Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

e33a2c9a8.jpg

 

Не покидай меня, Дзундза!

 

 

Марианнa Гончаровa

 

 

Однажды мы выдавали замуж мою старшую сестру Лину.

 

Это случилось абсолютно неожиданно. Из другого города ездил к нашей Линке ее друг Аркаша со звонкой фамилией Дзундза.

 

Он звонил из автомата: мол, я приехал, выходи. А к нам домой прийти — ужас! — он так стеснялся. А мама приглашала, мы же все хотели посмотреть на Линкиного Дзундзу. Мама говорила: «Познакомь нас! Ты что, — подозревала мама, — ты что, нас стесняешься?» А папа добавлял, что мы же — интеллигентная семья. Благодаря маме.

И что он, Дзундза Аркадий, еще будет этим гордиться. Да-да... да-да...

 

И был как-то осенью дождик. И холодно. Линка простудилась. Тут вдруг телефонный звонок: Дзундза. Лина ему говорит — дождик, холодно. И с одной стороны, она хотела бы видеть Аркашу, а с другой стороны — ее мама не  пускает, потому что температура. А Дзундза растерялся: к нам зайти боится — что же делать? И Лина наша пошутила, умная: «Тогда уже женись!»

 

Пошутила и забыла. А Дзундза расценил это как приказ.

 

Через неделю он неожиданно позвонил. Но не по телефону, а в нашу дверь. Линка вся в мыле — она Каролину, собаку нашу, купала — открыла... И стоял там Дундза, такой торжественный-сияющий-праздничный, с букетом и двумя родителями — мамой и папой Дзундзами.

 

Мы, конечно, были в ужасе. Мы ведь ни сном ни духом. Линка возилась с Каролиной. Я на кухне чистила клетку, где жил волнистый попугайчик Терентий, мама мыла посуду после обеда, а папа, как всегда, пел свою любимую песню про «я могла бы побежать за поворот, только гордость не дает» и налаживал удочки на зимнюю рыбалку. И так под папино пение мы мирно переругивались на тему: почему все в доме должна делать именно мама, — и у каждого был свой аргумент. У Линки — собака, у меня — попугай, у папы — песня. И вот нагрянули Дзундзы...

 

Сначала я даже обрадовалась. Наконец-то мы увидим Линкиного избранника. Ой! Он оказался такой симпатичный, такой застенчивый, что сразу уронил в прихожей большой керамический горшок с деревом алоэ. И алоэ шлепнулось на пол, и мокрая наша собака Каролина собрала на себя всю вывалившуюся из горшка землю. И попугай наш Терентий заорал: «Подсекай!»

 

Мы все выбежали в прихожую и толкались там, от неловкости дотаптывая бедное, похрустывающее под нашими ногами алоэ. Мама Дзундза была в красном пальто, огромная, как гренадер. А папа наоборот — мелкий и с усами. Мама Дзундза басом сказала стишок, что у нас товар — у них купец. И подмигнула, вручив маме коробку с тортом. И все остальные неловко захихикали, умиленно наклоняя головы то к правому, то к левому плечу. Гостей повели в дом.

 

Мама Дзундза топала громко и уверенно — бух-бух! — большими, как у пожарного, ногами, папа же Дзундза передвигался суетливыми перебежками — топ-топ-топ, топ-топ-топ — как муравей, стараясь никому не мешать и не привлекать внимания. И тогда я поняла, что Аркаша — в папу. И это мне очень понравилось.

 

Через несколько минут мы все ошалели еще больше, потому что выяснилось, что Дзундзы к нам приехали почти навсегда. Ну, то есть, с ночёвкой. Положение, как всегда в нашей семье, спасла мама. Ну как она придумывает мгновенно такие слова, как она умеет все смягчить — недаром папа гордится, что у нашей мамы голубая кровь!

 

А в нас с Линкой мамина интеллигентность вымерла еще в детском саду (так всегда добавляет папа.)

Мама привела Аркашу и Аркашиных родителей поселиться в нашу с Линой комнату, где папа за минуту до этого разбирал удочки и орал песню про девичью гордость. Аркаша, как только вошел, конечно, сразу зацепился за рыболовный крючок и, пытаясь выбраться, закрутил на себя половину очень ценной папиной лески, заодно затянув в круговорот и своего папу Дзундзу.

 

Так они вертелись, пыхтели, стыдливо улыбаясь, кланяясь и извиняясь, пока папа не схватил острый нож и под визг особо слабонервных — то есть меня — разрубил узел и выпустил Дзундз на свободу. Мама и Лина побежали на кухню готовить ужин, Аркаша вызвался им помогать, а мы с папой плотно сели в комнате с гостями, потому что надо же кому-то выяснить, в какую семью Линка замуж идёт.

 

Оказалось, в ужасную: папа Дзундза работал дантистом, а мама Дзундза преподавала математику в школе. (Как я ненавидела зубных врачей и математику!) И если папа Дзундза молчал, то мама Дзундза разошлась, обнаружив свежего слушателя — моего папу, и убеждала, что у неё математику знают все.

 

И потом, когда она сказала, что даже в «пьятом классе дети высчитывают семенерку в четыренадцатой степени», я под видом «сейчас-сейчас» побежала на кухню шептать Лине про «семенерку в четыренадцатой степени», но там было не до меня. Там бинтовали Дзундзу младшего. Аркаша успел залезть в клетку к Терентию, нашему попугаю, и тот больно, до крови, укусил Аркашу за палец. И чего полез?

 

Наш попугай на тот период был влюблен в колокольчик. Обычный такой рыбацкий колокольчик — наш папа ему подвесил для развлечения. А что удивительного? Я, например, читала о том, как гусь ухаживал за садовой лейкой, и сама лично была знакома с индюком, очарованным старой пуховой подушкой. Такой был изумительной красоты индюк с гордым профилем ацтека...

 

А Терентий оказывал знаки внимания колокольчику, кормил его зерном, изюмом, пел ему песенки и любовался возлюбленной (-ным?), склонив набок свою буйную головушку.

 

Кстати, у нашего попугая была еще одна страсть, из-за которой мы закрывали Терентия в клетке не только на задвижечку, — он ее легко открывал, — но и на прищепку. Дело в том, что Терентий обожал сидеть в теплом картофельном пюре. В центре тарелки. И если вдруг клетку забывали закрыть, Терентий во время нашего обеда вылетал и купался в чьем-нибудь пюре, заедая купание котлеткой и овощами.

 

В тот день, когда Дзундзы приехали сватать нашу Лину, на ужин, как назло, готовили картофельное пюре. Естественно, в суете, бинтуя Аркашу, накрывая на стол, попутно отпихивая вывалянную в земле все еще мокрую Каролину, забыли прищепить Терентия. Он возился не долго, чтобы открыть свою клетку, — ровно столько, чтобы пюре чуть-чуть остыло. Терентий вылетел как раз тогда, когда опрокинули третью рюмочку за родителей и чтоб был мир во всем мире, и мама разложила по тарелкам горячее — фрикадельки и картофельное пюре.

 

Никто не заметил, как Терентий летает над столом, примериваясь, — он же маленький. Мамы обсуждали варианты свадебного меню, Аркаша беседовал с Линой, папа вдохновенно рассказывал папе Дзундзе, какая рыба на что клюет. Терентия засекла только я, но поздно... Попугай со всего размаху бухнулся пузом прямо в центр тарелки папы Дзундзы.

 

Тот, вежливо кивая моему папе, обнаружил непрошеного гостя и сначала пытался незаметно вилкой спихнуть попугая. Но Терентий же не муха. У него вообще наш семейный характер: он не только настойчив, но и жизнелюбив.

 

И тогда старший Дзундза смирился и наперегонки с попугаем стал поглощать салат и фрикадельки. Я завороженно следила, кому же больше достанется... Болела за Дзундзу — он явно проигрывал. У Терентия всегда был отменный аппетит. Наконец попугай наелся и, пригревшись в остатках пюре, вздремнул под разговоры. И Дзундза-папа аккуратно доел, что осталось, деликатно возя вилочкой вокруг картофельного островка, где сидел осоловевший Терентий.

 

К тому времени его увидели уже все, но, к моему удивлению, мама Дзундза, хоть и была учителем математики, искренне всплеснула ладонями и ахнула басом:

«Какая прелесть!» Наша мама сидела с бледным вытянутым лицом и делала мне страшные глаза, чтоб я водворила Терентия в клетку.

 

Крик ужаса мы с мамой услышали одновременно, когда разливали чай, — Лина пошла в свою комнату за детскими фотографиями. Мама глазами приказала мне бежатьи выяснить. Я побежала... Картина была ужасной! Каролина, наша болонка, чумазая, мокрая и счастливая, уютно свернувшись, спала прямо на пальто мамы Дзундзы — на новом красном пальто, небрежно брошенном в кресло.

 

Ой-ой-ой! И это было еще не все. Не все. Пальто — мелочи. Что пальто... Мы с Линой тихонько унесли его к родителям в спальню, а потом ночью Лина и мама вычистили его. Пальто — ерунда.

 

Страшное дело — мы забыли совсем о главном. Мы! Совсем! Забыли! Про кота!!!

 

Это была моя и только моя вина. Я обожала свою сестру. И искренне хотела ей счастья. И ужасно боялась, что ее не возьмут замуж за Аркашу из-за меня. Ведь папа сказал, что девушки — это такой товар, что надо отдавать, пока его просят. Так вот, я прикормила уличного кота. И у него, у этого кота, появилась бессовестная привычка по ореху взбираться на окно нашей с Линой спальни. Обычно вечерами или позже он бродил по подоконнику туда-сюда, гремел жестью, подвывал и бодал головой стекло. Короче, те гости, которые оставались ночевать в нашей комнате, переживали по ночам незабываемые впечатления (если мы забывали их предупредить). Комната-то была на втором этаже...

 

И вот, когда все уже улеглись спать, мама вдруг ахнула: кот! Мы забыли сказать им про кота. И именно в этот момент раздался грохот — кот вспрыгнул на подоконник.

 

Мы — мама, папа, Линка и я — в пижамах столпились у двери наших гостей, прислушиваясь. Кот гремел, как каменный гость, но в остальном никаких других звуков не было: никто не кричал, не возмущался. Наши гости то ли замерли от страха, то ли потеряли сознание...

 

Папа спустился вниз во двор, чтобы позвать и покормить кота. А мы в жутком настроении разошлись по комнатам. Хуже всего было мне. Из-за меня Линка могла остаться старой девой и всю жизнь вязать синие чулки.

 

Утром я все проспала. Когда я проснулась, в доме пахло ванилью: на кухне мама Дзундза и моя мама пекли оладушки. Мама Дзундза что-то неторопливо рассказываламоей маме. Я пробралась в ванную — оттуда было удобно подслушивать: мама Дзундза рассказывала, как она познакомилась с папой Дзундзой, и как они однажды поссорились на мосту, и папа Дзундза повернулся и ушел. И тогда мама Дзундза закричала с моста во весь голос, — а у нее был тот еще голос, — она закричала так, что ее услышал весь город: «Не покидай меня! — протрубила мама Дзундза. — Не покидай меня, Дзундза!»

И папа Дзундза остался. Навсегда.

 

И так мне это понравилось, что я вышла из ванной, побежала за учебником математики и попросила маму Дзундзу объяснить мне формулы сокращенного умножения, которые я не понимала и путала. И она объяснила терпеливо и очень понятно. И потом мы снова сидели за столом, и наш папа вместе с папой Дзундзой пели песню про «побежать за поворот», душевно и тепло.

 

Весной наша Линка вышла замуж и стала Дзундзой.

 

Родители Аркаши в своем городе рассказывают, что они взяли девочку из очень хорошей, интеллигентной семьи. И добавляют, что они — то есть мы — очень любят животных. И что это хорошо о них, то есть о нас, говорит.

 

  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

27436385_m.jpg

 

СЕРЕДИНА СНЕГА

 

 

Алексей Гедеонов

 

 

– Снова бьет перину... – донеслось из коридора. – Злая теперь Перинбаба, ну где вы видели снег на Вербную? Когда такое было...

 

– Да-да, – отозвался второй голос, дребезжащий. – Конец света...

 

– С какой стати? Обидели люди одну из дочек ее, вот хозяйка и серчает, не дает весне дороги. И вот помяните мое слово – сначала снег перед Пасхой, потом недород, голод, разбой, налоги. А там война опять…

 

– А все за грехи наши.

 

– Раньше хоть заклятья помогали…

 

Голоса стихли, ушли тетки на рынок, повязали платки потеплее – на голову, да и на грудь – крест-накрест.

 

Постоялец спустился по лестнице в кухню, протянул солдатскую флягу-манерку и попросил у хозяйки кипятка. Старуха осторожно налила из черпака, не уронила ни капли, хоть лицо и заволокло паром.

– Ну что, сестра ваша как? Не лучше ей? – спросила она.

 

Постоялец отмахнулся, побрел было наверх, но, держась за перила, обернулся.

– Бредит. Зорку Венеру кличет, чтоб пришла-спустилась. Просит. Не знаете, с таким прозвищем нет кого в округе?

 

– Не слыхала. Может, лучше панотца? Я пошлю хлопчика, бабы говорили – пробош третьего дня вернулся. И пономарь наш жив оказался, рожа постная... колокол на место подвесили. По всему – на долгий мир повернуло.

 

– Не надо пробоша. Рановато. Подождем, пожалуй. Вдруг оправится. Да и не сестра мне она. Так... баба.

 

Старуха навострилась вся, поправила чепец, отерла руки о фартук:

– Блудите, значит?

 

– Живем...

 

Звали его Карел. Он был войне ровесником – второй десяток домотал. С малолетства Карел был зачислен рядовым аркебузиров. В Аграмский полк.

 

Война шла повсюду, с нею Карел шел везде. Утаптывал миля за милей: глину, снег, уголья, гати, мосты, улицы. Стрелял. Окопы рыл. Спал. Ел кашу. Снова стрелял. Лаялся матерно в лазарете. Ногу отнять не дал. Выжил. Снова шел. Снова стрелял.

Война радовалась. Черным смехом хохотала.

 

Да тут рука вельможная обмакнула перо в чернильницу, вывела на гербовой два слова: «Великое замирение». И перстень к сургучу приложила – будто кровь запечатала.

 

Умолкли пушки, солдатики домой устремились. Вернулись беженцы в дома. Колокола запели. Заполнились церкви, рынки и кабаки. Люди молились, радовались люди – говорили все одно и то же: «Довольно войны! Долой! Хватит, хватит, хватит...»

Карел плечами пожал, сдал в арсенал оружие, получил от фельдфебеля благодарность и плату. Денег пшик, и на похороны не хватит. Да и возвращаться некуда.

 

Пошел Карел домой – куда ноги несут. Дом ему виделся светлым, праздничным – будто Чистый четверг весь год, а еще ясным дом был. Ну там, ясная лошадь. Ясная скотинка. Ясный сад-огород. И хозяин сам-друг Карел, ясен перец, ясный пан. Ясное дело.

 

Дома он первым делом крепко-накрепко запрет дверь и разведет в печи огонь. Гори-гори ясно!..

Бабу бы вот только.

 

По пути к дому ясному Карелу повстречалась Леденка. Она сидела на обочине, в снегу, глаза синие таращила и всем говорила, что неживая. Держала в подоле горбушки плесневые и орехи червивые. Вся плоская, тощая и бледная. Голова обрита наголо. Леденка давала себя мужчинам, потому что таким – неживым не стыдно. В оплату брала хлеб, и давали чаще горбушки, причем черствые. Сразу ясно – дура-дурой. Карел так и понял. То, что надо. Крепко взял ее за руку, велел никому впредь лишнего не давать и повел за собой. Девка была холодная-прехолодная, и впрямь как неживая.

 

В дороге найде и имя придумал – по времени года, потому как месяц был соответствующий: тонкий, холодный светлый – который в небе, а тот, что на земле, – ледень, по-городскому – январь.

 

Солдат и девка спали в обнимку у цыганских костров, меняли пожитки на едово. Ушла пряжка. Перевязь. Серьга. Табакерка. Карел был большой и сильный, как вол, но ел мало. Отдавал Леденке. Та была маленькая, что мышь, и вся прозрачная прямо. Ела как не в себя, все подряд – иногда землю. Потом несло ее страшно. Тощала. Шаталась. По дороге, бывало, Карел нес ее на плече, иногда на руках, тетешкал, что дите. Дурочка радовалась, пела, говорила быстро.

 

Из ее лепета Карел узнал, что она, дескать, сверху сошла, спустилась, из любопытства, да мародеры ее пустили под хор, с тех пор она уверилась, что неживая, потому как не боится, а живые боятся, а она перестала или же не начинала страшиться вовсе, не помнит... На привалах Карел лепил из снега хижину: белую, ясную, чистую как четверг. Гляди, говорил: вот такой будет дом. Это вход, это окно, а вот крыша, на крыше труба. Над крышей – Звезда Венера, дома устраивающая, путь дающая – да только незримая она.

 

Стража на заставах окликала: «Куда идете?» Отвечали: «Домой».

 

Так, на исходе зимы, по пути и заболела Леденка. Кашляла-кашляла, потом – жар и хрипы.

 

Карел донес ее до города на руках. Копоть, гарь. Ворота вдребезги. Внутри тоже многое неладно. Повсюду беженцы таборами. Возятся, кричат визгливо, рухлядь тормошат, скарб собирают. На рынке цены адовы – пекучие, однако в наличии уксус, селедка, белая мука, битая птица, ну и репа, как без нее.

 

Распорол Карел подкладку мундира, вынул талеры заветные. Хватило на комнату в трактире. Купил мяты, заварил – чтобы травяным паром хворая дышала. Купил муки, делал болтушку, кормил из платка. И барсучьего жира с горчичным порошком купил – чтобы грудь ей растирать. Болячку, значит, выгнать.

 

Девка лежала на спине, хватала губами палец, язык у нее был обметанный, белый. Обмочилась. Карел подмыл ее из манерки остывшей водой, сменил простыню. Открыл окно. По площади бродила ничья хромая лошадь. Над разоренными бастионами летали птицы. Черная, что вдова, от копоти ратуша тянула тонкую башню с флюгером к небу. Уже навели леса на погорелицу – отмоют да побелят. Была вдова – станет невеста. Обустраивались мещане.

 

Леденка открыла глаза – синие, что цветочек-незабудка:

– Принеси мне зорку.

 

И так каждый день – тихо, жалобно, неуемно, – душу тянет, жилы мотает. Карел кулаком по стене бухнул.

– Какую тебе зорку, дура?!

 

– Ясную, – ответила Леденка и прозрачным пальцем показала: – Венеру.

 

Карел глянул в окно, дрогнул.

 

Солнце залило кровавым золотом полнеба, и купалась в закатном огне флюгер-звезда на черной башне ратушной. Сияла нестерпимо, захватив свет вечерний, – растопырила кривые лучи над черепицей багряной, словно расцвела, с Солнцем прощаясь. Указывал вдаль хвост кривой, ибо непростая зорка над ратушей крутилась, но звезда косматая – комета.

 

– Сильна ты, девка, бредить... – сказал Карел. 

 

А Леденка сном забылась. Карел тронул ей лоб. Сухо. Горячо. Скверно.

 

Он спустился в зал, где обедали бродяги мирные – плотники да каменщики. Подсел к столу. Спросил пива. Слушал болтовню. Цыганы детей скрадывают, коней уводят. Жиды колодцы травят, армяны матерьял крадут – бить все вражье семя пора. Хлеб и табак дорожают. Месяц кровавый взошел что серп, и ведьма голая выше леса каталась, огненного колеса едва касаясь. Мертвецы с лярвами на перекрестках плясали. Ужи да ежи в дома лезут. В зиму, говорят, мухва проснулась. Снег вот, бесконечный. Скажи, солдат, как жить?

 

Карел кивал в ответ, думал о своем.

– Почем инструмент одолжишь? – спросил.

 

Молодой артельный свистун осекся, глянул мутно, затем заломил цену. Карел крякнул.

– А в обмен?

 

Парень помялся, ткнул Карела в мундирную куртку – пуговицы. Хорошие, медные, восемь штук. Карел вынул нож из сапога, срезал пуговицы с нитяным «мясом», ссыпал в горсть.

 

Парень инструмент выдал. Клещи. Ножовка. И всякое разное.

 

Сумерки миновали. Поползла туманами с луговин сутемь-обманщица. Улицы перегородили цепями. Ночной дозор перекликался по кварталам, далеко лаяли псы. Карел шел по площади к ратуше, нес на вытянутой руке фонарь. На шее болталась холщовая сума с инструментом. Огляделся. Никого. Окошко трактирное на втором этаже светится, желтым, живым. Хорошо, что свечу в черепке для Леденки оставил – хоть и плетет, что неживая, а темноты не любит. В темноте, мол, твари лютые – звери ледяные, ноги у них костяные, глаза красные – ждут-подстерегают. Карел перекрестился. Выдохнул. И полез на леса.

 

Шатко. Хлипко. Ветер гудит. Во рту солоно, пыль скрипит на зубах. Пот со лба. Уронил фонарь. Гулко грянулась жестянка, рассыпались искры, все погасло. Да не страшно – июнь, светает рано. Вон, со стороны восточной уже будто молоко на краю неба пролили. Карел вскарабкался выше, крепко расставил ноги, стиснул ободранные по костяшкам кулаки на штыре флюгера. Обхват в руку толщиной. Благо покорежен шпиль войной, хорошо, что пожаром и непогодами источен. Карел перебрал в суме инструмент. Ну, счастлив наш Бог, помоляся, принимайся, брат.

 

Город глубоко внизу под ногами его спал вполглаза, вполуха стерегся и плыл во сне к рассвету, точно колыбель по алым волнам. Сильнее стал ветер восточный, что приносит облака кучевые, дожди обильные и урожай; потянуло горьким благоуханьем – в садах, на выселках, цвели вишни.

До заутрени вернулся Карел в трактир.

 

Медленно ступал и очень тяжело. Старуха отперла, хотела выплеснуть помои, но уронила ведро, села на лавку, передник прикусила.

 

Карел взошел по лестнице. Ступенька. Еще одна. Третья. Пятая. Руки заняты были, ногой дверь толкнул. Леденка проснулась. Села. Зашлась кашлем, руками махала, упала с лежанки, на колени встала, качалась, как пьяная. В сальной жиже утонул и погас фитиль свечной.

 

Встал Карел в дверях. Разжал окровавленные кулаки.

 

Грянулась об пол неподъемная ноша. Звезда косматая здоровяку Карелу по пояс – вся словно в коросте, в чешуе кованой, с городским гербом позади и ликом звездным спереди. Зеленая зорка оказалась там, где медь-чешуя расположена, а где железо – ржа. Страшна вблизи звезда – лучи острые, лицом черная – чисто мавр, глаза провалы, нос что клюв. Хвост кривой, как ятаган турецкий. Голубиным пометом оббросана, дождевыми проточинами изрыта. Пылью и солнцем пахнет. На штыре, торчащем из средоточия лучей, – свежий надпил. Узрела девка звезду путеводную и закричала. Хрипло. Негромко. И по-звериному у нее выходило – вроде волк воет. Потом пошла кашлем мокрота. Выступила испарина на лбу.

 

У Карела спина ныла. Жилы от локтя до предплечий налились, тикали кровью. Нутро надсаженное тянуло. Улыбался, а в глазах меркло. Леденка гладила Звезду Венеру по лику небесному, лопотала мокрым ртом, потом поползла к Карелу, коленками острыми занозилась о половицы. Подкатилась, приникла, шарила губами по щекам небритым.

 

Трясла за ворот рубахи, слабыми кулаками в грудь била, говорила быстро:

– Я живая. Ты живой. Теперь не умрём.

 

Карел проморгался. Погладил ее. Наклонился. Поцеловал в истерзанные лихоманкой губы. Ткнулся лбом и уснул сидя. Прямо на пороге.

 

Леденка же шепнула:

– Укажи мне утро, звезда путеводная.

 

И уснула рядом, клубком свернувшись.

Да скорых чудес не бывает. Леденка хворала долго. Карел прибился к каменщикам, чинил бастеи, ворота и башню ратушную, раствор мешал, таскал камни, приходил за полночь. Целовал девку в висок, валился спать лицом к стене. Но было чем заплатить доктору за порошки да мази. Помаленьку девка окрепла, ходить стала, затем бегать. Сдружилась со старухой, помогала на кухне. Старуха кусочничать дозволяла. Волосы у Леденки отросли, виться стали. Сшила чепец, как замужница.

 

Телом налилась слегка, за что подержаться объявилось. Венера-звезда так и стояла в углу, белой холстиной повитая. Никто в городе не ведал, куда флюгер делся. Старуха молчала, как умная, а Карел навеселе шутил с выпивохами: дескать, на небеса вознеслась, значит, согласно чину. Ищи-свищи...

 

Когда Леденка понесла – повенчались. Колокол тренькал, и ворковали голуби на звоннице, свадьба – дело мирное, первочудесное. Всему миру радость.

Артель гуляла за столом до утра. Пили, ели, плясали.

 

На рассвете Карел свел Леденку из города. За стены. К реке и садам поближе. Недорого участок куплен был – уж очень хозяин бывший прочь торопился. Стали жить. Карел на коленях исползал делянку, вбивал колышки – разметку для дома творил.

Леденка в саду ходила, потом пшеницу сеяла внутри колышков, чтобы место для дома освятить, после стояла посреди, говорила: «ровно – не ровно», складывала ладони молитвенно на круглом животе.

 

От прежней жизни хлев остался, да яблони в саду – пожаром истощенные. И то имущество, если, например, с горбушками сравнить. Бродяги артельные подсобили, опять же – крышу над хлевом перестелили. Карел дверь новую навесил, окошко на восток пробил да застеклил. Мастер из каменщиков – печник – сложил преизрядный очаг. Развели Карел с Леденкой огонь ясный. Сидели друг против друга. Пекли на угольях лепешки и репу. Венера, звезда косматая, лежала под лавицей спальной, в белый холст укутана. Была, как и положено, верный путь подсказывающим, – незрима.

 

Мекала за загородкой коза – выгодная скотинка: и шерсть и молоко, всеядная к тому же.

Шла жизнь дорожкой ясной.

 

 

..Вестовой в зеленом мундире слетел с тракта, проскакал по мирным полям напрямик. Весть лихую нес, торопился. Пена летела с удил. Кобыла сбила бабки. Скалилась в запале, вывалив язык что борзая.

 

Разорвали ясновельможные руки мирную грамотку, надвое и с треском. Сломали печать – рассыпался сургуч красным прахом. Конец великому замирению! Марш-марш! Война смеется ртом ненасытным, радуется – воскресили ее, всегда голодную.

 

Плеснули знамена. Развели крепостные мосты. Залязгали герсы – решетки подъемные, захлопнули города створы ворот, до лучших времен. Заговорили пушки.

 

Карел в то утро тесал бревно-матицу для дома. Услыхал, как рожок вестового поет, тревогу выводит, захлебывается. Уронил топор в грязь. Показалось – гари пороховой привкус ветер принес...

 

Сизой тучей, змеей ленивой потянулось трактами и шляхами войско. Истошно ржали лошади. Скрипели колеса маркитантских повозок. Ворочались на лафетах орудия. Рокотал барабан, верещали флажолеты, пики царапали твердь небесную. Карела позвали. Аркебузу выдали из арсенала, пришили новые пуговицы к мундиру. Карел только и успел, что жену поцеловать. Заждалась война, заскучала...

 

Шел. Стрелял. Спал. Ел. Снова стрелял. Поймал, темною порой, пулю в лоб от другого такого же. Упал в глину ничком.

Леденка в ту ночь не спала – темноту слушала, смотрела, как ветер играет с яблонями в саду и катятся прочь с тверди небесной звезды – гибнут где-то человеки, значит. Злой месяц август, не зря с серпом ходит.

 

А тут и лету конец, тучи солнце заволокли, набухли, непогодой налились – изрыгнули снег.

 

Леденка родила. Недостроенный дом, да хлев, под проживание приспособленный, стража городская сожгла – эспланаду готовили, чистое поле, значит, перед стенами. Улетела с огнем и дымом звезда путеводная, прочь вознеслась согласно чину. Раскалилась от пламени и крови – красной кометой стала, звездой косматой...

 

Вновь война кругом. Стены городские справа. По левую руку – река. Всюду пепелище. Яблони – тонкие и черные, подуешь – развеются. С неба что ни день – снег. Опять недовольна Перинбаба, все укрыть хочет: города и пожарища, яблони и луга, реку и дорогу. На дороге следы, женщина идет в ненасытную зиму, ведет в поводу козу, на козе торба с сеном и попонка. В перевязи у женщины на груди – младенчик. Бьется родничок на темени. Мальчик сосет круглую мамкину грудь. Молока много. Вороны вьются над дорогой – кричат: «По миру! По миру! Прах!»

 

«Пойдем по миру, сынка. Домой», – говорит женщина. А снег все сыплет. Вьется над краем дым, кличут вороны беду. Дрожит каплей крови в небе косматая звезда – может, путь указывает, может, и последние дни предвещает, как знать?

 

Леденка назвала дитя Адамом – именем несмертельным. Шла с ребенком в никуда, сквозь черные сады и выжженные предместья. Сказала твердо:

– Никогда мы не умрем. Мы беженцы...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

129a759d88c7c6374a73a9b6b48cdea4.jpg

 

РУССКИЙ ДОКТОР

 

 

Анна Бердичевская

 

 

Это была деревня в долине между гор, на слиянии двух речек. Однажды весной сюда пришла война. Потому что небольшая прекрасная страна  разделилась на Запад и Восток. Принцип детской игры в Зарницу, или штабных учений, или войны за свободу негров в США – Синие и Красные, войска Юга и Севера, Республиканцы и Федералы…

 

Предупреждаю читателей газет и любителей новостей по ящику – не будет Белых и Красных, опускаю. Потому что на самом деле на войне не бывает Белых и Красных. Война это яма, клоака, в которую слиты чистая кровь, грязные портянки, детские и взрослые слезы, мертвые тела людей и животных, холод подвалов и просто дерьмо. Подумайте, какого цвета эта смесь, а потом отыщите в ней Синих и Зеленых. Поймите также, что во время войны ничего не стоит ухнуться в эту клоаку с головой и стать ее содержимым. И хватит об этом.

 

 Я просто хочу рассказать о Боре, как он спас свою семью и стал, кем стал. Начну я с давних времен, когда мы еще не были знакомы. 

 

Боря приехал в свой рай вполне взрослым, но молодым и сильным доктором. Приехал в цветущую деревню на слиянии двух рек  с заснеженных просторов Урала, из промышленного города, коптящего небо над этими просторами. После окончания медицинского института он работал вначале патологоанатомом в милиции, потом  в психушке терапевтом, потом венерологом в вендиспансере. А пока учился в институте, работал по ночам сначала санитаром, потом фельдшером, а последние  два курса врачом на скорой помощи. Все эти годы, и в институте и после, он жил в общежитиях. Вот такой у Бори был жизненный опыт. 

 

Потом он влюбился, в Машу. Она была обычной и несказанной северной красавицей, которые невесть откуда берутся в заснеженных промышленных городах Урала и Сибири. У нее были синие глаза, очень белая кожа, темные волосы, длинные-предлинные ноги и необыкновенно добрые лицо и сердце. Она была замужем. И жила со своим мужем-боксёром тоже в общежитии. Как Боря добивался Машу – это история на три года, и хотя эта история хорошая и правдивая, её я тоже опущу. 

 

Но чтобы жениться на Маше и, главное, народить с нею детей, причём много, Боря хотел получить квартиру. Получить квартиру можно было только работая на одном из огромных заводов, коптящих небо над городом. И то к концу жизни. Если очень повезет. Но всё-таки он пошёл устраиваться в заводскую больницу, хоть кем. Вот тут и выяснилось, что Боря еврей, а международное положение было в тот момент таково, что евреев начали выпускать в Израиль, зато окончательно перестали брать на работу на военные предприятия. С целью предотвращения возможной выдачи на исторической еврейской родине  советских военных тайн – примерно так.  

 

Невоенных же предприятий, которые бы давали квартиры, в стране не было вообще.

 

Боря, который, чтобы жениться на Маше и завести с ней много детей, стал боксёром и побил несколько раз, причём не на ринге, ее мужа-боксера, глубоко задумался. Он не хотел в Израиль, но что гораздо важнее – не хотела Маша. Вот тогда, как это всегда бывает, совершенно случайно он узнал от приятеля, что в одной тёплой советской республике не хватает сельских врачей, и что при этом простому доктору там обещают не то что квартиру, а дом с садом.

 

Боря написал несколько писем, получил обстоятельные, но бестолковые ответы, и поехал, один, без Маши, искать место доктора с домом и садом. Он нашел место. Правда, дома не было, но был сад на берегу чистой и холодной речушки, текущей с ближних гор, и разрешение построить в саду дом. Сад на несколько месяцев стал домом. Боря  спал в палатке под инжиром, утром умывался в речке и шел на работу.

 

Слава о Боре, русском докторе, за две недели облетела округу. Почетное звание «русский доктор» не было связано с национальностью, оно просто означало, что Боря был специалистом с настоящим, не купленным дипломом. То есть он умел лечить. Несмотря на то, что Боря поначалу совершенно не знал местных языков (грузинского, абхазского, армянского, греческого, азербайджанского и еврейского), а местное население не говорило по-английски, по-русски же могло неплохо материться, обсуждать международное положение, торговаться на базаре с лицами промежуточных национальностей и, кто служил в армии, отдавать и понимать строевые команды; так вот, несмотря на это, все очень быстро поняли, что Боря не просто «русский доктор», но «очень хороший русский доктор».

