садыка:

- Расскажи ему, Садык, расскажи гостю про то, как тебя Ай-Гюль приветила.

- Ай-Гюль? - улыбнулся я. - Да, несколько лет назад почтенный Сары-бобо из Шарам-Кую рассказывал мне эту легенду.

- Когда уважаемый Сары-бобо рассказывал тебе эту легенду, - ответил мне улыбающийся председатель, - он ещё не знал, что это вовсе не легенда!

Он засмеялся и довольно потёр ладони, а старики в подтверждение трясли белыми бородами и от удовольствия пощёлкивали пальцами.

- А если это не легенда, то что же тогда? - удивился я.

Один из гостей крикнул Садыку:

- Принеси сюда свою фуражку, Садык! Покажи гостю фуражку. Пускай Сергей-джан подержит её в руках и всё увидит своими глазами!

Все закричали:

- Неси фуражку, Садык!

И хозяин, соскочив с айвана, послушно скрылся в доме, откуда через пару минут он вынес и бережно подал мне выцветшую матерчатую кепку с картонным, обшитым зелёной материей козырьком.

- Смотри, аккуратней, Сергей-джан, - сказал Садык, подавая мне кепку и кивая на козырёк, - пальцы не порань.

Я осторожно принял в руки головной убор и, держа за края, стал внимательно его разглядывать. В лобной части смявшейся тульи можно было разобрать полустёршиеся буквы, образующие слово "Tallinn", а в самом центре козырька в картоне застряли два, как мне сначала показалось, изогнутых и прозрачных рыбьих ребра. Однако, присмотревшись, я с удивлением понял, что это совсем не рыбьи кости. В козырьке, пронзив его насквозь, крепко сидели два крупных ядовитых змеиных клыка.

 

Длина змеиных зубов была более двух с половиной сантиметров и я только удивлённо крякнул, представив себе, каких же размеров должна была быть та голова, в пасти которой когда-то росли эти два зуба. К тому времени я уже держал в руках гюрз и подлиннее двух метров, но ничего подобного до сих пор мне встречать не приходилось.
Я вопросительно поднял глаза на Садыка.

- Это зубы Ай-Гюль, - гордо сказал хозяин дома. - Она укусила меня прямо в лицо!

- Сначала в Аль-Наджим ходили наши молодые мужчины Наримхон и Фархад, - начал свой рассказ Садык. - Они давно потеряли покой, мечтая найти сокровище Ай-Гюль. Они ходили к крепости несколько раз и пробили под башней снаружи узкий длинный лаз, надеясь в процессе раскопок натолкнуться на нишу, в которой принцесса замуровала горшок с головой своего любимого Джамала. Вон они оба сидят улыбаются, - Садык пальцем указал с айвана в ту сторону, где сидели остальные гости. - Эй, Фархад, эй, Наримхон, я ведь правду гостю говорю, я ведь не вру?

- Всё правильно! Якши! - донеслось с кошмы и двое мужчин приветливо помахали мне руками.

- Вон видишь, - сказал Садык, - у Наримхона нет среднего пальца на левой руке. В тот день он первым полез в проход и это его встретила Ай-Гюль. Расскажи, Наримхон! - крикнул Садык своему приятелю.

- А что рассказывать, - охотно откликнулся Наримхон, которому польстило оказаться в центре всеобщего внимания. - Я тогда даже фонарик включить не успел. Змея недалеко от выхода лежала. Я на неё рукой опёрся в темноте. Вот она меня и кусанула. Прямо в палец угодила.

- Это гюрза была? - заинтересованно спросил я.

- Конечно, Сергей-джан! Это была огромная гюрза. Толстая, примерно в две моих руки, а длиной выше меня раза в полтора, если не в два, - широко раскрыв глаза, вдохновенно рассказывал Наримхон. - Мне уже через несколько минут плохо стало. Свет начал меркнуть в глазах. Рука покраснела и опухла, а потом на глазах стала чернеть. Спасибо вон, Фархаду, что до кишлака меня дотащил.

- Да не тащил я его до кишлака! - перебил, вступая в разговор черноглазый Фархад. - Я километров пять только протащил его. Дальше тащить сил не осталось. Ну, я Наримхона напоил, в тень под камень уложил и бегом в кишлак. Добежал быстро. Сразу к фельдшеру в медпункт. Уважаемый председатель свою служебную машину дал, сам за руль сел. Успели спасти Наримхона, в самую последнюю минуту успели. Хорошо, фельдшер не растерялся, двойную дозу сыворотки сразу вколол. Выжил наш Наримхон, вот только палец пришлось отрезать, чтобы огненная болезнь дальше по телу не прошла.

- А гюрза? - я попробовал вернуть разговор к интересующей меня теме.

- Змея из лаза не выползла. Внутри осталась. После того случая никто из мужчин кишлака в развалины больше ходить не осмеливался. Вон Садык только через месяц решился.

- Я в кепке пошёл, - легко продолжил Садык рассказ. - Вот в этой самой. Не стал тюбетей надевать, а почему - не могу сказать. Не знаю. Полез в тот пролаз, который Наримхон с Фархадом проделали. Думал про себя: не случайно гюрза их там встретила. Близко, видать, к сокровищу подошли. Фонарик в зубах держал, на четвереньках по ходу этому полз.


Смотрю, в конце прохода щель образовалась, а за ней, видно, пустота какая-то. Я к этой щели наклонился, чтобы заглянуть, да только козырёк помешал, а убрать его я не успел, потому как сразу же из этой трещины вылетела голова гюрзы с раскрытой пастью и с силой ударила меня в лицо.


Фонарик, что во рту у меня был, змея нижней челюстью своей выбила и зубами мне весь подбородок исцарапала, словно напильником по коже провели, а верхняя её челюсть с ядовитыми клыками в козырьке застряла.


Змея после броска подалась назад, чтобы освободиться, а я от страха тоже назад дёрнулся. Зубы у змеи из-за этого обломались и остались торчать в козырьке, а я, когда от змеи назад отпрянул, с размаху затылком о верхние кирпичи треснулся. От боли даже в глазах помутилось, таким сильным удар получился. И вдруг свод прохода обваливаться прямо на меня начал, раскрошились старые кирпичи, кладка-то глиняная. Сначала труха , крошка посыпалась, потом куски покрупнее, а с ними, аллах всемилостивейший! - монеты золотые. Динары! Да много, дождём!

Садык цокнул языком, что являлось знаком высшего удовлетворения, и продолжил:

- Много монет оказалось, больше ста. Большие такие, чеканные, из чистого золота. А когда я потолок стал расковыривать, там в пустой камере старый расколовшийся горшок оказался, а в горшке - череп человеческий. Председатель позвонил в район, оттуда участковый уполномоченный к нам приехал и ещё много других важных начальников, а из самого города Ташкента - пожаловали в Уч-Юнус учёные люди. Все деньги и горшок с мёртвой головой в опись внесли, в трёх экземплярах, и я в тех бумагах подпись свою личную собственноручно поставил. Вместе с председателем и участковым. Все после ездили к старым развалинам, ещё раз смотрели, но больше ничего не нашли. Найденные вещи и деньги в город увезли, сказали, что в музей.

 

Про находку в нашей местной газете заметку написали. А мне потом премию большую выписали. Объяснили, что за найденный клад.
Целых восемьсот рублей! Я на те деньги старшему сыну дом купил, калым за его невесту отдал и достойную свадьбу сыграл. А на то, что осталось, я в кишлаке торжественный той устроил. Чтобы всем хорошо было, а не только мне.

- А что, когда учёные люди на развалинах работали, змея не появлялась? - спросил я.

- Змея больше не появлялась, - ответил Садык, - а вот учёные приезжали ещё раз, потому что история на этом не закончилась, правда, Керим-ака? - и Садык посмотрел на одного из сидящих на айване аксакалов. - Это ведь ваш сын ту девушку подвозил?

***

Керим-ака с удовольствием приступил к рассказу.

- Мой сын Джафар шофёром работает. В автомастерских. А дорога из нашего кишлака в автомастерские проходит как раз недалеко от развалин Аль-Наджим. И вот примерно через неделю после того, как уважаемый Садык золотые динары и мёртвую голову в крепости отыскал, мой сын Джафар ехал, значит, по работе на своём "газончи" по этой самой трассе, и вдруг видит, как откуда ни возьмись, на обочине девушка появилась с поднятой рукой. Стоит себе как ни в чём ни бывало, голосует, значит. Узбечка, красивая, нарядная вся. Не здешняя эта девушка была, не из наших мест. Откуда она там взялась, непонятно. Мой сын клянётся, что за секунду до того не было никого на дороге. Только степь высохшая до одного горизонта да снежные шапки синих гор на другом.
Ну, Джафар, конечно, остановился. Не бросать же такую красавицу на сорокоградусной жаре!

Попросила та довезти её до железнодорожной станции. Рассказала, что в Ташкент едет, в музей тамошний. А когда она рассказывала, а Джафар слушал, заметил он, что у девушки во рту верхних клыков как будто бы и нет, только самые кончики белые да прозрачные из дёсен прорезались. Все зубы кроме этих двух, белые и ровные, на своих местах, как и положено, растут, а в верхней челюсти по бокам от передних резцов вместо клыков две чёрные дырки.
Ну, сын ещё неопытный с девушками, молод, возьми да и спроси её про зубы, что, мол, и как да почему.


А пассажирка рассмеялась и говорит: "Я в музей как раз по этому поводу и еду. Сфотографировать мои зубы учёные люди хотят, обследовать, изучить. Потому, - говорит, - что редкое это явление, чтобы в таком возрасте у людей верхние клыки прорезываться начинали". Как она потом сказала, Джафар? - крикнул старик сидящим на кошме мужчинам. - Я правильно рассказываю, Джафар-джан? Я то слово забыл!

- Вы правильно всё рассказываете, ата, - почтительно ответил юный Джафар, которому по возрасту вести рассказ перед взрослыми мужчинами ещё не полагалось. - А то слово, что вы позабыли, - "феномен".

- Да, Сергей-джан, - снова обратился ко мне рассказчик, - "феномен"; так сказала девушка моему Джафару. Он до самой станции её довёз да там и высадил.

- И что? - нетерпеливо спросил я Керима-аку.

- А ничего, - невозмутимо ответил старик. - Через две недели снова приезжали учёные люди из Ташкента. Горевали сильно. Рассказали, что пропали из музея и горшок и череп тот человеческий, что в том горшке хранился. Вечером накануне кражи перед музеем красивую девушку видели, по приметам с той, что Джафар подвозил, схожую. Только с зубами у неё уже всё нормально было. А смотрителя музейного наутро мёртвым в одном из выставочных залов нашли. На полу лежал перед разбитой витриной. Со следами змеиного укуса на ноге.
Вот мы и подумали, а не эта ли красавица свои зубы в фуражке у Садыка оставила? Не Ай-Гюль ли то была? У змей ведь как, если они свои зубы ядовитые теряют, новые как раз через несколько дней резаться начинают.

- А тот источник под башней, - поинтересовался я, не зная, как мне реагировать на всё услышанное. - И впрямь целебный?

- Точно, Серёжа-джан, - подтвердил Садык. - Кто ту воду пьёт, в старости зрение сохраняет и зубы. И не болеет ничем. Вон у нас в кишлаке фельдшер-табиб последнего Наримхона лечил, когда противоядие ему после змеиного укуса колол да палец на руке резал. С той самой поры работы у него в кишлаке больше нет.

- А что гюрзы, остались? - робко спросил я.

- Остались, только не крупные. Метр, метр двадцать в длину, не больше. А крупные все перевелись. Наверное, Ай-Гюль их с собой увела, - смеясь, ответил Садык. - Завтра пойдём в развалины, сам увидишь. Заодно воды нашей лечебной выпьешь.

Весёлое застолье в доме радушного Садыка-кладоискателя продолжалось далеко за полночь, а потом гости постепенно стали расходиться. Прощаясь, каждый благодарил хозяина за радушие и щедрость, а меня настоятельно приглашал к себе в гости.

В последующие дни я побывал на развалинах крепости Аль-Наджим, ловил там гюрз и пил воду из родника, что вытекает из самого основания старой полуразрушенной башни. Видел я и лаз, который проделали Наримхон с Фархадом и в котором потом нашёл старинный золотой клад Садык-весельчак. Только не рискнул я лезть в тот проход. А почему, не знаю. А вдруг там Ай-Гюль затаилась? Вдруг она и сейчас голову своего любимого Джамала стережёт, ту, что из музея выкрала и на старое место положила? Кто знает...

Вот такая история случилась со мной в те давние и уже такие далёкие времена. Быль то или сказка - решайте сами. Я рассказал, а вы хотите, верьте, хотите - нет.

Share this post


Link to post
Share on other sites
32861389_m.jpg
 
Да святится имя Твоё
 
 
Игорь Шанин
 
 

— Дядь Миша!

Вытягиваю шею, чтобы посмотреть поверх ноутбука в окно. Соседский пацан Сашка повис на заборе, заглядывая в палисадник. Чуть поодаль, стесняясь подходить, мнутся еще трое.

Когда выхожу, Сашка снова кричит:

— Дядь Миша!

— Да тут я, — улыбаюсь. — Что стряслось?

— Мы в лапту играли, мяч к тебе в ограду залетел. Вон туда! Там глянь.

Наклонившись, рыскаю руками по одичавшим зарослям ревеня. Перед глазами все плывет и покачивается, в голове шумит морской прибой. Пальцы сжимают затерявшийся в зелени маленький мячик из красной резины. Сашка ловко ловит его, когда бросаю.

— Спасибо, дядь Миш.

Разглядывает меня с любопытством, не торопясь слезать. Сашке одиннадцать лет, настоящий комок живой энергии, везде успевает. Даже завидно.

— Дядь Миш, — говорит негромко. — А ты че, уже пьяный? Еще же утро.

Изображаю беззаботную ухмылку:

— А у меня отпуск. Что хочу, то и делаю.

Сашка одобрительно кивает. Глаза у него васильковые, точь-в-точь того же цвета, что и ясное августовское небо над головой. На чумазом веснушчатом лице они кажутся почти светящимися.

— А мы ночью в лес пойдем, — шепчет доверительно. — Хочешь с нами?

— Зачем ночью в лес?

— На теней охотиться!

Душу обдает тревожным холодком, и я кошусь поверх Сашкиной головы на рощицу. Мой дом стоит в самом конце улицы, сразу за забором начинается реденький лесок. Туда никто не ходит, потому что «в лесу заблудились тени». Все так говорят. Понятия не имею, что это значит: я здесь меньше месяца, и еще не было времени расспросить кого-нибудь.

— А мамка отпустит? Ночью-то, в лес?