 

И Боря стал обнаруживать десятирублевки и даже четвертные в кармане халата после каждого визита к больному. Поначалу это привело его в смятение, он стал бегать по тем, кого лечил, чтобы возвращать мзду, перессорился с пациентами и узнал много местных слов и выражений. «Шени чири ме!» – кричал он через забор бабушке своего больного (а значило это  «твои беды – мне»), «кал батоно!» (а это значило «мадам» или «госпожа») «возьмите обратно ваши деньги. А то я больше не приду к вашему внуку!»

 

На него обижались. Однако здоровье внука, дочери, брата было дороже обычая платить доктору. Платить перестали. Но на поляне посреди Бориного сада, откуда ни возьмись, появились щебенка, камень, цемент, песок, известь, доски и черепица. Не всё сразу, а в необходимой и разумной последовательности. Соседи, которые гордились Борей, как чемпионом мира по медицине, по счастливой случайности выбравшим именно их деревню для проживания с будущей женой и будущими детьми, шли к нему с советами и с помощью. Так что за полгода в саду вырос дом. Ну не дом, но и не времянка, а настоящий капитальный чулан в глубине будущего дома. Чулан стоял гордо и одиноко, а вокруг него уже ждал будущих стен могучий и прочный фундамент большого дома. 

Была ранняя весна, зацвели абрикосы, когда Боря понял, что пора ехать за Машей. 

 

Они вернулись, когда цвел гранат. Пока Боря ездил за Машей, соседи поставили вокруг сада новый забор и ворота. Боря привёз Машу на рейсовом автобусе в полдень. Первым их увидел Вахо, хозяин и шеф-повар «точки» у моста через реку, ту реку, в которую впадала речушка, возле которой цвел Борин сад. Вахо стоял в дверях своей «точки», прислонясь к дверному косяку, и смотрел на реку под мостом, где его младший брат Миша мыл мотоцикл  «Индиан». Мотоцикл был старше Миши лет на сорок. Вахо смотрел на Мишу и на его мотоцикл, но на самом деле, каким-то загадочным образом, боковым зрением, почти что ухом, но очень зорко, Вахо смотрел на Машу. И разглядел её хорошо, и сразу  понял: в деревню приехало счастье.

 

Вахо, человек на редкость громоздкий и молчаливый, перестал подпирать косяк, сошёл с крыльца, чтобы взять сумку из рук Маши и чемодан у Бори.  Уже у самого сада их догнал Миша на сверкающем и мокром «Индиане», сложил чемоданы и сумки в мотоциклетную коляску и с треском доставил имущество доктора и докторши к фундаменту будущего дома. А вечером в гости к русскому доктору и его Маше пришла вся деревня. Молодым подарили всё, что нужно для семейной жизни, включая большую кровать, телевизор, умывальник и даже детскую коляску, которая была пока не нужна. Ещё подарили щенка кавказской овчарки по имени Барс. Маша стала звать щенка Барсиком.  

 

Через семь лет  у Бори и Маши было трое детей, два мальчика и девочка. Барсик стал огромным псом, добрым, как Маша, и неутомимым, как Боря, дом из чулана, как из семечка, вырос в стройное дерево, к которому каждый год прирастала новая ветка – то веранда, то мезонин, то гараж. В гараже стал жить «жигуленок». Не новый, но зато цвета морской волны.

Ещё через год началась война.

 

Нельзя сказать, чтоб совсем внезапно. Она началась, как стихийное бедствие, с предчувствий, со слухов, с мигрени и ломоты в костях. Казалось, приближаются гроза или ураган, или сход лавины. Но вместо этого однажды днём с востока на запад по мосту мимо «точки» и стоящего на пороге Вахо промчались три боевых машины пехоты со странными знаменами  на тонких длинных древках. Что-то средневековое было в этих белых знаменах с рыцарем и драконом.

 

Через несколько дней с запада на восток в деревню проследовало четыре танка. На броне сидело с дюжину галдящих парней, все они палили из автоматов, как им казалось – в воздух. Однако они умудрились подстрелить мальчика, взобравшегося на орех возле моста. Рана была не серьезная, но, падая, мальчик сломал руку и ногу, так что русскому доктору пришлось повозиться.

 

С этого времени Вахо перестал стоять в дверях своей «точки», а рядом с деревянной стойкой, набухшей и растрескавшейся от вина, поставил свою старенькую двустволку. Она ему не пригодилась. Как-то утром, не рано, часов в десять, Вахо смотрел в окно за реку, когда вдруг почувствовал, ощутил всем большим телом, что как раз оттуда что-то несется, со свистом раздирая воздух. И вдруг грохнуло, разорвалось прямо перед окном. Стекла лопнули и просыпались в котёл с красным лобио. Все, кто был в «точке», бросились к окну, посмотреть – в чём дело, когда из того же мелкого леска, из зарослей акации за рекой раздалась короткая пулемётная очередь.

 

Все посетители «точки» так и торчали в окне, головы не пригнули, ведь невозможно было представить, что кто-то всерьёз стреляет в живых людей. Самой крупной мишенью в этой толпе раззявивших рты мужчин был Вахо. Со странным звуком, знакомым каждому повару, прямо в сердце вошла сталь. Этот звук – последнее, что слышал Вахо в жизни. Боря, которому пришлось доставать пулю, поразился, с каким тщанием была сделана эта штуковина, одна из сотен в пулеметной ленте. Пуля для Вахо. И еще Боря подумал, что у кого-то хранится сейчас пуля для Бори. Дальше его воображение не пошло. Он запретил своему воображению идти дальше. Однако с этого дня вся Борина семья перебралась жить в подвал. Только Боря и огромный Барсик бродили по ночам в пустом и тихом доме.

 

Бои за деревню продолжались все лето и осень. Мост взрывали и восстанавливали одиннадцать раз.  На кладбище за деревней почти каждый день появлялись свежие могилы. В них лежали деревенские жители рядом с  любителями езды на танковой броне, стрельб из винтовок с оптическим прицелом, ночных разведок, а также металлических пуговок и ремешков, тяжёлых пулеметных лент, больших и грубых ботинок на слоеной подошве, пестрых нашивок, шейных платков, по пиратски повязанных на голове, галунов, орденов, бляшек и кокард. Многие прежде, чем умереть, попадали в руки русского доктора.

 

 Племя дикарей, купленное за пеструю хрень, любители фильмов про Рембо, жвачки и конопли, хвастунишки без капли мозгов – в последние минуты своей единственной и драгоценной жизни они умнели на глазах, становились тихи, задумчивы и даже красивы. Но видел это только русский доктор, пытавшийся их спасти. Некоторые из них оставались жить с перевернутыми кишками и мозгами, поумневшие или окончательно спятившие, уползали из этой нешуточной и чужой игры, из этого бедствия – на костылях, на своих двоих, но без рук, или без памяти, или без сердца и совести. Как они впустили в себя эту заразу?

Какого чёрта, с чего началась эта чёрная оспа,  болезнь, которой заболевает весь народ, но умирают главным образом мужчины в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти?

 

Боре некогда было думать. Он кромсал, чистил, сшивал людскую плоть, чернел лицом, худел, и, чтобы уснуть, пил спирт. Он засыпал в кухне своего дома, обнявшись с псом, который терпеть не мог запах спирта и эфира, но очень любил и уважал своего хозяина. Барсик ждал, когда Боря уснет, а потом выбирался из под его волосатой руки и шел в чулан в сердце дома, в котором пряталась дверца в подвал – проверить, всё ли в порядке.

 

За дверцей и  узкой каменной лестницей, пробитой вглубь гранитной скалы, была заветная комнатка – прихожая к винному погребу. Без окон, но очень чистая, с низким, побеленным голубоватой известью потолком. Там всегда стояла ровная температура – плюс четырнадцать по Цельсию. Маша поместила в одном из углов комнатки икону Николая Угодника, перед иконой и днём и ночью горела лампадка. Маша и дети редко выходили наверх, только по особому разрешению Бори и под охраной Барсика. Мальчики компенсировали утрату свободы драками и возней на широком, сколоченном из душистых туковых досок топчане. А девочка притихла, побледнела и только просила все время сказок от мамы и братьев. 

 

Дни шли за днями, надвигалась зима, война становилась все серьезней, все взрослее, все страшнее и гаже, все больше детей, стариков и женщин стало на ней погибать. Половина деревни была сожжена и разграблена, почти все мужчины воевали на чьей-либо стороне, а иногда попеременно то на той, то на другой, уже и регулярные войска, которые трудно стало отличать от бандитов, укатывали и разбивали старую дорогу своими самоходками и танками. В небе над деревней несколько раз появлялись военные вертолёты, а по ночам с воем на нижайшей слышимой ноте пролетали бомбардировщики…

 

В середине октября ранним утром, перед самым рассветом Боря услышал, как к дому подъехала машина. «Козёл», – подумал Боря и не ошибся. На таких военных «козликах» – «Уазах», или на самоходках, или на БМП, или на чем попало, включая огородные тачки, к нему возили раненных. Либо к раненным увозили его, Борю.  Доктор старался как можно реже покидать дом и  никогда не закрывался изнутри, чтобы не возникло соблазна ломиться и стрелять. И сейчас он продолжал ждать гостей лежа на своем матрасе в кухне под окном. Боря не спал на кровати с тех пор, как пулеметная очередь, скорее всего случайная, с дуру, прошила всю комнату, разбив светильник на тумбочке и продырявив ковер над диваном.

 

Боря услышал ворчание Барсика, перешедшее в радостное горловое урчанье, и понял – приехал кто-то свой.

 

Это был майор Витя Ермак, связист с военного аэродрома километрах в десяти от деревни. Боря принимал трудные роды у его жены, множество раз пил с ним коньячный «материал», про который Витя говорил – не хуже самогонки, и пару раз ездил рыбачить на закрытое водохранилище в Шамхор.

 

Витя выглядел странно. Он был в армейских галифе и сапогах, но вместо гимнастерки на нем нелепо топорщился тесноватый пиджак, а на голове глубоко на уши была надвинута кепка с пуговкой на макушке.

 

Занимался рассвет, в кухне стояли холодные сумерки, но керосиновую лампу они зажигать не стали. Просто сели за стол и поговорили.

 

- Где твои? – спросил Витя.

 

Борю давно не спрашивали, где семья, а если спрашивали, он коротко отвечал – «Уехали».

Вите Боря сказал правду:

- Здесь. В подвале.

 

- Плохо, – сказал Витя. – Совсем плохо. Мы уходим. Оставляем аэродром. И оружия остается – на две армии хватит. Представляешь, какая зима здесь будет?

 

Боря ничего не ответил. Он налил себе и Вите чачи в граненые стопки, достал из трехлитровой банки пригоршню соленых перцев.

 

- Есть хочешь? – спросил он Витю.

 

- Нет, не хочу. 

 

 Они выпили.

 

- Я приехал позвать тебя с собой. У нас в самолёте есть место, одно. Только одно… Летим завтра, аккурат через сутки, в Москву. Я с Наташкой и Олежиком оттуда в Новосибирск, на новое место службы. А ты бы…

 

- Не трать порох, – сказал Боря усмехнувшись. Так в точности сказал бы сам Витя Ермак, он любил всякие солидные обороты, приличествующие легендарному Ермаку вообще и майору связи советской армии в частности. Боря налил еще по стопарю.

 

- Да ты не понял!.. – Ермак притянул голову Бори к себе и зашептал ему что-то в самое ухо. 

 

Боря слушал долго и не верил. Ничему не верил. И тогда Витя сказал: 

– Я тебе своим Олежкой клянусь, что все так, как я говорю. А тебе выбирать надо. Зимой тебя подстрелят, что с твоими будет?.. Ну, всё. Думай. Я тебя жду. 

 

Витя уехал, а Боря остался думать. 

 

Он думал часа два, пока не рассвело, потом спустился в подвал, разбудил Машу, поднялся с нею в дом и сказал:

– Маша, завтра утром я уезжаю, в Москву. Через неделю… Или через две недели… Или через три… В общем, я приеду и вас увезу. 

 

Маша заплакала. Не потому что она усомнилась в Боре, в том, что он приедет и всех их увезёт, а потому что она любила его, и знала его, и понимала, что он чувствовал, уезжая сейчас. 

 

Маша ни о чем Борю не спросила, а просто проплакавшись принялась собирать мужа в поездку и заодно готовить дом к жизни без хозяина. Они вместе с Борей забили досками окна, выходящие на дорогу, и обвили забор колючей проволокой – затеи пустые, но все-таки не совсем же бессмысленные.

 

Потом Боря пошел к Мише, брату убитого Вахо. Миша несколько месяцев пропадал на войне, а в начале осени его привезли едва живого, с перебитыми ногами  и выгрузили на носилках возле родного дома, вернее, возле того, что осталось от дома. А осталась только летняя кухня да хлев, в котором вместе с осликом и тремя козами жила старуха мать, да вдова Вахо, да двое его ребятишек. Боря Мишу собрал по частям, но части еще не срослись хорошенько, так что на ноги Миша пока не встал. Но собирался.

 

И вот на виду у всей деревни и у тех, кто в тот момент ею владел, Боря перевёз все Мишино семейство и самого Мишу в свой дом. Миша переезжал в коляске «Индиана», которую толкали дети Вахо. А сам мотоцикл вёл в поводу Боря. Бензин в деревне исчез, казалось, навсегда. Только солярка, необходимая для танков и БМП, была кое-где запрятана по домам, но солярка была валютным, стратегическим товаром. Редким и тайным. Вот керосин в деревне был припасен в изобилии, в этом сказывалось благословенное соседство военного аэродрома. 

 

К вечеру к русскому доктору привезли нескольких раненых. Уже ночью, осмотрев, подштопав и перевязав всех, Боря вышел на поляну перед домом и сказал угрюмому бородатому греку, бывшему в этом битом отряде за главного:

- Больше раненных не вози. Уезжаю я. К семье. 

 

- Куда это? – подозрительно поглядел на Борю грек.

 

Говорю тебе, к семье, к своим. Вот дом на соседей оставляю. Довоюете – вернусь.

Грек забрал своих раненых в БМП и уехал, а Боря спустился в подвал, поцеловал спящих детей, обнял Машу, которая больше не плакала, взял сумку, с которой в былые времена уезжал или уходил на вызовы, и отправился пешком на военный аэродром.

 

С Мишей он прощаться не стал, между ними все уже было договорено: где в доме спрятан автомат, где патроны, где гранаты, и в каких случаях надо ими пользоваться, а в каких не стоит. Миша за последние месяцы стал взрослым. На это, во всяком случае, надеялся Боря. Больше ему надеяться было не на кого и не на что.

 

У меня  Боря оказался примерно через неделю, его привёл с вокзала, где русский доктор ночевал, мой старый приятель. 

В то время я только начинала жить в Москве, меня поселила к себе в мастерскую подруга-искусствовед. Мастерская  была просто комнатой в прелестном ампирном «допожарном» особнячке, чудом сохранившемся с начала девятнадцатого века в переулке возле Поварской.

 

Хлебный переулок… Место бойкое. Кто только у меня там ни бывал! Подруга-искусствовед была женщиной очень интеллигентной и главное доброй, она терпела. Ей, когда она изредка опасливо появлялась в особняке, даже нравились люди, которых она заставала – то это были молодые поэты с Урала, то многодетная семья немцев, которая из родных моих краёв переселялась в Германию и ждала документов, то великая армянская художница с племянницами, да мало ли еще какие странники. Было это Время Странствий, достойное Книги Перемен. 

 

Боря был из странников странник… Потом, много после, он оказался улыбчивым, остроумным малым, рассказчиком забавных историй. Он и свою историю рассказывал как цепь анекдотов… Потом. А в те две недели, что он у меня жил, точнее – приходил ночевать, он почти не говорил. Мой друг объяснил мне, что Боря хочет арендовать военный самолет, чтобы вывезти семью из горячей точки. Дело это безнадежное. Еще и потому, что денег у Бори нет. А деньги нужны огромные.

 

У меня был кое-какой опыт  по части полетов в горячие точки, и однажды я попробовала поговорить об этом с Борей. Пока я перечисляла ему  начальников, механиков и пилотов, он внимательно слушал и только кивал и говорил: «Знаю. Не годится». И коротко объяснял – почему. Потом он сам стал говорить, просто перечислять организации и фамилии, где бывал, с кем встречался… Это была целая империя авиации, империя средневековая и разваливающаяся.

 

Боря знал о ней всё. Он встретился со всеми авиационными начальниками всех ведомств и частей, от тех, кто тушил пожары до тех, кто ловил бандитов. В это время тушить пожары и ловить бандитов никто и не думал. Так почему было бы не слетать в одну маленькую горячую точку, где в саду, в подвале уцелевшего дома сидела с тремя малыми детьми русская женщина, привезённая в этот самый рай самим Борей? Женщина слишком наивная и добрая для войны, слишком красивая, чтобы хоть нос высунуть в мир обезумевших, с цепи сорвавшихся вооруженных и голодных, потерявших честь и совесть мужчин.   

 

Когда Боря говорил со мной, он ни разу не повысил голос. Он был очень задумчив, расчетлив и тверд. Как будто операцию делал – без наркоза и  на самом себе. Он не имел права терять сознание от боли, и он обязан был выжить. 

 

Я поняла и перестала его расспрашивать. Но он уже не мог остановиться, разговаривая со мной, он словно думал вслух. Тогда я и узнала, что шептал ему в ухо майор Ермак. Он называл имена и телефоны членов одной банды, всё это были летчики высокого класса, асы, зарабатывающие доставкой чего угодно куда угодно. С ними, считал Ермак, можно было договориться. Конечно, если отыскать денег. Много денег.

 

Боря этих бандитов нашел сразу. Они сидели неподалеку от Главтелеграфа, в неприметном офисе, в который вела прямо с улицы покрашенная суриком стальная дверь без таблички. Они назвали сумму. Эти хотя бы назвали сумму и сроки. Остальные просто не хотели слушать. Так что Боря, как начал свои поиски с этих бандитов, так к ним и вернулся. Главным у них был полковник по фамилии Альпеншток, так мне запомнилось.

 

Боря прекратил поиски самолетов и летчиков. Оставалось найти деньги…

 

И вот на несколько дней он исчез. А вернулся на бензовозе с уральским номером. Он ворвался в мастерскую, сунул руку за шкаф и достал оттуда к глубокому моему изумлению пистолет. Сунул его за ремень, как это делалось испокон веку во всех детективах, и сказал: 

- Дня через два-три Маша приедет, с детьми. Можно?

 

- Можно-то можно. А разве ты не приедешь?

 

Боря ответил не сразу:

- Нет, я попозже. 

 

И ушёл. Я вышла за ним, и тут-то и увидела бензовоз с крупной надписью «Огнеопасно!» 

 

Прошло два дня. Были сумерки, шёл первый снег, когда мне в окно постучалась чья-то робкая рука. Я пошла открывать и увидела перед крыльцом небольшую толпу. Впереди всех стояла молодая женщина, про которую я сразу поняла – Маша, а за нею человек пятнадцать, из которых больше половины – дети, остальные – женщины преклонных лет и один долговязый парень на костылях, Миша – догадалась я.

 

Мастерская моей подруги была в окружении еще трех комнат-мастерских, самая большая комната с камином была общей гостиной, вот там с согласия всех художников поселился на несколько дней этот табор. Главной сложностью было – не засветиться. В буквальном смысле. По соседству  с нашим особнячком было посольство одной небольшой европейской страны, его обитателей очень волновал свет в окнах домика, про который было точно известно, что это мастерские художников, где по ночам никто не живет. После девяти вечера мы не зажигали свет, ребятишки облепляли окна гостиной, за которыми валил и валил мягкий московский снег, гуляли толпы спокойных, сытых людей, сияли фонари.

 

Дети вели себя необыкновенно тихо, они и разговаривали шепотом. Как в кинотеатре. С каждым днем наш табор редел, стариков и детей разбирали родственники и друзья, для них начиналась новая жизнь. А Боря всё не появлялся.

 

Я в те времена работала сразу в нескольких местах, возвращалась поздно и всякий раз заставала детей спящими, а Машу вяжущей свитер для Бори. Мы с нею по долгу разговаривали – о детстве, которое обе провели на Урале, о доме, который они с Борей построили и оставили, об их детях, о том, как они жили три недели без Бори. Автомат и гранаты Мише не понадобились, но если бы не Барсик, вряд ли они бы дождались Борю.

 

Почти каждую ночь незнакомые мужчины со страшными голосами колотили прикладами в дверь. Им отвечал только Барсик, отвечал таким рычанием и лаем, что страшные голоса пришельцев линяли и блекли, переходили на шёпот и в конце концов удалялись вместе с шарканьем тяжёлых ботинок по гравию тропинки. Она рассказывала мне об этом на разные голоса, изображая все происходящее – так она привыкла рассказывать детям бесконечные сказки в подвале. Она рассказывала, и сама смеялась над собой. Но бывало, и плакала потихоньку. Маша горевала обо многом, о соседях, о доме, в котором собиралась прожить всю свою жизнь… Но Барсик – был главной ее болью. Она знала, что рассталась с ним навсегда.

 

На вопрос, почему Боря не приехал со всеми, Маша отвечала просто: «У него дела». Она ждала его каждый день, я видела, как она слушает шаги под окном, как встречает любой телефонный звонок и стук в дверь. Но  Боря всё не ехал. 

 Однажды, а было это за день до Нового года, я вернулась как всегда поздно вечером, открыла двери своим ключом, зажгла ночник и увидела такую картину: на полу поверх ковриков, одеял, диванных подушек, пальто и шалей раскинув руки спал Боря в новом, связанном Машей свитере, в ватных штанах и тёплых носках.. На правой его руке спала Маша с девочкой, на левой – мальчики.

 

Утром я узнала, что за дела делал Боря и как они ему удались.

 

Во-первых, про бензовоз. Решив во что бы то ни стало достать деньги, Боря сходил на Главтелеграф и сделал несколько звонков в родной уральский город. После чего отправился на вокзал, и в общем вагоне укатил на Урал. Через сутки он встретился с бывшим мужем Маши, боксёром, который уже больше не занимался боксом, а работал «крышей» на нефтехимическом заводе-гиганте. Бензин они одолжили с охраняемого боксёром завода, нашли бензовоз с водителем, как могли, заплатили шофёру, и Боря на бензовозе погнал в Москву, где большую часть бензина продал знаменитому бензозаправщику Колерову.

 

С вырученными деньгами и остатками бензина он отправился к полковнику Альпенштоку (за фамилию не ручаюсь) и отдал ему задаток, честно предупредив, что окончательно расплатится к Новому году. Летчик-ас согласился, и через три часа они уже летели за Машей на штурмовике. Не на пустом, а с бочками все того же уральского бензина. 

 

Эти бочки у них с душевным трепетом купили те, кто на тот момент владел тем самым военным  аэродромом, на котором совсем недавно, но казалось – тысячелетие назад, нес службу майор Витя Ермак. Не зря он клялся своим Олежеком, все получилось именно так, как он говорил…

 

Вооруженные до зубов благодарные покупатели снабдили Борю «козлом», возможно все тем же, на котором осенью к нему домой приезжал Витя, а также шофером. Предлагали в придачу станковый пулемет с гранатометом, для безопасности. Но Боря отказался. Через двадцать минут он был у родимого сада и дома, запорошенных сухим колючим снежком. Дом выглядел необитаемым. Сердце у Бори сжалась до размера грецкого ореха. 

 

– Барс! – позвал он осипшим, не своим голосом.

 

Дверь распахнулась, и огромный Барсик выкатился с непристойным, щенячьим визгом. Борю он, конечно же, повалил и не отпустил, пока не облизал всю его покрытую до глаз черной щетиной физиономию.

 

Так наступило короткое, ослепительное счастье. Все обошлось. Почти все обошлось. Маша и дети были здоровы и готовы в дорогу. 

 

Боря проехал по деревне, зашёл к соседям, у которых, он знал, была родня в России, предложил «подбросить». К вечеру туго набитый старыми и малыми «козёл» доставил пассажиров к борту самолёта и съездил во второй рейс – за Бориной семьёй и Мишей, которого необходимо было показать в хорошей клинике в Москве. Так закончилась эта история.

 

Почти закончилась. Ведь сам-то Боря остался в своей «горячей точке». Он остался, потому что помнил о долгах: лётчику-асу, бывшему Машиному мужу-боксеру, да и уральскому гиганту нефтехимии за шестьдесят тонн экспроприированного бензина. И русский доктор отправился через воюющую горную страну с заваленными снегом перевалами к морскому побережью, в мандариновые края, из которых очень трудно, но все же ходили поезда на север. Там он на оставшиеся бензиновые деньги купил пять «секций» мандаринов и покатил в мерцающем режиме, напоминающем пульс умирающего, в родные края – на Урал.

 

Пару раз он пожалел, что отказался от станкового пулемета. И раз тридцать благодарил Бога за то, что отказался. Он приехал в свой заваленный сугробами тихий город под Новый год и продал мандарины. А затем уже отправился за женой и детьми ко мне, в московский Хлебный переулок. В сумке, той самой, докторской, с которой Боря ходил к деревенским своим пациентам, он привёз мандарины. Мы встретили Новый год. 

И расстались.

 

Много еще всего любопытного происходило в Бориной жизни в последнюю  пятилетку прошлого века.  Но карьера русского доктора для него закончилась. Боря навсегда оставил свою профессию, как пришлось оставить свой любимый, главный в жизни, дом, как и Барсика, лучшего в мире пса. 

 

Сейчас он живет в Торонто, в будни играет на бирже, а по воскресениям – во дворе своего двухэтажного дома – в баскетбол с детьми и соседями. Дети учатся в колледже и говорят по-русски с изрядным акцентом. С Машей мы переписываемся по электронной почте. Недавно они завели собаку. Все забываю спросить, как её зовут.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27437712_m.jpg

 

ЯНКЕЛЬ, ИНКЛОЦ  ИН  БАРАБАН

 

 

Марианна Гончарова

 

 

В нашем приграничном городке издавна в мире и понимании живут румыны и евреи, поляки и украинцы, и русские, и армяне, и татары. Все, кто сюда приезжает, остаётся здесь навеки. Потому что здесь место такое райское. Не знаю, живут ли здесь ангелы, но то, что они здесь частенько прогуливаются, отдыхая от своих забот, – это точно!

 

Люди же у нас – просто чудо! Работать – так работать. Отдыхать – так отдыхать. Свадьбы – всю осень. А то и зимой. И весной. Круглый год свадьбы. А детей! Садиков не хватает! В школах тесно! Крови так перемешались, что никто уже точно и сказать не может, кто какой национальности. А о политике как-то никто и не задумывается. Некогда.

 

Тут один кореец приехал к нам. И затеял организовывать общину корейскую – мол, община нацменшинств, – стал корейские права качать: мол, мы великий народ, корейцы! Сам себя председателем общины назначил, а в общине жена его Ли, специалист по тёртой морковке, и два сына – ой, умру сейчас! – Чук и Гек, симпатичные такие. Круглолицые. Как коряки.

 

Кстати, у нас и коряки есть. Тут одна учительница говорит мамаше на родительском собрании: ваша дочь щурится всё время, ей надо бы зрение проверить, мамаша. А мамаша как возмутится: какое ещё там зрение?! – и с гордостью: «Коряки мы!» Вот так вот можно впросак у нас в городе попасть.

 

Ну – вышел наш кореец к мэрии. С флагом и плакатом: мол, дайте помещение для офиса общине корейского народа здесь, у вас, на границе с Румынией, Молдавией, Приднестровьем и прочими окнами в Европу. А на него никто и внимания не стал обращать, все заняты.

 

Только Таджимуратов Таджимурат Таджимуратович, уважаемый наш единственный узбек, мудрый человек, пошли ему его аллах многих дней жизни, подошёл к нему и деликатно пристыдил: и как тебе не стыдно, уважаемый кореец? Люди вон работают все, а ты тут бездельничаешь, давай иди яблоки-семеренки собирай, вон они ветки обламывают своей тяжестью. Ну кореец тот и не прижился у нас.

 

Уехал куда-то дальше митинговать. А потом оказалось, что флаг-то у него вовсе и не корейский был. А Бангладеш. Мы все потом месяц озадаченные ходили, – где он его взял, интересно.

 

Прошёл у нас тут как-то слух, что продают погранзаставу. У нас ведь всё продают: заводы, корабли, танки… Реверансы делают в сторону демократии, воздушные поцелуйчики посылают, а сами тихонько продают, продают, продают…

 

Вот кто-то и сказал вечером в ресторанчике «Извораш» («Ручеёк» по-русски) за пивом: а слышали – заставу продают? Народ у нас хозяйственный, предприимчивый, денежный – побежал интересоваться, а за сколько? С пограничниками или без? И продают ли с заставой кусочек границы? Коридорчик. Маленький такой, сантиметров двадцать, чтоб хватило сгонять в Румынию и назад. На цыпочках – топ-топ-топ легонько, туда и назад. Кусочек в виде бонуса к заставе, нет?

 

Начальник заставы капитан Бережной как увидел толпу у ворот – заставу в ружьё, стал своему генералу звонить: мол, тут митинг какой-то, революция, непонятно чего хотят… Когда выяснили, разогнали всех по домам. Народ разочарованный ушёл, хотелось им не столько заставу, сколько тропиночку в Румынию прикупить. У многих это давняя была мечта – такую тропку иметь.

 

А всё потому, что когда Молотов и Риббентроп земли как яблочный пирог делили, о людях совсем не думали, семьи разделили так запросто. В Румынии мать осталась, в Украине – дети, или с одной стороны Прута один брат, с другой второй…

 

Как, например, Янкель Козовский и его брат Матвей. Оба прекрасные потомственные музыканты. И отец их был аккордеонист знатный, и дед играл и на трубе, и на сопилке, на свирели, на окарине. А най у него звучал!.. Так сейчас и не играют вовсе. Сам король Румынии Штефан и супруга его приезжали слушать его най…

 

А брат отца Янкеля и Матвея как-то в Ленинграде по случаю играл на саксофоне знаменитому саксофонисту, – знаете, такому бородатому, эффектному, модному тогда. И что? Тот такую мелодию не то что на саксофоне своём золотом, не то что языком, губами и дыханием – он пальцами на фортепиано сыграть не смог! Потому что техника у Козовских была фантастическая, и четверть тона могли! Вот как! Такую вот семью, такой вот семейный оркестр разделили границей и не задумались…

 

Сейчас-то Янкель совсем старый уже. А бывало – лет двадцать, двадцать пять назад – подъедет на велосипеде к самой границе, выйдет на берег Прута в условленное время, а с другой стороны реки – Матвей. Покричат друг другу:

– Эй! Как дела, Янкель?!

 

– Дела – хорошо! Как мама?!

 

– Мама скучает, тебя хочет видеть, Янкель, может, приедешь?! Я оплачу. Поиграть бы нам ещё вместе, а?! Янкель?!

 

– Эх, поиграть бы! Хорошо! Присылай вызов!

 

– Что?

 

– Вызов, говорю! Приглашение, говорю, присылай, говорю!

 

Ну и потом волокита: пока вызов придёт, пока Янкель все документы соберёт, характеристики подпишет, с этими бумагами в Киев или в Москву едет, чтоб визу открыть, паспорт получить. Потом через месяц опять к Пруту выходит.

– Матве-ей! Матвей! Отказали мне!

 

– Что?!

 

– Говорю, от-ка-за-ли мне! Приведи маму к реке на следующей неделе. Маму видеть хочу!

 

– Что?!

 

– Маму! Маму приведи сюда!

 

И через неделю со всеми предосторожностями приводят под руки старенькую маму, Еву Наумовну, к Пруту. А мама плохо видит и плохо слышит уже. Ей одолжили у румынских пограничников бинокль. Она смотрит в бинокль, не понимает, как в него смотреть, видит на том берегу фигурку своего младшего сына, а ни лица рассмотреть не может, ни услышать, а уж обнять – и подавно!

 

– Янкель! Вот мама пришла! Вот мама!

 

– Мама! Как ты себя чувствуешь, мама?!

 

Матвей наклоняется к маме, кричит ей: вон Янкель, мама, спрашивает, как ты себя чувствуешь, мама! Мама что-то отвечает Матвею. Матвей кричит через реку:

– Ма-ма го-во-рит, что хо-ро-шо! Себя! Чувствует! Только по тебе скучает очень!!!

 

Янкель видит, что мама руками лицо закрыла.

– Матвей! Матвей! Что мама говорит?! Что она говорит?!

 

– Пла-ачет она! Мама пла-ачет! Тебя очень видеть хочет. А в бинокль не ви-и-идно! Не видит она в бино-о-окль! Говорит, хочет услышать, как мы с тобой играем! Напоследок услышать хочет!!!