— Ты че! — бледнеет. — Это же все по секрету! Не скажешь ей?

— Не скажу, не скажу, — смеюсь.

Сашка открывает рот, чтобы выдать еще что-то, но тут скрипит калитка у соседей, и он спрыгивает на землю, расцветая радостной улыбкой. Начинается.

Мои соседки — баба Валя и ее дочь Инга — выплывают под солнечный свет с почти лебединой грацией. Худые и невысокие, издалека они кажутся сестрами. На обеих длинные платья, волосы убраны под косынки. Ни на кого не глядя, они неспешно ступают вниз по улице, а Сашка подбегает и выкрикивает:

— Бабка молится — яхта строится!

Инга угрюмо смотрит под ноги, а баба Валя снисходительно качает головой. Давно привыкли. Каждое воскресенье, выходя из дома для похода в церковь, они выслушивают Сашкины прибаутки. С завидным терпением, надо отметить. Я бы надрал мелкому уши, а эти только молчат. С другой стороны, оно и понятно: против нелюдимых теток поднимется вся улица, посмей они наехать на ребенка. Если бы хоть дружили тут с кем-то, то был бы толк, так нет же — Инга постоянно от всех шарахается, а бабу Валю вовсе только по воскресеньям и видно.

Словно ощутив мое внимание, Инга на секунду оборачивается и бросает косой взгляд. Я ойкаю, спохватившись, что красуюсь посреди палисадника в одних только семейниках, и тут же прячусь в дом.

Зеркало на стене в полный рост показывает, каким я только что предстал перед соседями. Взъерошенный, небритый, с торчащими ребрами и острыми коленками. В трусах с желтыми уточками. С воспаленными от ночных посиделок в интернете глазами. Хорошо, хоть не поняли, что я еще и пьяный. А хотя, какая разница.

С Ингой мы последний раз общались, когда меня еще к дедушке гостить отпускали, нам с ней тогда всего по двенадцать было. Получается, почти двадцать лет назад. Носились так же, как сейчас Сашка с друзьями — то мяч, то догонялки, то ловля жуков-стригунов на сваленных около соседского забора досках. Инга была главной сорвиголовой, вечно всех строила и убегала на другие улицы драться. Как и все мальчишки округи, я был по уши в нее влюблен, хотя, в отличие от других, тщательно это скрывал.

 

Даже сейчас, спустя столько времени, могу вспомнить множество деталей, всегда меня смешивших и восхищавших: как Инга вперед всех ныряла в холодную воду на речке, как кидала камни в сорвавшегося с цепи барбоса, как незаметно корчила рожи, когда баба Валя звала на обеденную молитву. У нее еще была старшая сестра Зина, но ее редко видели. Сейчас, наверное, переехала.

Как много держится в голове, оказывается.

На столе около ноутбука недопитый стакан коньяка с колой. Опрокидываю его в рот. Пряная сладость расползается по горлу предвкушением тошноты. Не помню, какой этот стакан по счету. Не помню, когда был первый. Может, вчера утром. Может, позавчера вечером. Коньяка у меня много: мать работает врачом в городской больнице, и благодарные пациенты пополняют ее запасы почти ежедневно, мне остается только утаскивать сколько влезет в руки, когда захожу навестить.

Это она, мать, заставила меня сюда переехать. Дед умер в начале весны, и его хороший домик в пригородном поселке остался пустым. Тогда мать, не особо довольная, что после развода я вернулся под ее крылышко, начала зудеть, мол, нельзя запускать огород. Надо следить за домом, не давать развалиться. Заниматься мелким ремонтом. Много чего еще.

На самом деле она не бросает попытки наладить личную жизнь, а взрослый сын, храпящий в соседней комнате, слишком уж отталкивает ухажеров. Прекрасно все понимая, я в конце концов поддался на уговоры. И тот факт, что она ни разу еще не упрекнула меня за запущенный огород, лишний раз подтверждает очевидное.

Все оказалось не так плохо, как я представлял: дом чистый, большой, с водопроводом и всеми удобствами. Из минусов только ностальгические воспоминания и дорога до работы, занимающая теперь полтора часа вместо привычных пятнадцати минут. Впрочем, сейчас отпуск, так что на ближайший месяц об этом можно забыть.

Рухнув на кровать, закрываю глаза. Шум в голове накатывает волнами, под опущенными веками искрятся звезды и фейерверки. Матрас словно парит над землей, покачиваясь из стороны в сторону. В таком состоянии я всегда стараюсь не попадаться на глаза соседям — тут же начнут трепаться, будто я спиваюсь из-за разбитого сердца, из-за смерти деда или еще из-за чего-нибудь. Они много всякого способны напридумывать. Никто не поверит, что таким образом я всего лишь борюсь со скукой. В последнее время она слишком часто кажется страшнее и непобедимее всего на свете.

Туман в голове рассеивается, и я сажусь в кровати, без особого удивления отмечая розовое зарево за окном — закат. Значит, получилось поспать. Просто отлично.

Плеснув в стакан из открытой бутылки, я полощу теплым коньяком рот и глотаю, не морщась. Шаркаю в кухню, чтобы заглушить голод слипшимися пельменями из холодильника. Пока жую, рассматриваю привычную картину за окном: отсюда видно дом бабы Вали и ее кухню. Там ярко горит свет, делая все происходящее достоянием общественности. Вот сама баба Валя по одну сторону стола, а Инга по другую. Обе сложили перед собой руки, склонив головы. Если бы в глазах не плыло, я бы рассмотрел, как шевелятся их губы. Вечерняя молитва в доме бабы Вали. Наблюдаю каждый день.

Когда снаружи окончательно темнеет, кто-то бросает камешек в окно. Вздрогнув от неожиданности, я поднимаюсь, чтобы выглянуть наружу. Сашка болтается на заборе, глядя выжидающе, как щенок возле миски.

— Дядь Миш! — шепчет, когда выхожу к калитке.

— Чего?

— В смысле «чего»? Мы ж с тобой в лес собирались.

Усмехаюсь:

— Никуда я не собирался, это вы с пацанами собирались.

Сашка забирается выше, рискуя свалиться в заросли ревеня. Жиденького света из окна едва хватает, чтобы разглядеть его взволнованно распахнутые глаза и желтого трансформера на грязной футболке.

— Дядь Миша, мы с пацанами собирались, а никто не смог выйти, — говорит. — Никого не отпустили! Вот я про тебя и вспомнил.

— Тебя-то как отпустили?

— Никак. Мамка рано ложится, а батя в командировке.

Ежась от ночной прохлады, гляжу на него с сомнением:

— А ты представляешь, как нам обоим влетит, если она узнает?

— Да не узнает!

Скажи мне кто-нибудь еще год назад, что ввяжусь в такую глупую авантюру, я бы рассмеялся. Но тут пойдешь на что угодно, чтобы хоть как-то досадить скуке. Хотя, возможно, это сказывается та пара стаканов, что я успел осушить после пробуждения.

— Повиси тогда, я оденусь.

***

Призрачный лучик фонарика на моем телефоне выплескивается на траву, и Сашка тут же шипит:

— Выключи!

— Почему? Мы же далеко отошли, никто не увидит.

— Тени увидят!

Нахмурившись, я выключаю, и мы осторожно крадемся дальше. Ущербная луна заливает все блеклым светом, оставляя в целом мире только два цвета: черный и темно-синий. Похрустывают под ногами ветки, шуршит над головой листва. С каждым шагом лесок, всегда казавшийся мне редким, становится все непролазнее и дремучее. Пахнет влажной землей, грибами, гнилой корой. До сих пор помню все эти запахи. Когда я был маленьким, нам разрешали сюда ходить, но только не далеко. И не ночью, разумеется. Но это все по рациональным соображениям, а не из-за страшилок. В моем детстве по лесу не блуждали тени.

— Сашка, — шепчу. — А что за тени-то?

Я молодец — поперся ночью в лес, даже не разузнав заранее, ради чего.

— Вот мы сейчас сами все и выясним, — отзывается Сашка, с бесстрашной ловкостью лавируя меж корявых берез и хлипких сосен.

— Как это?

— Поймаем их и выспросим. А то никто ничего не знает. Только то, что они тут летают по ночам. Мамка говорит, много кто это видел.

Осматриваюсь по сторонам. Привыкший к темноте взгляд путается в сплетениях черных веток. Пять минут назад еще было видно горящие окошки далеких домов, но теперь тьма обступила со всех сторон и, кажется, подбирается все ближе.

— Сколько тут бывал в детстве, ни разу не слышал такое, — говорю.

— А в то время вроде и не было. Мамка говорит, это началось примерно когда я родился. Говорит, нельзя ходить в лес, потому что тени забирают людей. Говорит, у баб Вали еще одна дочь была, вот ее они забрали.

— Зинку?

— Да.

С трудом выуживаю из пьяной головы воспоминания. Высокая и черноглазая, Зина была старше на целых четыре года, так что мы считали ее почти взрослой. Вечно ругалась с Ингой, и с нами никогда не играла, поэтому я видел ее всего несколько раз, когда проходила мимо с кем-нибудь из старших ребят. Надо выспросить у соседей, куда она на самом деле пропала, тут наверняка все гораздо проще, чем сказки про тени.

Сашка останавливается и вертит головой. В лунном свете получается различить только его силуэт и очертания вздернутого любопытного носа.

— Вот тут давай ждать, — говорит.

— Просто ждать? Это весь твой план?

— Ну да, а что?

— А если дождемся, что делать будем?

Сашка молчит, беспрестанно осматриваясь. Судя по поникшим плечам, вопрос застал его врасплох.

— Ну, поймаем и спросим, что они тут забыли и откуда взялись, — бубнит неуверенно после долгого молчания.

— А если они не скажут, да еще и захотят нас забрать? Как Зинку?

Совсем съежившись, Сашка шепчет:

— Я ж даже никакого оружия не взял. У нас дома топор знаешь какой есть? Вот такенный! — разводит руками. — Мамка им мясо на обед рубит. Дядь Миш, а ты драться умеешь?

— Не особо.

— А оружие есть у тебя с собой?

Пошарив в карманах джинсов, я выуживаю складной нож и привычным движением давлю на кнопку. Раздается щелчок, белый блик скользит по крепкому лезвию.

— Офигеть! — восхищается Сашка. — Дядь Миш, подари?

— Маленький ты еще, чтобы с ножом играться. Да и тут все равно на рукоятке мое имя. Вот здесь, но это днем смотреть надо. Дед мне сам вырезал, когда я еще младше тебя был.

— Значит, тебе можно было нож, а мне нет?

Вздыхаю с важным видом:

— Времена другие были, Сашка.

Лес вокруг темен и безмолвен, только не устают перешептываться березовые кроны. Выпитое пойло постепенно выветривается, и здравый смысл пробуждается в мозгу, царапаясь вопросом, как так вышло, что я оказался ночью посреди леса с соседским пацаном.

— Дядь Миша, а почему ты перестал к деду ездить? — не умолкает Сашка. — Я тыщу раз слышал, как мамка у него про тебя спрашивала. Говорила, хороший внук у него, вежливый и послушный. Спрашивала, где пропадает. Я думал, ты как я, а ты вон какой, совсем взрослый.

— Дед однажды напился и поколотил меня, — говорю медленно, не отрывая трезвеющего взгляда от глуши, где померещилось какое-то движение. — Мать после этого с ним сильно поругалась и больше меня сюда не отпускала.

Не померещилось: что-то темное движется меж деревьев в нескольких десятках шагов от нас. Будто большой кусок черной материи, плывущий по ветру. Он почти сливается с окружающей темнотой, заметить можно только по случайности. Часто моргаю, силясь различить подробности, но тщетно.

— Знаешь что, Сашка, — шепчу, хватая его за плечо. — Пошли отсюда.

— Почему? — удивляется он, уловив в моем голосе дрожь.

— Потому что драться мы не умеем, а топор ты не взял. Если какие-то тени и правда нападут, пиши пропало.

Тащу его в сторону поселка, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Ватная слабость расползается по ногам, сердце колотится так, что грозит сломать ребра. Стиснув зубы, я раз за разом отгоняю ощущение, что кто-то преследует по пятам. Этого не может быть, это все просто показалось. В лесу не могут заблудиться тени. Надо завязывать с бухлом и не слушать впечатлительных детей, вот и все.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем неподалеку снова проступают горящие окна, и тогда мы с Сашкой ускоряем шаг. Когда лес выпускает нас, перед глазами вырастает знакомый дедушкин забор. В кухне горит свет, сквозь занавески видно холодильник и грязную кастрюлю на плите. Остановившись, я наконец позволяю себе обернуться. Никого. Только тонкие березки, белеющие во тьме щербатой корой.

— Дядь Миш, — робко шепчет Сашка. — Ты ведь увидел там что-то, да? Это тени?

— Никого там нет, — отвечаю. — Не ходи туда больше. Там никого нет.

Когда он убегает домой, я отворяю скрипучую калитку. Поскорей бы добраться до бутылки.

***

Следующим вечером просыпаюсь от хлопнувшей входной двери. Закат золотит выцветшие обои, сквозняк играет занавеской. Приподнявшись на локтях, я щурюсь в сторону дверного проема, пытаясь сфокусировать взгляд. Все как в тумане. Стены покачиваются, грозясь свалиться на голову, тающий свет нестерпимо режет глаза.

— Мам, ты? — спрашиваю хрипло.

Тихо скрипят половицы под осторожными шагами, а потом на пороге спальни возникает Инга. Одета в темно-синее платье до пола, на голове платок того же цвета, бледное лицо изображает смятение.

— Прости, пожалуйста.

— Ты чего? — Резко сажусь в кровати, прикрывая трусы одеялом.

— Я звала тебя с улицы, а потом в дверь стучала, но никто не ответил, — говорит. — Вот и зашла без спросу, а то вдруг случилось чего?

— Ничего не случилось. Я... ээ... устал и сплю.

Она пробегает неодобрительным взглядом по столу с ноутбуком, где поблескивает испачканный коричневыми разводами стакан и валяются пустые бутылки.

Изо всех сил стараюсь звучать тактично:

— Ты по делу?

— Да. Мы... У деда твоего мясорубка есть, электрическая. Он всегда разрешал брать, когда нам нужно было. Можно? Я принесу скоро.

— Не видел такую. Не знаю, где лежит.

— Я знаю.

Жму плечами:

— Тогда хоть насовсем забирай.

— Спасибо.

Она выдавливает смущенную улыбку и выходит. Слышно из кухни шум передвигаемых коробок, металлический лязг и звон. Потом опять хлопает дверь, и становится тихо.