 

Янкель огорчается, грустит и, конечно, выпивает. Не выпьешь тут… Первое лекарство от огорчения…

 

Да, наш небольшой многонациональный и вполне респектабельный городок издавна славился и своими пьяницами. Потому что, как вы уже видите, это не какие-нибудь обычные пропойцы, как в других городах. Ну что вы! Наши пьяницы – это очень талантливый народ: музыканты, художники, актёры, зодчие…

 

Пьянство – как бы понятнее объяснить – это часть их одарённой мятущейся натуры. Бывало, выпьет один такой утром – бац! – и проснулся в нём гений! Эх, сейчас бы за работу! Но нет. Выпьет ещё разок – щёлк! – гений икнул и покинул мятущуюся душу. И художник тянет своё бесполезное, ни на что не годное тело в мастерскую при Калиновском рынке, где подвизается оформителем, пишет объявления типа «Карандаши от тараканов! Три на рубль!»

 

Зодчий нанимается на плиточно-мозаичные работы по отделке декоративного фонтана в местном санатории, актёр вместе с такими же изображает толпу зевак на заднем плане, музыкант собирает в чемодан гнилую аппаратуру и едет на халтуру в село Жабье Ивано-Франковской области играть на свадьбе дочери местного участкового.

 

Не то наш Янкель. Он, как и все его предки, играет практически на всех инструментах, независимо от количества выпитого. Но так, как он играет на барабанах, не играет никто! Никто! Гарантирую вам.

 

И каждую субботу, когда инструменты расставлены и все они, музыканты, кое-как накормлены и – конечно! – напоены хозяевами, вот уж который год он слышит одну и ту же фразу от руководителя их группы, старого аккордеониста Миши Караниды (а говорят они, наши музыканты, на такой певучей смеси румынского, идиш и русского, что ни один лингвист не разберёт такой диалект):

– Янкель! Вставай из-за стола уже, Янкель! Пошли работать. Хай! Инклоц ин барабан ши оплякат! (Ударь в барабан и поехали!)

 

Янкель даёт мелкую рассыпчатую дробь на барабане, и оркестр начинает свой рабочий вечер, переходящий в ночь, а нередко – и в серое утро.

 

Как-то Янкель окончательно рассорился с женой, с мамой жены и с тётей жены тоже рассорился. Причину ссоры стороны рассматривали по-разному. Жена, мама жены и тётя жены ссорились с Янкелем из-за его пьянства и нежелания подсуетиться и ехать в Румынию к брату Матвею на постоянное жительство. Янкель же считал, что они, – все эти ведьмы, эти кобры, – что они попросту антисемитки. По линии тёти. Потому что по своей линии они всё же немножко Шустеры и немножко Цибермановские. А тётя у них – да! Онопенко Оксана! Хоть и по мужу Шустер.

 

– Антисемиты! Антисемиты вы! – кричал Янкель.

 

– Как ты такое можешь говорить?! Что ты за слова говоришь?! Мне! В моём возрасте! В моём доме! – возмущалась мама жены Янкеля. – Янкель, ты бессовестный, Янкель. Что это за такие слова?! Чтоб этого больше не было! Чтоб ноги этих слов в моём доме не было! И твоей ноги тоже! Чтоб!

 

– Очень надо мне. Очень надо мне мои ноги в вашу хату! Очень мне надо!!! – дразнился Янкель. – И вообще, ваша дочь Неля распущенная, как я не знаю! Она курит! Поняли вы, мама?

 

– Ну и что?! – парировала мама жены Янкеля. – Не знаю, не знаю! Курит… Я тебе отдавала приличную девочку. Двадцать лет. Шестьдесят килограмм. Высшее образование. Без вэ пэ. А что ты с ней сделал за эти годы? Её же не узнать! Вот – уже курит. Что ты сделал с моей девочкой, я тебя спрашиваю, что она уже курит?!

 

Тут вступала жена Янкеля Неля:

– Все нормальные люди давно куда-нибудь уехали. Я не прошу Америку, я не прошу Израиль, – я хочу к Матвею в Румынию. Что мы тут видим? Пустые прилавки? А в Румынии – кофточки. В Румынии – еда. В Румынии – обувь, в Румынии – всё! Ты столько зарабатываешь на своих халтурах, если бы ты всё не пропивал со своими подлыми друзьями, мы бы уже давно жили в Бухаресте!

 

Сколько Янкель ездил в Киев, покоряясь жене своей меркантильной, сколько собирал характеристики, справки, что он не иждивенец, что он работает учителем в музыкальной школе по классу духовых инструментов… Даже взял в колхозе справку, что работает руководителем хора-ланки.

 

О! Хор-ланка. То есть хор-звено. Вот кошмар. Это такую моду придумали райкомы на местах, чтоб были хоры-ланки. Это вот как: есть, например, звено колхозниц, работает на огородной бригаде, работает очень тяжело, в любую погоду, пропалывает или собирает, например, свёклу или кукурузу. А надо ещё чтоб они в свободное время пели в вышитых сорочках и венках с лентами. В девичьих венках. В пятьдесят лет. С золотыми фиксами во рту. Наталки-полтавки…

 

Но надо! Надо чтоб пели «Вербовую дощечку» или «Полем-полем край села…» Нет, ну кому охота петь после такого тяжкого дня, когда ещё дома полно забот: дети, корова, свиньи, куры, сад, огород… Ну и набирали в такие хоры, чтоб угодить райкому, кого придётся, бывало и старшеклассники покрупнее габаритами в таких хорах пели.

 

Однажды мы чуть от смеха не лопнули, когда Виталий Уласюк в таком вот хоре по поручению комсомольской организации пел. Один мужчина на всю ланку. Наш Виталий Уласюк, – кстати, впоследствии, через десяток лет после участия в хоре-ланке, он стал лауреатом государственной премии в области прикладной математики, – пел под видом слесаря тракторной бригады. Недавно встреча его класса была, хотели ему хор-ланку напомнить, так он телеграмму прислал загадочную «Мысленно вами симпозиуме Японии».

 

Да. Так вот Янкель и взял такую вот справку, как бы доказывая свою благонадёжность и лояльность по отношению к существующему строю. А его опять не выпускают. Совсем он закручинился. Просто запил, проще говоря. И на команду Миши Караниды «Янкель, инклоц ин барабан!» без энтузиазма реагировал. И даже играть стал хуже. Хотя играть мог в любом состоянии. А всё почему? К маме хотел. Хотел к маме. Понимаете? Вот вы понимаете, а почему же тогдашние власти не понимали? Не понимали, как взрослый, небритый, толстый грустный дядька остро скучает по маме. А тут опять Матвей заорал на берегу Прута: мол, маме совсем худо! Худо! Хочет, чтоб мы сыграли напоследок!

 

– Что?! Что?!

 

– Я ей наигрываю на скрипке, но она говорит: не то, не то… Хочет, чтоб с тобой!

 

– Ладно! – решил Янкель. – Ладно. В следующее воскресенье вывози маму к Пруту, лишь бы ветра не было.

 

– Что ты задумал, Янкель?! Не вздумай переплывать, Янкель! Тебя погранцы захапают, и мы не сможем выходить к тебе сюда на берег Прута, нас же не пропустят больше!

 

– Та не-ет! – досадливо отмахнулся Янкель. – Та не буду я плыть! Я – другое!

 

– Что?!

 

– Ничего! Короче, вывози маму! Всё!

 

Хорошие люди музыканты, правильные люди. Вот где была настоящая дружба народов, вот где была солидарность. Вот где был мир, труд и май! Все и так знали положение Янкеля, и его жену – антисемитку по тёте, и его тёщу, и то, что не выпускают Янкеля к брату в Румынию, и то, что Еве Наумовне стало совсем худо. Уж кого они там, на погранзаставе, уговорили, кого подкупили – не знаю, но в следующее воскресенье на берегу Прута, прямо на границе, выстроился оркестр.

 

Там были чуть ли не все музыканты, зарегистрированные, чтоб их не считали тунеядцами, в ОМА (Объединении музыкальных ансамблей). Молдаване, евреи, цыгане, украинцы, русские, поляки, немцы… да кто там был ещё – всех не перечислишь. Многие из них, кстати, пожертвовали халтурами – воскресенье же – и потеряли при этом кучу денег. Но кто там считал!

 

Главное, что Ева Наумовна хотела послушать музыку в исполнении своего сына Янкеля, а это важнее, чем какие-то там сто рублей. Выставили аппаратуру, дорогущую по тем временам, не дешевле автомобиля, не пожалели, лучшую привезли – и установили на берегу Прута. К какой-то машине подключили. Где достали? Ну, словом, все помогали. Даже пограничники с нашей стороны. И знаете – даже Бог постарался, вник: ветер дул как раз с нашей стороны Прута на румынскую.

 

Ждать пришлось недолго. Вот и машина к Пруту подъехала, аккуратно высадили Еву Наумовну, кресло ей поставили раскладное, а Матвей вытащил скрипку из футляра, помахал приветственно музыкантам на нашем берегу.

 

Ну разве смогу я описать привычными словами всё, что было потом? Разве можно словами описать музыку? Или настроение? Или состояние? Разве можно описать то счастье и радость по обе стороны Прута? Это надо было там присутствовать. Нет, это слушать надо было. Как Миша Каранида дал команду: «Янкель! Ну?! Хай! Инклоц ин барабан ши оплякат!!!» – и заиграл этот импровизированный оркестр для мамы Янкеля.

 

Как же они играли! И «Дойну», и «Фрейлакс», и танец польских кавалеров «Краковяк», и «Рула-тирула», и «Мейделе, мейделе». Матвей, весело пританцовывая, подыгрывал из Румынии. А кто-то смотрел на ту сторону в бинокль и комментировал:

– Смеётся! Ева Наумовна смеётся!

 

– Ева Наумовна плачет, слёзы вытирает!

 

– Ева Наумовна руками! Руками танцует! Танцует руками и плечами, Янкель! И головой танцует, Янкель, под музыку! И смеётся! И плачет, Янкель!!!

 

А Янкель знай наяривал, лупил по барабанам и подпрыгивал под музыку, чтобы угодить своей маме, танцующей руками на той стороне, в Румынии…

 

Вот такая вот история. Давным-давно ушла мама Янкеля и Матвея в другой мир. Теперь Янкель спокойно может съездить к брату в Румынию, – по новым законам это очень легко и можно поехать в любое время. И Матвей сюда к нам приезжал, с музыкантами встречался, играли вместе… Понравилось ему тут у нас. У нас ведь очень хорошо. Рай практически. Все люди, живущие здесь, уверены, что даже если ангелы тут и не живут, то, отдыхая от своих забот, частенько прогуливаются…

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

abfc7944c350b9c03315bdec38d80e30.jpg

 

В поисках Правды

 

 

Роберт Томпкинс

 

 

Наконец в этой глухой, уединённой деревушке его поиски закончились. В ветхой избушке у огня сидела Правда.
Он никогда не видел более старой и уродливой женщины.


— Вы — Правда?


Старая, сморщенная карга торжественно кивнула.


— Скажите же, что я должен сообщить миру? Какую весть передать?


Старуха плюнула в огонь и ответила:
— Скажи им, что я молода и красива!

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27439171_m.jpg

 

В поисках «таракана»

 

 

Павел Селуков

 

 

Начала я встречаться с Борей. Ну, ты знаешь, мне на парней не везёт. А тут Боря. Высокий, подкаченный, руки сильные. Короче, всё как я люблю. Брюнет. Ну, это не важно. Не сидел, ничего, не то, что Стас. И не алкаш. Помнишь Женю? Он ещё мой ноутбук нечаянно продал. А Боря не пьёт. Я тоже сказала, что не пью. Девушка не должна каждую пятницу нажираться, если её парень не пьёт. Ну, то есть она, то есть я, вообще ничего никому не должна, но как-то неудобно просто. Ну, вот. Я не пью, он не пьёт, мы такие оба не пьём, зато спим. Спать с Борей — это как в порнофильме сниматься. Я ему, кстати, про порнофильмы ничего не говорила, так что не проболтайся. Вначале мы, конечно, встречались. Ну, кино, там, ресторанчики, один раз в боулинг играли. Конфетно-букетный период. Я не очень люблю этот период, потому больно много надо прикидываться. Я прямо такая губки бантиком в этот период. Ни рюмки в рот… Ну, ты понимаешь. И Боря такой же. Про книги всё, в трусики не лезет, фильмы умные пересказывает. Не нудно, интересно, я смеялась два раза. Даже фамилию одного режиссёра запомнила — Таракановский. Или Твардовский. Какая-то такая, короче. Ну, вот. А потом мы, наконец, переспали, и так у нас это хорошо получилось, что вообще!

 

Я, если честно, не думала жить с Борей, а он думал, прикинь? Говорит такой — Тома, давай жить вместе. Я сначала хотела отказать, потому что посрёмся ведь. А потом согласилась, и вот почему. За четыре месяца я у Бори ни одного «таракана» не нашла. НИ ОД-НО-ГО! Вот как такое возможно, скажи? Не пьёт, матом не ругается, водит аккуратно, сладкого не ест, не курит, ходит в спортзал, прилично зарабатывает (у него бизнес какой-то). Он даже эту сучью бороду, которую сейчас все отрастили, и то не отрастил. И это я молчу про наркотики, торговлю оружием (помнишь Олега?) или БДСМ (Славик, гнида такая, до сих пор шрамы от него не сошли). Короче, идеальный мужчина. Но я-то знаю, что идеальных не бывает. И тут мне страшно стало. Что это, думаю, за «тараканы» такие, если Боря их так прячет? Неужели, думаю, маньяк? Но это я не всерьёз, конечно. Чтобы нервы пощекотать. Но мысль, знаешь, засела. Я с этой мыслью и тремя чемоданами к нему переехала. В сентябре того года. Пермская осень. Хочется трахаться и спать. Больше ничего не хочется. Первую неделю я за Борей почти следила. Может, он зубную пасту не закрывает, может, стульчак не опускает, может, носки раскидывает, может, посуду плохо моет, может, приборку не любит, может, гвоздя вбить не может, может, ну… смывает нетщательно. Тщательно. И всё остальное тоже. Не человек, а набор достоинств.

 

Точно, думаю, маньяк. Потом я вот что вспомнила. Все люди пукают. Если я проживу с Борей достаточно долго, ему придётся пукнуть в моём присутствии. А я на него прозрачно так, как матушка, посмотрю, он смутится, и я пойму, что он живой человек. Я сама давно могла бы пукнуть в его присутствии, но он должен это первым сделать, он же мужчина. Нет, я понимаю, гендер-шмендер, бла-бла-бла, но, сука, у него вообще человеческая физиология? Три месяца, прикинь? Три месяца я прожила с Борей, а заветного пука всё нет и нет. Тут ноябрь. Ночь. Я сплю. Боренька меня ублажил, и я буквально в отключке. И вдруг просыпаюсь оттого, что его рядом нет. Он обычно ногу на меня закидывает. Я сначала думала — что за фигня, парень? А сейчас без этой тяжести и не спится уже. Короче, проснулась я и вышла в коридор. Смотрю, из гостиной свет доносится. А на часах пять утра. Вот что можно делать в пять утра в гостиной тайком от подруги? Если честно, я сразу Декстера вспомнила. Ну, маньяка из морга, я тебе про него рассказывала. Думаю, войду сейчас в комнату, а там везде клеёнка, стол, на столе голый мужик, а рядом Боренька стоит с тесаком. Согласись, не такого ждёшь от бойфренда?

 

Тут я на себя прикрикнула — не загоняйся, типа, чё как маленькая! Тапочки сняла и тихонько подошла к двери. Толкнула. Шагнула за порог. Замерла. Боря сидел в кресле. Не в халате сидел. Не в трусах и футболке. Не голым. В костюме, прикинь? В клеточку такую, как такси. Рядом журнальный столик. На столике кофе и шашки расставлены. А у нас «плазма». За сорок тысяч взяли. Восемьдесят первая диагональ. Самсунг. Боря хотел ЭлДжи, но я настояла на Самсунге. Всё-таки качество есть качество, я считаю. Ну, вот. По этой «плазме» шла трансляция. В центре монитора шашки и два парня сидят. Я когда вошла, Боря меня даже не заметил. Я у стеночки встала и смотрю то на него, то на «плазму». Десять минут стояла. За эти десять минут вообще ничего не произошло, прикинь? Те двое как сидели за шашками, так и сидят. И Боренька сидит. И все трое молчат. Тишина такая, что прямо мурашки. Я не выдержала. Боренька, говорю, что здесь происходит? Почему ты не спишь? Кто эти люди? Ты можешь мне всё-всё рассказать, я пойму.

 

Боря встрепенулся. Привет, говорит, Тома. Ничего не происходит. Монарх играет. Какой, говорю, монарх? Свен Магнус Карлсен. Понятно, говорю. А самой ничего не понятно. Шашки, спрашиваю, любишь? Боренька побледнел. Что, говорит, ты сказала? А я поняла, что что-то не то сказала, а что не то, не поняла. В таких ситуациях надо молчать и мило улыбаться. Лучше с ямочками. А Боря завёлся и понёс белиберду. Какие, говорит, шашки, когда это ШАХМАТЫ! Магнус Карлсен с Фабианой Каруаной играют за звание чемпиона мира. Третья титульная защита норвежского монарха! Я костюм шахматный специально купил! Классический контроль! Одна битва до семи часов! Фланги, видишь, фланги! На f4 слабость! Гибкая пешечная структура. Челябинский вариант Сицилианской защиты! Острота! Король не искренний! Весь мир сейчас жертву на c3 считает! И я считаю. Хочешь, вот у меня тут… Что у него тут, я слушать не стала. Я очень обрадовалась. Камень прямо с души. Наконец-то Боренькин «таракан» нашёлся. Не маньяк он, а просто любит шашки. То есть — шахматы. Ну, любит и любит, с кем не бывает? Я вот «Секс на пляже» люблю — и чего теперь? Короче, чмокнула я Борю в губы и ушла спать. Надо будет ему карту мира подарить. Челябинск находится не в Сицилии, это русский город, географию всё-таки надо знать..

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

3e0c2bf18fad81d654127ce33d1fd94d.jpg

 

Легионер

 

Анастасия ЕМЕЛЬЯНОВА

 

 

Саня, конечно, был сволочью, но право на жизнь имел, как все, и пользовался им за десятерых. Это было оправдано – пятерых своих пацанов он потерял на войне, еще как минимум троих, чужих, сам убил, один товарищ повесился, и еще один в аварии погиб, родственник. Все они свое не отгуляли, не пожили, и Саня выкладывался за них по полной.

 

Саня Жуков был шибанутым – из Чечни не вылезал и из постели. И то и другое было делом опасным – война и бабы еще никого до хорошего не доводили, он много раз слышал об этом, но жил одним днем, на воду не дул, а если и обжигался, то использовал старинный метод “клин клином”. Обычно помогало.

 

Он не рассчитывал дожить до старости, да и не хотел. Зачем? Чтобы пустить себе пулю в лоб, оказавшись на краю унизительной беспомощности? Только сегодняшний день имел значение, завтрашнего ведь могло и не быть – Саня знал это по опыту, так что совесть его почти всегда была чиста, хотя порой и неопрятна. Все лишнее само собой отваливалось, и оставалось главное – нескучное выживание. Процесс. Деньги и вещи особой ценности не имели.

 

Наружностью он обладал довольно заурядной, но, как любого обаятельного хама, природа отметила его выразительностью черт – яркой россыпью веснушек на носу и обезоруживающе наглой улыбкой. Особый шарм лицу придавал немного расплющенный нос и нежно-розовый рубец, идущий от края левого глаза через скулу ко рту – банальный козырь в отношениях с женщинами. Не подкачала и фигура – Саня с юности привык к пробежкам и штанге.

 

Мальчишкой он ходил в спортивную школу и даже имел когда-то черный пояс по дзюдо. Отчим, школьный физрук, хороший мужик, спас пасынка от колонии. И хотя все спортивно-юношеские достижения остались в далеком прошлом, привычка к физическим нагрузкам не выветрилась. Закалка и выносливость, несмотря на пристрастие к выпивке и небрежное отношение к себе, многократно помогали Сане вытягивать самые невероятные нагрузки. Где-то внутри себя он знал, что жив, пока двигается, но стоит замереть – оцепенеет, а это означает смерть. Смерти он не то чтобы очень боялся, но и торопиться ей навстречу не хотел.

 

Когда Сане исполнилось десять лет, из семьи ушел отец. Он был залихватским военным – алый ментик, синева выбритых щек, легкий запах перегара, одеколон “Шипр” и письма незнакомки. Поповы дочки падали в обморок, когда в пивную он входил. Саня тогда начал драться как сумасшедший на улице и в школе, но даже незаживающий разбитый нос, сломанная рука и вывихнутые пальцы не охлаждали его пыла.

 

Он остро чувствовал свою второсортность, отверженность – раз отец ушел, считал себя виноватым и искал возмездия за то, что плохой. Часто лез в драку с одной-единственной целью – быть избитым. В слепой ярости он забывался и отдыхал – жестокость его была не показной, а какой-то бессмысленной, как и жизнь. Сверстники его боялись и не любили.

 

Но Сане иногда везло на людей. Отчим сумел направить агрессивную детскую энергию в мирное русло, а до этого Саня не знал, что делать. Гнев и отчаяние распирали его. Он уходил на окраину города, где стояли заброшенные деревянные бараки, когда-то бывшие гаражами, и в полном одиночестве часами хлестал ремнем белые стволы берез, оставляя на нежной бумажной коже широкие розовые рубцы. Или сбивал кулаки о подгнившую стену сарая и до исступления орал, так что связки начинали дрожать в глотке. После ора его всегда прошибал пот, и начинались рвотные спазмы.

 

Он падал в траву с облегчением, слушая звенящую боль в горле и чувствуя привкус крови во рту. В школе потом долго хрипел и сипел, что в итоге приносило выгоду – никто не лез – ни учителя, ни одноклассники. Но голос все-таки треснул – хрипота так навсегда и осталась с Саней. Трещина с возрастом обволоклась бархатом и стала выгодным товаром – ее ценили не только в постели. Одно время за Саней даже охотился знакомый радиожурналист – звал к себе на станцию, то ли новости читать, то ли забивать эфир какой-то развлекательной болтовней, но Саня не вдохновился.

 

Он не был тупицей и неучем – успешно окончил высшее военно-политическое училище в Питере, пару раз побывал в Дагестане и трижды в Чечне. Поначалу, конечно, мечтал о карьере, но повсеместный бардак и офицерская зарплата сделали свое дело. Из армии Саня свалил в чине старлея прямиком в журналистику. С головой он всегда дружил и умел бойко излагать мысли на любую нужную тему, поэтому без проблем пристроился сперва во второсортную газетенку, где писал заметки про войну, а потом повезло попасть на телевидение, в новости.

 

Там ему сразу дали гринлайт, потому как ходить в грязных трусах и пить воду с бациллой в “горячих точках” не каждый хочет, а Саня к войне привычен, и ему это не то чтобы нравилось, а просто вносило нужное разнообразие в обыденную жизнь. Командировки ведь дело морально выгодное – чем дальше от начальства, тем лучше работается. И потом, за “точки” много платили – до хрена командировочных, и отчитаться можно от фонаря с поправкой на собственные интересы. Никто же не проверит, сколько ты абреку отдал, чтобы доехать из Грозного до Ханкалы.

 

Санина фамилия и военное прошлое на телевидении прочно закрепили за ним прозвище Маршал.

Уже целый месяц Саня жил один. Жена от него ушла по причине хронического Саниного отсутствия, пропивания им денег во время кратких визитов домой и утомительной склонности к адюльтеру. Она исчезла, как только нашла подходящего мужика. Хотя красавицей Женька не была, но обладала животной грацией откормленной лисы – этим и очаровывала.

 

Рыжая, курносая, белокожая, тонкая талия и низкий голос – Саня млел от такого сочетания до последнего дня, хотя интимная жизнь в браке завершилась примерно за полгода до развода. Скучал он не особенно долго. Уехал в командировку – и привет. Чечня и водка от всего лечат, не так, что ль?

 

Женя так торопилась сбежать от своего благоверного, что даже оставила ему собаку – старого ротвейлера Гриню, который сдох вскоре после ее отбытия. Саня уехал в командировку прямо из кабака с очередной пьянки и не успел позаботиться о Грине. Он, правда, позвонил приятелю – попросил проведать пса, но тот забыл, и через неделю Гриня умер в квартире от голода. Соседи жаловались, что ротвейлер истошно выл перед смертью и не давал им спать. Саня расстроился, но не очень – он ведь сделал все, что мог: позвонил, попросил, понадеялся… И не его вина, что приятель оказался забывчивым, а Женька безответственной бабой – ее ведь была собака.

 

Вернувшись домой, он выполнил свой последний долг – вызвал ветеринарную труповозку, закинул на антресоли намордник и строгий ошейник, вымыл пол и проветрил квартиру. Осталось помянуть Гриню. Саня хлопнул стофан “Московской”, запил яблочным соком, закурил и подошел к окну.

 

Маша… Хорошее имя – мягкое, как пушистый мех. Полторы недели назад Саня заметил ее хрупкую, но очень ладную фигурку в коридорах телекомпании. Мало ли незнакомого бабья шляется там каждый день? Но ее он запомнил сразу. Природная брюнетка со светлыми глазами, нет, не голубыми – серыми, но тем естественнее, а черты лица тонкие – то ли восточные, то ли нет, не понять. И походка такая женственная… до исступления!

 

В тот же вечер он подсел к ней за столик в баре и сказал напрямую: “Я могу долго ходить кругами, но, если честно, все просто – я хочу переспать с тобой”. Она на мгновение смешалась, а потом отчеканила: “Пошел вон!” Встала и вышла, не допив свой кофе. Саню это не огорчило. Услышав ее стальную интонацию, он ощутил азарт и чуть уловимое предвкушение непростой победы. Строптивость сулила разнообразие. Отметил он и почти нетронутый кофе – прожженная отсела бы или отшутилась, а эта выпорхнула – боится.

 

И все же он не рассчитывал на такое быстрое развитие событий. Ведь если девушка вдруг соглашается приехать к нему в Сокольники с другого конца города – значит, она готова на большее, чем просто поход в кабак?

 

“Спокойно, старлей, баб много, а ты один”. Выкинув окурок в окно, Саня накинул куртку и направился к метро.

 

Маша зябко топталась около маленького зданьица станции, похожего на низкорослую триумфальную арку. Твидовое пальтишко и пестрый полосатый шарф не очень грели в десятиградусный мороз. Чуть распоротые снизу по моде джинсы накрывали бахромой холодные “Мартинсы”. Она нервно курила крепкую сигарету “Житан”. Пальцы посинели. Замерзла, отметил Саня, быстро поцеловал ее в холодную щеку, взял под руку и предложил зайти в ближайшее заведение.

 

В ресторане они заказали коньяк, шашлык, фирменные фаршированные помидоры и кофе. Поглощая все это, болтали о телевидении – кто ас, а кто дешевка, куда хотелось бы поехать повидать мир за казенный счет. Выступал, в основном, Саня, а Маша внимательно слушала. Воодушевившись, он предложил немного пройтись, а после прогулки зайти к нему на рюмку чего-нибудь не очень крепкого и продолжить познавательный разговор.

 

Как бы там ни было, Саня привык действовать наудачу, и, едва гостья переступила порог его квартиры, на всякий случай начал напирать с объятиями. Маша легонько отстранила его, попросила чаю, закурила и поинтересовалась: а почему у тебя в доме такой ураганный беспорядок?

 

Саня решил рассказать про развод. Осталось выбрать – давить на жалость или бросить жену самому, потому что изменяла. Пока гостья рассматривала захламленные после гибели семейной лодки просторы Саниного дома, он успел опрокинуть еще стофан “Московской”, выкурить сигарету и выбрать героический вариант – “жена-шлюха”. Вкратце и без подробностей он рассказал Маше о тяготах брака, волевом решении и одинокой жизни с раной в сердце.

 

– Теперь у меня только работа и прошлое: друзья, отчим… Мать умерла два года назад, – заключил он.

 

– Бедный, – только и сказала Маша.

 

– Да все нормально. Зато свободен, зато любим. – Саня попытался добавить мажорности в повествование. На слове “любим” он мысленно осекся.

 

– Это хорошо, – тихо заметила Маша. – Раз любим, значит, скорее всего не пропадешь. – Но ни особого сочувствия, ни любопытства к своей судьбе Саня в ее голосе не почувствовал.

 

– А откуда собачья шерсть? – Маша резко обернулась к нему.

 

– Была собака… недавно погибла, – замялся Маршал.

 

– Что с ней случилось, если не секрет? – Маша взяла из его рук горячую чашку.

 

– Ну… это грустная история…

 

Он выдержал паузу. “Может, сказать, что жена уморила? – промелькнуло в голове. – Нет, слишком много невинных жертв от одной бабы – и я, и Гриня”.

 

– Под машину попал. Старый ротвейлер. Гриней звали.

 

– Сразу погиб? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

 

– К счастью, да, – опустил глаза Маршал.

 

– Просто у меня собака есть, – пояснила Маша, повернувшись к окну. – Старая. Наверное, как твой Гриня. Овчарка. Она скоро умрет.

 

Прозрачная твердь стекла отделяла бледное лицо от синего холода улицы. Крупными хлопьями валил снег. Тени от склеенных ватных комков кружились по комнате. Интуитивно Саня понимал, что настал подходящий момент для более близкого знакомства, однако сдержался и лишь сделал шаг вперед, чтобы заглянуть Маше в лицо. Она отвернулась.

 

– Послушай, Маша, а ты вообще откуда? В смысле – как попала на ящик? – Саня попытался легонько за плечи повернуть девушку к себе, но она не поддалась.

 

– Потом как-нибудь расскажу, хорошо? Мне пора. Уже почти двенадцать, – глухо, куда-то в стекло проговорила она, вывернулась из-под Саниных рук и направилась в темную прихожую. Раздался грохот упавшей табуретки и тихое: “Прости, я нечаянно”. С минуту он слушал шорох у двери – в темноте она пыталась отыскать свои не слишком женственные ботинки на толстой подошве.

 

Мысленно усмехнулся неловкой самостоятельности гостьи, вышел за ней в коридор, включил свет и снял с крючка Машин твид.

 

Сане не хотелось расставаться вот так, неопределенно, без задела на будущее. Он придержал в руках пальто.

– Поедешь завтра на съемку?

 

– В смысле с тобой?

 

– Ну да. А что?

 

– Куда?

 

– Да так… Минобороны. Будет скучновато, но тебе ведь практика нужна, насколько я понимаю.

 

– Нужна, да. Я думала…

 

– Что? Что я такая похотливая сволочь и не в состоянии по-человечески понять тебя и что-то сделать просто так?

 

Маша оживилась. Нерешительная улыбка превратила ее почти в школьницу. Северный ветер сменился бризом.

– Тогда мне тем более пора, – сказала она, застегиваясь. – Проводишь до метро?..

 

Уже через полчаса Саня вернулся домой и с порога вдохнул едва уловимый раздражающий запах моющего средства c хлоркой, которым пытался справиться с последствиями собачьей смерти. Только кухня осталась резервацией, свободной от бытовой химии, – полчаса назад здесь сидела Маша, и в воздухе остался запах ее духов. Какой-то незнакомый пряный восточный аромат. Чтобы отвлечься и закончить день спокойно, Саня открыл холодильник, достал бутылку и опрокинул последние сто граммов без запивки. Пустая картонка из-под яблочного сока полетела в угол кухни, ударилась о стену и звучно вписалась в металлическую окружность ведра.

 

Саня открыл форточку, закурил и решил не думать о Маше. Силой заставил себя сосредоточиться на завтрашней съемке. И все же отослал эсэмэску: “Как доехала, Маха?” В ответ моментально пришло: “Спасибо. Я дома. Пока”. Он отправил “Люблю” и пожалел об этом. После первой встречи это явная пошлость – как букет алых роз. Маша, конечно, промолчала. Так и надо…

 

Утро, как всегда, прижало похмельным чувством вины, а мысль о работе – очевидной возможностью отвлечься от навязчивого груза. Саня встал, ополоснулся под холодным душем, сбрил щетину, надел джемпер, куртку, намотал шарф и выдвинулся в район телекомпании. Через час он увидит Машу.

 

Как и подобает прилежной стажерке, она опередила его и уже ждала в ТЖК. Кроме нее, в комнате, битком набитой аппаратурой, маячила хмурая небритая рожа оператора.

– Здравия желаю, товарищи продажные телевизионщики! – по возможности бодро гаркнул Маршал. – О-па, сегодня Вадим. Отлично. Уже готов?

 

– Я всегда готов, как вчерашний беляш, – пробурчала в ответ небритая рожа.

 

– И выглядишь так же, – натужно пошутил Саня.

 

– Ты себя-то видел? – парировал человек-беляш.

 

Саня демонстративно подошел к небольшому зеркальцу на двери операторского шкафчика.

– А что, я в форме. Все еще жив. А ты?

 

– А я нет.

 

– Главное, чтобы это не выяснилось до зарплаты, старик.

 

– Ночью из Дагестана – и в полвосьмого первая съемка, а ты мне про форму… Могу уточнить, форму чего я имею в данный момент, не спав две ночи, – продолжала ворчать щетина.

 

– Молчать, товарищи офицеры! Как настроение, Маша? – Не сделав паузы для ответа, Саня продолжал заливаться соловьем: – Кстати, познакомься с лучшим стрингером всех времен и народов, а также с агентом вражеских СМИ Вадимом Наджаровым.

 

– Чего ты гонишь-то? – вяло удивился беляш.

 

– А это Маша, – ответил невпопад Саня. – Будущая телезвезда.

 

– А почему агент? – чуть слышно откликнулась будущая телезвезда.

 

– Потому что этот потный, немытый, пахнущий никотином и вчерашним беляшом человек два года отпахал в Чечне на врагов из би-би-си без зазрения совести. Его оправдывает только то, что в тылу его ждали многочисленные дети и, увы, одна-единственная жена.

 

– Ты еще расскажи, что я тебе денег должен, – устало буркнул бывший стрингер и медленно встал.

 

– Пошли, что ли?

 

– По коням! – откликнулся Саня, повесил на плечо тяжеленный штатив, и помятая, невыспавшаяся компания вывалилась из комнаты.

 

На часах значилась половина девятого утра. Через полчаса начиналась прессуха в Минобороны. Пока добирались до места, краем глаза Саня видел, как девушка бодро вытягивает тонкую шею из воротника пальто, отсвечивает синими кругами под глазами и курит в окно свой едкий “Житан”.

 

Судя по всему, она почти не спала и от этого стала еще более хрупкой и прозрачной. “Вот ведь злобный гусенок”, – подумал Саня и решил опекать Машу до самого выхода теперь уже их общего сюжета в эфир.

 

Всю дорогу стажерка задавала вопросы “по теме”. Ее наивность забавляла Саню, хоть он и сохранял серьезный вид. Как выяснилось, основ ремесла она не знала совершенно, но дурой, слава богу, не была.

 

Они взяли бойкие комментарии у министра, отписались – в основном, конечно, Саня – и вместе смонтировали “мастер”.

 

Совместный материал вышел в эфир в шестичасовых новостях, и Саня остался доволен результатом во всех смыслах слова. Единственное, что его огорчило, – во время выпуска стажерка куда-то незаметно исчезла. Видно, ушла домой. И он почему-то постеснялся послать ей эсэмэску. “Ладно, пусть отдохнет”, – решил Саня и спустился в бар для поднятия давления и духа.

 

Народу было битком – коллеги снимали напряжение после трудового дня. В дальнем углу он заметил свободное место и, не церемонясь, подсел.

 

– Здорово, Жуков! – вяло обрадовались Маршалу. – Последнюю ньюс слышал?

 

– Нет, а что? – Саня напрягся. Он не любил сплетен.

 

– Главный под ударом. Грядет смена курса.

 

– А откуда ветер? – для проформы поинтересовался Маршал и отхлебнул из кружки.

 

– Оттуда, где откатывают легче, – со знанием дела подмигнули сослуживцы.

 

– М-да, далек я от политики… А потому безвреден. Как-то это даже неприлично. – Саня решил поскорее допить пиво.

 

– Ну не так уж ты и безвреден. – За столом хохотнули в сторону смазливой блондинки, одной из маршальских “бывших”.

 

В шутке была изрядная доля правды. Санина безвредная “слабость” уже основательно раздражала женскую часть телекомпании. Но что он мог поделать? Публично извиниться и пообещать исправиться? Смешно. Что еще он должен человечеству? Всем этим девицам попросту нечем заняться.

 

Саня грохнул пустой посудой об стол и резко встал.

– Ну ладно, спасибо за политинформацию. Бывайте.

 

Через пять минут он уже ловил такси до Сокольников.

 

Впервые за последний год тянуло домой, побыть одному в тишине. Хотя он не плел интриг, не джинсил, работал нормально, да еще в “грязи”, это почему-то не утешало, а, наоборот, оставляло ощущение подвоха. Зуд в коллективе напрягал – как и грядущая редакционная смута, а поговорить было не с кем. Даниил Стрельников, почти единственный человек, который по-настоящему внушал ему уважение, недавно уволился.

 

Дома царил бардак. Старый, полуслепой телевизор беззвучно пульсировал всеми оттенками серого, звук был вывернут на минимум. Маршал лежал на грязной постели обутый, курил и глядел в черно-белое окошко телевизора. На груди его стояла жестяная банка, исполнявшая роль пепельницы. Женька вымела все барахло, и в доме остались только старый диван, платяной шкаф да пара скрипучих стульев. Но Маршал не обижался – в глубине души он был рад, что хоть частично компенсировал жене три года неудачного брака, на протяжении которого он вообще-то вел себя как свинья.

 

Вставать и переключать программы было лень, и вскоре Саня отвлекся от мерцающего экрана и погрузился в мысли о стажерке. Как будут развиваться отношения – непонятно. И что из этого всего выйдет? Впервые одиночество показалось абсолютным, а жизнь – чередой одинаково безрадостных дней, в которых не будет просвета. Он нащупал в кармане джинсов мобильный телефон и отбил эсэмэску: “Как настроение, Маша? Приказываю хорошенько отдохнуть. Маршал Жуков”. Ответа не последовало. Отбросив в сторону аппарат, Саня потянулся и вскоре заснул крепким сном бесшабашного человека.

 

Худшие опасения начали подтверждаться. С раннего утра Маршал проверял все закутки телекомпании, раз десять заглядывал в бар, но так и не увидел Машу. Зато под вечер в длинном коридоре, пронзающем все помещения редакции, как позвоночник грудную клетку, Саня встретил самого осведомленного человека в телекомпании – Владимира Боровицкого.

 

Первый раз они столкнулись в Чечне два года назад, когда Маршал еще корячился в газете, а Боров был уже матерым телевизионщиком – каждый день бодро рапортовал “с фронта” по центральному каналу. Саня попал на ящик по его протекции и доверял благодетелю безоговорочно.

 

Боров первым протянул расслабленную ладонь:

– Что нового?

 

– Слушай, старик, есть вопрос… – Саня смутился.

 

– Какой? Я, если честно, тороплюсь – в Минпечати надо успеть.

 

Боров махнул в сторону воображаемого министерства. Он на глазах делал успешную карьеру – активно замещал Главного и протаптывал дорожку к сердцу Хозяина, в медиа-отдел крупной нефтяной компании.

 

– Откуда взялась некая Маша? Кто привел и вообще…

 

– А кто это? – Боровицкий насупился. Он думал.

 

– Ну черненькая такая девочка…

 

– А! Да, кажется, никто. Случайное что-то. А ты уже возбудился? – Деловая сосредоточенность сменилась двусмысленной улыбкой.

 

– Да нет, но…

 

– Хм. Ты, кстати, не наглей, о’кей?

 

Саня подавил желание оттянуть замредакторские подтяжки и с силой хлопнуть ими Борова по животу.

 

Знакомый острый силуэт мелькнул в конце редакционного тоннеля только через час, когда он уже шагал к лифту. Маша разговаривала с Боровицким, который обещал быть в это время где-то в районе Пушкинской площади. Саня присмотрелся: она что-то записывала в блокнот, изредка кивая головой. Стиснул зубы. Подойти? Но времени уже не оставалось. С другого конца города к нему на встречу ехал человек…

 

Мрачноватый полумрак погребка обволакивал своеобразным уютом. Толстые стены из старого бугристого кирпича надежно защищали от суеты и звуков города. Музыку почти не было слышно, а посетителей – видно. Ни дать, ни взять, древняя катакомба – убежище праведника.

 

Саня с трудом отыскал знакомую, немного сутулую спину Стрельникова. Тот сидел, опустив голову, что-то рассматривал.

– Хорошо маскируешься, Дэн. Еле тебя засек. – Саня повесил куртку на ближайшую вешалку, бросил на стол сигареты и сел.

 

Стрельников крепко тряхнул его руку и чуть заметно улыбнулся. Полная противоположность Сане, внешне он производил впечатление хрупкого, физически слабого человека, но принадлежал к породе людей решительных. Однажды это стоило ему двух сломанных ребер и носа.

 

– Ну что, гульнем? – Стрельников захлопнул меню и внимательно посмотрел на Саню. – Как жизнь?

 

– Да, в общем, никак. Ни шатко, ни валко. Работаю, ем, сплю. Ну и пью, естественно.

 

Официантка принесла две кружки холодного пива. Саня щелкнул зажигалкой и закурил.

 

– Скажи лучше, с тобой-то что теперь? Я, если честно, обалдел, когда ты ушел.

 

Пиво грелось и потело. Вода не впитывалась в плотный картон подставок и копилась на столе лужицами. Стрельников приподнял свою кружку, со дна закапало, и он переставил ее на салфетку.

 

– Стал раскисать, понимаешь? Я синхронист, а живой речи не слышал почти три года. Ну переведу я еще миллион сообщений с ленты, и что? В конце концов ты меня знаешь – не ушел бы я, ушли бы меня. Да какая разница, если я там только время терял! А главное, чем дольше сидишь на месте, тем труднее оторвать задницу…

 

Он сделал глоток и многозначительно выглянул из-за кружки:

– Фантастически трудно, старик!

 

– Ну и как ты устроился? – Саня затушил окурок и принялся за свою порцию.

 

– Нормально. Работа есть. Приходится, правда, крутиться, зато я опять в своем седле. Кстати, хочешь анекдот расскажу? – Даня заговорщически пригнулся и вытаращил глаза.

 

Маршалу показалось, что его приятель помолодел как минимум лет на десять. За несколько месяцев он успел отвыкнуть от энергичного Стрельникова. Теперь же преображенный, искрящийся, как бенгальский огонь, тот и вовсе был неузнаваем. Говорил без умолку, шутил, смеялся, рассказывал что-то серьезное и снова смеялся.

 

В какой-то момент Саня перестал слушать и отключился. В голове всплыло давнее воспоминание детства. Тринадцатилетним мальчишкой в пионерском лагере познакомился с одним местным. Полезли на сосну. Она была высоченной – с каждым метром Саня животом чувствовал, как слабеет земное притяжение. Ветки толстые – руки то каменели, то становились ватными, пальцы дрожали и не хотели отрываться от чешуйчатых скользких веток. Когда спустились, Саня чуть не расплакался. Оказалось, высота – страшное дело. А деревенский, похоже, не боялся совсем, лазил для развлечения.

 

Утром Саня встал до подъема, перемахнул через забор – и снова полез, один. На полпути предательски засквозило под ложечкой. Хотелось вернуться. Никто же не узнает… Только вот на всю жизнь останешься хуже местного. На самом верху гулял ветер. Ободранные, липкие от смолы руки и ноги легонько ныли. С высоты птичьего полета было видно лагерь и лесок вдалеке.

 

– Дэн, ты по деревьям лазить умеешь? – перебил Маршал веселящегося приятеля. – По настоящим таким, типа сосны.

 

– Куда? – Стрельников на секунду опешил, но изрядное количество пива быстро восполнило недостаток логики в разговоре. – Не знаю. Но готов попробовать.

 

– А если сорвешься?

 

– Могу, но это уже не важно, если полезу, – совершенно серьезно ответил Стрельников. – А что?

 

– Да так. Хотел узнать – боишься ли ты высоты.

 

– Боюсь, естественно, а как же…

 

Просидев в баре до закрытия, они расстались у метро в легком подпитии. Стрельников нырнул под землю, а Саня поехал домой на такси. На часах была полночь. Улицы успели переварить час пик, прийти в себя и наконец-то подобреть. В уютном желтоватом свете неоновых ламп кружились большие мохнатые снежинки. Воздух, небо, свет, сугробы и даже звуки тонули друг в друге, сливаясь в томное ощущение большого спящего города, где всем его жителям в это время снятся сны.

 

Такси медленно катилось по заснеженному Садовому кольцу. Водитель, к счастью, попался не настырный – даже радио не включил. В этой уютной, вязкой тишине Саня чувствовал себя по-особенному ясно. Смутное предчувствие будущих перемен еле угадывалось внутри. Телеграфным пунктиром оно выстукивало в голове свою веселую колючую дробь…

 

В редакции настали окаянные дни. Новым начальником назначили Боровицкого. Последовавшая “зачистка коллектива” оказалась такой свирепой, что навсегда вычеркнула “благодетеля” из скромного списка друзей Маршала. Но главное, работать спокойно отныне не удавалось.

 

Сначала Саня опоздал на серьезное задание. На целый час. Опоздал первый раз в жизни. Случайностью это быть не могло – кто-то незаметно изменил цифры в плане съемок. При ближайшем рассмотрении он обнаружил, что в колонке времени цифра одиннадцать аккуратно затерта и вместо нее вписана двенадцать. Теперь у канала не было ни картинки, ни важных говорящих голов. Актуальный сюжет с выпуска сняли, а взамен поставили короткое устное сообщение. Вечером на летучке он получил от Борова серьезный втык с рекомендацией: “Меньше нужно пить, Жуков”. “И не только пить”, – подпел кто-то сзади. Все заржали.

 

А через неделю перед итоговой воскресной программой взорвалась бомба – исчезла кассета с его материалом. Куда она могла пропасть, было загадкой. В эфирной аппаратной в суматохе если что-то и пропадает, то сразу находится, но Санин материал канул безвозвратно. Дыру заткнули, конечно, но легче от этого не стало – скандал опять разгорелся неслабый. Маршал понимал, что под него намеренно копают, но кто за этим стоит – было теперь неважно.

 

Уже полтора часа он топтал серый московский снег в районе Сущевского вала. Ему казалось, что Маша живет где-то неподалеку. В парке напротив “Гаваны” он присел на детские качели, допил из горлышка припасенный коньяк и закурил. Неприкаянность точила сердце, алкоголь не помогал, и он попробовал вспомнить что-нибудь беззаботное и веселое. Например, как валяли дурака в училище или как домой приезжал в отпуск, а там его ждали мать и отчим.

 

Промелькнуло Женькино лицо, первая поездка в Крым, какая-то дальняя дорога в компании приятелей. А потом в голову само вдруг полезло худшее: похороны, грязь, кровь и водка, чьи-то перекошенные то ли злобой, то ли страхом рожи и ненависть, повсеместная ненависть… Он навсегда это запомнил – в Хасавюрте идешь по улице, и все вроде тихо, но ты чувствуешь, знаешь, что в этот самый момент из-за занавесок на тебя таращатся десятки больших и маленьких глаз… И все хотят твоей смерти. Тягостно.

 

Саня набрал недавно выученный номер. В трубке зашипело и прозвучало тихое, далекое “алло”.

 

– Маша, привет, это Жуков. Как дела? – От долгого молчания голос поначалу дрогнул.

 

– А-а-а, это ты. Спасибо, нормально, – слабым эхом откликнулась девушка. Ее голос сильно искажался, и Саня узнавал только интонации. – Что-то случилось?

 

– Ничего особенного. Мне очень нужно увидеться. Можно я подойду к твоему дому?

 

За пять секунд, которые она потратила на размышления, Саня решил: пошлет – так пошлет. Попрошу еще раз. Буду звонить и просить, пока не согласится. И добавил:

– Ненадолго, пожалуйста.

 

– Ну хорошо, – спокойно согласилась Маша и продиктовала адрес. Сане показалось, что ее голос будто бы потеплел.

 

Они встретились в начале Нижней Масловки. Саня дошел туда минут за тридцать. Он пожалел, что пил весь день. Быстрая ходьба должна была проветрить мозги. По дороге у Савеловского вокзала купил белую подмосковную розу с длинным прямым стеблем. Перед Машиным домом остановился, закурил, и, как только выбросил дымящийся бычок, сразу же, как по команде, отворилась дверь и выпорхнула его хрупкая балеринка. За ней, тяжело передвигая лапы, из подъезда вышла очень старая, грузная овчарка. Саня не стал дожидаться, пока она доплетется.

 

– Прости за настырность, я скоро уйду, – сказал он и поспешно протянул розу. – Наверное, не угадал, какие цветы ты любишь.

 

Собачий нос бесцеремонно ткнулся чуть выше колен, отрывисто фыркнул и направился выше, под куртку.

 

– Марго, не наглей! – для порядка одернула овчарку Маша и приняла цветы.

 

– Да, в общем, как ни странно, угадал. – Она легонько потянула Саню за рукав. – Пойдем?

 

Бесцельно двинулись вокруг дома. За спиной тихонько поскрипывали собачьи шаги.

 

– Даже странно, какой я стал проницательный, – нащупал в кармане одинокую сигарету Саня.

 

– Ты что-то еще угадал?

 

– Ну я не знал, где ты живешь, а оказался рядом. Наверное, это не очень похоже на правду, но так и было, честно.

 

– И все же почему такая срочность?

 

Саня машинально поднял воротник куртки и засунул руки поглубже в карманы – перчаток у него не было.

– Не знаю, мне некому это сказать… Понимаешь, я не вижу смысла.

 

– В чем?

 

– Во всем.

 

Инстинктивно оглянувшись в поисках собаки, он увидел, что она сильно отстала. Прогулка была для нее повинностью.

 

– А как же карьера? – Маша тоже обернулась, сунула ему восковую розу и замахала руками, как флотский сигнальщик.

 

– В смысле работа? – переспросил Саня. – Ну это ведь не работа, а способ существования. Вопрос в другом – для чего существовать?.. Или для кого.

 

– Не понимаю. А как же близкие, друзья? – Маша забрала розу обратно – овчарка наконец-то поднажала и начала приближаться.

 

– Нет у меня никого, в том-то и дело. Маша, если бы ты…

 

Саня остановился, ему не хотелось говорить на ходу, но девушка продолжала идти, покачивая возле лица замерзающий цветок.

 

– Мне кажется, это только настроение. Ты просто огорчен из-за работы. Все пройдет. Само пройдет, вот увидишь.

 

Овчарка протопала мимо него вслед за хозяйкой. Саня понял, что его отсутствия просто не замечают. Догнал их.

 

– Да нет, Маша, на работе бывало и посерьезнее. А вот гаже на душе еще не было. Это ведь что-то значит, а?

 

– Да где же она?.. – раздраженно бросила Маша. Марго покорно стояла у нее за спиной. – Нужно просто заниматься своим делом, и затмение пройдет.

 

Звонко щелкнул карабин поводка. Собаку взяли на буксир.

– Уже идем домой, не кисни.

 

– Затмение? Так я же вроде не луна и уж тем более не солнце! – буркнул Саня себе под нос и сломал в кармане сигарету.

 

Маша не отвечала. Пошел уже третий круг их бессмысленного топтания по периметру дома. Собака окончательно выбилась из сил и села на снег, беспомощно развалив задние ноги. Последние несколько минут они стояли молча.

 

– Скажи, могу ли я рассчитывать на тебя?

 

– Давай не будем гнать велосипед, – сказала Маша. – Пока.

 

Саня сходу не понял, что значит “пока”, и посмотрел на собаку. Она отвернулась. Пора было, наверное, прощаться.

 

– Зачем ты ей махала руками?

 

– Она ничего не слышит. Марго! – Маша выжидательно посмотрела на овчарку. Та даже не шелохнулась.

 

 

..Всю следующую неделю пришлось быть начеку. Отработал Саня без происшествий и под успешную неделю выбил у Борова командировку на таджико-афганскую границу. Пограничники приготовили к Новому году дежурный подарок – задержали солидную партию наркотиков. Сане поручили снять серию репортажей о боевых буднях, а заодно и о праздновании Нового года на одной из застав. Скорее всего это будет последняя командировка на тот участок. Времена империи закончились. Российская армия покидала пограничные территории, открывая теперь уже беспрепятственный путь наркотрафику из Афганистана.

 

Утром он еще крутился в редакции, но мысленно уже топтал хрусткую, припорошенную пылью, жиденькую таджикскую траву. Командировка была наградой – глотком свежего воздуха после затхлой атмосферы редакции и загазованного, слякотного города. Если бы Маршал был котом, он бы мурлыкал. Но он был старлеем, поэтому просто напевал “Мурку”, швыряя в сумку походную мелочь: две смены белья, свитер, тельняшку, бритву…

 

Через шесть часов они с оператором приземлились в аэропорту Душанбе и к вечеру добрались до части, где с дороги их первым делом отвели в баню. За три дня в погранотряде Саня успел перегнать в телекомпанию сюжет и теперь с нетерпением ждал вертолет на заставу – его группу должны были взять с собой. А значит, Новый год он встретит на Пянже, среди погранцов. Лучше и быть не может.

 

Заставой командовал крепкий русоволосый капитан с жестким рябым лицом, смягченным пышными рыжеватыми усами. Когда Саня с оператором выбрались из вертолета, в его глазах мелькнула досада. Но, пока шли до казармы, Саня доложил о себе все, что нужно, и капитан подобрел. Даже выдал на следующий день автомат – “поиграть”.

 

Саня давненько не держал в руках свои законные четыре килограмма Калашникова, и боевое железо показалось странно тяжелым.

– Придется привыкать, – пробормотал он, и его слова долетели до капитана.

 

Зачем, журналист?

 

Несмотря на Санино боевое прошлое, капитан подчеркнуто называл его “журналистом”, и Сане это почему-то было приятно – дескать, ну мы-то знаем, какой на самом деле ты “журналист”. Он молча передернул затвор, ловко выдернул шомпол, снял ствольную коробку, прижал пальцем возвратный механизм, искоса взглянул на капитана. Тот внимательно наблюдал за его руками.

Саня вытряхнул из затворной рамы затвор, выщелкнул газовую трубку. Автомат покачивался в левой руке, как младенец. Правая уверенно пеленала. И снова, в обратном порядке… Лязгнул затвором – готов к бою.

 

– Не забыл, – сдержанно похвалил его капитан.

 

Саня не ответил.

 

Обстановка на границе складывалась не особенно спокойная: видел он, как вдали на афганской стороне сигналили в ночных зарослях камыша карманные фонарики, и несколько раз отчетливо слышал, что постреливают. Таджики-наркокурьеры рискуют жизнью за какую-нибудь сотню долларов при том, что каждый несет на себе “товара” на восемь-десять миллионов евро. Впрочем, здесь-то их поклажа стоит дешевле – всего тысяч пятнадцать-двадцать… Или жизнь.

 

На заставе телевизора не было, и Саня счастливо обходился без новостей – меньше знаешь, крепче спишь. Вставал в шесть утра, а ложился с отбоем в десять – темнело рано. Один раз сходил в наряд, обследовал, насколько было можно, местность: с одной стороны стена трехметрового камыша и колючая проволока под напряжением, а с другой – каменистое желтое предгорье да клочки выжженной жесткой растительности.

 

Гулял, курил, гладил собак, трепался с ребятами и не хотел домой. С телекомпанией вел исключительно деловые переговоры, и как будто растворилась вся его суета без остатка в спартанской жизни и синем воздухе гор. Единственное, что обременяло, – необходимость что-то снимать, но это было мелочью по сравнению с забытым, почти уже незнакомым чувством себя.

 

За час до Нового года он вышел пройтись. Погранцы уже готовились отмечать – выкладывали на стол праздничный паек. В непроглядной, не по-русски теплой ночи он закурил и подумал о Маше.

Саня помнил о ней все это время, но не скучал, вернее, не тосковал. Не волновался ни за себя, ни за нее. Жаль было только, что отсюда, с гор, не позвонить в Москву. Хотелось услышать Машин голос и рассказать про бездонное небо над головой, про непроглядность ночи и не по-нашему яркие звезды, которые здесь кажутся ближе, чем дома. Про низенькую глинобитную казарму, где уже накрывают, про кристально чистый горный воздух… Саня раздразнил в вольере тощенькую собаку-взрывотехника, чтобы та гавкнула и передала Маше новогодний привет. Он вел себя, как младенец или как пьяный, хотя был абсолютно трезв.

 

Едва он закрыл за собой обитую войлоком дверь казармы, как его позвали за стол:

– Садись, журналист! Будем старый год провожать.

 

Место ему досталось почетное, рядом с рыжеусым капитаном. В жестяных кружках уже подрагивала холодная водка. До полночи оставалось минут десять. Все встали.

 

– Ну, хлопцы, у каждого есть что-то такое, что имеет смысл оставить в уходящем году. Пусть оно так и будет. Пусть остается. Давайте без лишних слов выпьем за то, что нам дороже всего. Что мы никогда, никому не отдадим – за Родину, за близких…

 

О деревянную поверхность стола вразнобой застучали кружки. Саня залпом выпил свои сто пятьдесят, закусил тушенкой и луком. Чувство теплого, блаженного покоя распространилось внутри. Казалось, теперь оно будет с ним всегда.

 

Этот Новый год был лучшим за последние пять лет. Маршал сидел в казарме до четырех часов утра и ничего не говорил. Он просто молчал и наблюдал за тем, как празднуют погранцы. А его и не трогали, и не стеснялись – свой как-никак человек. Пусть погрустит, если душа просит. Но Саня не грустил. Он отдыхал.

 

 

В Москву Маршал вернулся под Рождество. К его приезду город завалило снегом. После желто-серого Таджикистана снежная белизна казалась изнурительно яркой, обжигала глаза. Мороз безжалостно продирался к костям, индевели ресницы. Борьба с холодом бодрила только на улице – в помещении же опять оборачивалась сонливостью и ленью.

 

Бессмысленно длинный коридор редакции наводил на Саню тоску. В старых фильмах так показывают изнанку цирка или театрального общежития: из-за каждой, непременно приоткрытой, двери слышно и видно, чем занимаются обитатели – кто-то распевается, кто-то ругается, кто-то плачет или даже целуется, где-то шипит примус… Коридор телекомпании тоже наполнен своими привычными шумами: приглушенный хохот девушек из “координации”, обрывки голосов из монтажек, истерически громкий телефонный разговор с дальним корпунктом в отделе городов, бормотание работающего телевизора в ТЖК и солидная тишина за дверью бухгалтерии. Время от времени, вытаращив глаза и громко топая, мимо проносится кто-нибудь из корреспондентов или шеф-редакторов. Три рукопожатия, два подмигивания, натянутая улыбка, сплюнутое на лету “зайди в отдел кадров”, кивок головы – и Маршал наконец-то в ньюс-руме.

 

– Всем привет! – бросил Саня поверх голов и сел на свое рабочее место. Странно, компьютер включен, на столе – сигареты и чья-то большая кожаная сумка с откинутым верхом. Саня аккуратно подвинул чужое имущество, уселся поудобнее, ткнулся в информационные агентства, потом в верстку программы – расклад примерно ясен. Через десять минут выпуск – надо глянуть, затем посмотреть план съемок, после зачем-то идти в отдел кадров. Может, поискать пока Машу?

 

Взяв из чужой пачки сигарету, Саня вновь нырнул в редакционный лабиринт по направлению к курилке.

 

– Эй, Маршал, как настроение? – раздался за спиной хрипловатый голос Вадима Наджарова.

 

– Нормально, старик. Как сам?

 

Оператор потянул его в направлении пустой монтажной.

– Пойдем на два слова.

 

Они нырнули в маленькую душную комнатушку, заставленную гудящей аппаратурой.

– Ты это, как вообще? Уже что-нибудь нашел? – почему-то понизил голос Вадим.

 

– Что нашел?

 

– Ну работу. – Он плотно притворил за собой дверь и выжидающе посмотрел Сане в глаза.

 

– Не понимаю тебя, старик.

 

– Тут в один новый проект на “Трешке” нужны люди вроде тебя. Мотаться много придется.

 

– Зачем?

 

– Тебе что, работа не нужна? – От удивления Вадим перешел на нормальную громкость.

 

– Да нет пока. – Саня равнодушно пожал плечами. – Что такое-то?

 

– Так ты не в курсе еще… Вот суки! Уволили ж тебя, Сань. Я думал, что и попрощаться не успел. А тут, гляжу, сам идешь. Вместо тебя новенькая теперь, не помню, как зовут… черненькая такая. Ты же ее привел…

 

Хлопнув оператора по плечу, Маршал вышел из монтажной. Задел кого-то плечом – не видел, кого. Странное чувство невесомости испытывал он. Пустота и покой заняли все полости тела. Голова слегка гудела, а рук и ног он не чувствовал.

 

Отмахав в три шага коридор, Саня вошел в пустую кабину лифта и нажал кнопку первого этажа. Как только двери беззвучно закрылись, из двух половинок сложилось зеркало. Он уставился в отражение. Провел рукой по волосам. Почувствовал шелковистый ежик, почувствовал ладонь. Глубоко вздохнул. Улыбнулся. Больно ему не было. Он выбрался на улицу и, как был в свитере и джинсах, перешел через дорогу, остановился, глядя на знакомый этаж телекомпании. Бодрая морозная свежесть прогнала пустоту. Он постоял немного, подышал, скатал снежок и что было мочи пульнул его вверх. Получилось высоко. Значит, все правильно.

 

В ньюс-руме стоял гвалт. Обсуждали какой-то недавний прокол и, как водится, искали виноватого. Судя по голосам, разборка приближалась к кровавой развязке. Маша сидела на своем теперь уже законном месте, слегка развернув кресло к эпицентру скандала. Над нею с недвусмысленным видом уже нависал кто-то из корреспондентов. Наверное, он шутил – Машины худые лопатки под кофточкой ходили туда-сюда.

 

Саня подошел поближе, на мониторе рябил по правилам оформленный текст сюжета.

 

– Простите, немного потревожу, – тихо сказал он и присел на корточки, чтобы открыть нижний ящик стола.

 

Маша вздрогнула. Испуг мгновенно сменился улыбкой, но взгляд остался напряженным. Уши порозовели. Корреспондент недовольно уставился на Саню.

 

– Я только вещи заберу. – Саня выдвинул ящик. На дне лежали пара кассет, скомканный пластиковый пакет, распотрошенная тетрадь, плеер и еще какой-то хлам.

 

– Собираешься куда-то?

 

– Домой. – Саня добрался до второго ящика и начал перекладывать его содержимое в пакет.

 

– Ты заболел? В смысле простыл? – Маша встала и легонько откатила ногой свое кресло.

 

– Нет, я абсолютно здоров. – В верхнем ящике он натолкнулся на телефонный справочник госучреждений. – А это тебе. Бери, пригодится. Кстати, в Минобороны меня хорошо знают. Можешь смело ссылаться на Жукова, поначалу пригодится.

 

– Мне очень жаль, что…

 

– А мне нет. – Саня выпрямился, обернул вокруг ладони ручки пакета, тряхнул им в воздухе. Удивительно легкий! – Спасибо, Маша. Прощай.

 

– Но ты же понимаешь, что…

 

Окончания фразы он не слышал. Закрыв за собой дверь, последний раз скользнул взглядом по лабиринту телекомпании. День как день. Обычная суета. Ничего особенного для того, кто через пару недель будет за сотни километров отсюда.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27486319_m.jpg

 

Робот

 

 

© Александр Гутин

 

 

Тонька Шаповалова замутила с роботом. Возвращалась в субботы с танцев и замутила. Конечно, не с бухты-барахты, робот этот её давно обхаживал, да только Тонька всё смеялась, робот всё-таки, что с него взять.


Народ в селе, конечно, судачил напропалую. Особенно бабы.


Нет, ну, оно и понятно, был бы хотя бы киборг какой, ещё куда ни шло, они хоть частично органические. Такие случаи в Клюевке бывали, чтоб с киборгом мутить.


Продавщица сельпо Верка Жирная даже замужем за киборгом побывала. Володькой звали. Его по разнарядке из области прислали. Высокий такой, руки титановые, один глаз настоящий, белковый, а второй на реле, мог мигать, как фонарик на новогодней ёлке, прикольно очень. Его даже специально на детский утренник приглашали, мол, давай, Володька, помигай глазом. Володьке не жалко, а детишкам весело.


Жили они с Веркой год, а потом Володька с ума сошёл. Сначала лазером заборы порезал, а потом соседского пса сожрал. Чего на него нашло - не понятно, может микросхемы глюканули или ещё чего, теперь-то кто узнает.

Пришлось в город звонить, приехали и забрали Володьку на модернизацию, назад он уже не вернулся, говорят с кондукторшей какой-то сошёлся.


Потом еще директор местной школы, Илья Николаевич, мутил с училкой-киборгшей, Вероникой Станиславовной, но ту потом отозвали в область и на этом их роман закончился.


Но так, чтоб с роботом замутить, нет, такого в Клюевке, конечно же, не было. Слыхано ли! Стыд-то какой.


Робот этот появился в селе случайно прошлым летом.
В начале июня возле дома Семёнихи заглох проезжающий джип. Стал и ни с места.


Вышли из джипа трое. Один обычный, короткостриженный, с битой за поясом. С ним ещё двое. Первый с каучуковой головой, а второй на танковых гусеницах. Тот, что обычный, битой в Семёнихин забор постучал.


Семёниха из окна высунулась:
- Пошли отсюда, бандюганы, - кричит, - сейчас Мухтара спущу!


А Мухтар, надо сказать, у неё страсть какой злой, из железной клетки рычит, с клыков из оцинкованной нержавейки кураре капает. Его ещё покойный семёнихин муж в райцентре на машину сушеных грибов выменял. Щенком-то он был ласковым, а как подрос - прямо зверюгой стал.


Ну, те трое и отвечают хором:
- Да ты, хозяйка, не шуми, нам бы топлива какого-никакого, мы бы заплатили. А то, глянь-ка, заглохли, не рассчитали, а до ближайшей заправки еще километров пять.


Семёниха на крыльцо вышла. На голове платок нарядный, голубой, бурки на ногах, а из-под передника на всякий случай старенький бластер выглядывает. Осторожничает стало быть. На Мухтара цыкнула, говорит:
- Ну, если заплатите, ладно. Там в сарае, за бочкой с огурцами, кусок урана или плутония, я в этом не разбираюсь, ещё муж мой покойный с колхоза унёс, берите коли надо..


Тот что с каучуковой головой в сарай метнулся, достал оттуда кусок урана в тряпку завёрнутый.
- Спасибо тебе, мать, - говорят, - мы тебе за это робота подарим.


Открывают багажник джипа, а там робот связанный, рот скотчем залепленный, глядит жалобно двумя желтыми и одним зеленым глазом.