Глубоко вздыхаю и тянусь за джинсами, безуспешно пытаясь отогнать чувство стыда. С трудом верится, что эта самая Инга двадцать лет назад хохотала, сжимая в ладонях вырывающуюся лягушку, а потом громко материлась, когда та все-таки ускользнула. Ничего не осталось от той дебоширки в этой серой мышке с платочком на голове, осуждающе рассматривающей пустые бутылки. Это ведь не мне, а ей должно быть неловко.

Успеваю опустошить три стакана, когда раздается стук в дверь, и Инга снова появляется в доме. В руке исходит паром тарелка котлет с жареной картошкой, подмышкой гремит коробка.

— Покушай, — говорит, ставя тарелку на стол. — Мясорубку помыла, на место уберу.

— Я же разрешил себе оставить.

— Вдруг тебе пригодится, жалеть будешь.

Пока я с растущим аппетитом уплетаю ароматный ужин, Инга принимается собирать бутылки в пакет и складывать грязную посуду в раковину. Деловито закатав рукава, она ловко смахивает тряпкой со стола крошки и скрывается в спальне, чтобы вскоре вернуться с еще одним пакетом бутылок.

— Ты чего делаешь? — спрашиваю с набитым ртом.

— Помогаю, — улыбается. — Ты же мне помог, вот и хочу ответить тем же.

Глядя, как она моет посуду, я неуверенно тяну:

— Не нужно, правда. Я сам нормально справляюсь.

Оборачивается с усмешкой:

— Оно и видно.

Закончив, она убирает тарелки в шкаф и берется протирать пыль с полок.

— Слышала, ты женился, — говорит. — Правда?

— Откуда слышала? — удивляюсь. — Меня тут сто лет не было.

— Ну и что? Местным надо о чем-то судачить, вот и обсуждают всех подряд, особенно чужих детей и внуков. Здесь даже если не хочешь, все равно что-нибудь да подслушаешь. Да и дед твой любил поговорить, когда я захаживала.

Без восторга бросаю взгляд в окно на соседские дома.

— Развелся уже, — говорю.

— Поэтому пьешь?

— Со скуки пью. А развелся без драмы, все по обоюдному согласию. Бывает, что люди устают друг от друга, понимаешь?

Инга молча кивает, и я рассматриваю ее с разбуженным вниманием.

— Ты-то почему одна? — спрашиваю.

— Так сложилось. Не нашелся никто, — нервно поводит плечами. — Оно и к лучшему. Провести жизнь в смирении и посвящать ее Богу — так же правильно, как выйти замуж и воспитывать детей. Только спокойнее немного.

Сполоснув руки, она осматривает кухню, старательно удерживая на лице беззаботное выражение.

— Раньше ты так не считала, — говорю.

— Я была маленькая, многого не понимала. Я...

После короткой заминки она подходит к столу и, плеснув в мой стакан из бутылки, одним махом опрокидывает в рот. Округлив глаза, наблюдаю, как стакан со стуком возвращается на место.

— У... У меня кола есть, с ней вкуснее, — говорю сдавленно. — В холодильнике.

Инга качает головой, утирая губы рукавом. Глаза слезятся, на щеках проступает румянец.

— Я больше не буду, — говорит. — Это... Как тебе объяснить? Я... Просто трудно все время вести себя правильно. Иногда хочется сорваться с цепи, это полезно для... Ну, чтобы знать, какое большое значение имеет благочестие. Чтобы выбрать между черным и белым, надо сперва попробовать и то, и другое. Понимаешь?

— Мать тебе ничего не сделает, если запах учует?

— Она уехала. На собрание. Только завтра будет.

— Какое собрание? А, вы же эти, свидетели... Как их там?

— Неважно. Все молятся одному Богу, какое бы имя ему ни придумали. И как бы ни называли сами себя, — звучит заученно и деревянно, как будто ребенок читает стих под елкой.

— А ты правда в это веришь?

— Конечно.

— Если бы верила, не сравнивала бы черное и белое. Ты сомневаешься. По-моему, это хорошо. Ну, что сомневаешься.

— Почему?

— Потому что я помню, что ты не такая. Нельзя же всю жизнь прикидываться правильной, если тебе это не нравится.

Поднимаюсь со стула и стягиваю с головы Инги платок. Густые русые волосы рассыпаются по плечам волнистым потоком. На один миг спадает броня, стряхивается шелуха «благочестия», и озорная соседская девчонка возрождается. Глядя на меня поблескивающими карими глазами, она говорит заплетающимся языком:

— В тот последний год я... Я в тебя влюблена была все лето, а ты не видел. Такой дурак. Потом еще пропал насовсем. Столько времени прошло, я...

Накрываю ее рот своим. Губы влажные и жаркие, на языке еще держится привкус коньяка. Одной рукой прижимая Ингу к себе, другой расстегиваю молнию на платье с такой легкостью, будто делал это уже тысячу раз. Шуршит ткань, ладонь ползет по нежной коже. Изгиб талии, выпирающие позвонки, мягкая грудь. Пьяное сознание отключается, все мысли встают на паузу, остаются только тактильные ощущения: ее тонкие осторожные пальцы на моем животе, горячее дыхание на шее, щекочущее прикосновение волос к плечу. И запах — молочный, домашний запах тела, впитывающийся в каждую мою клетку, проникающий до самого мозга костей.

Проходит несколько минут, часов или дней, когда волна наслаждения отступает. Осознаю, что мы лежим в постели, запутанные в простынях. Лицо Инги так близко, что можно пересчитать все реснички. Мозг неторопливо проваливается в сон, едва успев уловить ее слова:

— Больше не ходи в лес.

***

Утром, пошарив рукой по кровати и не найдя Ингу, я открываю глаза. Свет заполняет спальню до краев, в открытое окно слышно чью-то собаку, заливающуюся визгливым лаем. Принимаю сидячее положение и осматриваюсь, чтобы с упавшим сердцем убедиться: один. Внутри разворачивается холодная пустота, и я прижимаю ладони к пульсирующим вискам, пытаясь не выпасть из равновесия. Воспоминания о вечере путаные и нечеткие, сейчас я даже не уверен, что все произошло на самом деле. И правда, это было слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью.

Из самокопания меня вырывает звук хлопнувшей двери. Слышно какую-то возню на кухне, плеск воды в раковине. Потом в комнату осторожно заглядывает Инга:

— Проснулся уже?

Тут же подпрыгиваю с постели и обнимаю ее, улавливая запах шампуня с волос:

— Я боялся, что мне все просто приснилось.

Она смеется, отстраняясь.

— Я за этим вернулась, — машет тарелкой. — Чуть не забыла, представляешь? Мама уже совсем скоро приедет, так бы я на подольше осталась.

— Сможешь придти сегодня?

Инга становится хмурой:

— Нет. Если честно, то, что было вчера, это... Ну, плохо. Этого не должно было случиться. Ты никому не скажешь? А то поползут слухи, что я... Ну... Для мамы это будет удар.

— Я и не думал никому говорить. Но это не было плохо. Я этого хотел. И ты хотела, да?

Смущенно кивает.

— Значит, все хорошо! — говорю. — Не надо переживать. Я хочу, чтобы ты еще пришла.

— Это когда мамы дома не будет, — улыбается.

— А когда у нее следующее собрание?

— Ты узнаешь первым!

Подарив поцелуй в щеку на прощание, Инга разворачивается к выходу, но я окликаю:

— Погоди! Откуда ты знаешь, что я был в лесу?

Она оборачивается, мгновенно делаясь серьезной.

— Видела вас с Сашкой в окно.

— И почему туда нельзя?

Долго не сводит оценивающего взгляда, будто прикидывая, поверю я или нет, а потом отвечает:

— В лесу тени заблудились.

И уходит.

***

Теперь каждую ночь мне является темное нечто из леса. Марая стены и пол липкой смолой, оно просачивается сквозь дверь и скользит по дому сгустком плотного тумана. Улавливает мое неровное дыхание и направляется в спальню, а позади остается только чернь. Пока ворочаюсь, не в силах сбросить сонное оцепенение, нечто нависает надо мной и постепенно обретает вид девушки в длинном платье — это Зина, какой я ее запомнил. Волосы спутаны, зубы оскалены. Она склоняется, чтобы сдавить мне горло черными пальцами, и я открываю рот, но не могу издать ни звука. Черное лицо Зины кривится в гримасе ненависти, когда я нашариваю рукой невесть откуда взявшийся дедушкин складной нож и с размаху вгоняю ей в голову. Только после этого, шипя и извиваясь, Зина пропадает.

Я кашляю и просыпаюсь, невольно прижимая руки к груди в попытке угомонить разогнавшееся сердце. Простыня скомкана, одеяло мокрое от пота. В комнате светло — похоже, уже позднее утро. Несмотря на плохие сны, каждый раз радуюсь, что получается возвращаться в здоровый режим: бессонные пьяные ночи и дневные отсыпания слишком уж изматывали.

В открытое окно врывается звонкий Сашкин голос:

— Бабка кается — мерс окупается!

Значит, уже воскресенье. Опять.

Одевшись, шаркаю в кухню, где делаю глазунью на завтрак, привычно оценивая обстановку — не требуется ли уборка. Когда Инга придет в следующий раз, не позволю браться за грязную работу. Мы будем тратить время только друг на друга.

Мать говорит, кошмары снятся из-за того, что я вышел из запоя. Говорит «скажи спасибо, что до белочки не докатился, а то ловил бы сейчас по углам чертиков». Значит, сны надо просто переждать. Перетерпеть. Как и все плохое, они однажды закончатся. Честно говоря, я думал, будет гораздо хуже, ожидал мучительных ломок. Но мне просто-напросто не до этого: в голове только Инга, застряла между полушарий мозга раскаленной спицей, никак не вытащить. Словно время повернуло назад, одним махом превратив меня в двенадцатилетнего влюбленного мальчишку из того лета.

Каждый день я занимаюсь готовкой, уборкой, ничегонеделанием с ноутбуком и подглядыванием в кухонное окно за молящимися Ингой и бабой Валей. Когда опускаются сумерки, вооружаюсь найденным в дедовой кладовке биноклем и крадусь через заросший огород к удобному месту на заборе, где можно с комфортом разместиться, чтобы наблюдать за лесом, выискивая заблудившиеся тени. Это немного отвлекает.

Пока солнце еще краснит горизонт, отдавая остатки света, в лесу видно почти все: сутулые деревца, украшенные хвоей или листьями, кусты шиповника с тяжелыми алыми ягодами и даже скачущих по веткам белок. Бинокль выдает все детали, каждая мелочь как на ладони. А потом наступает ночь, и, если небо чистое, луна со звездами заливают все призрачным серебром. Напрягаю глаза, высматривая меж стволов любое движение. Порой тут или там чудится чье-то присутствие, но стоит приглядеться чуть внимательнее, и становится ясно, что это лишь ветер, перебирающий листву. Никаких теней. Я сижу так по два или три часа, пока прохлада и сонливость не вынуждают возвращаться в дом.

Проходит еще неделя. Инга не появляется, и я не представляю, как до нее достучаться, под каким предлогом зайти в гости так, чтобы никто ничего не заподозрил. Ежеминутно вынашивая все новые планы, я проживаю день за днем в пустоте и ожидании.

В следующее воскресенье просыпаюсь пораньше. Наспех натягиваю джинсы с футболкой и выбираюсь в палисадник, где неумело делаю вид, что избавляюсь от сорняков. Сквозь забор видно Сашку с друзьями. Без энтузиазма пиная видавший виды футбольный мяч, они то и дело оглядываются на калитку бабы Вали. Значит, уже скоро.

И в самом деле, проходит меньше получаса, когда раздается знакомый скрип, и Сашка, забыв обо всем на свете, вопит:

— Молились-молились — хером подавились!

Ничего не слыша, я не свожу глаз с Инги. Она поправляет платок на голове и осторожно ступает по разбитой дороге, обходя глубокие трещины. Стройная фигурка в привычном темно-синем платье кажется выполненной из хрусталя. Вот бы забрать себе и поставить на самое видно место, чтобы ухаживать, оберегать и поклоняться.

Застываю, надеясь, что она обернется, и я смогу незаметно махнуть рукой. Подмигнуть. Улыбнуться. Что угодно, лишь бы напомнить о себе, дать понять, что я все еще жду.

Но Инга и баба Валя скрываются за поворотом, не глядя по сторонам. Раздраженно цокнув, я подманиваю пальцем Сашку. Он подбегает и, радостно улыбаясь, вскарабкивается на забор. В синих глазах искрится радостное ожидание, будто заслужил похвалы.

— И чего ты до них доколупался? — спрашиваю.

Радость сменяется удивлением.

— Дядь Миш, они же ку-ку! — крутит пальцем у виска.

— Почему это?

— Потому что молятся по десять раз на дню и в церковь ходят.

— Ну и что? Они же тебе не мешают. Любой человек имеет право верить во что хочет и заниматься тем, что нравится.

Сашка хитро щурится:

— Ты просто с Ингой мутишь, вот и заступаешься!

По спине пробегают неприятные мурашки.

— С чего ты взял?

— Мамка бате говорила, что видела, как она к тебе пришла, а ушла только утром. Да все уже зна... Ай!

Появившаяся из ниоткуда тетя Катя, Сашкина мама, сдергивает его за ухо с забора:

— А ну марш домой, и чтоб я тебя сегодня больше не слышала!

Тихо ругаясь и обиженно оглядываясь, Сашка скрывается из виду. Пока стою, растерянно сжимая в кулаках вырванную траву, тетя Катя принимается лебезить:

— Миш, не слушай этого дурака, постоянно выдумывает всякую ерунду, а мне потом со стыда хоть под землю провались!

Толстые раскрасневшиеся щеки подрагивают на каждом слове как холодец, а глаза бегают из стороны в сторону. Тетя Катя — женщина дородная и грозная. Даже будучи студенткой, она умудрялась наводить на маленьких нас ужас. Но теперь выглядит как нашкодивший ребенок. Выбрасываю зелень и отряхиваю с ладоней землю, прикладывая немало усилий, чтобы сохранить внешнее спокойствие.

— Теть Кать, а куда Зинка пропала? — спрашиваю.

На секунду она удивленно замирает, а потом, обрадованная сменой темы, докладывает:

— А не знает никто. Тут вообще непонятная история. Она пропала-то когда? Лет десять вот уже, если не больше. Много слухов было. В то время у Инги ухажер был с города, вот он к ней приезжал каждые выходные с цветами, жениться собирались.

— Разве? — Сердце замедляет ход.

— Ну да! И вот понравился этот хахаль Зинке, она его и отбила, представляешь? Помню, целую неделю из их дома на всю улицу ругань слышно было — сестрички из-за мужика ссорились.

Невольно кошусь в сторону дома бабы Вали. Вялые фиалки безучастно выглядывают в окна, видно ковер на стене и старую люстру с пластмассовыми кристаллами-висюльками.

— И причем тут все это? — говорю. — Я ж спрашивал про Зинкину пропажу.

— Ну так я и рассказываю тебе про Зинкину пропажу! Тот хахаль перестал приезжать, а скоро и сама Зинка исчезла. Говорят, к нему в город убежала. Собралась, мол, ночью, да и сгинула, пока никто не видит. Она ж всегда строптивая была, таким на месте не сидится, все им по-своему устраивать надо.

— А это прям точно известно, что в город сбежала?

Тетя Катя жмет плечами:

— Да тут ничего не известно точно. Говорят, вестей от нее с тех пор так и не было — ни звонит, ни приезжает. Но это, наверное, потому, что живется ей там хорошо. А, еще милиция была, помню, чего-то походили, поспрашивали у людей про Зинку. Вроде даже поиски какие-то были, но все без толку.

— А тени в лесу?

Широкое лицо тети Кати тут же мрачнеет.

— А тени — это тоже слухи, — говорит, понижая голос. — Как раз в то время примерно, ну, когда Зинка убежала, стали замечать, что ходит в лесу кто-то по ночам. Блуждает. Как будто выход ищет, а найти не может. Хрен его знает, правда это или нет, но без особой нужды в лес теперь никто не суется. А детям, чтоб не шастали где не надо, рассказываем, что жила тут такая девочка Зина, которую эти тени утащили, когда пошла без спросу в лес. Действует отлично, скажу я тебе!

Невольно усмехаюсь.

— Вот только интересно получится, — продолжает тетя Катя, — если Зинка вернется жива-здорова. Что мне тогда Сашке наврать?

***

Вечером в дверь кто-то тихонько стучит, и, едва я приоткрываю, внутрь юркает Инга. Голова опущена, глаза бегают по углам, дыхание частое и прерывистое. Крепко обнимаю ее, отгоняя недоумение и растерянность. Худая, хрупкая и теплая, она кажется в моих руках пойманным напуганным мышонком. Вдыхая запах ее одежды — выпечка и ладан, — я стараюсь в полной мере впитать реальность происходящего. За прошедшее с прошлой встречи время уже начало казаться, что следующей не случится, что это просто несбыточная мечта или глупая фантазия.

— Ты чего? — спрашиваю шепотом.

— Я… Мне надо… Я… Надо сказать… Должна…

Она утыкается в мою грудь лицом и трясется от рыданий. Футболка мгновенно пропитывается слезами. Ничего не понимая, глажу ее по спине и повторяю «что случилось?». Инга пытается ответить, но из-за плача все слова превращаются в неразборчивый набор утробных звуков. В конце концов она берет мою ладонь и кладет себе на живот. Секунду или две я пытаюсь понять, что это значит, а потом догадка взрывается в голове громкой хлопушкой.

— Правда? — выдыхаю.

Она поднимает воспаленный зареванный взгляд и кивает, прикусив губу. Чудится, что кто-то открыл маленькую дверцу, и внутрь, в самую мою душу, хлынул яркий солнечный свет, заливая все теплом, выжигая все темное.

— Это же прекрасно! — говорю. — Это прекрасно! Чего плакать-то?

Тяжело сглотнув, Инга шепчет, все еще давясь рыданиями:

— Ребенок… Когда… Когда его вне брака… Это грех. Нельзя. Так нельзя.

Ни на секунду не задумавшись, я решаю:

— Значит, поженимся!

В ее глазах проблескивает надежда:

— Серьезно? Когда?

— Да хоть завтра. Тут чем раньше, тем лучше.

— Никто ведь не узнает? Ну, что ребенок был до… — Инга спрашивает это будто не у меня, а у стен, что-то прикидывая в уме.

— Никто. Никто ничего не узнает и не скажет. Это будет наш секрет.

Неуверенно улыбнувшись, она приподнимается на носочках, чтобы чмокнуть меня. На губах остается солоноватый привкус слез. Пытаюсь поймать за талию и снова обнять, но она ускользает:

— Домой пора. Я маме сказала, что на пару минут. Надо еще придумать, как это все ей подать. Я так рада, что ты сюда вернулся!

***

Позже, битый час проворочавшись в кровати из-за мешающего заснуть радостного предвкушения, я вспоминаю, что забыл сегодня о ночном дежурстве на заборе. Значит, пора наверстать, раз уж все равно бессонница.

Ночь уже вошла в полную силу, но на небе ни облачка. Лунный свет выхватывает из темноты силуэты и образы. Сидя на заборе, я не отрываюсь от бинокля и воображаю реакцию матери на новую невестку. Таких сюрпризов я ей еще не подкидывал. Впрочем, мать в любом случае будет рада, особенно если пореже ее навещать. Что насчет Инги — нужно скорее перевезти ее к себе, дать больше свободы, а там, глядишь, и ослабнет жесткое влияние веры. Быть может, та девчонка с лягушкой в руках вернется насовсем.

Отвлеченный мыслями, я не сразу замечаю едва уловимое движение среди деревьев. Перехватываю бинокль поудобнее и внимательно щурюсь, пытаясь понять, привиделось или нет. Проходит несколько минут, прежде чем взгляд снова цепляется за кусок плотной темноты, медленно ползущий по лесу. Дыхание сбивается от неожиданного осознания: это человек. Можно различить очертания плеч, низко склоненную голову, покачивающиеся при ходьбе руки. Кто-то бредет среди ночи по лесу, вполне реальный и осязаемый, не имеющий никакого отношения к потусторонним теням. Вопрос только в том, что ему там нужно.

Отнимаю бинокль от глаз, чтобы прикинуть расстояние. Лес совсем рядом, но непросто будет нагнать незнакомца, не потеряв при этом из виду среди деревьев. А ведь еще надо постараться остаться незамеченным, хотя бы поначалу, чтобы успеть выяснить, почему кто-то ходит по ночам в лес, пугая весь поселок.

Больше не позволяя себе тратить время на размышления, я спрыгиваю с забора и ныряю в неуютные объятия рощи. Ветви тут же лезут в лицо, норовя попасть по глазам, поэтому приходится пригибаться и выставлять руки вперед. Под ногами пружинят мох и хвоя, но порой попадается веточка, и тогда кажется, будто хруст разносится далеко вокруг, выдавая меня с потрохами. Футболка липнет к взмокшей спине, а домашние тапки, в которых я выбрался для заборных посиделок, нахватались грязи и сосновых иголок. Бинокль болтается на шейном ремешке и бьет по животу, раскачиваясь туда-сюда как маятник. Тяжело дыша, не свожу глаз с постепенно приближающегося человеческого силуэта.

Когда он останавливается и вертит головой, я прячусь за ближайшей березой, с нахлынувшим волнением понимая, что ее тонкий ствол закрывает меня не лучше дедушкиной швабры. Остается уповать только на то, что разбавленная лунным молоком темнота скроет то, что было бы очевидно днем. Проходит несколько тягучих секунд, когда я набираюсь смелости, чтобы выглянуть.

В первое мгновение кажется, будто человек исчез, но потом я различаю, что он просто опустился на колени в молитвенную позу рядом с раскидистым кустом дикой смородины. Затаив дыхание, я осторожно подбираюсь ближе, и ушей касается шепот. Слов не разобрать, только бесконечное монотонное бормотание.

Широко распахиваю глаза, когда удается различить детали: длинное платье, разметавшиеся по плечам волосы. Это Зинка, какой она являлась в моих снах — вся черная, словно извалялась в саже. Я подхожу ближе, выуживая из кармана нож. Так она все расскажет. Когда жму кнопку, лезвие спугивает осторожную тишину резким щелчком.

Зина тут же поднимается на ноги и разворачивается, собираясь бежать, но я настигаю ее в два больших шага. Хватаю за локоть, чтобы повернуть к себе лицом, одновременно предупреждающе поднимая нож. И удивленно замираю. Теперь, когда мы совсем близко, луна стряхивает иллюзию темноты, позволяя увидеть, что нет никакой сажи, всего лишь черная одежда и закрывающие лицо растрепанные волосы.

И что это не Зина, а баба Валя.

С хрипом вдыхая воздух, она дрожащей рукой несмело вынимает нож из моих пальцев.

— Ты что же это, Мишенька, — говорит, — убить меня задумал?

— Нет, я... Я... — От шока все слова позабылись. — Я...

— Напугал ты меня, мой хороший. Нельзя так со старыми людьми.

Маленькая и тощая, она трясется передо мной, напоминая соломинку на ветру. Видно, как поблескивают в темноте слезящиеся глаза.

— А в-вы что тут делаете, баб Валь? — спрашиваю.

— Я бы ответила, если бы тебя это касалось, — скрипучий голос звучит на удивление спокойно и строго. — Но тебе, мой хороший, вообще не следует задавать вопросы. Кто умножает познания, умножает скорбь. И без того из-за тебя столько нехорошего.

— Нехорошего?

— Ступай домой, Мишенька.

Она отворачивается и уходит, теряясь в черноте леса, а я так и стою на месте. Сердце ворочается внутри большим куском льда, пуская по жилам парализующий холод. Так проходит целая вечность, а потом я заставляю себя повернуться к кусту смородины, где молилась баба Валя. В голове только одна догадка.

Как во сне я опускаюсь на колени и запускаю пальцы в землю. Мягкий лесной настил поддается легко, трава и мох летят в стороны, когда начинаю разгребать. Шевелятся черви и жуки, в нос бьет сырой запах гнилой листвы. Рвутся похожие на паутину ниточки корней. Боясь даже моргнуть, я копаю все глубже, а земля делается все более твердой. Наверное, вовсе собирается обратиться в камень, так и не раскрыв чужих секретов.

Успеваю потерять счет времени и сломавшимся ногтям, когда рука вместо очередной горсти почвы хватает что-то узкое и твердое. Вскрикнув, я брезгливо отбрасываю находку и поднимаюсь на затекшие ноги, неверяще глядя в разрытую яму. Там в лунном свете белеет длинная кость, и мне не нужны никакие медицинские экспертизы, чтобы понять, поверить, что она человеческая. Вот куда пропала Зина.

Убегаю из леса, напарываясь на шипы и ветки. В голове стучит сотня раскаленных металлических шариков, перед взором то и дело меркнет. Слабой волной накатывает удивление, когда на горизонте проступают крыши домов: каким-то чудом умудрился выбрать правильное направление. Когда, обессилевший и едва дышащий, я вваливаюсь в дом, из зеркала пялится расцарапанное лицо с распухшими глазами. Сквозь прорехи в грязной футболке видно, как ходит ходуном грудь.

Достав из холодильника бутылку, свинчиваю крышку и с жадностью припадаю к горлышку. Нутро обжигает нестерпимым пламенем, но, зажмурившись, я делаю один глоток за другим, покуда хватает дыхания, а потом отбрасываю бутылку и сажусь прямо на пол.

Это слишком неправильно. Надо звонить в полицию. Рассказать, что нашел в лесу. Я должен поступить так, нет других вариантов. Пусть они разбираются с бабой Валей, пусть им она вешает про познания и скорбь. Но что будет с Ингой?

«Больше не ходи в лес».

Значит, она все знает. Знает, что случилось с сестрой, но никому не рассказывает. Почему?

Прижимаю ладони к лицу с такой силой, что в глазах рассыпаются искры. Мысли мельтешат, мечутся, сталкиваются друг с другом как подхваченные ветром осенние листья. Не получается сосредоточиться. Не получается понять, что надо делать.

Выругавшись, поднимаюсь на ноги. Нужно все выяснить, а потом уже принимать решение.

Небо на горизонте набирается синим светом, готовясь показать рассвет. Перед глазами шатаются соседские дома с погасшими окнами, разбитая дорога, калитка бабы Вали, крыльцо ее дома. Я стучу в дверь со всего размаху несколько минут, прежде чем она приоткрывается. В щель видно морщинистую щеку и настороженный глаз.

— Так и знала, что ты придешь.

— Что вы там делали? — машу рукой в сторону леса.

Баба Валя отвечает неожиданно прямолинейно:

— Молилась на могиле дочери.

— Почему она там? Что случилось?

Она долго молчит, глядя с осуждением, а потом отвечает:

— Зина согрешила.

— Как это?

— Она зачала от жениха Инги. Вне брака.

— Ну и что?

Старушечье лицо искажает злая гримаса:

— То, что она обрекла и себя, и ребенка гореть в аду. Молодая дурочка не слушала маму. Перечеркнула одним мимолетным удовольствием свою бессмертную душу. Я не могла этого допустить. Пришлось очистить ее от греха.

— Как очистить? Убив и закопав в лесу?

— Именно так. Ее кровь и все ее грехи теперь на мне. Я буду расплачиваться ради того, чтобы она пребывала в раю. Материнская любовь всесильна как сам Господь.

Превозмогая шум в ушах и головную боль, я спрашиваю:

— Почему... Почему Инга никому не сказала?

— Потому что знает, что я поступила правильно. Безбожнику не постичь праведности такого поступка. Тебе тяжело все это принять. Но Бог...

Срываюсь на крик:

— Да Бог тут ни при чем! Ты просто поехавшая бабка, вот и все! Тебя лечить надо. Ты дочь свою убила, понимаешь? Ты дочь убила из-за какой-то глупости. Я сейчас вызову ментов, и тебя за все накажут, я...

— Не накажут. Только Бог имеет право меня наказать. И я приму любое Его наказание, когда придет время. Буду страдать до скончания вечности, зная, что спасла дочерей.

Темнота медленно уступает утреннему свету, и я различаю на шее бабы Вали багровые брызги. Желудок скручивается в болезненном спазме.

— В смысле «дочерей»? Где Инга?

— Она думала, что я не узнаю. Хотела обмануть. Но материнская любовь не...

С силой толкаю дверь, и баба Валя падает на пол, визгливо вскрикивая. В доме сумрачно и пахнет благовониями. Косясь на расставленные по полкам иконы, я бегло осматриваю кухню и гостиную. Везде чисто и уютно, каждая поверхность укрыта плетеными салфетками, урчащий холодильник украшен магнитиками с ликами святых. Радушная атмосфера никак не вяжется с пожирающим меня ужасом, и это дезориентирует сильнее выпитого коньяка.

В дальней спальне две широкие кровати. Одна опрятно заправлена, а на другой, пялясь в потолок неподвижным взглядом, лежит Инга, и вся ночнушка у нее пропитана кровью. Из груди торчит рукоять моего ножа. Обреченно спохватываюсь, что баба Валя так и не вернула его, когда забрала в лесу.

Разинув рот в немом крике, я опускаюсь на колени и хватаюсь за рукоять, но тут же отдергиваю руку — мать говорит, лезвие надо оставлять в ране до приезда врачей, это замедлит кровотечение.