- На кой хер мне ваш робот? - Семёниха спрашивает. - Его небось в розетку подзаряжать надо, буду я электричество на всякуое дерьмо тратить!


- Не надо его подзаряжать, он на солнечных батареях, бери, мать, он и огород вскопать может и еще чего..

Тут тот, что обычный, заржал и битой стал роботу пониже живота тыкать.


Семёниха пригляделась, а у того там писюн, прямо как настоящий, только резиновый.


- Тьфу на вас! -говорит. - Да чтобы я, с роботом мутила? Стыда у вас нет, ей богу! Ладно, оставляйте..


Ну, и оставили. Выбросили робота из багажника и уехали.


Робота Рамзаном назвали. Он магометянином оказался. Во-первых, писюн у него хоть и резиновый был, но обрезанный. А во-вторых, он по-арабски понимал. Тут в сельпо натуральную саудовскую косметику привезли, так он бабам аннотации к кремам переводил, каким, мол, и что конкретно мазать. Всё понимал, зараза.

 


...Через месяц Семёниха робота выгнала. Она его к себе по понятным причинам не подпускала, позориться не хотела перед людьми. А Рамзан-то ещё робот в полном рассвете сил, с потребностями, сами понимаете, дело-то молодое. Ну, он и пытался к ней подкатывать, да быстро понял, что бесполезно. По другим бабам ходить как-то и не уместно при живой хозяйке. Вот и застала его Семёниха, пытающегося пристроиться к Зорьке, к корове её, хорошо, что не успел.

 

Зорька-то у Семёнихи надувная, из матраса склеенная, а если бы робот, охальник этакий, проткнул? Это же вези её потом на шиномонтаж в Луговое, почитай тридцать километров, не меньше!


Рамзан, как его выгнали, пару дней помыкался, да прибился к шабашникам-марсианам, они в Клюевке третий год телятник строили. Ну, как строили, в основном пьянствовали, как водится. Верка Жирная с утра сельпо открывать идёт, а те уже стоят с бидонами, ждут. Накупят мазуту, поблагодарят и уйдут, типа на стройку, а сами бухать. Знамо дело.


Рамзан хоть и жил в бараке шабашников, но не употреблял. Уже тогда он Тоньку заприметил.
Плелся за нею хвостом, у себя в брюхе по радиоволнам певицу "Максим" ловил, уж больно она Тоньке нравилась, цветы полевые рвал, иногда искусственные с кладбища приносил. Красиво ухаживал, ничего не скажешь.


Да только Тонька всё больше смеялась, хотя Рамзана и жалела.


А вот в субботу после танцев взяла и замутила с роботом. Шла по тёмной улице, веточку вербы в руках держала, немного переживала, что сын агронома, Генка-агрономыш, пошел Надьку Егорову провожать, не знает небось, бедняга, что у Надьки той правая грудь металлокерамическая.

 

Шла, вздыхала..


А тут Рамзан у колодца стоит, в руках васильки держит, а на груди - её, тонькино имя арматурой выцарапано, и по радио песня играет, хоть и не "Максим", но про "Ева, я любила тебя" Тоньке тоже нравится.


Ну и замутила она с роботом, сорвалась, что уж теперь. Не устояла девка на свою голову.


Народ в Клюевке, конечно, судачил. Село всё-таки, не город, тут не утаишь.
Стыдобище, конечно же, замутить с роботом. Надо же! Такого отродясь не случалось, ни в Клюевке, ни в других окрестных деревнях.


Люди ходили к Тонькиному дому, ругались, кричали. Семёниха даже каменюгу во двор бросила, но да угомонили дурную бабу тракторной цепью.


Тонька, сунув голову под пуховую подушку, валялась на кровати и плакала. Плакала и её старенькая бабушка Юля. Сидела на печи, вытирала глаза беленьким платочком и плакала.


Мать Тоньки, Романовна, вышла на крыльцо да и пальнула из бластера по толпе. Хорошо, ещё не попала ни по кому, но народ спугнула.


Разбежались все кто куда, проклиная Тоньку-шалаву, с роботом спутавшуюся, да Романовну. Всё припомнили. Не зря слухи ходили, что Тоньку Романовна от бывшего участкового Шварцмана прижила, а тот евреем был, да еще, говорят, из переделанных. То бишь не сразу человеком был, а перекроенным из киборга, а может даже и из робота. Яблоко, как говорится, от яблони не далеко падает. Та ещё семейка.

 

У дома остался только местный дурачок Юрочка, стоял, пускал слюни, пилил себе указательный палец ножовкой и гнусаво пел: "Ева, я любила тебя!..."


Как только народ разошелся, Романовна зашла в избу, повесила бластер на гвоздь и позвала дочь:
- Тонька, сучка, сюда иди!


Пришла Тонька, заплаканная и раскрасневшаяся.


- Ты вот что, - сказала мать. - С дома тебе уйти надо. Не дадут теперь тебе жизни. И правильно сделают. Дожила! Воспитала! Родная дочь и с роботом.... что же ты, доча, а? 

Тут Романовна смахнула с глаз слезу.


- Куда же я пойду, мама? - глухим голосом спросила Тонька.


- Куда хочешь. Как мутить с роботом, ума хватило, а как отвечать, то сразу дурочкой стала? Сумела замутить, сумей и ответ держать!


На следующий день Тонька ушла.
Исчез из Клюевки и Рамзан.


Люди посудачили еще, да и позабыли. Дел, что ли других нет?


Прошло года три. История вроде бы позабылась. Бывало, конечно, Сёмениха, выйдя покормить Мухтара, засыпала в кормушку маслянистых саморезов, да вздыхала, припоминая, как тут, в этой же клетке смешно посапывал робот Рамзан, как смешно болтался его резиновый писюн, когда он вскапывал огород. Но потом она уходила в избу и смотрела "Битву экстрасенсов", в которой всегда болела за голографическую копию Влада Кадони, а про робота забывала.


Романовна же вспоминала не про робота, а про Тоньку. Какая-никакая, а все родная кровь. Бабушка Юля тоже, иногда могла весь день проплакать на своей печи.


Но в целом, жизнь в Клюевке шла размеренно. Директор школы Илья Николаевич женился на Верке Жирной. А тут с города вернулся Володька-киборг. Весь важный такой, с золоченой фиксой во рту, в солнечных очках и в кремпленовом пиджаке.


Придя к Верке от страшно отмудохал и бывшую жену, и директора школы. Пришлось вызывать из города службу и Володьку увезли опять.


Были еще какие-то незначительные события, да разве всё упомнишь?


Но однажды весной в Клюевку нагрянула комиссия.


Четверо важных людей приехали на чёрном списанном луноходе с наглухо тонированными стеклами и пятью мигалками на крыше. Нагрянули, неожиданно, как снег на голову.


Председатель клюевского сельсовета, изделие из биоЛего ИХ-62ФТ, в миру откликающийся на Палыча, в это время в бане натирал спину Пемолюксом. Прибежал дурачок Юрочка, завопил:
- Палэч, Палэч, там луноход тррррррррррррррррр, луноход трррррррррррррр!!!


Палыч вздохнул глубоко, протёр перископ на голове, надел валенки, плащ, вышел к комиссии.


Комиссия сплошь из киборгов состояла, таких не проведёшь. В общем, вскрыли столько нарушений, злоупотреблений и растрат, что тут же вызвали ОБЭП и Палыча увезли в область. Говорят, что позже утилизировали по решению суда.
А через неделю в Клюевку нового председателя назначили.


Приехал он ближе к вечеру в закрытой карете, которую тянули три нанолошади, точные копии коня с памятника маршалу Жукову в Москве.


Карета, подъехав к сельпо, взвизгнула пневмотормозами и остановилась.


Все жители Клюевки собрались встречать нового председателя. Семёниха держала в руках расшитый рушник, на котором благоухал каравай из папье-машье, все были нарядными. Верка Жирная надела кокошник со стразами, тот, который ей Илья Николаевич из турпоездки в Гагры привез. Даже дурачок Юрочка вымыл ноги.


Дверь кареты распахнулась, на пыльную улицу ступила, обутая в серебряный сапог, нога нового председателя, и все запели:
- К нам приехал, к нам приехал Председатель дорогой!


Но внезапно песня прервалась, в воздухе повисла звенящая тишина.


Перед жителями Клюевки стоял робот Рамзан. Похорошевший, в красивом коричневом костюме и в лиловом сомбреро.

Рядом с ним стояла Тонька Шаповалова, а из-за неё с любопытством смотрел на толпу мальчик-киборг. Симпатичный кудрявый малец с потешными клешнями и смешным хоботком на смышлёной мордочке.


- Здравствуйте, односельчане! - громко сказал Рамзан, а из его репродуктора полилась песня: "Ева, я любила тебя!".


В тот же день у Семёнихи сдох Мухтар. Но это, конечно же, чистая случайность.

Share this post


Link to post
Share on other sites

6eb982fa.jpg

 

Вальс

 

 

© ЧеширКо

 

 

- Потанцуешь со мной?
Девушка кокетливо опустила ресницы, а по ее лицу пробежала легкая улыбка, которая тут же сменилась вопросительным взглядом голубых глаз.


- Да я... я как-то не очень-то и умею.


Леха стоял у стены, подпирая ее спиной и засунув руки в карманы.


- Не бойся, я научу, - иронично хмыкнула девушка и протянула руку парню.


Леха был высоким крепким парнем и на него часто засматривались девчонки, о чем-то перешептываясь за его спиной, когда он проходил мимо них. Конечно же, он замечал их внимание, но, как это часто бывает, по складу своего характера он был очень застенчивым и скромным молодым человеком и всегда стеснялся подойти к девушкам, и первым начать разговор. Они же, в свою очередь, обычно ждали первых шагов от него и, не дождавшись, знакомились не с такими привлекательными, но зато гораздо более решительными парнями. Именно поэтому Леха так растерялся, когда увидел перед собой эту голубоглазую красотку.


- Ну что, идем? - захлопала она ресницами.


- А это что за... танец? - выдал Леха первый вопрос, который пришел ему в голову.


Красотка заливисто рассмеялась.
- Это так важно? - спросила она.

- Ну... Просто интересно, - нерешительно переступил он с ноги на ногу.


- Это вальс. Самый красивый танец в мире. И очень простой. Пойдем, не бойся.


Леха нервно сглотнул и, вынув руки из карманов, провел вмиг вспотевшими ладонями по своим брюкам, но тут же одернул себя, когда увидел, что девушка заметила этот жест. Осмотревшись по сторонам, он сжал в ладони протянутую руку и шагнул вслед за девушкой. В центре зала кружились несколько пар.

 

Стараясь никому не помешать и ненароком не задеть, девушка остановилась в самом центре и повернулась к Лехе.
- Клади правую руку мне на спину.


Леха тут же выполнил ее просьбу, но, смутившись еще больше, сделал все наоборот, приобняв девушку левой рукой.


- Да что же ты так волнуешься? - снова улыбнулась красотка. - Первый раз что ли?


- Да... То есть, нет, - совсем растерялся Леха, но все же сообразил, что руку нужно поменять.


- Не бойся, - вновь попыталась успокоить его девушка и, заглянув в его глаза, еще раз повторила, - ничего не бойся. Это не страшно.


Почему-то от её слов Лехе действительно полегчало. Он расправил плечи и уверенно взял ладонь девушки в свою руку.


- Я поведу, - произнесла она, - а ты просто повторяй за мной. Готов?


Леха промычал что-то нечленораздельное и кивнул.


- И-и-и раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три...


Парень сам не понял, как закружился с красоткой в танце. Первые шаги давались ему с трудом и он, не успевая за девушкой, то и дело терял ритм и сбивался со счета. Несколько раз он даже наступил ей на ногу, но она, казалось, совсем этого не заметила. Не сводя с него глаз, она вела его за собой, руками и всем своим телом подсказывая очередность движений.

 

Не прошло и двух минут, как Леха уже перестал раздумывать над тем, какой ногой делать следующий шаг и в какую сторону нужно повернуться. Казалось, что его тело вросло в ее, образовав какую-то удивительно гармоничную фигуру, которая была создана лишь для этого прекрасного танца.


Оторвав взгляд от своих ног, он посмотрел в глаза девушки. Она все так же мило улыбалась, а взгляд был подернут легкой пеленой. Казалось, что она смотрела не в глаза, а куда-то глубже, рассматривая по одной каждую ниточку его души. Засмущавшись, Леха отвел взгляд и принялся рассматривать пары, танцующие рядом с ними.


- Смотри на меня, - тихо произнесла девушка и ладонью повернула голову Лехи, - неужели там интереснее, чем здесь?


Леха хотел что-то ответить, но запнулся. Какая-то смутная мысль, какое-то неуловимое воспоминание ворвалось в его голову, но он никак не мог сосредоточиться на нем. Так часто бывает, когда знаешь, что забыл что-то важное, а вспомнить не можешь. И в этот момент Леха сбился со счета. Сделав лишний шаг в сторону, он чуть было не упал, потянув за собой девушку.


- Ничего страшного, - проворковала она, - просто запомни счет: "Раз-два-три, раз-два-три".


- Четыре, пять, шесть, семь, восемь... - неожиданно раздался над самым ухом незнакомый голос.


Леха попытался обернуться, чтобы посмотреть на шутника, который решил испортить, возможно, самый запоминающийся танец в его жизни, но девушка, обхватив его шею рукой, продолжила свои волшебные движения.


- Девять, десять, одиннадцать...


Голос сбивал и не позволял сосредоточиться на танце. Леха запутался в ногах и почти остановился.


- Раз, два, три, - напомнила девушка.


- Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать... - продолжил считать голос.


- Не слушай его, не обращай внимания. Раз, два, три!!!


Леха снова попытался обернуться, но девушка снова не позволила ему этого сделать. Он попытался ей что-то сказать, но, взглянув на ее лицо, немного растерялся. От ее милых черт не осталось и следа. Брови сдвинулись, а на переносице заблестела капелька пота. Она вцепилась в Леху мертвой хваткой, какой-то невероятной силой заставляя продолжать танец.


- Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять... - отсчитывал голос.


- Раз! Два!! Три!!! - уже кричала девушка прямо в лицо Лехе.


- Тридцать! Вдох!


Легкие Лехи наполнились воздухом. Голова закружилась и он вдруг повалился на пол. Девушка, склонившись над ним и внимательно вглядевшись в его глаза, улыбнулась и провела ладонью по его лицу.


- А ты мне даже понравился сначала, симпатичный такой, - произнесла она, иронично прищурившись, - только вот танцевать совсем не умеешь. Жаль.


- Вдох! - снова раздался голос.


Леха попытался встать, чтобы догнать уходящую красотку. Ему хотелось извиниться перед ней и как-то сгладить эту нелепую ситуацию, но голос снова начал свой отсчет сначала. В глазах у Лехи поплыло, а в груди что-то сжалось.


- Раз, два, три, четыре...


- Пять, шесть, семь, восемь.


- Вроде приходит в себя. Не останавливайся, продолжай!


- Девять, десять, одиннадцать..


- Пульс появился, жить будет.


Леха открыл глаза и увидел над собой лицо молодого врача в белом халате. Сложив ладони крест-накрест на его груди, он надавливал на нее резкими движениями, сопровождая их счетом.


- Зачем вы это делали? - вдруг закричал Леха. - Зачем вы меня сбивали? Вы всё испортили! Где она? Где я теперь ее найду?


Врач убрал руки с груди Лехи и с недоумением уставился на своего пожилого коллегу.
- Тише, тише, сынок. Не переживай. Она тебя сама когда-нибудь найдёт, - произнёс тот, вытирая пот со лба.


- Вы о чем, Виктор Николаевич? - не понял молодой врач.


- Да так... Ходит тут одна дамочка. Вальсирует... Ты давай не отвлекайся, работай.


Молодой доктор пожал плечами и снова склонился над пациентом.

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

40bfbc1845dac248a82b36b3bbca9dbb.jpg

 

Олени

 

 

Чёрный Человек

 

 

Пепсу снились горящие в камине дрова. Говорят это к размолвке, а скорее разводу с супругой. В принципе всё к тому и идет. Быстро и неотвратимо.

Пепс, в миру Анатолий Квакувич Бычков, по официальной версии - отпрыск африканского студента Кваку Океке (что переводится, как рождённый в среду) и симпатичной блондинки Светы Бычковой, девушки беззаветно преданной огромным чёрным хуям. Настолько преданной, что
принадлежность к рождению Пепса при желании мог приписать себе каждый второй чернокожий студент местного ВУЗа.

 

Кваку мужественно взял отцовство на себя и быстренько свалил на африканский континент, объяснив отъезд необходимостью подготовить родителей к знакомству с будущей женой и ребёнком.

Больше Кваку никто не видел. Темная история. Но, во всяком случае, понятно, откуда у Толика такая внешность и весёлый погремон.


Судьба Пепса, если отразить её на осциллографе, представляла бы собой беспорядочно мечущийся около нулевой линии сигнал. После армии единственное, что сделал путного - женился. Остальное – сплошные разброд и шатания, которые плавно вывели его на последнее место работы - таксопарк.

Агрегаторов типа яндекса, убера и прочего гавна тогда и в помине не было. Работали на рации. По- началу пришлось трудно, но затем Пепс освоился, изучил практически весь город и даже начал подсказывать «шарикам» (начинающим таксистам) адреса, как лучше куда проехать, где снять проституток и прочие тонкости.

 

Но был существенный минус. Работа занимала много времени, дома ночевал редко, в отношении с женой появилось отчуждение. Брак трещал по швам. Это сильно расстраивало Пепса, но переломить ситуацию он не мог, а может и не хотел. Сам не зная того, он уже не один год был негром с рогами. Ветвистыми, могучими, невидимыми и неощутимыми. В данный момент рога ему совершенно не мешали спать в машине, в ожидании своего постоянного клиента - верстальщика местной газеты.

 

Пепс порядком утомился и приехал на адрес заранее. За час до обычного времени.


- Эй, братух, вставай.

Горящие дрова улетучились. Пепс открыл глаза и увидел за приоткрытым боковым стеклом парня лет двадцати пяти. Одет он был как хуйчево. В джинсовую куртку и треники. Под курткой – тельняшка. Бритый наголо, с перебитым носом. Взгляд дерзкий. Классический отморозок.


- Чего тебе, дружише? – сонно спросил Пепс.


- На Вокзальную и обратно надо доехать, – ответил парень и через пару секунд удивленно произнёс. - Бл@ть, да ты негр что ли?! Нихуясе..


- Не негр, а мулат, – дежурно парировал Пепс. – Я вообще-то человека жду. В два часа ночи выйдет.


-Так до двух часов ешё хуева туча. Мы мухой, мне кое-чего забрать надо. Пятихатку даю.


- Лавэ давай. А то кто вас знает.


- Да ты охуел, чучело, бл@ть, чумазое. Я те что - фуфлогон какой-то? – парень достал «котлету», вытащил купюру и сунул в приоткрытое стекло.


- Помчали! - бодренько произнёс повеселевший водитель. - Только к к двум должны здесь быть.


- Да будем, не ссы. – Поехали.


..Ни к двум, ни к трем, и ни к десяти, ребята обратно не приехали.

А ехали ребята с ветерком на границу Саратовской области с Казахстаном. Там, в небольшой деревушке, жила жена Сергея (так представился парень), с двумя детьми и матерью. После того, как Пепс отвёз парня на Вокзальную, выяснилось, что своего паспорта тревожный пассажир не нашёл и предложил скататься за тысячу кэмэ. Там скорее всего и находится документ. Сущий
пустячок.

 

Пепс сначала заартачился, но когда Сережа сунул аванс в виде пятнадцати тыров, и залил полный бак, быстро успокоился. Даже забыл сообщить диспетчеру, куда поехал. Соответственно в неведении осталась и жена.


Сотовые телефоны в то время считались роскошью. Алчность затмила глаза молодого мулата и несмотря на усталость он согласился на такую движуху. Сначала было совсем тяжко. Спасался только кофем. Потом вкатился и ехал на автомате.


По дороге выяснилось, что у пассажира с собой кроме денег в наличии имеются два ствола, и вообще хлопец оказался не совсем простым. Сразу нажравшись «отвертки» всё пытался вырвать и выкрутить руль, чтобы направить машину на встречку. На возмущения Пепса спокойно отвечал:
- Не бзди, Толь, я уже так делал. И проходил сквозь фуры. Понимаешь. Мы с
тобой суперсущества, понимаешь? Супер.


- Понимаю, – ответил Пепс и угомонил клиента с локтя.


Пока Серёжа лежал в отключке, Пепс многое передумал. Теперь он точно знал, что везёт мутного бандоса. Мало того, ещё обратно с ним ехать.


«Куда я еду? Может выкинуть его и домой. Де нет. Найдёт – пиздец мне» - мысли скакали по черепушке как чёрт по табакерке. Но несмотря на мрачные предчувствия, ничего плохого не произошло. Даже наоборот.

Серёга в первом придорожном кафе купил у бармена командирские часы. Купил - это мягко сказано. Попросил продать. Бармен развыебывался, мол, не продаются часы и тут же увидел перед собой ствол ТТ и тысячную купюру. Быстро снял часики и торжественно вручил бандиту.

 

Тот передал их Пепсу со словами: «Носи на здоровье».


Кормил во время всего пути Серега на убой. От шашлыка уже подташнивало. Но самых больших впечатлений Пепс нахватался, когда впервые в жизни увидел Волгу. И даже искупался в ней. Удивительная река.
Да и всё путешествие ему казалось сплошным сюром. Словно не с ним это происходит.

К месту путешественники прибыли в 10 вечера. Встреча оказалась неожиданно тёплой. Как выяснилось, Сергей не видел семью три года. Теща, жена и дети буквально повисли на нём. Пепсу стало неловко и он пошёл прогуляться по окрестностям.


После променада к нему решительно подошёл Серега.
- На те, Толь, ещё десятку. Я обратно не поеду. Душа разрывается. Как детей увидел, всё оборвалось. Здесь банду сколочу, будем казахов трясти.


- Ну, вы даёте, ребят..


- Да не, в Рязань я ещё приеду. Утрясти дела. Так что ещё увидимся. Да и куда тебе сейчас ехать. Тёща наварит нам шняжки своей фирменной . Ёбнем, поспим, а потом и поедешь. В огород пошла уже за травой..

- А водки нет?


- Ты дурак? В этих местах водка не в почёте. Да и напиток фирменный, тебе понравится.


- Лады.

Стол ломился. Пепсу есть вообще не хотелось. Попробовать бы напиток и улететь в истому, шутка ли - почти сутки за рулем без сна.

 

Зинаида Васильевна, тёща Сергея, рыжая тётка с противной бородавкой на подбородке будто прочувствовала мысли Пепса и налила из кувшинчика ярко-синей жидкости.
- На, Толик, выпей. Сразу вся усталость пройдёт. А там и аппетит появится. Надо же, негритёнок у нас в гостях. Никогда бы не подумала.. Где жы ты, Сереженька, его нашёл?


- Ясень пень - в Африке. Где ещё? – засмеялся Серега. - А где Ленка-то, а мам?


- Детей укладывает. Нечего им посиделки наши фирменные видеть.


- А, ну да. Обосрутся еще с перепугу..

Пепс слегка напрягся. «С какого ещё "переупугу"?»


- Да пей, не ссы. Ещё приезжать в гости будешь за пойлом этим. - Серега, увидев небольшое замешательство Пепса, похлопал его по плечу, взял со стола стакан с жидкостью зеленого цвета и залпом его оглушил.

«А Бог с ним, была не была. Захотели бы меня ёбнуть  - застрелили и прикопали давно. Уж побыстрей забыться. Хотя непонятно.. Почему у моей параши цвет другой? Ладно, поехали!..», - откинув прочь сомнения Пепс зарядил гранёный стакан неизвестной хуерги.

Ничего не произошло. Первые пять минут. Правда появился аппетит и лёгкая бодрость. Пепс принялся наяривать борщ с чесноком и салом. Затем навернул пять варёных картошин и десяток котлет. Аппетит и вправду разгулялся.

 

Пепс хотел поблагодарить Зинаиду Васильевну за знатный ужин отвлёкся от своей тарелки и охуел. Перед ним сидели Сережа с тещей с лошадиными головами. Оба дико ржали:
- Глянь мам, какие у Толика рога выросли, ахуеть! Как у молодого северного оленя.


- Да, таких рогов мы отродясь не видели. Аха-ха-ха! Толя, милок, приедешь домой жену первым делом отмудохай. Похоже эта мразь тебе изменяет давно.


Пепс резко схватился за свой чан и тут же нащупал рога..
- Сука, вы что творите? Пидарасы. Как я теперь домой поеду? - взвыл ошарашенный Пепс.


- Да у тебя люк в машине есть, - не переставал ржать лошадь Серёга, - туда их просунешь и долетишь до дому, только в путь..!

Пепс стартанул в коридор, к зеркалу, по дороге не прошёл по габаритам в дверной проём и ударившись рогами упал. Через некоторое время очнувшись, он обнаружил, что всё вокруг него стало гигантским. Невероятно больших размеров. Фоном служила чёрная пустота. Из пустоты
выбежал мальчик в шортах и майке и попросил Пепса закурить. Причём просьба слышалась в виде оглушающего эха:

- Дай за-а-а-а-а-а-ку-у-у-у-у-ри-и-и-и-ть, ри-и-и-и-и-ть, ри-и-и-и-и-ть.


- Пошел ты нах..й, мальчик, - по-доброму отказал мальчику Пепс, и заметил, что очень тяжело выговаривает слова. Да и движения стали слишком медленными и неуклюжими.


- Оле-е-е-е-е-е-е-е-е-нь, ле-е-е-е-е-е-е-е-нь, ле-е-е-нь, – закричал мальчик и убежал.

Как только мальчик испарился, из пустоты выехал трамвай, набитый мусорами. Все они внимательно смотрели на Пепса. Залёт. Пепс смекнул, что если он двигается медленно, то всё надо делать как можно резче.

 

Чтобы не запалится он начал крутить рогатой головой и вскидывать руки как паралитик. Мусора в трамвае дружно засмеялись. Заиграла музыка и все пустились в пляс. Трамвай затрясло. Пепс не долго думая, вскочил и и закрутился сам собой в танго. Трамвай давно уехал, музыку было уже не
слышно, а Пепс все крутился и крутился, пока его не поглотила пустота.


Через день Пепс начал очухиваться и услышал из соседней комнаты голос Сергея:
- Мам, а что рога-то у него, отваляться когда-нибудь? А то как-то неудобно.


- Ну у тебя-то хуй бычий пропал. Ходил по полу им елозил. Нормальный вернулся, когда Ленке перестал изменять. Вот и негритёнок, когда проблему решит свою, тоже прежний вид примет. Как проснётся, скажи ему, пусть не вздумает их отпилить, новые вырастут. И не избавится от них никогда.
Соберите ему в дорогу еды. Пусть едет с Богом и не гневается. Не я бы со своим рецептом, до смерти оленем ходил, а сейчас может жизнь свою развернёт. А я в город, в магазин. Всё почти пожрали..

«Это пиздец», - подумал Пепс и опять провалился.


Обратная дорога Пепсу далась тяжеловато, благо люк выручил. Рога аккурат пролезали. На заправках и постах ГАИ говорил, что со съемок фильма Король-Олень едет.

По приезду жестоко отпиздил жену и любовника. Эти бездушные твари как раз кувыркались у него в кровати. Соседи будут долго помнить картину, как убегающую полуголую парочку преследовал рогатый негр с бейсбольной битой.

За пару месяцев, пока длился бракоразводный процесс, Пепс заработал кучу бабла. Пассажиры такси кидали на чай больше двух тарифов. Шутка ли - негр с рогами возит. На лобовом для пущего эффекта присобачил наклейку «Такси от Отелло».

 

Жизнь била ключом, пока в один прекрасный день не вступило в силу решение суда о расторжении брака. Рога у Пепса немедленно отвалились. Произошло это дома, когда он собирался на смену.

 

Пепс с грустью повесил их на стену, рядом с фотографией родителей, достал бутылку водки и культурно, с расстановочной помянул свою прошлую никчемную жизнь. На утро в таксопарке он не появился.


Через пару лет в СМИ просочилась информация, что в Поволжье накрыта самая дерзкая банда последних лет – «Олени». Одним из главарей банды был негр.

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27543132_m.jpg

 

Муля

 

 

Александр Гутин

 

 

Самуил Моисеевич знает только то, что когда никто не спрашивает ничего говорить не надо. А если вдруг кто-то что-то спросил, то отвечать можно тоже не совсем то, что думаешь. Раньше, когда он был совсем молодой и кудрявый, его звали Муля, и он, подобно многим жителям городка, ходил собирать березовый сок.


       Самуил Моисеевич, то есть Муля, вставлял жестяной желобок в белую березку и ждал, пока капельки сока не начнут стекать в привязанную банку.


       Потом Самуил Моисеевич, то есть Муля, нёс эту банку домой. Прохожие здоровались с ним и спрашивали:
       — Что ты несёшь, Муля, в этой банке?


       — Водичку, — отвечал Муля и застенчиво улыбался.


       Зачем говорить правду на ничего не значащий вопрос, если вас могут упрекнуть в том, что вы занимаетесь не тем, чем должны? Разве человек по имени Самуил Моисеевич должен терзать тело русской березки и сосать из неё прозрачную кровь?


       Потом Самуил Моисеевич вырос, а просто Мулей его продолжала звать исключительно супруга Роза Яковлевна.


       Всю жизнь Самуил Моисеевич проработал Бухгалтером на канатной фабрике.


       — Всё в порядке? — частенько спрашивал его, встретив в конторском коридоре, директор Шульгин.


       — Всё более чем, прилично, Иван Петрович, — стеснительно улыбался Самуил Моисеевич.


       Зачем начальству знать о вашей язве и о том, что вас вчера затопили соседи сверху? Если затопили, то слава Богу, есть чем. И в кране таки есть вода, поэтому если вас зовут Самуил Моисеевич, можете пока спать спокойно, вам никто не предъявит её отсутствие.


       Сегодня всё изменилось. Сегодня всё не так, как было. Самуил Моисеевич уже не работает бухгалтером, он вышел на пенсию.


       — Вы за кого? — спрашивают Самуила Моисеевича. — За этих или за вон тех?


       Самуил Моисеевич не привык к таким вопросам. Потому что раньше все были за одних и тех же.


       Самуил Моисеевич просто жмёт плечами и молчит. Он понимает, что в принципе, те, кто его об этом спрашивает, хотят одного и того же, только разными путями и жертвами.


       Но в конце концов платить по счёту за попранные берёзки и отсутствие воды в кране придётся ему. Поэтому он молчит, своим молчанием оттягивая расплату.

 

А по ночам ему снится банка с берёзовым соком и берёзовая роща, которая шумит листвой исключительно для него. Но он об этом никому не расскажет.

Share this post


Link to post
Share on other sites

27558625_m.jpg

 

Севастопольская быль: не думай о барыгах свысока

 

 

Максим Камерер

 

 

«..Может быть, здесь все-таки есть туземцы? - предположил Стелмэн. Такие, знаете, робкие, застенчивые. А этот дар - знак доброй воли.
- Ага, - саркастически подхватил Герера. - Специально ради нас они сгоняли на Землю за бутылочкой "Старого космодесантного"..»


Роберт Шекли. "Охота"



Папенька мой, Царствие ему Небесное, был заядлым нумизматом. С детства меня окружали кляссеры с монетами, копии каких-то нумизматических альбомов и проч.


Коллекция была серьезная: около трёх тысяч ценных монет, некоторые из которых значились в каталогах как "Rare" (Раритет).


Монеты папаня заныкал так, что даже я отыскать не мог. Это случилось после того, как я лет в шесть выменял на золотой червонец 1925 года клёвого пластмассового морского пехотинца. Наверное, это был мой рекорд по степени финансового идиотизма.


К счастью, папане удалось найти нового владельца (8 лет) и вернуть всё взад. Уговаривать не пришлось - тот уже сам жалел о невыгодной негоции.


Впоследствии папаня умудрился вывезти коллекцию в Израиль, что-то продать, купить дом в Эйлате, и неплохо себя там чувствовать.


По воскресеньям батюшка иногда брал меня в полулегальную монетную биржу. Это был скверик, возле Петропавловского Собора, где собирались местные Кащеи.


Помню, отец долго вполголоса о чём-то тёр с невзрачным мужичонкой. Потом они позвенели мошнами, пошуршали купюрами, пожали руки и разошлись с видом незнакомцев.


- Это кто?


-О-о-о-о! Это человек-легенда! Арон Моисеевич! Официальный миллионер!


- Этот?! Я обернулся. Формированием образа миллионера в головах совграждан занимались, в основном, Кукрыниксы.


Богатей обязательно должен быть крючконос, пузат, носить фрак, манишку и цилиндр. Легендарный Арон в классификации журнала "Крокодил" тянул - максимум на образ злостного неплательщика алиментов. Или прогульщика.


Вне журнальных страниц Аронов лук (look) звался "хмырь обыкновенный": потёртое драповое пальто, засаленная кепка и баушкины войлочные боты на резиновом ходу с молнией спереди.


Контраст жизни и агитации впервые резанул глаз.
- Как официальный?!


- Он известен властям. У него зарегистрированная коллекция монет ценой в несколько миллионов. А сколько ещё у него незарегистрированного - никто не знает.


- И много таких?


- Официальных? Двенадцать человек на город. Неофициальных - порядково больше.