— Инга!

Убираю волосы с ее лица.

— Инга, посмотри на меня.

Мутные глаза не отрываются от потолка, а щеки, хоть и теплые, хранят неестественную бледность.

— Я вызову врачей. У меня мама врач, ты знаешь? Я вызову. Она говорит... Я... Инга. Говорит, что надо. Я вызову. Инга. Инга.

Чувствую, как мое лицо полыхает от слез, а в горле пульсирует большой горячий ком. Пока все в голове разрывается на куски и ошметки, я целую мертвые Ингины губы, и плотный непроглядный туман накрывает сознание. Все становится туманом. В нем слышно сирены полиции и скорой помощи, можно даже различить красно-синие блики мигалок. Чей-то голос: «ворвался с ножом... я пыталась не дать... пьяный... она забеременела, он не хотел...». Кто-то грубо тащит меня, хлопают двери — сначала автомобильная, потом множество обычных. Сквозь мглу перед глазами мельтешат чьи-то лица, все незнакомые и недоброжелательные. «Твой нож, твои отпечатки». Я что-то говорю в ответ, и они удовлетворенно кивают, снова и снова проваливаясь во мрак.

Время теряет весомость, только туман имеет значение. Он скрадывает углы, прячет все, укрывает от опасностей. В тумане меня таскают туда-сюда, что-то рассказывают, требуют говорить, но не могут ничего сделать. Бесконечные вопросы, листы бумаги с нечитаемым текстом, чей-то плач — все это не дотягивается до меня, бессильно мелькая вдалеке. Целыми днями, неделями, месяцами. Может, годами или десятилетиями — неважно. Я останусь в тумане навсегда, чтобы больше никто не причинил боль.

Голос матери слышится отовсюду одновременно: «Тебя признали невменяемым. Придется потерпеть. Не знаю, как долго. Просто терпи, я тебя вытащу».

Скоро туман немного рассеивается, но не уходит полностью. Вокруг серая комната, где нет ничего острого, кроме взглядов людей в белых одеждах. Они приходят днем, кладут что-то мне в рот, заставляют глотать и уходят. Есть другие, кто всегда рядом, но они похожи на растения в горшках, их почти не видно в углах из-за мглы. Они стонут, хихикают, всхлипывают и бубнят. Бесконечно.

Время снова настигает меня, заново уча отличать дни друг от друга. Оно подсказывает, где вчера, а где сегодня, и когда сегодня превращается во вчера. Я всегда жду, что наступит светлый день, и боюсь прихода темной ночи. Потому что здесь мне всегда снится один и тот же сон: как я стою в темноте посреди дедушкиного дома и смотрю в окно, а там баба Валя у себя в кухне складывает руки перед лицом и молится.

Теперь одна.

Share this post


Link to post
Share on other sites

32862573_m.jpg

 

Трупы бывают разные

 

 

Игорь Поветкин

 

 

 

Все участники этой истории давно уже спят под могильными холмами, и потому я не уроню ничьих чести и достоинства, а ежели и привру маленько, так некому меня на том за руку поймать, потому как свидетелей той поры уже не осталось. Говорю же, умерли все.

Я тогда только приступил исправлять должность следователя районной прокуратуры и был совсем юным и наивным молокососом.

Помню, от бремени ответственности я, важничая, даже курить начал. Папиросы "Герцеговина Флор".

В прокуроры мне достался матёрый дядька по прозвищу Хокку. Среднего роста, плотный телом, с залысинами, тонкой шеей, большим животом и маленькими, близко посаженными к переносице карими глазами, он почему-то напоминал мне пластилинового ёжика из одноимённого мультфильма. Старший советник юстиции, он мёртвой хваткой держал всю округу. Звали его так не потому, что он слыл любителем японской поэзии, нет, хотя Хокку литературу ценил и был страстным коллекционером-книжником. Когда он начинал яриться на подчинённых, а особенно на милицейских, являвшихся к нему на подпись с дурно оформленными документами, прокурор, зверея, терял дыхание и начинал прикашливать и перхать горлом, типа: "кхе-кхе, кх-кх, хк-хк". За то и наградили его таким прозвищем.

Свирепый был прокурор, но, всё же любили его. Любили за то, что своих в обиду не давал,  перед начальством на брюхо не падал, понапрасну чужие головы не рубил и не брал взяток. Честный был мужик. Секач.

Прокуратура наша располагалась в аккуратном одноэтажном особнячке с собственным небольшим фруктовым садом и внутренним двориком. Летом по пути в туалет можно было сорвать прямо с ветки и съесть, сидя над очком, яблоко или грушу, абрикос или сливу. На выбор, по сезону.

Здание стояло в тупичке на извилистой и симпатичной, вечно дремлющей тихой улочке с частными домами, заросшими бузиной, орехом и сиренью. Мне всегда почему-то казалось, что наш проулок - это место, в котором укрылось и затаилось от мира остановившееся время. До сих пор с улыбкой вспоминаю ту райскую умиротворяющую пастораль...

Однажды в рабочий день, а у меня, к слову, все дни тогда были - рабочие, Хокку вызвал меня к себе в кабинет. Я вошёл в маленькую квадратную комнату, посреди коей буквой "Т" стоял служебный стол прокурора, за которым, откинувшись на спинку кресла, сидел Хокку, оскалясь папиросой в стиснутых зубах. Справа от стола находился сейф, большой и высокий, выкрашенный когда-то красной, теперь почти полностью слезшей, масляной краской, с тяжёлыми резными вензелями и узорами из накладной стали на дверце и углах. Весил он около восьмисот килограммов! Сейф стоял не просто на полу, понятно, что никакой деревянный пол выдержать такую чудовищную массу был не в состоянии, а на специально под него сделанной армированной железобетонной подушке. Это был раритет дореволюционных лет, времён, эх, чтобы не соврать, его императорского величества Александра Первого. Или Второго. Не помню. Да и не знаю. Но не в том дело. Просто не было во всей прокуратуре Союза второго такого сейфа, и Хокку сим фактом страшно гордился. Даже экскурсии к себе в кабинет водил. Многие районные начальники Хокке откровенно завидовали.

Да что там районные!

Прокурор края как-то тоже запал на этот сейф и предложил Хокке джентльменское соглашение: сейф в обмен на новую красную "шестёрку" с итальянским двигателем. Но Хокку обложил дерзкого матом и деликатно отказал. Вместо новой машины к Хокке в район прибыла комиссия натасканных проверяющих, которая оперативно вскрыла массу недостатков в организации канцелярского делопроизводства, за что мой шеф получил выговор с лишением премий на весь период действия дисциплинарного взыскания.

Но царский сейф был спасён.

Хокку вертел на пальце ключи от железного саркофага, длинные, с богатыми резными бородками и, сощурившись сквозь табачный дым, смотрел на меня.

- Вызывали, Геннадий Митрофанович? - робко поинтересовался я. Именно, робко, поскольку в кабинете моего прокурора я всегда робел. А кто в нём не робел? Не было таких. Потому что это был Хокку! Да ещё на фоне императорского раритета! Такой комбинации не выдерживал никто. Даже законченные злодеи после недолгого разговора с Хоккой с глазу на глаз, как правило, с прямой спиной сидели за приставным столом и с гримасами раскаяния усердно строчили явки с повинной о своих корыстных и кровавых приключениях. А Хокку, снисходительно глядя на топчущихся в дверях следователей и оперов, победно вертел на пальце руки свои знаменитые фигуристые ключи.

***

Значения этих ключей я поначалу не понимал.

Узнал позже.

Было у меня в производстве дело об убийстве восьмимесячной девочки. Подозрение пало на отца, с которым я долго безуспешно бился у себя в кабинете. Худой испитой мужик средних лет упрямо бубнил мне про то, как дочка неожиданно вывернулась из его рук и головкой ударилась об пол.

-Мы на квартире живём, - гнусаво жаловался он, - ну, попросили нас... Жена пошла новую искать, а я с дитём остался. А оно и плачет и плачет. Я её на руки взял, а она возьми да и вывернись у меня...

- И что, прямо на пол? - допрашивал я.

- Так ведь я и говорю, гражданин начальник. Именно, головушкой.

Утром, по пути на работу, я побывал в морге на вскрытии и видел на железном столе остывшее тельце маленького человека, совсем недавно только начавшего было жить. К моменту допроса отца погибшего ребёнка я уже знал, что на черепе трупа девочки имелись два вдавленных перелома. Это обстоятельство однозначно свидетельствовало об умышленном убийстве. При падении младенца головой на плоскую деревянную поверхность повреждений не остаётся по одной простой причине. У малышей вместо костей черепа - упругие подвижные хрящи, которые при соударении ведут себя подобно резиновому мячу, сжимаясь, и затем возвращаясь в исходное положение. "Били чем-то твёрдым, но не жёстким. С невыраженными краями. Вероятнее всего, основанием ладони. Два удара, не меньше", - зло поморщился эксперт.

Второй час кряду я терпеливо слушал жалкие оправдания нелюдя.

В дверь заглянул Хокку.

- Не колется? - он выпустил изо рта сизую струю дыма, легко поплывшую по кабинету.

- Никак нет, - поднялся я из-за стола.

- Заведи, - распорядился прокурор и закрыл дверь.

Я взял под руку растерявшегося мужчину и, кивнув ожидающему в канцелярии конвою, провёл подозреваемого в прокурорский кабинет.

Хокку сидел за столом и молча вертел на пальце свои ключи. Потом встал, подошёл к сейфу и не торопясь, демонстративно, по очереди, стал вставлять ключи в отверстия замочных скважин, со скрежетом открывая и закрывая мощные столетние запоры.

- Понимаешь? - доброжелательно обратился Хокку к подозреваемому.

Судорожно, словно автоматным затвором, передёрнув кадыком в горле, тот в ответ лишь растеряно затряс головой, поросшей редкими и сальными русыми волосами.

- Не понимаешь, - констатировал прокурор и усмехнулся.

Он вытащил ключ, медленно обошёл стол и остановился перед сидящим. Хокку смотрел на него, приветливо улыбаясь, и вдруг неожиданно резко наклонился вперёд всем корпусом.

Держа ключи бородками вверх прямо перед глазами испуганного ублюдка, Хокку взревел так, что дрогнула листва деревьев за окнами его кабинета:

- Я сейчас открою ещё один замок! Твою мерзкую задницу! Вставлю, и буду проворачивать до тех пор, пока ты не высрешь собственное хле.б.ало! - с ора Хокку перешёл на исступлённый хрип, в ярости тыча ключами в самое лицо убийцы так, что я даже испугался как бы он не лишил того глаз или не порвал ему ноздри. - Ты меня понял, урод?

Перевоплощение прокурора было столь убедительным, что уже через две минуты незадачливый папаша, трясясь и потея, собственноручно излагал в протоколе про то, как убивал своего ребёнка.

Немного позже в следственном изоляторе сокамерники лезвием, выданным в камеру для бритья, по очереди побрившись, отрезали упырю-детоубийце половой член.

***

- Олег, - распорядился Геннадий Митрофанович, - бери мою машину, поезжай в город за экспертом и оттуда дуй на озеро. Менты позвонили - там баба какая-то всплыла, будь она неладна, сделай осмотр, оформи материал.

- Слушаюсь, - ответил я.

- Не забудь: если телесных повреждений нет, схема следующая, - прокурор стал перечислять, для наглядности загибая пальцы, - объяснения очевидцев, постановление на суд-мед экспертизу, поручение в уголовный розыск, протокол осмотра. Если же, мать его, телесные есть, - интонации в голосе Геннадия Митрофановича подсказывали, что мне он этого от души не желает, - сразу допрашивай, без объяснений. Имей в виду, Олег: трупы бывают разные, поэтому смотри там, повнимательней, сопли не распускай. Участковый с опером уже на месте, ты их не жалей. Пусть собаками рыщут, личность выясняют, очевидцев устанавливают, свидетелей. Как приедешь на место, машину отошли. Возвратишься с ментами. Понял?

- Так точно.

- Ну, а если понял, чего ждёшь? - улыбнулся прокурор сквозь папиросный дым. - Действуй!

***

В городе мы приехали на улицу Морозова. Там, на углу с Краснофлотской находилось в те годы бюро судебной медицины. Это был небольшой комплекс из четырёх-пяти одноэтажных зданий, стоявших по периметру асфальтированного двора. Нет, вру: одно здание было двухэтажным. Попав во двор, оттуда можно было пройти во все отделения: физико-техническое, биологическое, к гистологам и химикам, на кафедру судебной медицины мединститута, в приёмную, в амбулаторию, в вагончик к дежурному эксперту, в морг, к холодильнику и в секционный зал, за которыми в самой глубине двора находились, спрятанные подальше от любопытных глаз, удобства и мусорные контейнеры.

С этими контейнерами один раз история приключилась...

Санитары то ли спьяну, то ли от лени, раз от разу забывали бросать в гробы хранящиеся в холодильнике кости неопознанных трупов. И потому, когда скорбных останков набралась уже порядочная груда и с ними определённо надо было что-то решать, разнорабочие смерти, ничтоже сумняшеся, однажды разом высыпали их все в один из контейнеров, тех, что стояли на задворках бюро. По простоте душевной, вероятно, решили, что, как обычно, всё сойдёт с рук.

Однако, не сошло.

Кошки, крысы и собаки ночью растащили останки по всей округе. Обглоданные человеческие кости, челюсти и черепа наутро обнаружились в примыкающих к бюро дворах многоэтажек и на территории соседского детского садика. Вот это был скандал! Медперсонал, проклиная всё на свете, раком ползал по тротуарам, газонам, песочницам и площадкам. Правду сказать, за один присест собрать всё не удалось. Позы принимать пришлось ещё несколько раз. Прохожие ничего не понимали. А прокурорские юмористы нехорошо резвились и потешались над несчастными, за что обидевшиеся эксперты долго потом отказывались пить с нами спирт. Медицинский, между прочим. Вкусный.

В общем, было дело...

Справедливости ради следует отметить, что не всё ненужное судебные медики выбрасывали из морга в мусорные баки. Работала в те времена в бюро санитаркой пожилая женщина, имени которой мало кто знал, потому как все величали её просто по отчеству - Никифоровна, на которое санитарка с готовностью отзывалась.

 

Отличалась она седыми короткими волосами с неизменной классической завивкой, невысоким росточком, субтильным телосложением да ещё, пожалуй, ртом, до отказа забитым золотыми мостами и зубными коронками. Откуда у обычной санитарки с окладом не более шестидесяти рублей, плюс надбавка за вредность, в месяц взялось такое изобилие золота во рту,  для всех,  в том числе и для меня, навсегда осталось загадкой. Не из трупов же, в самом деле, добывала предприимчивая Никифоровна драгоценный металл?... Конечно, не из трупов. Наверное...

Однажды солнечным сентябрьским днём приехал я в морг, чтобы забрать из холодильника одежду убитого человека, уголовное дело о котором находилось в моём производстве. На ступеньках крыльца курил судебно-медицинский эксперт, отдыхая после только что законченного очередного вскрытия. Он с удовольствием выпускал изо рта и ноздрей синеватый табачный дым, откровенно наслаждаясь выпавшей короткой передышкой.

 

Я поздоровался с ним и прошёл в секционный зал, чтобы попросить санитара открыть холодильную камеру. В зале на двух столах лежали трупы людей. Один из них, тот, что на дальнем от входа столе, ожидал своей очереди. Тот же, что находился на ближнем, был распотрошён и встретил меня распахнутой настежь грудной полостью и кучей красно-сизых внутренностей, навалом громоздившихся под его мёртвым окоченевшим боком. Труп принадлежал мужчине средних лет, с испитым серо-зелёным лицом и неопрятными длинными волосами.

Возле этого, второго, стола суетилась Никифоровна. Она голыми, без перчаток, руками, загре.бала кишки и запихивала их в разверстую утробу. Справившись с органкомплексом, женщина совершенно неожиданно для меня извлекла откуда-то из-под стола что-то маленькое и розовое и сноровисто забросила это "что-то" в зияющее чрево трупа. Поначалу я было решил, что Никифоровна дурачится; мне показалось, что она сунула в мертвеца детскую игрушечную куклу. Я уже хотел было пошутить по этому поводу, но меня вдруг обожгла мысль: "А ведь не кукла это. Не кукла!". До меня внезапно дошло, что Никифоровна спрятала в тело мёртвого бездомного бродяги трупик новорождённого младенца, выброшенный какой-то ублюдочной матерью на улицу сразу после родов.

Пока я обливался потом объявшего меня ужаса, Никифоровна туда же запихала грязную одежду умершего мужчины и его стоптанные облезлые сандалеты на толстой кожаной подошве. Она утрамбовала весь этот страшный ворох и закрыла его лоскутами свисающей с боков кожи, готовясь зашивать анатомический разрез.

- Никифоровна, да что же это вы делаете? - с возмущением выдохнул я неожиданно севшим голосом.

Санитарка, продолжая колдовать над телом с кривой длинной иглой, деловито сплюнула в сторону прямо на пол и, хищно щёлкнув для убедительности золотыми челюстями, резонно возразила, мастерски погасив порыв моего юношеского негодования:

- А что ты будешь делать? Может быть, прикажешь всякому бомжу отдельную могилу копать да каждому персональный гроб заказывать? А не жирно будет? Так ни денег ни землицы не напасёшься. А экономика, голубчик ты мой, должна быть экономной... - и оборвав себя на полуфразе, Никифоровна ловко потянула по мёртвой равнодушной плоти белой шёлковой нитью длинный зигзагообразный шов.

Меня потом долго не оставляла мысль о том, что вот, лет эдак через тысячу, археологи будущего наткнутся на древнюю могилу и обнаружат в ней мужской скелет, внутри которого будет покоиться маленький скелетик словно бы не родившегося младенца. Что подумают те учёные археологи? К каким научным выводам они придут? А придут они в недоумение, и долго потом будут терзаться над запутанной дилеммой минувших времён: то ли гермафродиты жили в старину на земле, то ли мужики детей рожали...

***

Дежурным экспертом был Шебеде.

Шебеде! О, это был человечище!

Шебеде - это тоже прозвище. Аббревиатура имени, отчества и фамилии. Лет пятидесяти пяти, с седой гривой густых прямых волос, высокий, с вывалившимся из белого халата животом, налитыми глазами и носом картошкой в синей склеротической сетке.

Шебеде отличался тем, что на месте происшествия трезвым он не бывал никогда, и всякий раз брал руководство следственным действием на себя. Медик начинал командовать следователем, участковыми, инспекторами угро, свидетелями и потерпевшими. А если на месте присутствовал и подозреваемый, такое бывало, - всё, туши свет и мама, не горюй!
Тогда вместо осмотра трупа начинался пьяный допрос с криками, смехом, матом и оплеухами. Шебеде во хмелю был трудноуправляемым, и стоило немалых усилий заставить увлёкшегося эксперта вернуться к исполнению своих обязанностей.

Но своё дело Шебеде знал на ять, и потому ему многое сходило с рук.

- Ты со мной дружи, - любил повторять эксперт своим собеседникам. - Я, может, ещё и тебя потрошить буду. Секи поляну.

Шебеде сидел в своём вагончике за столом и задумчиво рассматривал пустой стакан. Увидев меня, он подозрительно заблестел глазами, улыбнулся и приветствуя, наскоро сунул мне руку. Выслушав меня о происшествии, Шебеде молча подхватил стоявший на кушетке дежурный чемодан и, выйдя первым, с независимым видом уселся в машину. Естественно, рядом с водителем.

- Ещё наездишься, - безапелляционно заявил он мне, приглашающе кивнув на заднее сиденье.

Прав был дядя. Наездился.

Расселись. Шебеде сунул в рот сигарету, сладко затянулся и нетрезво распорядился:

- Поехали, бля!

***

Город пропал, словно и не было его никогда. Машина сначала мчалась по асфальту, а километров через двадцать свернула на грунтовку, прямо, потом вниз. Ещё минут пятнадцать по кочкам и ухабам, и мы были у цели. В котловине посреди широкого травяного поля блестело на солнце серебром большое круглое озеро. На берегу маячили несколько фигурок. Милицейский уазик одиноко скучал у самого уреза воды. В отдалении, метрах в пятистах от берега, рядком выстроились несколько длинных беленых корпусов животноводческой фермы под чёрными жестяными двускатными крышами.

Женя, водитель прокуратуры, молодой парень, как и я, весело подмигнул мне, разворачиваясь, просигналил на прощанье и рванул к шефу в контору.

А мы с Шебеде направились к берегу.

Участковый, старший лейтенант Юра, весёлый общительный парень, знающий свой участок как тело собственной супруги, доложил обстановку.

Утром рабочие фермы увидели на поверхности воды привсплывшее человеческое тело. Вытащили труп на берег. По их словам, это была незнакомая женщина, на теле которой полностью отсутствовала одежда. Тело утопленницы укрыли брезентом и вызвали милицию.

- Дамочка не местная, не из наших, -  отрапортовал Юра.

- Ну что ж, пойдём смотреть, - сказал я.

- Пошли, - скомандовал Шебеде. Он уже входил в роль.

Приближаясь к брезенту, я услышал какой-то слитный пластмассовый шелест, исходящий из-под наброшенной на тело старой армейской плащ-палатки. С приближением шелест становился всё явственнее. Не понимая, я посмотрел на участкового.

- Сейчас сами увидите. Только держитесь.. - загадочно ответил он.

Подойдя к трупу, Шебеде опустил на землю свой чемодан, и, деловито взмахнув рукой, скомандовал понятым:

- Открывайте!

Разметав густо-гудящую стаю разнокалиберных мух, брезент отбросили в сторону. В ноздри ударила тугая струя невыносимого смрада, словно поленом по переносице, и только потом я смог рассмотреть тело умершей.

Кто работал в тёплое время года с трупами утонувших людей, пробывших в воде не менее двух-трёх суток, кто наблюдал, с какой невероятной скоростью разлагаются тела, извлечённые из воды, кто впитывал собою и дышал этим нестерпимым запахом, тот меня поймёт.

Состояние трупа было плохим. Гнилостные изменения уже развились в полную силу. Тело сильно распухло. Кожа местами разорвалась, и из разрывов натекала гнилостная жижа. По всему телу шла грязно-зелёными нитями, хорошо различимая под водянистой кожей, венозная сеть. На кистях рук - характерные перчатки смерти. Фиолетовое лицо мёртвой женщины было распухшим, сильно деформированным, с вывернутыми, словно наизнанку, губами и заплывшими глазами.

Запах, исходящий от трупа, выворачивал нутро, не оставляя никаких шансов на благопристойность. Но мы ещё держались.

С первого взгляда стало ясно, откуда исходят услышанные на подходе звуки.

В середине огромного вздувшегося живота в области пупка на теле утопленницы зияла круглая, примерно с чайное блюдце, дыра с ровными, словно ножницами обстриженными краями. А вся брюшная полость была просто набита, нет, не так; утроба кишела крупными и откормленными, болотного цвета, ядрёными, жирующими на падали раками! Всё это сонмище страшного пира хищно копошилось в забрюшьи, тёрлось хитиновыми панцирями друг об друга, вызывая тот самый шелестящий звук, который смутил меня вначале. Мёртвое тело было наполнено раками под завязку...

Видели бы вы в этот момент Шебеде!

Подобно легавой над дичью, он сделал стойку над трупом, ловко подхватил за хвост и вытащил из живота рака, сразу же недовольно встопорщившегося клешнями и лапками, деловито осмотрел его со всех сторон, и бросил обратно.

***

Шебеде нельзя было узнать. Куда только всё подевалось! В один миг перед нами предстал совсем другой человек. Он был похож на игрока, одновременно ухватившего на тотализаторе и кураж и фортуну. Эксперт начисто забыл о том, кто он, откуда, где и зачем.

- А ну-ка, тащите сюда ведро, - распорядился Шебеде в адрес понятых.

Те беспрекословно затрусили к ферме.

- Юрка, - принялся Шебеде за участкового, - слей немножко бензина из своего, - он кивнул на уазик.

- А вы, - Шебеде приступил к нам с оперативником, - быстро дров!

- Шебеде, да вы что! - я просто опешил. - Вы с ума сошли!

- Прикуси язык, послед, - зашипел медик. - Такие раки! Ты в городе видел что-нибудь подобное? Нет? У меня с собой бутылка спирта. Я просто так отсюда не уеду. Не уеду! Ты меня понял?

Я не верил происходящему.

Но время шло, и мы, действительно, никуда не уезжали. Развели костёр. Понятые принесли ведро, воду взяли из озера. Чуя, к чему клонит эксперт, они предусмотрительно запаслись самогоном.


Пока закипала вода, Шебеде диктовал мне протокол осмотра. Я записывал, стараясь не дышать и не смотреть по сторонам.
Когда в ведре забурлило,  Шебеде выгреб из мёртвой утробы всех раков до единого и решительно забросил в кипяток.

Потом началась пьянка. Шебеде с понятыми пили спирт и самогон, смачно закусывая честно добытыми трофеями, шумно обсасывая хитиновые рачьи латы, чавкая и матерясь.

А я и менты хором блевали в наступающих сумерках, в корчах загибаясь к зассанным колёсам автомобиля.

Утопленница безразлично затаилась под своим брезентовым покрывалом.

К концу осмотра мы установили, что имеем дело с убийством. Уже в свете фар из глубокой складки на шее утопленницы вдрызг пьяный Шебеде пинцетом выудил несколько бесцветных слипшихся волокон и торжествующе сунул их мне в лицо:

- Знаешь, что это?

Я, естественно, не знал, поэтому предположил:

- Водоросли? Волосы?

- Дурак, - рассмеялся судебный медик, - это верёвка! Её задушили верёвочной петлёй. А складка - видоизменённая странгуляционная борозда. Понял, пацан? Давай конверт, сынок.

А ещё через двое суток преступление было раскрыто. Я потом фотографию убитой видел. Студенткой она была. Из медицинского. Миниатюрная такая, тоненькая...

***

Вот и вся история.

Почему я её рассказал?
Да потому, что никого в живых уже не осталось. Только память.

Те мужики - понятые, что пили с Шебеде, года через полтора сгорели по пьянке во время пожара на той самой говяжьей ферме.

Водитель прокурора - Женька, в середине девяностых насмерть разбился по дороге в Москву, куда он на автобусе своего брата вёз за товаром предприимчивых кавказских оптовиков.

Участковый Юра и инспектор уголовного розыска, имени которого я не помню, оба погибли в ходе чеченских кампаний.

Санитарка Никифоровна давно ушла из жизни по причине полностью выбранного лимита отпущенных ей лет. Кому то достались её драгоценные челюсти?

Шебеде после распада Союза пустился под горку во все тяжкие, очень скоро допился до водянки и скончался в возрасте шестидесяти двух лет от острой сердечной недостаточности. Я разговаривал с патологоанатомом, вскрывавшим труп Шебеде. Врач сказал, что печень у него оказалась едва ли не девственной, а вот сердце - как старая потаскуха, вдруг забеременевшая после семнадцатого аборта.

Несмотря на свой непростой характер, Хокке удалось таки выработать все положенные ведомственные нормативы и он успешно вышел на пенсию. Какое-то время бывший прокурор адвокатствовал и одновременно долго и тяжело болел. Потом Геннадий Митрофанович тоже умер. Смерть настигла его в две тысячи шестом.

Судьба императорского сейфа мне не известна.

***

Ну а я, спросите вы, что стало со мной?
О себе могу сказать лишь то, что уже много лет как я отошёл от дел и больше в прокуратуре не работаю. Лица людей и их души давно перестали меня волновать. Мой удел теперь - не забывать стричь ногти на ногах, разводить на подоконнике герань, кормить во дворе жадных голубей да наблюдать бег вечных облаков в прозрачном и холодном небе...


Признаюсь впрочем, что кормление прожорливых и наглых птиц большого удовольствия мне не доставляет. Уж если выбирать, то по мне куда как приятнее выпить обычной водки...

В силу приобретённой с возрастом некоторой лености ума и тела никогда больше  не посещал я тех мест, где когда-то начинал свой трудовой путь. Да признаться, и поделом, ведь и мест тех теперь уже не узнать, почитай, что и нет их больше в том виде, в каком хранит картины минувшего цепкая память.


Симпатичный прокурорский особнячок давно превратился в чью-то частную собственность и его когда-то улыбчивые, переливающиеся солнечной чистотой окна теперь изуродованы дорогими и безвкусными решётками с дурацкими завитушками, а сам дом надёжно отгорожен от остального мира высоким каменным забором.


Что касается нашего дивного проулка, то по нему теперь уже просто так не пройти из-за скопления припаркованных там и сям вонючих автомобилей, большей частью иноземных марок. Сиренью там больше не пахнет и орехи тоже срублены. Старых домов почти не осталось, а тех, что отстроили на месте прежних, за высокими оградами уже не разглядеть.

Не могу утверждать определённо, но вполне может быть, что именно по причине неумолимой изменчивости мира я и поведал вам эту грустную историю.


Вы уж поверьте старику ибо рассказ мой в высшей степени правдив и всё случилось именно так, как я и описал. Ну, а если ваш покорный слуга, увлекшись, где-то малость и приврал, добавив красок или же наоборот, убрав их излишек, так всё одно, поймать его на том, как и было замечено в самом начале, уже просто некому..