Я был ошарашен. Оказывается Корейко - вовсе не авторский вымысел, наряду с Фантомасом и Чингачгуком, а вполне реальный образ.


- А власти что?


- Бдят..

На самом деле социалистическая финансовая серость в портовом Севастополе была расцвечена гораздо ярче, чем в Средней полосе.
Одних валют в городе официально ходило три. Деревянные, чеки Внешпосылторга (Берёзка) и боны магазина "Черноморочка".


Уже это создавало живительную среду для жизнедеятельности всяких хитрожопов.
Плюс контрабанда. Борьба моряцкой хитрости и таможенной дотошности носила характер титанический.


Нормы привоза всего из-за границы были расписаны с дотошностью чисто гобсековой. Вплоть до количества трусов на каждую жопу члена семьи моремана. Простите за тавтологию.


По возвращению из дальних стран стрюцкие с собаками перерывали корабли от киля до клотика, но куда им...


Один сообразительный экипаж затарился в Японии водонепроницаемыми чемоданами и обвязал ими якорную цепь. Перед приездом проверяющих вся контрабанда ухнула в пучины морские, чтобы после быть вытянутой на поверхность.


И это не считая легальных способов обойти драконовские нормы. Например, в свободное от вахт время суровые мореманы собирались на посиделки в светлице и вязали. Кальсоны, рубахи, носки, шарфики...

Не знаю, пели ли они песни русских красных девиц, но и без того картина была сюрреалистическая.


Причина была в том, что дефицитный мохер был ограничен в провозе, а вот носимые вещи - нет. И моряки натягивали на себя по десять комплектов вязаного белья перед проверкой. Потели, но терпели, алчностью обуянные. Потом пропотелые кальсоны расплетались и продавались задорого.


Но потом эту лавочку прикрыли и таможня полезла в моряцкие ширинки - считать подштанники. Советская Власть очень нервничала, если кто-то начинал жить хорошо и бдительно пресекала эти антигосударственные порывы граждан.


Каждый день, какая-то неравнодушная падла смотрела в окно да размышляла, чего б такого удумать, чтоб кто-то у нас не съел больше отмерянной ему пайки.
И таки удумала.


В КГБ понимали, что благополучие граждан - угроза государственной безопасности и активно включились в борьбу с толстосумами.


Автор идеи явно был неравнодушен к рыбалке и решил брать финансовых щук "на живца".


В один из дней по городу пошли слухи, что скоро, вот-вот выкинут на продажу неслыханное. Жуткий дифцит! Что именно - никто не знал, но алкали иметь это все.


Через неделю слухи обросли конкретикой. Желанное "нечто" обрело форму. Это был набор всего - на трехкомнатную квартиру.


Всего-всего. Финской мебели, японской техники, румынской сантехники, одним словом того, что душа совгражданина понимала под "роскошью". Стоило это райское наслаждение под полтину. 50.000 рублей. Вроде. Может, больше. Точно не помню, но дофига. Четыре "Волги". Или десять, не суть. Честному гражданину столько вовек не скопить.
Завезли 30 комплектов.


По мнению руководства КГБ подобная роскошь должна была отключить у мирашей инстинкт самосохранения.


Понятное дело, что в помещении магазина установили камеры, зал наводнили агенты. Мирашу позволили бы купить желанное, а потом пришли бы брать за жопу с резонным вопросом "Откуда гроши?"


Ночью возле магазина собралась толпа.


Конторские ликовали, ожидая богатого улова. Уже засвет хари потенциального покупателя - расшифровка очередного скопидома.


Как рассвело, у чекистов вытянулись хари.


Толпа выглядела, как Большая Морская в День Победы. Ветеран на ветеране и ветеранкой погоняет. От государственных наград по стенам домов прыгали бесчисленные солнечные зайчики.
Кого тут брать?!!!

Одних Героев Советского Союза взвод собрался!


Бледный трясущийся директор магазина был вытолкан за дверь и проблеял, что мол, "кина не будет"..


Толпа взревела и бросилась на штурм.
Это были 70-е, ветераны, в большинстве своем, представляли из себя крепких мужиков, с незабытыми навыками штурма укрепобъектов противника.


Дверь вынесли в три секунды. Тоже мне, Кёнигсберг. Следом зазвенели витрины. Воины-освободители вспомнили молодость в Восточной Пруссии.


"Ну что , славяне, засрём Европу!" - раздался клич и толпа, под дружное "Ура!", опрокинула хлипкий заслон горячих сердец.
Комитетчиков попросту затоптали. Те, всхлипывая, полузадавленными тараканами расползались по углам.


Директору устроили военно-полевой суд и чуть не линчевали на месте. Этот идиот пытался растолковать полным кавалерам орденов Славы, что товар сей не для них, а для жуликов предназначен.


Когда фронтовики сообразили, что торгаш не шутит, смышленый командир торпедного катера начал вязать из шпагата веревку для директорской шеи.


Барыга оказался не готов отвечать головой за конторские замыслы и дал добро на продажу.


Братва организованно распределила купленное и повезла по домам. Как потом они решили дело с толстосумами, подрядившими их на эту привычную работенку (и снабдившими их лавэ) - история умалчивает.
Но, судя по отсутствию скандалов - сладили полюбовно.


Мыслитель, удумавший эту "гениальную" операцию, отправился на Чукотку. Искать крамолу у моржей.
"Не думай о барыгах свысока. Наступит время сам поймешь, наверное.."


КГБ притихло на время. С шпиёнами бороться - это не с нашими жуликами. Шпиён-то попростодушней будет.
Ну и город изрядно повеселили, молодцы.


P.S. "Крупнейших специалистов по экономике СССР", кои сам СССР, в лучшем случае, из окна детсада видели - прошу сразу маршировать нах.., не дожидаясь команды. Аргументы типа "этого не может быть, потому что не может быть никогда" (а у нас в Сызране такова не было!) также открывают прямой путь в то же место.
Автор слышал обсуждение сего действа от участников. Причем - по обе стороны баррикады. То, что эта картина противоречит представлениям совкодрочильни в их по-спартански обустроенной Вселенной, проблема совкодрочильни, а не картины.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27573195_m.jpg

 

О любви к индусам

 

 

Ярила

 

 

Прав был мальчик Томми в своей ненависти к цыганам.


Довелось мне попасть в компанию, где много представителей разных национальностей, среди которых есть индусы.


А индусы, они те же цыгание, только переобувшиеся в религию и у которых официально есть земля, на которую уже никто не претендует.


Поделюсь некоторыми занятными наблюдениями:


- Касты у них в крови. Если индусы говорят что больше не признают каст, это значит что они находятся в высшей касте. У них нет общения на равных. Они либо лижут жопу начальнику, либо пытаются навязать тебе свою. Если индуса наделить минимальной властью - он моментально начинает смотреть на тебя как на гамно.


- Они страшные. Вот реально страшные. Темная кожа, темные пятна. Индусы не особо следят за собой. Для женщин в порядке вещей ходить с облезшим лаком на ногтях. Надевать кроссовки под брючный костюм. Они просто не осознают, что выглядят нелепо.

Мужики - все поголовно усатые. Ояебу почему в городе легко встретить толпу индусов и все будут усатые. Может кто знает разгадку, но это безумство.


Вне зависимости от достатка - у всех желтые зубы. Худые, стройные, подтянутые индусы? - только в фильмах.


- Они привыкли получать всё на халяву. Счёт идёт на каждый цент. Выходные четко планируются, чтобы захватить +1 день. Если путешествовать - то с минимумом расходов. Купить что-то в общак - это просто нереально.


- Дичайший акцент. Есть единичные индусы, которые стараются исправить свой акцент. В основной массе всем пох. Индийский акцент не спутаешь ни с чем. Ощущение что у него горячая картошка во рту. И через пять минут начинают скручиваться уши.

 

При этом они любят поговорить. Много, громко. Особенно в транспорте. Вот сидит индус в автобусе, звонит в скайпе жене и начинает общаться с ней. Как и весь автобус, который невольно принимает участие, потому что они орут друг другу.


- Религия. Она разная, но вся странная. Они все вегетарианцы, но многие подбухивают. Убить паучка - плохо, а вот подъебать колегу - вполне себе нормально. Многие вещи они не могут объяснить почему, но продолжают следовать. Нельзя есть любые продукты выращенные в земле (картофель например), а чипсы можно.


- Вера в свое превосходство. Уверяю вас, индусы в массе своей тупы. Вот то что славянин делает за час, индус будет делать три. Если надо перекладывать слева направо, индус не подумает спросить зачем, или положить вбок. Это такие усатые роботы. При этом они нахваливают индию, достижения космической отрасли, экономики и верят что скоро возглавят первенство планеты.


- Выпендрёж. Очень любят подчеркивать что дома у них есть домработница. И это вполне нормально. Пример с Швейцарией, где преобладает средний класс, им почему-то не нравится. Всё должно быть ярко, с пафосом и непременно с указанием своего статуса (домработница, квартира, личный кабинет)


- Качество работы. Работают они вяло, плохо, но очень любят выставлять свои недостатки как достижения. На презентации индус подчеркнёт, что в этом месяце прирост продаж составил 10%. И почему-то упустит момент, что в прошлом месяце продали десять единиц какой-то мелочёвки, а в этом - одинадцать. А по факту он должен был продать их 1000. И так всё.


Все нации важны, и я всегда был против межрасовой неприязни, но последующие работы я буду искать только с европеоидами, потому что ну их нах...

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

ccb5f19c14852e5770fdad900c2d2d9c.jpg

 

Домовой Митя и его Семья

 

 

© Елена Коновалова

 

 

Домовой Митя сидел на шкафу и с интересом рассматривал молодую пару, которая подписывала документы с хозяйкой дома.
- Дом не мой, здесь жила моя тётя, вот умерла, оставила наследство, - пересчитывая деньги, рассказывала женщина, - ну, располагайтесь. И, попрощавшись, вышла.


Молодые люди вошли в комнату.


- Мир вашему дому, - громко сказал мужчина.


Митя вздрогнул, это было старинное приветствие, обращённое ко всем жителям дома, видимым и невидимым. То, что мужчина поздоровался с Домовым, было понятно, так как, кроме него, в доме никто не жил. Старая Хозяйка умерла, следом за ней кот, старый друг Мити, потом собака, вот и остался домовой совсем один. У него защипало в глазах, он так долго ждал новых Хозяев.


- Мир вашему дому, - повторила молодая женщина. Домовой присмотрелся к новой Хозяйке.. Ба!.. Да она беременна и ей вот-вот рожать..! Что же их заставило уехать на таком сроке в другой город.

 

По всем правилам приветствия, Мите нужно было обязательно дать знать, что он услышал Хозяев и принял их в дом.

"Подумаю, как это сделать, давно я этим не занимался.."

- Мяу-у-у, - услышал домовой, - ого, целых двое котов! Ну, всё, одиночество не грозит.


Большой чёрный кот выпрыгнул из корзины, которую открыла Хозяйка, а следом осторожно вышла белая кошка, тут же наведя на Митю большие зелёные глаза.
- Мррр, ты кто? - спросила она на своем кошачьем.


- Домовой Митя, прыгай ко мне на шкаф, знакомиться будем.


Чёрный кот с интересом посмотрел на шкаф. Кошка стрелой запрыгнув наверх, начала умываться.


- Глянь, уже освоилась, - улыбнулась молодая женщина, - а ты, Бонь, идёшь за Белкой?


Чёрный кот лениво выгнулся и огромным прыжком вскочил на шкаф .


- Рассказывайте, кто такие? - принялся узнавать за новых жильцов Митя.


- Я Белка, это - Бонифаций, для друзей Боня. Долго ехали сюда, Марусе скоро рожать, а там, где мы жили, страшно, громкие звуки и люди боятся, Маруся плакала, когда уезжали, в городе, откуда приехали запах смерти и боли....


Бонифаций лишь сверкал желтыми глазами, когда белая кошка это рассказывала.


Митя молчал, он краем уха слышал о военных действиях в соседних городах, но это было далеко и казалось неправдоподобным, пока новые знакомые не подтвердили слов о войне и это была правда, так как с собой они привезли запах страха и печали.


- А как ваши хозяева, они хорошие?


- Они нас не бросили.


- Понятно, - каждый погрузился в свои мысли.


- Что делать, - услышали они разговор мужа и жены, - Лёш, мы потратили все сбережения на переезд и съём дома, остались деньги только на роды.


- Милая, я обязательно придумаю что-нибудь, мне должны ещё зарплату немного дать, главное, живы, прорвёмся.


Слушая их диалог, Митя уже знал, как он даст о себе знать и ответит на приветствие новых Хозяев.


- Помоги мне разложить диван.


- Да, сейчас, - молодая пара вечером, после того, как разложили вещи и прибрались в доме, укладывались спать. Раскладывая диван, они заметили маленькую книжку. Взяв её в руки, мужчина начал её листать, вдруг из книги посыпались купюры...

 

Пересчитав деньги, супруги переглянулись, сумма оказалась примерно такой, что они потратили на переезд и съём жилья . Митя, гладя котов в спальне на шкафу, довольно улыбался.


- Может, нужно хозяйке отдать?


- Нет, ты думаешь, нам эти деньги просто так показались? Это домовой дал знак, что принял нас .


Женщина пожала плечами, наверное, муж прав, ведь, наверняка, книга не раз была в руках наследницы дома, но деньги она не нашла...

 


Жизнь пошла своим чередом, молодые муж и жена готовились к рождению малыша, всё вымывалось, вытиралось, перестирывалось, Домовой, радуясь таким хозяевам, не отставал от них. Он подружился с кошкой и котом, полюбил своих новых знакомых.


- Лёш, кажется, началось.. - молодая женщина испуганно смотрела на мужа, прижав руки к животу.


Не теряя времени, мужчина быстро вызвал скорую и, осторожно ведя жену, уехал с ней в больницу. Митя с котами не спали всю ночь, волновались за нового члена их семьи, лишь на следующий день, ближе к обеду, пришёл домой Лёша с шальным взглядом и блуждающей улыбкой, погладив мурчащих котов, сел за стол, налил воды:
- Папа...- произнес вслух, как будто смакуя это слово. Митя усмехнулся, значит, всё в порядке.


Через несколько дней Маруся с маленьким свертком и букетом цветов, поддерживаемая с одной стороны мужем вернулась домой. Положив на кровать ребенка и развернув его, она подозвала котов, те, осторожно подходя к новому жителю, тянули носом на незнакомый запах, он пах молоком и чём-то ещё....


Вдруг пронзительный крик, неожиданно нарушил идиллию, это проснулась и закричала маленькая девочка. Митя ухохатывался, вытирая слёзы и сидя на шкафу, как перепуганные коты бегали по комнате, ища, где спрятаться от этого визга.


С этого дня спокойная жизнь для котов закончилась. Только прилягут поспать, как крик ребенка заставлял их убегать как можно дальше, лишь бы не слышать его .


- Лёш, уделяй котам внимание, гладь их, разговаривай, я пока не успеваю, всё время занимает дочка, - уставшая, от недосыпа и забот, Маруся сказала вечером мужу.


Коты, сидя на шкафу с Митей, прислушались.


- Милая, мне позвонили, предложили работу, туда, на ту сторону, говорят, в том городе уже нет войны. А здесь, сама видишь, работу найти не могу, что думаешь?


- Ты уедешь, надолго?


- Я думаю, на месяц-два, если всё хорошо, тогда заберу вас.


Через два дня он уехал. Как Марусе было тяжело одной, видели только коты и Митя, и, если Белка и Боня обижались на хозяйку, что та перестала обращать на них внимание, то Домовой изо всех сил старался помочь, то чайник выключит, когда женщина, забыв о нём, уйдет к проснувшейся дочке, то котов покормит... то шикнет на них, когда те, разыгравшись, начнут шуметь, а Маруся только-только укачала ребенка и прилегла сама отдохнуть.


Прошло ещё несколько дней, в дом постучались, Маруся пошла открывать:
- Здравствуйте, - пропустила в комнату хозяйку, наследницу дома.


- Маруся, здравствуй, муж дома?


- Нет.


- Я повышаю арендную плату за жильё.


 -Но мы же договаривались на полгода...


- Я знаю, обстоятельства изменились...


- Мы не сможем платить столько, - посмотрев на сумму, что написала женщина, сказала Маруся.


- У вас оплачено до конца месяца, не сможете платить, уезжайте, две недели у вас есть, - безразлично глянув на ребенка в кроватке и растерянную Марусю, женщина ушла.


Митя, слыша всё это, холодел душой, они уезжают, эти милые Хозяева уезжают, он останется снова один.... снова без Семьи.... не считать же семьёй эту наследницу дома, что терпеть не могла старую тётку и без зазрения совести выгоняет молодую семью с малышом на улицу... слёзы побежали по лицу.


- Эй, ты чего? - толкнул его в бок Боня.


- Вы уезжаете, а как же я?


- Поехали с нами.


- Я не могу просто так покинуть жилье, мне нужно приглашение, мне нужен веник или метла, или коробка, чтобы я мог переехать... не думаю, что Хозяева знают эти тонкости, - заплакал Митя.


- Ну, давай что-нибудь придумаем.


- Как? Никто из нас не разговаривает на человеческом языке...


И коты с Домовым задумались.


- Лёш, забирай нас, нас выселяют..


- Понял, собирайся, скоро приеду.


И Маруся снова начала складывать вещи, чтобы переехать в другое место. Иногда ей слышался всхлип или вздох, она списывала всё на усталость, иногда чувствовала на себе внимательный взгляд, а обернувшись, видела только спящих или вылизывающихся котов.. "Почудится же..."- думала Маруся и эхом её мысли вдогонку другая "Не чудится..."


Лёша приехал через два дня, окинув взглядом дом, он зацепился за веник, что сиротливо стоял около входной двери. Чем-то его этот веник зацепил, что-то не давало покоя, но что, понять мужчина не мог.


- Веник не забыла?


- Да потом заберём, всё вынесем в машину, подмету и заберём.


Коты с Митей прислушались, может, не всё потеряно, не зря же они старательно этот веник таскали из комнаты в комнату, чтобы он то и дело попадался Хозяевам на глаза.


- Всё равно, даже, если они заберут веник, но хотя бы в мыслях меня не вспомнят, я не смогу уехать... - Митя очень боялся снова остаться один, он привязался к этой семье и даже к крикливой малышке, которая тут же замолкала и агукала, увидев Домового, что строил ей смешные рожицы, сидя перед ней в кроватке.


- Так, Белка и Боня, быстро залезайте в корзину, - коты заметались по комнате, но ловкие руки поймали за шкирку сначала одного, потом вторую. Не обращая внимания на мяуканье котов, которые с тоской смотрели за застывшего Митю, Алексей, взяв переноску, пошел к машине.


- Все готовы?


- Вроде, да.. - неуверенно произнесла Маруся, у неё было такое ощущение, что они забыли что-то очень важное, как-будто что-то родное, но что? Вот дочка беспокойно ёрзает в автокресле, вот двое котов в переноске, она, муж, они Вместе...


- Мы ничего не забыли? Чувство, как забыли забрать кого-то.. - Лёшу тоже беспокоило это чувство потери.


- Мы опоздаем, обещали до обеда привезти ключи.


- Поехали, - последний раз окинув взглядом дом, мужчина завел машину, не заметив на окне плачущего Митю, который, уже не скрывая своего горя, прощался со своей Семьёй .


- Я снова один, как же больно! - закричал Домовой и его слова эхом пронеслись по дому: "Больно, больно, больно..."


- Веник!! - одновременно воскликнули Маруся и Леша, прервав мяуканье котов и плач дочки.


Лёша повернул машину назад.


- Как же мы могли забыть, мы же оставили Домового! - сокрушался Хозяин.


- То-то мне плач и вздох мерещились, хотел с нами ехать, а мы не позвали его.. - соглашалась Хозяйка.
Влетев в дом, они начали искать веник.


- Нашёл! Домовой, прости нас, пожалуйста. Мы совсем забыли с этим быстрым переездом о тебе. Мы поймём, если ты не захочешь с нами ехать, но очень сильно расстроимся! Я знаю, что тебе нужно время подумать, но мы опаздываем, я выйду на пять минут, потом зайду, дай знать, что едешь с нами.


Всё это время, Митя , не веря в то, что его Семья вернулась ради него, слушал Хозяина, когда тот произнес последние слова и уже выходил из комнаты, Домовой одним прыжком вскочил на веник и захлопнул перед Лёшей дверь. Мужчина от неожиданности вздрогнул, затем, улыбнувшись, взял осторожно веник, открыл дверь и вышел из дома.


- Получилось?


- Вроде, да.


- Тогда поехали.


Больше семью ничего не держало в этом доме, со спокойной душой они ехали в новую жизнь.


А Митя, сидя в багажнике на венике, блаженно улыбался своим мыслям, он нашел свою Семью, он нашёл свой Очаг, он всё сделает, чтобы его Семья никогда не пожалела о своем решении и Домовой уснул, слушая мурлыканье котов и агуканье маленькой девочки.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

1946da5cf.jpg

 

Блю Кюрасао

 

 

КЛА

 

 

«Во ист Зи ецт? Вэр кюссен Ире фингерн?
Вохин укомил Шинайчёнок Ли?
Их майне Зи данах либлили Португайндца,
Мит Зи филяйхт Малайц укомилИ?

Ин лецте майль, их гуке Зи зер гуте,
Ин штрассе фарил Зи зер шнель Ауто!
Ин тройме дас Зи ецт зинд зи ин Сан-Франциско
Дер Лилас Негр Зи гебит гут Манто!..»

© навеяно Вертинским. Автор аццки скромен.

 



Моя Любовь – мой прекрасный Тенор, артист по жизни и известный оперный певец выманил меня всё-таки к себе в столицу. Позади два муторных года слез по переписке, и вот я оказалась дома у красавца–мужчины.


Вертинский нежно лился из антикварного граммофона, а я испуганным животным внюхивалась в атмосферу святая святых моего скромного гения.


- Зая! Сейчас ты обалдеешь! Я тебе такой коктейль замучу! – музыкально мурчал мой Тенор за барной стойкой.


- И вообще! Что Ты скажешь о моем интерьерчике? Это все сам! Ах, сколько воспоминаний!


Пока Мужчина моей жизни готовил своей Зае (это мне, то бишь) угощение, я тихонечко офигевала, пытаясь выцарапать взглядом из винегрета «итнерьерчика» хоть что-то пригодное для сидения таких приземленных дам, как я.

 

Мама миа! чего здесь только не было! Стены, завешенные портретами и фото моего возлюбленного в различных позах у памятных мест, японским эротическими миниатюрами, самурайскими мечами, веерами всех размеров и мастей так и грозили обрушиться со всей своей музейностью и экспонатностью. Антикварным безделушкам и прочим фарфоровым тушкам не было числа. Были еще загадочные предметы, назначение которых мне было вообще не известно. И все эти «богачества» жались на не менее антикварных предметах мебели, в купе со замысловатыми подсвечниками, в которых кроме обычных, дымились ароматические свечи.

 

Но мой хамско-провинциальный взгляд отыскал все-таки вполне современного вида кушетку, подле красивой ширмы. Села, смотрю во все глаза. У нас-то в Козодойске, такого даже в музее не увидишь. А тут – удивительно!


- У тебя душно. Может окно открыть? – спросила я, порядком надышавшись всяческой благовонной дряни.


- Зая, ты что? – возмущенно влетел в комнату Тенор, - голос, зая! Голос! Мне через два дня на инаугурации петь! Это так ответственно!


В синем шелковом кимоно, расшитом красными драконами и немыслимыми цветами, красив, до одурения. В почти женских руках два изящных бокала с голубой жидкостью. Надо же, украсил! зонтики там, кусочки фруктов. С кислой миной я приняла бокал:
- А ничего попроще не было? Коньячку там?


- Ой, коньяк - это просто детская шалость, - прыгнул Тенор ко мне на кушетку. Ширма стоящая рядом, многозначительно затряслась, - а это коктейль с "Блю Кюрасао", мой любимй ликёр!


- Не поверите... у меня этих шалостей - цельный чемодан, - приняв тон, хлебнула я гламурного пойла.


- Очень приятно! Чемодан коньяка? А зачем? За Ваше здоровье!


- На всякий... что бы было, - как можно кокетливее я поправила свое платьице, - И не только коньяка, - глоток, - И не только чемодан, - еще глоток, - Чин-чин...


- Хм, - приблизился мой томный Тенор на расстоянии поцелуя и жарко задышал мне в лицо, - Вы, наверное, коллекционер. Я Вас разгадал! Бутылочки там всякие, этикеточки...


- Кхе! – отстранилась, поперхнувшись, - Ога... даже на попе у меня этикетка!


- А вот у меня на попке нет этикетки, - взяв меня за руку, поцеловал запястье, томно добавил, - только штемпель "Уценка"....


Вертинский, словно учуяв настроение хозяина комнаты, затянул «В бананово-зеленом Сингапуре, бури…». И вот я уже испуганная, лежу под оперным гением с глупым бокалом синьки.


- Ах, отдай… - залпом, - сейчас ты поймешь, какое это счастье быть моей женщиной! Моя Пантера! - прошептал Тенор. Поцелуй в мою трепещущую выю… еще один, пуговичка, вторая, третья… платье к чертям. А вот и моя грудь, освобожденная из плена бюстгальтера.

 

Моя любовь, брезгливо сбросил лифчик на пол:
- А по изящнее? Со стразиками?


Неловко-то как! Это мне, а Тенор самозабвенно мучил мою трепетную грудь. Эй, соски! Слушаться команды, стоячие положение на раз-два! нетушки… Вожделение, мучавшее меня уж два года, пропало. Зажмурила глаза, чтобы не выдать своего разочарования.


- Зая, ты что? Хотя, я тебя так понимаю! Ты, должно быть, раздавлена моим талантом? не бойся! Ты – роскошная! Я не мог бы полюбить другую! Со мной женщины кончают по 26 раз!! И это не предел, спешу тебя заверить!


Я приоткрыла один глаз. Посмотрела на напряженный «талант» Тенора. Зажмурилась снова.
- Милый, - как можно ласковее, облизывая пересохшие губы, прошептала я, - с дороги устала – жуть. Так и клонит в сон!


Тенор сполз с меня.
- Хорошо, я попрошу шофера отвезти тебя в гостиницу. Он в курсе.


Я аж запуталась в своем нехитром платье. Хотя, может у столичных так принято, кто знает?


Уже в гостинице, ругала сама себя, мол, обидела такого мужика! Пардон, мужчину! У них, артистов же очень душа нежная!


- Идиотка!!! - грызла, рыдая, ногти. Порыдав еще немножко, решила-таки вернуться к своему Тенору. Адрес же помню! Да и кто не знает, где живет такая звезда!


Нацепив лучшие шмотки, благоухая всяческими ароматами, я стрелой вылетела на улицу. «Боже мой, как тянется время!» - нервничала я, сверля глазами затылок таксиста, - «вот же козел попался! Дороги не знает!»


И вот, я с замирающим сердцем…


Входная дверь открыта… Алые розы ковром от порога… Тихая музыка – голос моего ангела… Это надо же! Он почувствовал, что я вернусь! я начала раздеваться с порога… и вот уже, нагая (соски на этот раз не подвели!), как можно эротичнее, виляя бедрами, проскользнула в комнату.

 

Томно обняла косяк:
- Милый, ау… - и села. Жопой в розы.


На засыпанном лепестками ковре, Мужчина Моей Мечты драл в задницу э-э-э-эм-м-м-м…. смазливого юношу. Юноша стонал, посасывая артистичные пальцы Тенора.


- Зая?!

Share this post


Link to post
Share on other sites

27592746_m.jpg

 

Голубь

 

 

А. Болдырев

 

 

Собиралась нешуточная гроза, мы собирались отдать перед сном небольшой, но приятный супружеский долг, как вдруг зазвонил телефон.
Во время краткого разговора жена поменялась в лице, словно кто помер.


- Что, Дуся?! Кто это? - встревожился я.


- Тетя Флюра. Спрашивает, не умер ли ты или дети...


Немыслимая молния ебанула за окном, и у меня пропала эрекция..


Я-то считал, старуха давно перекинулась. Последний раз видел её лет семь назад. Уже тогда она уверенно дышала на ладан: поминала адюльтер с тов. Котовским, тачанки с медвежьими полостями, спирт с ананасами, а теперь, кажется, не прочь сама расслабиться на поминках...


Хлынул ливень.


- Разве твоя двоюродная тетушка ещё жива? И на что она намекает? - спросил я жену, вернувшуюся из детской, после ревизии наших сопляков.


- Видишь ли, к тёте залетел голубь.. - отвечает Дуся, пожирая валидол и нервически рассасывая полукольцо "Ливерной". - А это примета, что скоро среди близких кто-то помрет, утверждает тётя...


- Ко мне залетало сто голубей, один неловкий конопатчик панельных швов и даже нетопырь. Насрут и всё! - успокоил я жену.


..А сам вспомнил, как после залёта несчастного воробья, угасал мой племянник. Десяток ножевых не оставили мелкому правонарушителю шансов на лелеемую карьеру рецидивиста. А следом с помпой ушёл Брежнев. Какие у покойника были брови! Хоронить таких бровей жалко! Их бы отнять и на подушечку в музей.


- Глотну-ка пивка, - сказал я Дусе и пошёл в кухню. А сам повторно ревизовал детишек. Собачку в прихожей. Чертова тётка! Дверные засовы. Газ. Заначку. О, эти глупые приметы! И затворил форточки. А то въебёт какой-нибудь стриж...


Вернулся в спальню. Едва отхлебнул пива, как заработал телефон.


- Кто ещё, Дуся?


- Дядя Арик. Справляется, все ли у нас нормально живы...


Я похолодел! Похоже, голуби не оставляли нам шансов!.. Но оказалось, тётка стала обзванивать родню на предмет трупов и на сон грядущий сообщала:
"Аллё! Говорит тетя Флюра. Здорова. А у вас покойников нема? У Дуси вроде нема, я звонила. А может Дуся жалеет меня? Ась?"


Люди резко теряли сон и кидались к телефону. А родня у Дуси большая, навязчивая, но дружная... Началось какое-то селекторное совещание, еб@ть:
- Привет! У вас похороны?
- Нет.
- Тогда почём у вас говядина?
- Столько-то.
- Ай-ай-ай! А животное масло?
- Столько-то.
- Ох-ох, чтоб они подохли! Спокойной ночи.
- Спасибо!


Тогда Дуся взялась превентивно извещать тревожных родственников, что мы живы. "Аллё, вам тетя Флюра звонила? Нет? Тогда если, так не пугайтесь, - у нас все ещё живы".


Многие не верили, настаивали поднести к трубке детей и меня. Дети спросонья плачут, собачка воет, ад и путаница...


В третьем часу позвонили с о. Сахалин. Кто-то соболезновал за Ёсю, безвременно племянника тети Капы. Услышав что Ёся цел, на Сахалине молча расстроились, что Япония за Курилы...


Звонили из похоронной конторы. Тактично упомянули о скидках на крематорий и ячейки для праха и остальные плюшки с лентами и глазетом. Этих я послал нах..й, но информация у них таки поставлена...


Наконец, когда к обеду всё улеглось и мы прикорнули, опять зазвонил телефон. То соседка тёти Флюры сказала, что тети скоропостижно больше нет. Померла прямо за телефонным аппаратом... Вот и не верь приметам...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

5983d01bf5.jpg

 

«Предложение»

 

 

Лариса Керкленд

 

 

Звездная ночь. Самое подходящее время. Ужин при свечах. Уютный итальянский ресторанчик. Маленькое черное платье. Роскошные волосы, блестящие глаза, серебристый смех. Вместе уже два года. Чудесное время! Настоящая любовь, лучший друг, больше никого. Шампанского! Предлагаю руку и сердце. На одно колено. Люди смотрят? Ну и пусть! Прекрасное бриллиантовое кольцо. Румянец на щеках, очаровательная улыбка.
Как, нет?!

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

084e836.jpg

 

Джек и Фикус

 

 

mayor1

 

 

Маму звали Джек, а сына Фикус. Вообще имена достаточно странные, но на Шпицбергене трудится много разноязыких голосистых шахтеров, и имена встречаются всякие. Джеки Джеком назвал Бьёрн. Норвежский шахтер давно не видел женщин, а когда догадался, что огромный лохматый белый медведь не медведь, а медведица, было уже поздно.

Люди и медведи опасаются друг друга и на Шпицбергене. Медведи живут во льдах, поближе к морю, а люди в домах, поближе к шахтам. И пересекаться им вроде бы и незачем. Но Бьёрн жил на окраине поселка, а Джек любила сгущенку. Правда, узнала она об этом не сразу. Пока Бьёрн не выбросил за забор пяти литровую жестянку, с толстым, засохшим по стенкам, слоем молока, Джек не знала, что любит сгущенку. Она и о существовании-то сгущенки не догадывалась. Там у банки и познакомились. Бьёрн стал регулярно выставлять за забор миску со сгущенкой, а Джек благосклонно принимала ее, и даже почти не рычала на небритого норвежца.

Фикус появился позже, практически вместе с Петровым. Джек тогда начала встречаться с настоящим медведем, но Бьёрна рядом не оказалось, и он остался безымянным. Встречались они примерно месяц. Потом медведь ушел в море. Сказал, что за морским зайцем. И не вернулся. А Джек вскоре почувствовала, что ей нужно залечь в спячку. Вообще, белые медведи в спячку ложатся не каждый год, но это не касается будущих мам. Они обязательно залазят в берлогу, а в конце полярной зимы вылазят оттуда не одни. Бывает зараз и по три медвежонка, но у Джека родился один, беспомощный и несмышленый.