Share this post


Link to post
Share on other sites

dc4f2814.jpg

 

Татарам даром дам


 

© vinauto777


 

Пару лет назад позвонила знакомая. Из разряда "расставаться с тобою мне жаль". Есть такая категория любимых, так и не ставших бывшими. Уж больно хороши.

 

С Никой мы каждый раз впадаем в блуд, независимо от семейного положения, уровня алкоголя в крови и места встречи.

Собственно, я даже изменой-то это не считаю. Традиция-с.

Тем более, ну невозможно ж оторваться от такой оторвы. Типаж "Лара Крофт", но сама Лара нервно курит папирус в углу.


 

- Салют, хороший мой..

 

- Что голос хмурый?

 

- Да тут...

 

- Говори.

 

- Рассталась намедни с одним... достал.

 

- Давно?

 

- Два месяца.

 

- Однако. И что?

 

- Звонит, грозит. Дверь изрезал. Сегодня на машине "Сука" нацарапал гвоздем..

 

- Детский сад. Азият, что ли?

 

- Татарин.

.

- Ёб... Ник, ну что за "все флаги в гости к нам"..?!

 

- Да он клевый. Был. Поначалу.

 

- Поначалу все мы клевые.

 

- Макс, что делать? Я боюсь.

 

- Трахаться похуже. Лежи бревном, лущи семечки. Зевай. Чешись внезапно с собачьей истовостью в пиковые моменты. Тогда не будут так фанатеть.

 

- Не, ну серьёзно...

 

- Куда серьёзней то. Знаешь, как по татарски будет "роковая женщина"?

 

-..?

 

- Кирдык-манда.

 

- Тебе всё весело?

 

- Он совсем ебанат?

 

- Видимо, да.

 

- Ебанаты терроризируют только нормальных. С братьями по безумию они стараются не связываться. Убеди его, что ты ебанутей - отвяжется.

 

- Но как?

 

- Да мало ли... Под дверь ему нагадь...

 

- Ты прикалываешься? Мне не до шуток.

 

- Ладно. Диктуй адрес.

 

- Люблю тебя! Ты лучший..!

 

- Знаю. Дай образ.

 

- 36 лет, на стиле, в образе, костюмы, экономист в банке, Бмв, подкачан, умён, начитан, истерик, но с выдержкой, убеждён в своей крутизне. Постоянно думает, как выглядит со стороны. Он вообще из богатой семьи, отец из Татнефти, но рулит всем мать-деспот. Водит, как сумасшедший. Вечно всех "учит" на дороге. Но всерьез, кажется, не получал ни разу.

 

- Истероид или паранояльный?

 

- Ближе к истероиду. Но там и от эпилептоидного много. Педант, болезненно чистоплотен.

 

- Возбудимый или застревающий?

 

- Первое.

 

- Мда. Ты не ищешь себе легких путей. Наркотики?

 

- Кокаин. Но это, скорее, для понта.

 

- Скинь его данные.

 

- Только не...

 

- Не учи ученого.


 

 

..Сижу перед компьютером, размышляю. Я б не вписался, но азият... Двоих моих знакомых черноглазые порезали. А ведь поначалу тоже... манеры, образование. А как поковыряешь ногтём - кочевник вылезет. И давай Отеллу включать.

 

Сижу, размышляю, как нагадить чингизиду. Понятно, что лучший способ отвлечь его от надуманных проблем - создать ему проблемы реальные. Когда Кхултху начинает заниматься твоей задницей, тебе не до уязвленного самолюбия брошенного альфача.

Как говорят наши меньшие братья: "Коли свиню палять, їй не до поросят"

 

Оп-па..! "Большой брат наблюдает за тобой".. Объявление в Авито вылезло.

 

"Нагажу вашему врагу под дверь"

 

С фото... Мда. Внушает. Добросовестный исполнитель. Ответственный.

 

Для мутных дел у меня всегда под рукой телефон с симкой на сгинувшего киргиза. И карта Сбера к нему привязана.

- Алло? Я по объявлению вас беспокою.

 

Отвечает на удивление интеллигентный баритон.

- Добрый вечер. Что вас интересует?

 

- А у вас что - ассортимент услуг имеется? С прайслистом можно ознакомиться?

 

- Вы по делу звоните или позубоскалить изволите?

 

- По делу. По большому. У меня комплексный заказ.

 

- Я вас слушаю.

 

- Записывайте.

 

Собеседник внемлет. Пару раз одобрительно хмыкает. Иногда перебивает.

- Олименты? - но почему через "О"?!

 

- Потому же, почему скАтина, через А.

 

- Желание клиента - закон.

 

- Итак. Во сколько мне это обойдётся?

 

- Минуточку... 30.000. Но для вас я пятерку скину. Вы мне тут идей накидали - я, пожалуй, использую.

 

- Десятку. Оплата револьверная. Поэтапно. 5, 5 и 10. А то вдруг у вас запор случится.

 

- Разумно. Установочные данные жертвы скиньте на "вотсап".

 

- Извольте. Номер карты к телефону привязан?

 

- Разумеется.

 

- Держите оплату. Когда...?

 

- Сегодня и начнём, благословясь, ..Быгымбай Турдбекович.

 

- Ну, ни пука, не пера...


 

***


 

Утром получаю фотоотчет. Минут через десять звонок. Ника.

 

- Ты что наделал?!

 

- Это не я.

 

- А кто?

 

- Неважно. И как?

 

- Это писец..! Он визжал как резаный. Я так ничего и не поняла. Истерика. Все, что я услышала из его воплей - что-то про какое я говно. И причем тут анализы?

 

- Это не ты. Это буквально.

 

- ..?

 

- Ему насрали под дверь. Положили сверху газету и подожгли. И в дверь позвонили.

 

- Макс, ты сдурел?

 

- Подожди, это не все. Под окнами написали крупно - краской:

"РАВИЛЬ! У ТЕБЯ СИФИЛИС! ПОЗВОНИ БАБУШКЕ!"

 

- Б-г-г... он же помешан на здоровья... А почему бабушке?

 

- Так трогательней.

 

- Макс, хорош. Он меня убьёт..

 

- А ты свали ненадолго в закат. Ты ж в Питер собиралась, вроде? Так что пакуй манатки, кирдык-манда, и айда в шайтан-арбу. Пока я твоему саксаул-батыру мала-мала сыктым-башка буду делать.


 

Проходит пара дней.

Опять Ника.

- Ты как умудрился?

 

- Это не я.

 

- И как?

 

- Клизма, трубка, моча. Замочная скважина. И провод с 220 под дверь. Из щитка. Соляной раствор, понимаешь. Проводимость. Хорошо его тряхнуло?

 

- Видимо, да. Я и не знала, что у него контральто. Вопил голосом Монсеррат Кабалье. Он опять в дерьмо наступил...

 

- Какой забывчивый..

 

- Слушай, а это не слишком?

 

- Вполне. По Лермонтову. Помнишь:

 

"Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой...

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!"

 

Просил бурю-пожал ветер. Всё ровно.

 

- Хррр... Не перебор?

 

- Неа. Надо создать твоему татарину новую реальность. Внести некую непредсказуемость в бытие. Чтоб, знаешь, поменьше на приключения тянуло. Ему ж ещё на двери написали: "Хорэ бодяжить кокос!"

 

- А менты?

 

- А вот про кокос как раз, что б ментов не тревожил. Зачем их от дела отрывать?


 

Третий акт.


 

Отзвонился мой засранец. В голосе - нотки уважения.

- Проект завершён.

 

- Клиент впечатлён?

 

- Не то слово. Стоял полчаса, руку грыз. Потом по земле туда-сюда катался.

 

- Красиво получилось?

 

- Новаторски, я б сказал. Пурпурное на белом... Позвольте осведомиться, уважаемый Быгымбай Турдбекович...

 

- Зовите меня просто - „Хозяин“.

 

- Поделитесь, Хозяин, всё же, почему с ошибками? "ГДЕ ОЛИМЕНТЫ СКАТИНА!!!"- на новом БМВ? Мне прям заставлять себя пришлось.

 

- Именно потому, что на БМВ. Для контрасту. И что б стыдно стало. И за неуплаченные олименты, и за обрюхаченную им Дуньку с мыльного заводу. На БМВ денег хватило, а бабе на букварь, да робятёнку на агушу - нет. Жадина. Кстати - коли вы наблюдали эту пантомиму, кто же ему на коврик-то гадил?!

 

- Я не один работаю..

 

- Уф-ф. Я уж заволновался. Понимаете, у человека нелёгкая пора.

 

- Кто б спорил.

 

- Не перебивайте. Всё вокруг него становится зыбким, неопределенным, устои рушатся, привычное становится непривычным, а непривычное - привычным. И единственное, что должно быть незыблемым в этом урагане перемен - это обосранный порог. Всегда, всюду, неизменно. Должны же мы дать его мятущемуся духу хоть одну точку опоры? Хоть одну неизменную константу!

 

- Благодарю, Учитель, за то, что внесли в мою работу столь глубокий сакральный смысл.

 

- Дело здесь скорее в желании возвысить до искусства даже самую далекую от него деятельность. Понимаете ли, если вы просто гадите под дверь, а в ответ получаете невесть как заработанные деньги, то вы не сильно отличаетесь от канализационной трубы. Но если вы срёте под дверь людям, про которых вам известно, что после вас они никогда не станут такими, как прежде, то простой акт дефекации возвышается до искусства и приобретает совсем другое качество. Не для них, конечно, – для вас.

 

- Глубоко. Это всё?

 

- А вы как считаете? Достиг наш мальчик Самадхи ? Вступил ли он розовой пяткой на последнюю ступень восьмеричного пути , подводящую человека вплотную к нирване?

 

- Боюсь, что вряд ли, Учитель. В нём ещё слишком много земного. Страсти не дают юнцу узреть истину. Вы бы слышали, какую он изрыгал хулу, когда смог разверзнуть уста! Ай-яй-яй. А какое кощунство он озвучивал у своей двери, как вернулся от машины!

 

- Вы и это слышали?

 

- Весь двор это слышал.

 

- Тогда надо ещё раз наставить неразумного на верный Путь. Прочистить ему кундалини. Обратимся к помощи коллектива. Я всегда верил в групповые медитации.

 

- Внемлю.

 

- Вы в детстве в казаки-разбойники играли?

 

- Имею представление.

 

- Так вот...

 

...

 

- Знаете, Быгымбай Турдбекович, у меня такое впечатление, что вы мне сейчас душу продать предложите.

 

- Полноте, голубчик, мне от вас и задницы довольно. Не поймите превратно.


 

Наутро.


 

- Всё прошло по плану? Я же догадываюсь, что любопытство вас погнало на место преступления.

 

- Даже лучше!

 

- Рассказывайте.

 

- Когда весь подъезд обнаружил под своими дверями наши подарки, а потом увидел эти стрелки, ведущие к его квартире...

 

- Под всё удалось?

 

- Почти.

 

- А как?

 

- Сядь да покак. У нас свои профессиональные секреты.

 

- Хорошо. Вернёмся к соседям. Они удивились?

 

- Это не то слово!

 

- И все понесли дары волхвов нашему мальчику?

 

- Практически и стар и млад!

 

- А что наш лучезарный вьюнош? Владел ли он собой среди толпы смятенной, его клянущей за смятенье всех?

 

- Боюсь, что нет, Учитель. Он, разве что был, честен, говоря с толпою...

 

- Был прям и твёрд c врагами и друзьями?

 

- Боюсь, что да.

 

- Это он зря.

 

- Не то слово! Они швырнули ему свои ковры в лицо! А потом долго били дерзкого, хохоча, как Боги!

 

- Прекрасно. Дело сделано. Извольте принять премию.

 

- Премного благодарен. Однако, позвольте полюбопытствовать - за что вы его - ТАК?

 

- За Рязань. Евпатий Коловрат ему в жопу...

 

- Аа-а-а, за поруганы святыни?

 

- И за это тоже.


 

..Больше мы о Равиле ничего не слышали. Он исчез в поволжских ковылях. Наверное где-то там, в дымной мгле степей, он рассказывает на курултаях багатурам о коварстве и жестокости проклятых урусов..


 

Share this post


Link to post
Share on other sites

9c1461c4be.jpg

 

Мужики

 

 

© Polett


 

Это случилось чуть больше года назад. Шеф не позвонил, как обычно - «зайди», а зашёл сам. Сел напротив, в гостевое кресло, и без предисловий:

- Один из наших заводов, последние несколько месяцев здорово сбоит. Я хочу, чтобы ты съездил, разобрался, наладил, в общем, как ты умеешь. Они работают на большой регион, суммы проходят серьёзные, а отдача не та. Да и партнёры, я чувствую, не довольны. У тебя сейчас как с работой?

 

- Да с работой в наше время география не существенна, было бы GSM покрытие, - ехать, конечно, не хотелось, - Вы считаете, что Степанович со своей командой не справится?

 

Степанович у нас возглавлял группу внутреннего аудита. Крепкий старикан – из породы «такие всех нас переживут», - воспитанный ОБХСС и закалённый Народным Контролем. И ребят к себе в группу набирал соответственно.

 

- Да нет. Они там были зимой. Отчё я тебе дам. Деньги там конечно воруют. Но там проблемы не столько с финансами, сколько в управлении. Пять лет работают, большие заказы, заказчик сам идёт, расслабились, разленились, надо встряхнуть. Тебе не впервой.

 

- Веселенькое дельце, - энтузиазма небыло, - Там человек триста? На месяц, не меньше.

 

- Около четырёхсот, - шеф поднялся и направился к двери, - Возьми с собой кого ни будь у Степановича.


 

Через два дня я с двумя нашими аудиторами и с результатами предыдущей проверки, на моём «бобике» выдвинулись на место. Самолётом не захотел. Всё равно больше трёхсот вёрст от аэропорта, да и дальние автопробеги я не совершал уже лет пять. Закис совсем. Около тысячи вёрст с перерывом на таможню - и навигатор привёл по нужному адресу в одном небольшом областном центре в соседней стране.

 

Ворота открыты. Когда въехал на территорию предприятия – охранник у ворот встретил меня спиной, разговаривая по мобильному. Директор – Олег Николаевич - невысокого роста, лысоват, в дорогом костюме. Что-то очень плоское золотится в глубине манжета. Рыхлая, потная ладошка. Слишком суетлив и услужлив. «Да, всё как вы просили, две квартиры недалеко друг от друга, всё в вашем распоряжении. Ключи, адреса. Конечно, представлю коллективу. Уже даны распоряжения во всём содействовать. Безусловно, любые документы. Уже освободили два кабинета. На вечер заказана баня, ресторан. Как же с дороги то? Ну, по результатам, так по результатам. Какие то конкретные вопросы к нам? Всё понимаю. Я отменил все поездки и всё время в вашем распоряжении. Я проведу до машины».

 

Я отвёз своих ребят и поехал к себе. И правда не далеко. Здесь всё не далеко. По дороге купил поесть, и пиво. Чешская пятиэтажка буквой «П». Втиснул «бобик» между чьим то «Гольфом» и бельевым столбом. Почему то заметил, что двигаясь задним ходом, я уже давно не поворачиваюсь в пол оборота, обнимая спинку пассажирского сиденья, а полагаюсь на зеркала и камеру заднего вида. Да закис. Угловой подъезд, четвёртый этаж. Приличная трёх комнатная квартира. Небольшая прихожая, налево кухня. Прямо – гостиная, направо, по коридору, спальня, детская и удобства. Всё чисто, достаточно уютно, Бытовая техника присутствует. Постель – новая. Зачёт.

 

Разобрал саквояж, душ, нарезал всего по чуть-чуть. Открыл пиво, открыл леп-топ, принял почту. Немного посмотрел в телевизор и спать.

 

Уже почти уснул, и вдруг: «топ–топ–топ-топ». Ребёнок пробежал из детской в кухню. Босиком по линолеуму. Ух – ты. Встал, зажёг свет. Зажёг свет в кухне. Никого. Всё на месте. Заглянул в шкафы, в холодильник – нет никого. Приснилось? Да нет, слышал ведь уже когда проснулся. Окно закрыто. Баран, какое окно – четвёртый этаж! Вдруг:

- Хи-хи!

 

Это из спальни. Хорошие игрушки. Точно ребёнок. Откуда? Пошёл в спальню. Зажёг свет и там. Проверил шкаф, заглянул под кровать - нет никого. Балкон закрыт изнутри. И опять «топ-топ-топ-топ». Из кухни в детскую. Ладно, в детской ещё не был. Включил свет. Здесь даже спрятаться негде. Одна небольшая кровать до пола и книжные полки.

 

«Топ-топ-топ-топ». Это из спальни на кухню. Включил свет еще и в коридоре. Стою в трусах посреди ярко освещённой квартиры в час ночи.

 

- Дружище, - Уже не выдержал, - Выходи, хорош играться!

 

- Хи-хи, - За спиной в детской.

 

Значит достаточно взрослый, речь понимает.

«Топ-топ-топ-топ» - Опять за спиной. Из кухни в мою комнату. И опять никого.

Я убеждённый материалист. Во всю эту чепуху не верю. Но мурашки пробежали. Затем ещё раз пробежали.

 

Так. Один знакомый любил повторять: «Даже если вас съели, у вас как минимум два выхода». Есть два варианта. Либо я сплю, либо это шизофрения. Пошёл к холодильнику, налил воды в стакан, выпил. Пошарил рукой в морозилке – холодно. Открыл воду, намочил руку и вытер лицо. Нет, не сплю. Это плохо.

 

«Топ-топ-топ-топ». Опять за спиной. Из гостиной в детскую. Проклятье! Неужели я сошёл с ума? Боже как жалко. Так! Спокойно! Проанализируем. За всё время перемещений, ключевой точкой был пятачок между гостиной, кухней и прихожей (в это время какая то возня в детской и кряхтенье), здесь пересекались все маршруты. Следовательно, оставаясь здесь, я обязательно увижу этого парня (почему именно парня?).

 

- Дружок, - сказал я негромко, - ты продолжай прятаться, а когда захочешь поиграть, я тебя здесь подожду.

 

- Хи-хи, - Это из детской. Всё он понимает.

 

Я сел на пол в углу между гостиной и кухней, облокотился на стену, вытянул ноги, перекрыв доступ на кухню, и стал ждать.

Из детской раздавалось кряхтенье, какое-то глухое бормотанье и сосредоточенное сопенье. Но уже никто никуда не бегал.

Так я и проснулся утром – на полу у входа в кухню. «Ни фига себе ночка!».


 

Душ, завтрак. Выкатил «бобик», забрал своих и поехал знакомиться с коллективом.

Уже во второй половине дня понял – мой шеф был не только прав, но и недооценивал масштабы происходящего. Коллективчик тот ещё! Всё провоняло дрязгами и стукачеством. На первое место ставилась подковёрная возня, а только потом – работа. Все всерьёз спешили прогнуться перед директором, обгадить коллегу, а о заказах, поставках, производстве говорили вскользь. Это не интересно. Это отвлекает. Штат непомерно раздут родственниками, знакомыми и родственниками знакомых. Во мне народ увидел «Самого Главного» и вся эта грязь полилась на меня селевым потоком. К концу дня я понял, что месяца может не хватить.

 

Нет, конечно же, не всё так плохо. Были абсолютно нормальные люди, со здравым видением, с адекватным восприятием. С такими говорили о работе достаточно конструктивно. Но опять же. В чём минус порядочного человека. Не станет он говорить, из – за кого конкретно получилось так и так, или происходит так, а не иначе.

 

Незаметно подошёл конец рабочего дня, и вспомнилась прошедшая ночь. Сейчас это казалось сном. Может, это и правда был сон? Ладно, там посмотрим. Лягу сегодня пораньше.

 

Сказано – сделано. Отвёз своих в центр города - решили прогуляться - а сам, через магазин, поехал домой. Разложил продукты, переоделся, взял пиво и стал вникать в прошлый отчёт своих аудиторов.

 

Да. Деньги уводили. Но сначала хотя бы пытались всё это дело вуалировать, а последний год просто нагло. Видимо лесть даёт своё, и директор правда почувствовал себя всемогущим. Но суммы меньше, чем я ожидал. Ладно, об этом позже.

И только я подумал про сон - «топ-топ-топ-топ» - из детской в кухню.

 

Сразу стало тоскливо, и захотелось водки.

Вообще-то, я водку пью крайне редко. Для этого должны совпасть слишком много факторов, как то свободное время, хорошая компания, соответствующая закуска, и, главное – настроение. Но наверно кому-то знакомо чувство, когда хочется залпом пол стакана.

 

Пока одевался – пробегали два раза. Даже не поворачивался. Взял «бобик» и покатил в сторону работы. По дороге, под мостом, был замечен ресторан с грузинским названием. Жареное мясо – это всегда хорошо. И водка должна там быть.

 

Ресторан оказался очень приличный, стилизованный. Персонал явно набирали не с улицы. Высокий уровень. Отдал мэтру ключи от «бобика», и попросил через час – полтора меня отвести, назвал адрес. Сделал заказ. Через пару минут вышел шеф повар, поинтересоваться, как лучше приготовить. Еда была действительно достойная, водка в меру холодная, поэтому напился я быстро, был доставлен по названному адресу, как лёг спать – не помню.

 

Утром, стоя под душем, подумал, что это не выход. Уходить от проблем не в моих правилах. Проблема есть, её надо решить. Можно каждый день напиваться, можно съехать отсюда, но это не решение. Как-то же здесь жили. Вид у квартиры достаточно жилой. Да наверно в эту сторону и надо двигаться. Ключи от «бобика» нашёл на полочке у зеркала.
 

Через пол часа в кабинете директора:

- Олег Николаевич, кто занимался съёмом моей квартиры? Нет, все в порядке, попросите его зайти ко мне.

 

- Через какое агентство? Номер телефона сохранился? С кем в агентстве вы контактировали?

 

- Андрея Сергеевича попросите. Добрый день. Я бы хотел с вами встретиться. По поводу съёма жилья. Благодарю вас.

 

Через двадцать минут помятый дядька с красными прожилками на носу:

- Мы не даём контакты наших клиентов, если у вас есть вопросы - решайте с агентством.

 

«Как же, мой красноносый друг, меня в своё время добрых три месяца учили, как правильно общаться с такими, как ты».

 

Выяснил вскоре: Лидия Фёдоровна. Дочка в другом областном центре за четыреста вёрст. Родился ребёнок. Дочка работает в банке, взяла месяц отпуска плюс две недели за свой счёт. На больше не отпускают. Или увольняйся. Попросила маму приехать, а тем временем сдавать мамину квартиру. Всё-таки тоже доход.

Горел бы тот банк!

Не дурак придумал мобильный телефон.


 

- Лидия Фёдоровна? Добрый день. Удобно вам говорить? Меня зовут Юрий Владимирович. Я снимаю вашу квартиру.

 

И вдруг сразу мне в лоб вопрос:

- Вы наверно по поводу «мужиков»? Я думала, они обиделись и ушли. Я как сказала им, что уезжаю, они пропали. Месяц не слышала, до самого отъезда. Я так плакала…

 

Вот так всё просто. Оказывается их трое или четверо, зла никакого не делают. Иногда шалят, но всегда беззлобно. Очень любят всякие сладости, молоко. Нет, никогда не видела. Как дом сдали – так и живут, лет двадцать, как. Ой, боже, Светочка проснулась…


 

И снова на работу. Очередной сотрудник:

- Вячеслав Михайлович, с марта прошлого года, стали появляться временные разрывы между датой подачи заявки заказчиком и датой отправки на производство или в КБ. Сначала день – два, затем больше, и, к октябрю разрыв достигает месяца. Чем вы это можете объяснить?

 

Раскрасневшийся полноватый мужичёк, за сорок, видно в не первый раз одетой рубашке и джинсах.

- Это всё, Юрий Владимирович, началось когда Людка из кадров, когда привела племянницу своей подруги, сама делать ничего не умеет, только командует. А бабы в отделе – никто не работает. Целыми днями кофе пьют, а сказать никому ничего нельзя - директор взял…

 

- Вячеслав Михайлович, я вас попрошу ответ на этот и на другие мои вопросы подробно написать. Кроме того, отдельно опишите мне ваши должностные обязанности, как вы их понимаете. Завтра к восьми утра мне отдадите.

 

- Так уже пол пятого, когда ж я успею? Может послезавтра?

 

- Вячеслав Михайлович, вы хотите здесь работать послезавтра? Тогда потрудитесь сделать это до завтра.

 

Боже мой, и это начальник отдела!


 

Ладно. Скоро вечер. Сладости. Что за сладости? Конфеты? Печенее? Торт? Где наша Лидия Фёдоровна?

С Лидией Фёдоровной нет связи. Будем думать сами. Конфеты – шоколадные или карамель? Может взять в коробке, а то будут шелестеть фантиками всю ночь?

 

Стоп! Секундочку! Мне тридцать восемь лет. У меня два высших образования не считая бизнес академии и всяческих тренингов! У меня в подчинении более трёх тысяч человек! И чем я занимаюсь? Составляю меню для домового? А что ты предлагаешь? Ну, хорошо. Проблема есть? Есть! Решений два – мир и война. Если война – опять же два финала. Либо они уходят из дома, либо ухожу я. Как их выжить? Позвать попа или колдуна? А если не выгоню? Только разозлю? Может они не такие безобидные? Тогда придется съезжать. Так это можно сделать и сейчас. А если выгоню? Они здесь живут двадцать лет, а я два дня, как приехал, и через месяц – два уеду. Нет, надо мириться.

Заткнулся? Сиди и сочиняй меню.

 

Лады. Конфет возьмём всех по чуть-чуть. Печенья и пряников тоже. Молоко. Наверняка из супермаркета пить не будут. Там от молока только цвет. В бухгалтерии тётки должны знать. Какой у них внутренний номер? Ага.

 

- Елена Александровна, - главбух меня уже узнаёт по голосу, - подскажите, где я сейчас смогу купить молока? Нет хорошего молока для ребёнка. Поинтересуйтесь, пожалуйста.

 

Нашлась одна женщина, у которой есть номер мобильного телефона молочницы с рынка, у которой она по выходным берёт молоко и яйца. Зовут Лариса.

 

Дальше очень просто. Три литра вечернего молока и три десятка яиц забираю через час в двадцати километрах от города.

«Конечно, банку верну. Завтра или послезавтра я снова заеду». Приятная женщина Лариса. Теперь в супермаркет за сладким. Хоть и по чуть-чуть, но пакет получился внушительный. Взял на всякий случай разной сладкой воды, просто воды и маленький торт.


 

Придя домой, с порога объявил:

- Мужики! Это всё вам. Будем жить дружно. Я сейчас разложу на кухне, - поставил пакет на стол и начал доставать оттуда пакетики,- и разложу по тарелкам. Сам буду в гостиной. Утром сам всё уберу.

 

Достал четыре стакана, разлил молоко. Выставил сладкую воду, сорвал пластиковые крышки. Открыл и порезал торт. Места на столе едва хватило. Отошёл и окинул взором сервировку. Блин! Детский день рождения! Пододвинул табуретки.

 

- Вы мне дадите выспаться, а я вас буду угощать. Если что особенно понравится, отложите на столик у плиты. Я буду знать, что взять в следующий раз.

 

Взял пиво, местной сырокопченой колбасы (вкусная зараза, давно такой не ел), вынул пивной стакан из морозилки, леп-топ под мышку и закрыл за собой дверь в гостиную. Разложил всё на журнальном столике у дивана и сделал погромче телевизор. Но всё равно, когда минут через двадцать на кухне началась возня, я услышал.


 

Через час захотелось в туалет. Проклятье, мог бы предусмотреть.

 

Подошёл к двери. Возня тут же смолкла.

- Мужики! Я в туалет! Смотреть не буду!

 

Тишина.

 

Тихонько открыв дверь, демонстративно отвернувшись от кухни, пошёл по своим делам. Обратно шёл, уставившись в пол. Закрыл дверь, допил пиво и лёг спать. Свет на кухне остался гореть.

 

Пролежал минут пятнадцать – тишина. Вот и чудесно.

 

Утром ожидаемого хаоса на кухне я не обнаружил. Свет не горел. Практически всё было на месте, лишь на некоторых тарелках пряников уменьшилось заметно. Молоко тоже пили не сильно. Воду и напитки не тронули. Фантиков и крошек нигде не было. На столе у плиты лежали квадратная «ириска», цилиндрическая «коровка» и горбатый пряник с пятнистой спинкой.

Как мило. Совсем не балованный народ.

 

Итак! Контакт налажен, меню на вечер определено, можно заняться делом.

 

Этот день посвятил производству. Здесь всё было неожиданно очень пристойно. Главный инженер, Иван Васильевич (почему-то сразу вспомнилось: «жил – был царь Иван Грозный, которого за свирепый нрав прозвали «Васильевич»), явно за шестьдесят, в советском ещё сером костюме, молчаливый и спокойный. Народу неожиданно не много, как для таких площадей (зарплаты не поднимали с самого начала, поперву было не плохо, ну а сейчас, что это за деньги?), но везде чисто, процесс отлажен, учёт двусто