Как раз, пока Джек отсутствовала, к Бьерну и подселился Петров. Зачем этому худому очкастому русскому понадобился Шпицберген, сказать сложно. Но работал он на шахте, с Бьёрном они были добрыми соседями, а полярная зима подходила к концу. Бьёрн уже начал скучать по Джеку, которая давно не появлялась. Он рассказал о своей необычной приятельнице соседу, чтобы тот не испугался. Собственно, Джека они поджидали вдвоем.

Джек всегда приходила по пятницам. Миска сгущенки ждала ее к этому времени. Правда, в этот раз, миска давно не менялась. «Идет» — сказал Бьерн. Джек всегда предупреждала о своем появлении негромким рыком. Любопытный Петров выскочил на улицу первым. «Вот так фикус!» — раздалось оттуда. Возможно Петров сказал: «Фокус». Но Бьёрн русского языка не знал. Маленький пушистый белый комок, доверчиво, прижимавшийся к маме и недоверчиво поглядывающий на людей карими бусинами глаз, окрестили Фикусом.
………………………………………………………………………………………………………….
Рык Джека неожиданно раздался в среду. Он был громче чем обычно, и была в нем такая тоска, что Петров с Бьерном кубарем выкатились на улицу. Джек несла Фикуса в зубах, удерживая его за шкуру у холки. Изо рта ее валил пар, из глаз катились слезы. Катились слезы и из глаз Фикуса. Они появлялись хрустальными бусинами в уголках глаз и скрывались в белой шерсти, окружающей посеревшую пуговицу носа.

Джек прибежала прямо к крыльцу, положила перед ним медвежонка и, глазами больной собаки, уставилась на людей. Фикус тяжко и редко дышал. На вдохе воздух свистел у него в горле, а на выходе клокотал в груди. Глаза смотрели сквозь людей, и Петрову с Бьёрном стало не по себе.

— В больницу надо, — сказал Петров.

— По улице! Люди! — схватился за голову Бьерн.

— Ничего не знаю. Надо, — сказал Петров.

Он подхватил медвежонка на руки и припустил с ним по направлению к центру поселка.

Странную процессию, промчавшуюся по улице, до сих пор вспоминают в тех краях: Впереди, в одном свитере, поблескивая стеклами очков и прижимая к груди медвежонка, бежал Петров. Следом за ним косолапым аллюром бежала огромная белая медведица. Замыкал процессию Бьёрн с топором в руке. Обычно добродушное лицо норвежца имело такое выражение, что всем сразу становилось ясно: Посторонних на улице нет. Кричать, стрелять, бежать не надо. Нужно только посторониться, чтобы пропустить спешащих людей и медведей.

Джек очень хотела присутствовать при осмотре, но в амбулатории ее не пустили. Ей пришлось остаться с Бьёрном у крыльца.

Доктор в белом халате, когда ворвавшийся Петров положил перед ним на стол Фикуса, вскочил. Чуть придя в себя, врач произнес:
— Он задыхается.

— Я вижу, — сказал Петров и добавил что-то по-русски.

— Мне нужно получить доступ в его горло.

Петров выскочил на крыльцо, вырвал у Бьерна топор и выбил им деревянную балясину перил. Он отрубил от нее две чурки и бросился с ними внутрь. Деревяшки он вставил по углам разжатой пасти Фикуса и крикнул: «Давай, доктор!». Тот шумно выдохнул и сунул руку в пасть.

Через секунду все закончилось. В руке у доктора оказался полиэтиленовый пакет. Фикус перестал всхлипывать при дыхании и начал пытаться перевернуться на живот.

Назад вся четверка шла на своих ногах. Жители поселка освободили им центр улицы. Суровые бородатые шахтеры аплодировали, многие первый раз в жизни. Говорят, что в бородах мелькали слезы, но при неверном северном солнце могло и показаться.

Примерно через год, Фикус ушел на вольные хлеба. А Джек и до сих пор заходит на сгущенку по пятницам.
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27671305_m.jpg

 

Уставший отступать

 

 

Глеб Бобров

 

 

..Донские степи, душное лето сорок второго. Силы Степного и Воронежского фронтов откатывают к Сталинграду. Сплошное отступление. Бегство. Отец - командир саперного взвода, вместе со своей частью идет в хвосте войск. Минируют отход. Мимо проходят отставшие, самые обессиленные. Того мужичка, как рассказывал, он тогда запомнил.


Сидит у завалинки загнанный дядька, курит. Взгляд - под ноги. Пилотки нет, ремня - тоже. Рядом "Максим". Второго номера - тоже нет. Покурил, встал, подцепил пулемет, покатил дальше. Вещмешок на белой спине, до земли клонит. Отец говорил, что еще тогда подумал, что не дойти солдатику. Старый уже - за сорок. Сломался, говорит, человек. Сразу видно...


Отступили и саперы. Отойти не успели, слышат - бой в станице. Части арьергарда встали. Приказ - назад. Немцы станицу сдают без боя. Входят. На центральной площади лежит пехотный батальон. Как шли фрицы строем, так и легли - в ряд. Человек полтораста. Что-то небывалое. Тогда, в 42-м, еще не было оружия массового поражения. Многие еще подают признаки жизни. Тут же добили...


Вычислили ситуацию по сектору обстрела. Нашли через пару минут. Лежит тот самый - сломавшийся. Немцы его штыками в фаршмак порубили. "Максимка" ствол в небо задрал, парит. Брезентовая лента - пустая. Всего-то один короб у мужичка и был. А больше и не понадобилось - не успел бы.


Победители шли себе, охреневшие, как на параде - маршевой колонной по пять, или по шесть, как у них там по уставу положено. Дозор протарахтел на мотоциклетке - станица свободна! Типа, "рюсськие швайнэ" драпают. Но не все...


Один устал бежать. Решил Мужик постоять до последней за Русь, за Матушку... Лег в палисадничек меж сирени, приложился в рамку прицела на дорогу, повел стволом направо-налево. Хорошо... Теперь - ждать.


Да и ждал, наверное, не долго. Идут красавцы. Ну он и дал - с тридцати-то метров! Налево-направо, по строю. Пулеметная пуля в упор человек пять навылет прошьет и не поперхнется. Потом опять взад-вперед, по тем, кто с колена, да залег озираючись.

Потом по земле, по родимой, чтобы не ложились на нее без спросу.  Вот так и водил из стороны в сторону, пока все двести семьдесят патрончиков в них не выплюхал.


Не знаю, это какое-то озарение, наверное, но я просто видел тогда, как он умер. Как в кино. Более того, наверняка знал, что тот Мужик тогда чувствовал и ощущал.


Наверное потом, отстрелявшись, не вскочил и не побежал... Он перевернулся на спину и смотрел в небо. И когда убивали его, не заметил. И боли не чувствовал. Он ушел в ослепительную высь над степью... Душа ушла, а тело осталось. И как там фрицы над ним глумились, он и не знает.  


Мужик свое - отстоял. На посошок... Не знаю, как по канонам, по мне это - Святость...  

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

f280c475.jpg

 

Бидон

 

 

я бл@

 

 

- Слушай, а вот был у нас друг один. Митюней его звали. Помнишь? – я достал из ведра с водой и протянул Вовчанге еще одну банку пива.


- Как не помнить, – Вовчанга взял банку и снова растянулся на нагретой гаражной крыше. - Замечательно помню.


- Дозвониться не могу. Суббота на дворе, а объект с четверга сигналов не подаёт. Жив ли?


- Так в отпуске он. Взял у меня взаймы лопату и канул.


- Лопату с дензнаками?


- Нет, штыковую. Полноразмерную, с долгим череном.


- Ну и что он теперь роет? Подкоп копает, под основы государственности? Или прямоугольные ямы в подмосковном суглинке?


- Лишь бы не носил на ней ничего. Волнуюсь я.


- Может как-то связаться с ним?


- Как? Телефон вне зоны. Разве что факсимиле отправить в Роскосмос, чтобы сверху посмотрели.


- Выход один.


- Я боюсь. Она в прошлый раз нас чуть с лестницы не спустила.


- Это когда мы чучело Митюни домой доставили? Забавно было.


- Ага. Забавно ему. Табурет-то в меня попал.


- Ну, сейчас-то мы ни при чём. Не за что нас табуретом.


- Пошли, но только ты впереди.


Митюнина жена нас встретила приветливым взглядом из-под бровей.
- Вы, – отрезала она сходу.


- Отнюдь, – парировал Вовчанга. – Мы чисты. Где он?


- Так вы что, не поехали? Странно..


- Скажи куда – и едем тотчас.


- Да эту эльфическую деревню строить, не держи её моча.

 


..Оказалось, в жизненное течение Митюни снова ловким глистом вполз кум. Вполз, и увлёк нашего друга за собой, на ежегодный шабаш эльфов, гномов и прочих асоциальных карликов. Шабаш происходил где-то в лесу, и кум, известный в тех кругах как эльф Эолитр, заведовал там подземным замком, который и должен был построить собственноручно.

 

Для собственноручного копания замка-землянки и был приглашён на лесную прогулку Митюня с нехитрым вовчанговым шанцевым инструментом. Вдвоём они и выехали в пресловутую чащу. И вот уже четвёртый день денно и нощно рыли неподатливую лесную землю, расширяя и обустраивая блиндаж.


- Ты женским сердцем чувствуешь, что копают? – недоверчиво сощурился я.


- Ну почему же. Каждый день выходит на связь с сосны.


- Откуда?!


- С сосны. Дерево хвоистое. Там связь плохая, вот и лезут на высоту. Но чу! Как раз звонит!


- Дай я! – Вовчанга нежно оторвал телефон от женщины и припал к нему.


- Это я, Митюня. Выкладывай. Так. Так. Как ехать к вам туда? Угу. Так. Идти сколько? Угу. Взять? Не, это мало будет. Ага. Есть у вас? Ну ладно. Давай.
И дал отбой.


- Поезжайте, юноши! – в глазах Митюниной жены блеснули капли. Из глубин квартиры выбежал ребёнок и повис на мамкиных юбках. - Поезжайте, и привезите нашего папку домой. Компания вы конечно порочная, но всё лучше, чем этот куманёк его, моль колодезный.


И мы поехали. Взяли, перелили в лёгкую тару и поехали.


Ехали на автобусе с забавными дачниками, у одного из которых Вовчанга купил за семнадцать рублей дополнительную лопату, да потом километра три топали через лес, где Вовчанга ту лопату и зашвырнул в кусты, потому что устал нести и вообще. Наконец пришли. Сквозь лес тут и там неслись пучеглазые юнцы с луками, мечами и пивными бутылками. Сильно пахло гномами.


Расспрос встречных партизан вывел нас на лесную поляну. Там, возле затухшего кострища, расправила бока зелёная палатка. Подле палатки, положив голову на обугленное полено, с достоинством возлежал Митюня. Он был сильно нетрезв.


- Так, стало быть, – я присел возле трутня. – Землянку в поте лица копаете?


- М-м-и-а! – Митюня радостно махнул одной рукой куда-то в сторону, другой сделал широкий приглашающий жест и немедленно захрапел.


- Ишь как обрадовался, – Вовчанга потыкал прутикам тело. – Не иначе как признал.


В той стороне, куда дёрнул конечностью Митюня, мы и увидели искомый подземный замок. Оный предстал в виде прямоугольного, метр на два, шалаша из веток, под которым сантиметров на тридцать был вынут грунт. В шалаше сидел кум, тоже созревший как слива, и бойко барыжил спиртным, отпуская его подходящим меченосцам в пластиковой таре. Мы приблизились.


- Замок, значит.. - Вовчанга легонько пошатал строение. – Подземный, не так его, дворец..


- Глубоко зарылись, - похвалил я копцов. – Бункер целый воздвигли. Можно залезть и ядерную войну ждать.


Из шалаша протянулись две цепкие руки с полупустыми стаканами. Не без труда отделив тару от кумовьих пальцев, мы с Вовчангой единовременно выдохнули и впитали истинно эльфийский эликсир, где-то по сто каждый.


- Приветствую вас в моём замке, о путники! – торжественно проблеял Эолитр и выпал передней частью тела из шалаша на траву. Из этой непринужденной позиции он и протянул нам клешню для братских приветствий.


- Слушай, а как Митюня такой изнеженный на сосну залазит? – Вовчанга перевёл взгляд с дерева на тушу друга. – Он же лежит с трудом, того и гляди упадёт.


- А он до обеда на связь выходит, - прояснил этот момент кум. – Покуда ещё ноги с руками не путает. А уж к вечеру притяжение земное на него наваливается, и лежит он, недвижимый, в мавзолей играет.


Кум втянулся назад в шалаш и продолжил продажу контрафакта несовершеннолетним, а мы с Вовчангой попытались вступить с этими необычными людьми в контакт. Который вскоре и был обретён на почве музыки.

 

После, как пишут в протоколах, совместного распития напитков и распевания старинных средиземных песен про Тундру и Железную Дорогу, Телогреечку и Владимирский Централ, настало полное единение душ людей, эльфов и магов. Вовчанга вошёл в раж и станцевал как мог моряцкий танец «Яблочко».

 

Я порвал рубаху на чужой груди и заявил о непреклонном намерении обучаться магии, а особенно магии с картами. Растроганный моими словами, засаленный щетинистый волшебник надел мне на шею специальный амулет, хранящий от похмелья, цунами и венерических заболеваний. А Вовчанге подарил пачку димедрола.


Ничто не могло оборвать этой нашей лесной идиллии. Кроме Вовчанги. Наш свиной паштет, напитав тело жидкими фракциями, решил блеснуть удалью своей молодецкой, и затребовал у какого-то лилового следопыта лук, пострелять в дерево. Зазвенела тетива, и тупая эльфийская стрела, уйдя метров на семь мимо цели, скрылась в кустарнике.


- А-а-а!!! – донёсся оттуда рёв. Кусты затряслись и тревожная чёрная птица быстро полетела в сторону кладбища.


- Кабана поднял! – довольно завизжал Вовчанга. – Матёрый, эко вон орёт. Бегите, парни, добивайте его мечами!


- Убью, суку..! – снова заорал кабан и вышел из кустов, на ходу надевая штаны и поминая эльфийскую матерь.


- Гном-оборотень! – зашипел Вовчанга. – Мочи его, ребята, не то перекусает всех и утащит в ад!


- За Рохан! – издал я боевой клич, - вперёд, эльфы-самцы, за Казахстан!..


Но не побежал. Зато вся остальная орава весело, с писками и визгами, поскакала убивать недосравшего гнома деревянными палками. Гном обстановку оценил и сноровисто скрылся по старым следам в чаще. Зашумела в лесу братоубийственная война.
Мы же вернулись к шалашу, где, свистя неустановленным местом, валялось тело кума.


- Поздно уже, - я пошарил в шалаше и вытянул небольшую бутылочку. - Нет нам пути через лес. Орки кругом и проходимцы. Тут ночевать станем.


- А что, тут неплохо, – Вовчанга лёг на землю недалеко от Митюни. - Воздух нынче свеж и листы лопуха обширны и мягки. К тому же друг наш похоже одеревенел до самого утра.


Мы расположились в произвольных позах под звёздным небом, впрыснули в системы по стакану эликсира и забылись.
Ночь пронеслась стремительно, как автомобиль девятка на жёлтый свет. Осадки не состоялись. Комары на нас с Вовчангой садиться побаивались, а на Митюню – откровенно брезговали.

 

Так и минула, уйдя на запад, тьма, и погасли искры звёзд, и уже заворочался на полатях первый крестьянин, когда хрусталь лесной тишины разбил нечеловеческий визг кума:
- Бухло вынесли-и-и!!! А-а-а-ы-а!!!


Повскакивав с мест, и даже не совершив утреннего туалета, мы бросились ко дворцу.
Эолитр был безутешен. Он катался по шалашу, пытался рвать на груди волосы и грыз в отчаянии прутья стен. Слёзы прыскали в разные стороны. Бидона с эликсиром в шалаше не было...


- Ты же с ним в обнимку спал, как Владимир Ильич с Надеждой Константиновной – недоумевал Митюня. – Как могла произойти такая конфузия?


Кум горестно обхватил голову руками и ушёл в свои глубины, изредка подавая тихий продолговатый писк.


- Следов особых нет, – я обошёл дворец. – Несли на руках. А это о чём говорит?


- Здоровые детины, – тревожно огляделся Вовчанга. – Там с вечера килограмм на сорок жижи плескалось.


- Или отхлебнули половину тут, а уж остатки унесли во мглу, – Митюня задумчиво чесал лицо, – но таких людей на весь лес четверо, и мы все четверо спали.


- Месть гномов? – я прищурил на Вовчангу глаз. Тот порозовел.


Митюня втянул ноздрями воздух, поморгал немного и выдохнул:
- Непохоже. Нету в атмосфере, понимаешь, говняной ноты. Не гномы выходит.


- Слушай, а крылатые у вас тут есть? – Вовчанга всмотрелся из-под ладони в чистое лесное небо. – Летающие всякие умники, типа Бэтмена или Икара какого, есть у вас? Может, с воздуха сработали?


- Ты совсем уже, - Митюня постучал себе в голову, - нету тут никаких летающих. Ни ангелов пернатых, ни пегасов копытных, ни карлсонов винтомоторных. И подводных, с жабрами и в ластах, нет. И подземных тоже нет ни одного. Мы тут не в сказке. Юные бездельники есть, полудурков изрядно, алкоголики практически все. А летающих нет. И Бабы Яги нет, Вовчанга. И Деда Мороза тоже не бывает.


- Про Деда Мороза ты зря, - я оборвал друга. - Он не готов сейчас к этому.


Вовчанга пошевелил лицом, почесал вокруг ушей и заключил:
- Ну ладно, пойдёмте наломаем дубин и двинемся в лес, поищем нашу пропажу. Бидон не Ломоносов, далеко уйти не мог.


- Разделимся? – Миюня огляделся. – С нашей полянки две тропинки уходят. Одна к лагерю малолетних, другая в чащобу куда-то. Куда ведёт не знаю, оттуда никто не приходил пока.


- Ну, эльфы на хищение пойти не могли, - рассудил я. - Они все как один дрыщеватой наружности. Надорвались бы с бачком этим, валялись бы тут и там по лесу в неестественных позах. Пойдёмте, конкистадоры, по неизведанному пути. Эолитр, ты с нами?


Из шалаша донёсся жалостливый скрип, переходящий в шмыгание и глухие рыдания.


- Понятно, - я повернулся к друзьям. – Потерпевший переживает, потерпевший грустит. Оставим же его с болью наедине.


Мы углубились по тропе в лес. Держались вместе и начеку. Лес темнел. Каркали птицы. Молчали животные. Червяки и насекомые тоже не особо балагурили. Растения настороженно качали своими листьями. Травы торчали из земли вверх. Всё это было весьма и весьма подозрительно.


Но что это? Вовчанга замер на тропе, будто бы его в эту тропу вкопали. Ноздри следопыта чутко колыхались, взгляд рыскал по зелёным насаждениям.
- Там! – Вовчанга направил чуть кривой перст в сторону кустовых зарослей. - Там кто-то есть. Кто-то живой и обильно пьющий. Скорее всего примат. Перегар уж больно едкий..


Мы резво обежали заросли и действительно, сразу же узрели примата. Примат сидел, прислонённый к юной ольхе, и дремал. Однако, заслышав наш крадущийся топот, он раскрыл как смог один из глаз и засипел:
- А, пожаловали. Истоптали весь лес, гитлеры, так мало им! И меня им подавай! Не отдам я одеяло. Не отдам! Смотреть за вещами надо было!


- Нам твоё бельё ни к чему, - Митюня потыкал ногу примата палкой. - Куда бидон наш дел? Кто твои подельники? Совесть ваша где?


- Ты кто вообще, по ориентации-то? – встрял Вовчанга. - Гном? Потомственный колдун? Эльф?


- Эльф, - согласно мотнул головой примат, - семнадцать лет по зонам эльф. Летом вот в лесу эльф. Зимой по теплотрассам гном. Бидона не брал. На кой хер мне в лесу бидон, тут и под кустами можно.


- А скажи, эльф, - я присел рядом с ним, - может, тут кто-то ночью с той ёмкотью шастал? С синей такой, пузатой? Вспоминай, Маугли, очень надо.
И потянул из рюкзака тёплую банку пива.


Эльф обнял её взглядом и тяжело сглотнул.


Я поддел пальцем ключ на банке и потянул медленно вверх. Банка пшикнула. Эльф вздрогнул и залопотал:
- Самого бидона не видел, фантазировать не стану. Но вот живут тут на берегу озера двое подозрительных. На кащеев похожие. Вот эти могли. Этим я не верю. Там они, - он, не отрывая глаз от банки, махнул рукой.


- Понятно, - я поставил банку в траву. - Пошли дальше, друзья. А ты, Маугли, бди зорко. Спрошу с тебя..


Тропа повела нас дальше, кружа и петляя кругами и петлями. Два раза мы видели ужа и один раз дятла. Видели даже белку, над чем долго смеялись, но только бидона мы не встретили.


Но вот тропа прекратилась и перед нами раскинулось озерцо, размером примерно как двести – двести десять столов для пинг-понга. На берегу его, около линялой палатки, сидели двое. На вид, как и предупреждал Маугли, чистые кащеи. Лысые как фисташка и тощие как обрезная доска, они расселись по-турецки и бездельничали, сложив передние конечности на колени задних. А что же, вы спросите, валялось неподалёку от них на боку, с открученной крышкой? А неподалеку от них, с открученной крышкой, валялся кумий бидон.


- А не лопнут ли ваши лица?! – сходу перешёл в атаку Вовчанга, - недельный запас на нет свели! Рот не болит, столько пить?


Кащеи поднялись и повернулись к нам, осветив нас своими гадскими блаженными улыбками.
- Мы не пьём хмельного, брат, - запел сахарным голосом тот, что поплюгавее, - хмель несёт скверну и дурные мысли.


- Дурманное питье испортило дух леса, - подхватил второй, наиболее лысый, - люди озлобились, потеряли тягу к светлому. Вот мы с братом и избавили лес от напасти.


- Нет, - Вовчанга с болью в голосе, глазах и всём прочем теле повернулся к бидону, - не могли. Нельзя этого. Нет.


- Слили, - Митюня сурово смотрел на воду озера, в который молчаливыми свидетелями свершённого преступления плавали кверху брюхами караси. - Убью.


- Да уж, - я перехватил палку поудобнее, - держать вам ответ, козлы плешивые, за эликсир изведённый да катастрофу экологическую.


- Растерзаю, - Вовчанга медленно поднял свою дубину. - На дрын надену.


Мы медленно пошли на кащеев.


***


- Надо было сразу их замесить, без вводной части, - Митюня потёр ногу. Нога его сильно беспокоила.


- Да кто ж знал, что они такие джекичаны, - Вовчанга смотрел в окно. В другие стороны он смотреть не мог, потому что шея его тоже болела и голова поворачивалась с трудом.


- Хорошо ещё, что я вовремя предложил бежать, - я полулежал на сиденье рейсового автобуса. - Ушли, пока ещё бежать могли без костылей. Да ещё тару куму вернули, тоже удача..


Я повернулся и посмотрел в хвост автобуса, где в последнем ряду сидел Эолитр с бидоном на коленях. Кум бережно гладил его по синему боку и что-то нежно тихо шептал.


Лес таял за поцарапанным пыльным стеклом..

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

acbd6475b.png

 

Стройбатыч

 

 

Aliud ex alio malum (лат.) — «одно зло вытекает из другого»

 

 

 

Арсеня, умело, со знанием дела, избитый. Негритянски обьёмные, кровавые губы. По-китайски заплывшие, кровавые глаза. Отхуяченные досиня российские уши. Свёрнутый влево греческий нос. Томатная маска космополита. «Братуха, есть чё разломиться?» Задирает футболку и показывает ужасающие бело-красные ожоги от паяльника. Не тем задолжал. «Есть, но раствор грязный, от него трухает». «Похуй, давай». Всю ночь, свесив помятую башку, просидел на батарее в подьезде, блевал и чесался..

Слава Труханов – на рынке залез в карман здоровяку в кожаном плаще, да так и завис, уснул, вымыкнул с рукой в чужом кармане. Здоровяк удивлённо обернулся. Крик, хлёсткие удары, искренняя помощь сограждан в экзекуции - на рынке щипачей не жалуют..

Набик, умирающий на носилках у машины скорой – пока его несли с пятого этажа с гигантским абсцессом от грязной иглы в паху, зараза стронулась и накрыла организм. Гной попёр по венам.
«Светке… Светке не говорите…» последние, задыхающиеся слова Набика. Какой Светке? Чего не говорить? Никто и никогда не узнает. Санитары: «Прибрался, наркоша. Зря, блядь, мудохались»..

Муся, торопливо жрущая ханку при задержании. Увидев летящую ей в лицо мусарскую дубинку, зажмурилась и начала жевать интенсивнее. Хуевидный фонарь через всё ебало держался, меняя цвет, почти полтора месяца. Каменные ботинки омоновцев, ходящих по спинам. Вся хата устлана нарками, облава на точке..

Пиночет, с поварёшкой у плиты. Орёт на мать: «Мама, ты выпила? Тебе хорошо? Я тебе мешал? И ты мне не мешай, блядь!»
Та косматая, в драном синем халате лезет к плитке, всхлипывая : «Сыночек, не надо, прошу тебя… Брось эту отраву…». Пиночет взрывается: «Пошла на хуй говорю отсюдова!». Умер в такси от передозы..

Чайка, сидящая на грязном полу подьезда в соплях и слезах и воющая: «Ну дай хоть немного, ну дай… ну пожа-а-алуста… ». «Отьебись, самому мало»..

Пельмень, собравший у всех деньги и ушедший на точку. Час нету, два. «Сука, кинул» - общая мысль. Не кинул, хотя может и хотел. На точке встретил кого-то, кому был сильно должен. Убили Серёжу в подьезде двумя ударами бабочки в шею. А мы, в двух кварталах оттуда всё ждали, ждали. Материли его, уже мёртвого..

Соболь в пустой хате (проширял всё) ищет вату, чтоб перебрать мутный раствор. Не найдя, разрезает свою кровать (половинку дивана), и берёт оттуда жёлтую, свалявшуюся. Мотает её на иглу. «Дима, да ты ебанись - она же грязная!» «Да ни хера не будет». Соболь через полчаса. Зелёный, трясущийся, весь в вонючем поту, варит ещё. Мусю отправляет к соседям за ватой..

Супруги Ларины. Сидели, подвисали. Он, с трудом открыв глаза, заметил, что она вся синяя. «Язык, язык заглотила!». Сшибает её на пол, мнёт, пытается разжать ей зубы. Орёт в облупленный потолок: «Га-а-а-аленька!!!». Хватает со стола закопчёную ложку, и еле-еле, с хрустом, разжимает ей зубы. Тихо подвывая, лезет трясущимися пальцами в рот исдыхающей жены, выковыривает из дыхательного горла сухой, с пепельным налётом, завернувшийся язык. Вдыхает в неё воздух, толчками давит на грудину. Так минут десять. Ложкой, видать, повредил ей десну, оба в крови. Её длинные ресницы вздрагивают. Глаза медленно открываются. Ларин тяжело дышит и гладит её по красивому мертвенному лицу. Она смотрит на него мутными после того света глазами. Вся нижняя половина лица у него в крови, верхняя - в слезах. «Ой, Серёженька, а у тебя кровь» - испуганно говорит она..

Макс Антипов. «Макс, ты замечал, что кумарить начинает волнами?» «Не знаю, у меня сразу один девятый вал». В подьезде поймал за долги бывшего металлиста Репу. Бить не стал, а просто срезал ему длинные белокурые волосы опаской. Репа аккуратно собрал отстриженное в пакет и на следующий день бегал по парикмахерским, сбывал хаеры пастижорам на парики. Макса Антипова забили насмерть молотком два ещё более, чем он, конченых наркомана. Он пришёл забрать у них долг, их кумарило, они точно знали, что у него есть – конечно, надо убить. За их хатой пасли милиционеры, и поэтому, когда они выносили большую челночную сумку с неумело распиленным в ванной ножовкой Максимом, их слотошили..

Юра Тампик, которому после пулевого удалили левую почку и треть желудка – и ширяющийся пуще прежнего..

Лысый, у которого открыты три категории гепатита. «А» (с армии, от воды), «В» и «С» от ширки неиндивидуальными баянами в сомнительных компаниях. Лежал в наркологии семь раз. После седьмого твёрдо решил, что уж теперь-то точно всё. Завязка. Сколько можно? Шёл по улице к девчонке, а тут в доме рядом облава, шерифы берут неисправно платящую наркоточку. Из неизвестного окна, откуда-то сверху и сбоку прилетел и упал в снег (совсем не там , где дежурил курсант школы милиции), плотный пакет. Под ноги Лысому. Лысый поднял. Лысый зашёл в подьезд и непослушными руками открыл. Лысый увидел граммов десять каменистого, желтоватого… Лысый сел на иглу опять. «На хуя поднял?» «Думал - филки». «А когда увидел, что не филки, чё не выкинул-то?» «Думал - продам». Наверное сам Бог не хотел, чтобы Лысый завязывал..

Ёж, сколовшийся сам, и присадивший на иглу собственную (!) мать. Банчил сам, закрыли. Продолжила дело сына мама (эффектная стройная блондинка, приятно было обращаться), и из зоны он вернулся уже на раскрученную точку. Взял дело в свои руки. Через год закрыли обоих. Банчить продолжал отчим-уркаган, немногим старший Ежа..

Бандос, осознавший, что жить наркоманом невыносимо, а бросить практически невозможно, решил задёрнуть шторки. Устал быть ублюдком. Вколол себе тройной дозняк летом на крыше, лег на расстеленную куртку умирать. «Чувствую – всё, отьезжаю. Ну, думаю – заебись, наконец-то. Часов через пятнадцать очнулся, весь, сука, затёкший, печень болит. Блядь, не получилось – ЖИВОЙ…». Следующая его попытка призваться в подземные войска тоже примечательна – ввёл себе в вену пять кубов рафинированного растительного масла «Олейна». «Зачем, Костян?» «Да заебало всё». Почему-то не умер..

Полароидные фотографии Н. с трёхгранным напильником в заднем проходе, развешанные по всему району. Задолжал отчиму Ежа. Долг платежом страшен..

Ларин, упиздяренный в сопли. Пятикубовым шприцом грозящий своему двухлетнему сыну: «утю-тю-тю…». Пока жена работала проституткой по вызовам, он присматривал за малышом..

Лось, супруга которого кололась в период беременности и лактации. К удивлению всех родила здоровенького с виду младенца. Мало кто знал, что ночами он никак не мог успокоиться, кричал, пока она не вкладывала ему в ротик марлечку, а в марлечке ватка, а в ватке вторяки. Позже выяснилось – пацанёнок почти слепой..

И все они начали с одного единственного укола.

Господа, заклинаю: никогда не употребляйте опиаты. Они способны превратить вашу жизнь в ад земной. Они способны разжечь в вашей душе самое губительное из всех чувств – ненависть к самому себе.


 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27791271_m.jpg

 

Операция «Вазон»

 

Олег Новгородов

 

 

-1-


Главбухша Надя Кобуянова влетела в кабинет и в порыве чувств нежно щекотнула в области шеи свою заместительницу Марину Огуревич. От неожиданности Марина треснулась коленкой о ножку стола.
- Вашу мать, Надежда Ивановна! – заорала она.


- Ну прости, Маринк. Слушай, у меня к тебе дело на сто тысяч.


- Не долларов, я надеюсь?


- Именно что долларов. Мне необходима твоя помощь.


- О нет, только не это! – взмолилась Огуревич. Ей уже приходилось участвовать в Надиных делах на сто тысяч долларов, и это всегда херово заканчивалось. К тому же, не далее как вчера Марину бросил очередной бой-френд, и она мечтала провести выходные, чокаясь с трюмо коньяком.


- Мариночка, ты можешь минутку посидеть тихо и не пререкаться? – Надя уселась за свой стол. – А то сейчас на сверку в налоговую поедешь.


- Говорите, но быстро, - процедила Марина. Она могла за себя постоять, но не с Надей.


- В общем, мне позвонил один мужик и предложил кое-что для него сделать. Ты помнишь новый музей искусств имени Стоеросова? Ну, мы там с тобой были… Недавно туда поступил экспонат из Китая – монгольский вазон. Фишка в том, что музейное руководство толком не врубается, что это за вазон такой. Они думают – так, а по-настоящему – совсем и не так.


- А как? – ехидненько осведомилась Огуревич. Умение придраться к самой невинной фразе собеседника было ее общепризнанным (и единственным) талантом.


- По-настоящему – офигительная ценность. Я даже не знаю, сколько точно, но мне обещали двести штук, чтобы его выкупить. А разницу мы оставим себе и разделим налопопам. Ты всё поняла?


- Да уж куда понятнее, - проворчала Марина, потирая коленку. – Ну и чего вы расселись? Валите в Стоеросовку и выкупайте вазон. Разницу оставьте себе целиком, я не против.


- Вот мы и подошли к самому главному, - кивнула Надя. – Марин, ну ты ж девушка молодая, обаятельная, красивая, а я девушка за сорокет. - («С неэпелированными усами», подумала Марина). - Ты напросишься к директору музея на прием и всё ему обаятельно изложишь. Тебе он не откажет.


- Надежда Ивановна, я сейчас закричу, - предупредила Марина. – Идите вы, знаете куда!


- Маринк, да что ж от тебя толку-то никакого? - вздохнула Надя. – Или ты каждый день по сотне косых на карман кладешь? Ладно-ладно. Не хочешь – обойдемся без тебя. Между прочим, давно пора в соцстрах отчеты сдавать. Садись и делай.


- Ну хорошо, - сдалась Огуревич. – Я поговорю с директором. Но если из-за ваших бредовых идей я опять вляпаюсь в коровье дерьмо…


- Мариночка, да о чем ты говоришь? Это ж легче легкого – поехали, поговорили, выкупили вазон, уехали. Какое дерьмо и почему именно коровье? Ты ведь на машине сегодня, да? Вот прямо сейчас и поедем.


Директор музея искусств имени Стоеросова – Павел Петрович Штопаный – курил «Кэптен блэк свитс» и размышлял о вазоне. Вазон вдохновлял его. Уникальнейший вазон, нет слов. Такой вазон еще поискать. В Пушкинском похожего вазона и близко нету. А в Стоеросовке – есть.


С китайским вазоном связана монгольская легенда: в нем живет степной демон. Живет с незапамятных времен и успел уже двинуться мозгами. Причем у демона выработалась привычка иногда вылезать наружу и набрасываться на всё живое, отгрызая голову и член. Хотя, в этой части легенда выглядела противоречиво: не то голову и член, не то голову по самый член… не то член по самую голову.


От вазона словно исходила какая-то потусторонняя энергетика. Выставленный в зале, он собирал вокруг себя целые толпы посетителей.


- Если бабуля не получит вазон, она всю нашу семью со свету сживет, - закончила Аделинка свой печальный рассказ. Олечка слушала с широко раскрытыми глазами. История о вазоне возбудила ее воображение.


- Офигеть дайте две! – восхитилась она. – Адель, а откуда твоя бабуля про вазон знает? Она ж в Канаде живет, не?


- Бабуля про всё знает. Кое про что – даже заранее. Я иногда боюсь, что она ясновидящая.


Аделинкина бабушка Фарида сорок лет назад вышла замуж за сотрудника канадского посольства и уехала в Канаду на пэ-эм-жэ. Там она увлеклась коллекционированием облезлого антиквариата и даже открыла собственный музейчик в Монреале. Вчера она позвонила любимой внученьке и поставила ее перед выбором: либо та выкупает из московской Стоеросовки китайский вазон, либо бабкино проклятье падет внученьке прямо на голову. А на что бабка способна, Аделинка представляла себе очень даже неплохо.


Теперь от Аделинки требовалось ехать на переговоры с директором Стоеросовки, а вечером – докладывать по телефону бабуле о конкретно запрошенной сумме. И отказа Фарида категорически не примет – это Аделинке было известно заранее и без всякого ясновидения.


- Ольга, слушай… Я не люблю такое говорить, но я в полной заднице. Вернее, я дико боюсь. А что, если нифига не получится?


Олечка успокоительно похлопала на лучшую подругу ресницами.
- Адель, ну ты чё, да ладно тебе. Да ты с кем угодно договоришься. Хочешь, я с тобой поеду? Вдвоем веселее.


- Ох, ну ладно. Ну поехали.


…Мышино-серый «Опель Корса» Марины Огуревич, взвизгнув шинами, остановился напротив музея, лихо подрезав джип «Лексус», за рулем которого сидела Аделинка, а рядом Олечка подпиливала ноготки. Аделинке пришлось так резко дать по тормозам, что Олечка едва не удалила себе пилочкой аппендицит.


- Девушка, блин! – возмущенно окликнула Аделинка водительницу «Корсы», выскакивая из кабины. – Вот это что сейчас было?


Марина Огуревич громко хлопнула дверцей. С другой стороны на свет божий показалась Надя Кобуянова.


- Слышь, ты… - коротенькая, но плотная Марина окинула Аделинку уничтожающим взглядом, - …мачта узкоглазая! Нехера плестись и всем мешаться! Мне че, нах, сто лет ждать, пока ты на парковку встанешь?


Марина всегда открытым текстом высказывала всё, о чем думала – а она думала о чем-то постоянно.


- Маринк, не заводись, - одернула ее Надя. Как же сложно с такой помощницей.


- Надежда Ивановна! – строптиво ответила Марина. – Я еще пока не завожусь. Когда начну заводиться – ни с чем не спутаете. Ну, че стоим-то, пошли!


Бухгалтерши решительно зашагали в сторону входа, а Аделинка так и осталась стоять, открывая и закрывая рот. Ей хотелось тоже что-нибудь сказать, но говорить было уже не с кем. Если только с Олечкой, но та впала в коматоз.


…Купив билеты по пятьдесят рублей, Марина Огуревич и Надя Кобуянова быстро отыскали огромную дверь с табличкой «Директор».


- Ну, Маринка, давай, - напутствовала замшу Надя. – Умоляю, не подведи меня. Меньше психоза, больше обаяния.


Если кто и не испытывал иллюзий по поводу Марининого обаяния, так это сама Марина. Недавно она попыталась применить свое обаяние на одном мальчике… В результате мальчик стал сосаться с лучшей Марининой подругой, получил на голову полную миску оливье и блюдо селедки под шубой на штаны. А подруга получила пендоль по заднице, после чего Марина обоих вытолкала из квартиры и сказала, чтоб возвращаться не смели – причем квартира была не Маринина, а подругина.


- Чтоб вам, Надежда Ивановна! – злобно сказала Марина, и, подолбив в дверь, вошла в кабинет…


- Ольк, ну чё – так и будем стоять? – Аделинка дернула блондинку за рукав. – Может, пошли?


- Пошли, - шепотом ответила Олечка.


- А чего ты шепчешь-то?


- Адель, эта тётка из «Корсы»… она какая-то бешеная.


- Я тоже буду бешеная, если она меня еще разок подрежет, - пообещала Аделинка. – Двигай копытами.


Храм Искусства имени Стоеросова являл собою множество залов, набитых под завязку живописью, скульптурами, не первой свежести ювелиркой и вовсе невнятными изделиями ручной работы. Хотя с фасада Стоеросовка не впечатляла, ее внутренняя площадь была побольше, чем в Пушкинском. Гостей встречал средневековый рыцарь на гигантском коне и с мечом. Конь был оборудован исполинским мужским достоинством, и Олечка, невольно залюбовавшись этой красотой, не уследила за окружающей реальностью. Реальность оказалась представлена Надей Кобуяновой, которая (чисто на всякий случай, если всё пойдет вкривь и вкось) отрулила подальше от директорской двери и беспокойно мотылялась по залу.


- Вай, твою мать!!! – выкрикнула Надя, когда Олечка поставила ей на ногу свой остренький каблучок, и тут же второй на другую ногу. – Овца, смотри куда прёшь!


- Она всегда так ходит, извините, - Аделинка ухватила Олечку за локоть. – Ольга, да что с тобой такое? На коней железных западаешь, что ж дальше будет? Ладно, давай найдем кабинет директора. А потом я прочитаю какую-нибудь молитву по-татарски, если смогу, и вперед.


Через пять минут они вышли прямиком на нужную дверь. Из-за двери доносились приглушенные голоса – там явно кто-то выяснял отношения.


- Аделя, Адельк! Слушай, я эту усатую вспомнила – ну, которой на ногу наступила.


- На обе ноги наступила. И чего ты её вдруг вспомнила-то?


- Я вспомнила, где я её видела! – Олечка перешла обратно на шепот. – Она приехала с той, белобрысой, которая нас подрезала!


- Да ну, - усомнилась Аделинка. Пассажирка из «Корсы» в глаза ей как-то не бросилась. – Оль, ты тут побудь пока, я пойду на неё посмотрю. Потому что если она там, то куда, интересно, её напарница подевалась. Заодно соберусь с мыслями, а то меня реально колбасит. Никогда в жизни я вазонами в музеях не затаривалась.


Аделинка ушла, а Олечка осталась стоять под дверью. Ей было очень жалко Аделинку – вот попала со своей канадской бабкой. Чем бы ей помочь-то, а? Мысль озарила Олечку, словно знак свыше – почему бы не зайти к директору и самой не поклянчить вазон?
Окрыленная своей находчивостью, Олечка поправила завитую челку и проникла в кабинет…

 

 


- Барышня, я в десятый раз вам объясняю – музей не торгует экспонатами, - директор Штопаный медленно терял надежду донести до шизнутой посетительницы простую истину. – Деньги на их приобретение выдает совет учредителей, и только с его разрешения я могу вам что-то продать. Но прецедентов пока не было.


- Хорошо, где мне найти совет учредителей? – Марина тоже теряла надежду, только не так медленно. Она изначально-то ни на что не надеялась.


- Нигде. Они по заграницам, кто в Швейцарии, кто в Англии. Барышня, ну сами-то подумайте – зачем вам вазон? Он, между прочим, несет в себе страшное китайское проклятие. В нем заточен монгольский дьявол, который иногда выскакивает наружу и начинает всем отгрызать головы и половые члены…


Марина еле сдерживалась, чтобы не залепить Штопаному чем-нибудь тяжелым по котелку. Член ему отгрызть, что ли? Если она вернется к Наде ни с чем, Надя ее спросит: а почему? А ты его хорошо просила? Может быть, плохо? А потом Надя еще спросит: а ты сказала, что за вазон мы готовы заплатить деньги?


А потом Надя просто пошлет её обратно!!! В этой жизни сказать «нет» можно кому угодно, но только не Наде. Надя из тех людей, которым легче дать, чем доступно объяснить свое нежелание заниматься анальным сексом. Марина взяла себя в руки и собрала все свои дипломатические способности. И всё своё обаяние.


- Слушайте, вы, как вас – Рваный…


- Я – Штопаный, - обиделся Павел Петрович.


- Да рваный, штопаный – до дверцы! Короче, вам чё – западло вазон спихнуть? Блин, я видела жлобов, но чтоб таких…


- Ну всё, финиш! – не выдержал директор Штопаный. – Хамка! Никаких вазонов!


Придумать достойный ответ Марина не успела – в кабинете возникло белокурое видение в короткой юбке.
- Здравствуйте! Меня зовут Оля, а можно с вами поговорить насчет чтобы купить вазон? – эту вступительную фразу Олечка сочинила прямо на ходу и даже сама удивилась емкости формулировки.


- Да вы меня все ЗАДОЛБАЛИ!!!!!! – взревела пароходной сиреной Огуревич. Она вскочила со стула и вынеслась из помещения, топоча не хуже стада носопотамов.


- Невменяемая какая-то, - высказался Павел Петрович вслед Марине. – И вам, девушка, тоже добрый день. Объясняю в одиннадцатый раз – вазон не продается. И вообще ничего не продается. Так что ничем не могу по…


- Здравствуйте! – обнаружив в кабинете Олечку, Аделинка запнулась о порог. – Ольга! Тебя кто просил? Извините, меня зовут Адель, я хотела бы обсудить с вами…


- Продажу китайского вазона! Который – в двенадцатый раз – не продается!!! Всё, вышли отсюда обе!!! Мешаете работать!!!


- Адель, я, чесслово, ничего не портила, - оправдывалась Олечка, за свои благие намерения получившая подзатыльник. – Я и сказать-то ничего не успела…


- А что ты успела? Вот теперь сама и объясняйся с моей бабкой, посмотрим, что она с тобой сделает!


- Аделин, ну не волнуйся. Я, правда, ничего не сказала, кроме «здрасьте». Этот директор, он уже злой был. Потому что там сидела баба из «Корсы» и покупала вазон…


Аделинке показалось, что ее подводит слух.
- Что? – переспросила она, резко останавливаясь. – Баба из «Корсы»?


- Она тоже хочет вазон, - вздохнула Олечка. - Он ей так и сказал – никаких, говорит, вазонов. Я точно это слышала.


- Мазафака… - простонала Аделинка.


- Мариночка, ну ты подожди нервничать, - Надя Кобуянова смотрела на замшу ласковым, почти материнским взглядом. Только немигающим. – Давай подумаем, что ты сделала не так. Ты хорошо его просила?


- ДА!!! – от Марининого визга сработала сигнализация «Лексуса». – Я его просила хорошо!!!


- Маринк, ну что ты голосишь, как резаная, - упрекнула ее Надя. – Подожди-ка… Мне вот пришло в голову – а может, ты его ПЛОХО просила?


Марина выхватила из сумочки пачку «Кент номер восемь» и всунула в рот сразу две сигареты.
- Надежда Ивановна, я могу совершить убийство. Прямо здесь и сейчас.


- Маринк, а вот ты ему, например, деньги-то предлагала? Ты объяснила, что это за деньги, или просто попросила подарить тебе вазон на день рождения?


- Вашу мать, Надежда Ивановна!!! Блин, да выключите эту е…ную сигнализацию!!!!!!


- Мариночка, - Надя была само Ангельское Терпение. – Ты меня, конечно, извини, но такой вариант совершенно не канает.

Знаешь что, ты пока перекури – ну зачем две сразу-то смолишь? – расслабься, а потом иди обратно к директору и уломай его.


Марина выронила изо рта обе сигареты. Она, мать за ногу, так и думала. Слово в слово.


- Да не собираюсь я… - сигнализация коротко пискнула и замолчала. Держа в руке ключ, Аделинка с отвращением протиснулась между Мариной и Надей. Олечка миновала жутких баб на цыпочках.


- Кстати, - оживилась Огуревич. Теперь, когда сигнализация отрубилась, можно было не вопить, но не вопить Огуревич уже не могла. – Вот, Надежда Ивановна, полюбуйтесь на эту парочку! Тоже вазоны скупают, и к вашему, между прочим, уже прицениваются.


- Слышь, заглохни, а? – уныло попросила незнакомку Аделинка. – Ольга, че встала, как памятник лошади? Быстро в машину!


- Мариночка, - Надя помахала рукой перед остекленевшими от злости глазами Огуревич, - ну что ты такое говоришь? Какой еще мой вазон? Мы просто зашли посмотреть на картины…


- Картины-хератины! – выпалила Огуревич. – Вот идите сами и смотрите на свои картины! А я еду на работу! А ты, - она рванулась к Аделинке, но была вовремя зафиксирована сильной Надиной рукой за шкирятник, - а ты у меня ща сама так заглохнешь, что…


- Всё-всё, девушки, не ссоримся, - Надя запихала брыкающуюся Огуревич в «Корсу» и послала Аделинке воздушный чмок. – Вы по своим делам, мы - по своим. Пока-пока!


- Пока, блин, пока, - ответила Аделинка.


- Адель, - робко позвала ее Олечка. – А теперь-то что?


- Заткнись и не отвлекай меня, чертова дурацкая кобыла. Я думаю.


-2-


- Ну вот что, Надежда Ивановна! – Марина с размаху приземлила задницу в свое кресло. – Хотите херней страдать – флаг в руки, электричку в жопу! А я увольняюсь!


Надя пожала плечами.
- Хорошо, дорогая. Увольняйся, конечно же, дело твое. Но по закону ты обязана отработать две недели. А это значит, - Надя принялась загибать пальцы, - ты подготовишь и сдашь отчеты в соцстрах и в статистику, выведешь все балансы, лично отвезешь их в налоговую, пересчитаешь свою кассу. Да, Мариночка, кассу! Из которой у тебя, по моим наблюдениям, минимум полтора куска баксов ушло налево. Правда, я могла бы тебе подсказать, как их провести, но, поскольку ты всё равно увольняешься…


- Надежда Ивановна! Я знаю, что вы придумали, и на меня можете не рассчитывать! Я не собираюсь участвовать в ограблении музея!!!


- Маринк, да неужели тебе никогда в жизни не хотелось захватывающих приключений? Ты только представь себе – ночь, пустой музей, и ты – смываешься с вазоном…


- Охерительная идея! И я смываюсь с вазоном. А вы-то где будете?


- Я буду ждать тебя с заказчиком. Отдаем ему вазон, забираем двести тысяч и едем по домам.


- Ну ё-моё, да как вы меня уже достали! Я, блин, на бухгалтера училась, а не на музейную воровку! И вообще вы, наверное, рехнулись, если думаете, что можно заночевать в музее и стырить оттуда вазон. Там же охрана, системы слежения…


Надя похлопала в ладоши.
- Вот тут-то, Мариночка, ты и ошибаешься. На ночь там оставляют всего пятерых охранников. Понимаешь…


- Понимаешь, когда вынимаешь, - буркнула Марина.


- Не перебивай. У Стоеросовки с финансами плоховато, на безопасность денег не хватает. Никаких хитрых систем, видеокамеры установлены, но не работают, только «тревожная кнопка» в караульном помещении. По идее, если ночью в здании засекут посторонних, охрана должна вызвать наряд. Но!


- Что, нахер, за «но» такое? – Марина достала из ящика стола шоколадку, и, не предлагая начальнице, вгрызлась в нее сразу всеми зубами.


- Но, во-первых, они тебя не засекут… хорошо, не тебя, а нас. Так и быть, я пойду с тобой, раз уж ты вообще ничего сама сделать не можешь…


Марина хотела выдать Наде всё по полной программе, но ее рот оказался намертво заклеен шоколадкой.
- ЫМ-М-М-М!


Надя покосилась на Марину.
- Извини, я тебя не поняла. Далее. Во-вторых, охранников мы заранее выведем из строя, и им будет тупо не до нас. Потому что они разбегутся в разные стороны. Мы хватаем вазон и удаляемся через караульное как умные Маши – там дверь не заперта и не на сигналке. Выходим на улицу, садимся в твою «Корсу» и отчаливаем за гонораром.


- Вот интересно, - Марине удалось-таки вытащить зубы из шоколадки. Срок годности последней истек еще в первую наполеоновскую войну. – Если там такой гниляк с безопасностью, что ж у них до сих пор все вазоны не растащили?


- Ну, они ведь не расклеивают объявления: с безопасностью гниляк, приходите, добрые люди, берите что душе угодно. Нифига подобного. Наоборот – усиленно делают вид, что всё под контролем. Я позвонила заказчику, и он всё это мне объяснил. Он дает добро на похищение, его детали не колышут, так что двести тысяч наши до последнего цента.


- А вам, Надежда Ивановна, случайно, не кажется странным, что никто ничего не знает, а ваш заказчик – знает?


- Маринк, тебе вообще всё кажется странным. Ты, главное, ничего не бойся. Моя интуиция меня никогда не подводит. Даром у меня, что ли, две хаты в Москве и три дачи в Подмосковье?


Марина машинально запустила обратно в шоколадку зубы и сломала сразу два.


- Адель, а откуда твоя бабуля знает, что в музее нету сигнализации?


- Говорю ж тебе – она всё знает. Она мне даже сказала, что ты скоро опять замуж выйдешь.


Олечка зарделась от радости.


- А вообще-то, когда у тебя собственный музей, наверняка найдешь информаторов в других музеях. Итак, вот что мы имеем на данный момент: в Стоеросовке можно спрятаться перед самым закрытием, ночью прикарманить вазон и слиться вместе с ним через караульное помещение. Для этого, конечно же, придется нейтрализовать охрану. О, господи, как мне всё это не нравится!


- Адель, но это же настоящее приключение, как в кино!


Аделинка звонко шлепнула подругу по заднице.


- Вай! За что?!


- За то. Ты постоянно глупости болтаешь, а меня это раздражает. Если что-нибудь пойдет не по плану, получатся такие приключения – я даже боюсь подумать, какие.


Олечка задумчиво помассировала ноющую ягодицу.
- Адель, я тебя не брошу. Я с тобой!


- А это меня пугает даже сильнее всего остального, - проворчала Аделинка. – Ладно, проехали. Охраны бояться – вазоны не коммуниздить. Вот что мне сообщила бабка. Ночные дежурные заступают на смену в семь вечера. И тут же звонят в ближайший «Сырбургер-Мир» - заказывают себе жрачки на ночь. Наша с тобой задача – явиться туда к семи часам и всунуть им кучу соусов, типа, забесплатно, как постоянным клиентам. Причем это ты возьмешь на себя – ты на разносчицу похожа, а я нет. Потом встречаемся в музее, находим местечко, чтобы спрятаться, и ждем, пока всё утихнет. Дальше охрана начинает в темпе выметаться из караулки, а мы – я, вазон и ты – выметаемся через караулку и рвем когти.


- Аделин, а почему охрана начинает в темпе выметаться из караулки? Прости, я что-то не уследила за мыслью…


- Естественно, не уследила! Потому что я её ещё не сказала. Эти соусы мы кое-чем зарядим. Кое-чем таким, что у охранников пропадет желание охранять.


- Ух ты! Как это?


- Потом узнаешь. А сейчас – вот тебе список, беги в магазин и в аптеку и всё это купи. Здесь: валерьянка, аспирин упса, пенициллин в капсулах, диетический кефир, лук, йогурт. И спирт нашатырный захвати. Ну и чего ты на меня вытаращилась? Это бабкин рецепт, а не мой.


- Адель, а нашатырный спирт зачем?


- Для меня! Чтобы в обморок не рухнуть, когда буду всё это смешивать.


- Что это у вас, Надежда Ивановна, за флакончик такой? – спросила любопытная Марина Огуревич.


- Это – ключ к нашему успеху, - пояснила Надя, встряхивая флакончик. Мерзкая желто-зеленая жидкость возмущенно запузырилась. – Доблестные охраннички примут это вместе с ужином – и песец всему живому!


- А-а… Старое доброе слабительное, как в кино?


- Гораздо круче, Маринка. Сильнейший стимулятор эрекции, ты такого ни в одном кино не видела. Прикинь – у мужика моментом сносит башню, лопаются штаны и в организме включается локатор для поиска ближайших объектов женского пола. Со всеми вытекающими последствиями. Разработка спецслужб, проверено на лабораторных гориллах – действует зашибись.


- Ну ни хера себе… - потрясённо произнесла Огуревич.


- Мне его один знакомый из ФСБ подогнал – для гармонии в личной жизни..!


Огуревич хмыкнула.
- Меня, Надежда Ивановна, эти ваши знакомые что-то беспокоят. То из ФСБ, то еще откуда… Где вы, например, нарыли этого типа, на которого мы сейчас работаем?


Надя пожала плечами.
- Да нигде, собсттно. Я даже не знаю, как его зовут. Он мне сам позвонил, сказал, что ему очень меня рекомендовали.


У Марины чуть инсульт не сделался. Вместе с инфарктом и язвой желудка.
- Надежда Ивановна, вы че – вообще больная?!!! Вы ДАЖЕ не знаете, кто это такой и как его зовут!!! Не, я скажу больше – вы даже не знаете, есть ли у него двести штук баксов!!! Но при всём при этом, - не в силах сдержать эмоций, Марина запрыгнула на свой рабочий стол и принялась на нем отплясывать, - у вас хватает дебилизма лезть в музей за вазоном, да еще и меня припрягать!!! Как же я вас НЕНАВИЖУ!!!!!!


- Слезь со стола, сломается. И хватит глотку драть, пока тебя еще в Кремле не услышали. Я тебе про свою интуицию говорила?


- Говорили, блин! Вы мне про нее и в прошлый раз говорили! А получилась такая жопа, что…


- Марина! В прошлый раз жопа получилась исключительно из-за того, что ты не справилась с простейшим заданием…


- С простейшим заданием?!!! – взвизгнула Марина. – Вы меня заставили голыми сиськами отвлекать караул Мавзолея!!!


Надя обнадеживающе похлопала замшу по плечу.
- Ну, а в этот раз твои голые сиськи никому не понадобятся. Ты просто оттаранишь музейным охранникам пакет сэндвичей из «Сырбургер-Мира» и скажешь, что это фирменная акция для любимых заказчиков. Они постоянно сэндвичи заказывают с доставкой. Ну, а к ночи возбудитель сделает своё дело, охрана разбежится по всем улицам и закоулкам Москвы насиловать женщин. И путь для нас будет открыт.


Марина ладонью вернула на место отвисшую от возмущения нижнюю челюсть.
- А вы это, Надежда Ивановна… сами-то не хотите сэндвичи оттаранить?


- Тьфу, блин, ну Марина же! Я не могу всё делать сама, ясно? Помоги хоть чем-нибудь общему делу. Или езжай сейчас же в соцстрах!


- Хорошо-хорошо, я оттараню сэндвичи.
 

 


Закрыв ноздри носовым платком, Аделинка свободной рукой сливала ингредиенты бабкиного зелья в высокий стакан. Из стакана облачками возносились к потолку жуткие миазмы.


Олечка, предусмотрительно устроившаяся в самом дальнем углу кухни, с интересом наблюдала за сложной процедурой.
- Аделин, а чё это такое будет? Конский членовозбудитель?


- Оля, у тебя в голове никакой ролик не отлетел? Мысли только о конях да о конских членах. Правильно бабка говорит – скоро для тебя жеребец найдется.


- Адель, да ладно тебе! Не, ну серьёзно – что ты готовишь-то?


- Старое доброе слабительное. Но только мощнейшее. Если верить бабке, им в зоопарках слонов от запора лечат. Кап – и всё. А главное – эту хрень можно при помощи шприца вколоть в соусы. Ты еще не забыла, для чего нам эти соусы?


- Не-а… Типа, подарок от фирмы…


Аделинка выронила носовой платок.
- Давай-давай, Оля. Продолжай тупить дальше. Я тебя, блин, саму сдам охранникам вместо подарка от фирмы. Тогда узнаешь!


- Ой, нет, не надо! – испугалась Олечка.


…В половине седьмого вечера следующего дня серый «Опель Корса», прокравшись запутанными проулками, остановился в двух домах от Стоеросовки. В кабине Марина Огуревич угрюмо начиняла теплые еще сэндвичи желто-зеленой дурью, а Надя Кобуянова внимательно контролировала её действия: не так, не то, глубже, меньше, больше. У Марины тряслись руки. Она бы с удовольствием продырявила Наде шейную артерию, но опасалась, что Надя, обладающая сверхъестественной для главбухши реакцией, отберет у неё шприц и воткнет его ей же в задницу.


- Ну, вроде всё готово, - сказала Надя, когда последний сэндвич получил инъекцию возбудителя и был упакован в пакет. – Теперь бери всё это добро и при его в музей. Отдашь охранникам… да лицо-то попроще сделай, а то за километр видно, что отраву какую-то тащишь! Опосля встречаемся в музее, где договорились.


- Блин, блин, блин, - ответила Марина.


- Погоди, дай волосы тебе приглажу – дыбом стоят. Вот так, вот так… Теперь хоть на человека похожа. Мариночка, не вздумай меня подвести. Впрочем, - мощным движением руки Надя вышибла Огуревич из «Корсы», - я в тебя по-прежнему верю.


…Нецензурные ругательства Марины еще не успели стихнуть, а неподалеку от «Корсы» тормознул джип «Лексус». Надя его не заметила – она подкрашивала губы перед операцией. А Олечке с Аделинкой было не до того, чтобы высматривать повсюду мышино-серые «Корсы».


- Ольга, только попробуй меня подвести, - напутствовала Аделинка подругу. – Всё настолько просто, что проще не бывает. Отдаешь соусы, миленько улыбаешься и чапаешь в музей с парадного входа.


- Адель, да всё понятно, не изводись, плиииз.


- Всё, Ольга, время! Раз, два, три – пошла!


Сунув под мышку пакет со зловещими соусами, Олечка потопала к музею, напевая мелодично и вполголоса песенку.


В сотне метров от Олечки, опережая ее буквально на полторы минуты, в том же самом направлении двигалась Марина Огуревич, нещадно оглашая окрестности матюгами.


Старший по смене ночной охраны кивком пальца подозвал молодого бойца.
- Слышь, салага! Ты жратву в «Сырбургере» заказал уже?


- Не-е… - страшным басом отвечал салага – огромный, колхозного вида парень с оспенной физиономией.


- «Не-е-е»! – передразнил его старший. – Ну так заказывай! Или все из-за тебя должны голодными сидеть?


Салага вразвальняк пошел к телефону. В этот момент в дверь караулки позвонили.


- Кого еще принесло? – поправив на поясе кобуру с газовым пистолетом, старший по смене открыл дверь. На пороге стояла плотная блондинка с огромным носом и с фирменным пакетом.


- Сэндвичи, - коротко сказала она.


- Слышь, салага! – рявкнул старший. – Отбой! Че ты мне гонишь – не заказал! Вот же девка-рассыльная!


Марина заскрежетала зубами.


- Ну, давайте приму, - старший взялся за пакет.


…Оборвав на полукуплете позитивную песенку, Олечка замерла, подобно испуганной лани. Стоящую в дверях караульного помещения белобрысую из «Корсы» ей было видно только со спины, но сомневаться не приходилось – это именно она! И она отдает охраннику пакет с логотипом «Сырбургера»!


«Ничего себе, эта баба, оказывается, тоже работает в «Сырбургере»! – пронеслось в Олечкиной голове. – То есть, не тоже, потому что я-то там не работаю. Или работаю? Во запутка…»


Четко развернувшись на каблуках, Огуревич легла на обратный курс. Олечка не успела посторониться и едва не улетела в клумбу с цветочками – озверевшая Марина смяла бы и танк.


- А ты хрен сюда приперлась? – спросила Марина Олечку, не замедляя шага.


- Я соусы принесла… - жалобно пролепетала Олечка.


- Больше под ногами не путайся – пришибу, - и Марина растаяла на горизонте.


Помявшись, Олечка нажала кнопку звонка.
- Вам чего? – удивился старший по смене при виде второго пакета из «Сырбургера».


- Типа, вот…


- А мы уже заказ получили.


- Так это… оно – это… Короче, подарок от фирмы! Безвозмездно, то есть даром, дополнительные соусы! – невинные голубые глаза Олечки просили и умоляли: да возьмите же у меня эти соусы, и нажритесь их, потому что ТАК НАДО!


- Если задарма – нет вопросов, - старший перехватил пакет. – Спасибо, заходите ещё.


И дверь перед Олечкой захлопнулась.


- Марина, куда ты, нафиг, запропастилась? – Надя зашипела на помощницу коброй, что было уже плохим признаком – тоже на нервах вся.


- Да я им сдачу отсчитывала, - объяснила Огуревич, засовывая руки в карманы штанов и прикидываясь, что очень интересуется пейзажем Констебля, отсвечивающим рядом на стене.


Надя схватилась за голову.
- Ох, Маринка, ну ты ж и бестолочь! Ты что… ты с них еще и бабки взяла?!!!


- Конечно. Не просто же так ходить. Хоть какой-то навар.


- Какая же ты мелочная! Ужас просто.


- Не мелочная, а предприимчивая, - поправила Марина. – Ну, как тут у вас? Уже присмотрели нам подходящую нору?


- Присмотрела. Офигенная нора, тебе очень понравится. А вазон стоит в соседнем зале.


- Просто здорово. Я так рада, что сейчас кончу! Ах, да, совсем забыла: я около караулки видела ту дуру, ну, из этих, которые на «Лексусе»…


- Да? И что такого? Может, у нее парень там. Девка-то как куколка.


- Эта куколка заявилась туда с целым пакетом соусов. С таким же пакетом, как у меня. Вас это не смущает?


Надя огляделась по сторонам. Народ расходился. Близилось время закрытия музея.


- Знаешь, Марин… ты смущайся поменьше. Может, она действительно в «Сырбургере» курьерит. Они и похожа на разносчицу. Главное, что у тебя сэндвичи взяли, а про соусы мне неинтересно. Ладно, давай-ка, не торопясь, в тот угол, где гроб.


- Не гроб, а усыпальница. Вижу. Надежда Ивановна, а мне этот их директор Штопаный сказал, что на вазоне лежит китайское проклятье. Там сидит монгольский барабашка, который выскакивает и начинает всем отъедать половые члены. Вам не страшно? Вдруг он возьмет вот и выскочит…


- Марина, ты как дитё малое! Ну полный, блин, звездец! Мы ж с тобой женщины, чего он нам отъедать-то будет?!


Марина пораскинула мозгами.
- Найдет, чего отъесть. Придатки повыгрызает нахер, не говорите потом, что я вас не предупреждала..


В ожидании Олечки Аделинка не тратила время по пустякам. Согласно полученной от бабки схеме она отыскала «жертву». Вазон стоял в огромном залище. Напротив располагалась витрина с древнеазиатской бижутерией, а справа - копия статуи Давида работы неизвестного грузинского скульптора. По загадочным причинам грузинский скульптор, уменьшив Давида в два с половиной раза, зачем-то оставил ему генталис оригинального размера. Аделинка тщательно изучила все подходы к вазону.


Затем она некоторое время потусовалась с экскурсией и узнала много интересного о древних китайцах – век бы про них ничего не знать. Поболталась туда и сюда между экспонатами, изображая заинтересованность. Наконец, появилась Олечка.


- Оль, ну что? Ну как? Всё успешно?


- Ага.


- Слава Аллаху! – вырвалось у Аделинки. – Они взяли у тебя соусы?


- Конечно. Я сказала, что это подарок от тебя… в смысле, - быстро поправилась Олечка, чувствуя приближение подзатыльника, - в смысле, от фирмы. Они обрадовались.


- Отличненько. Ничего подозрительного не видела? У тебя какое-то лицо уж больно задумчивое. Обычно ты такой не бываешь.


- Да нет… ничего такого, - Олечка хотела сказать, что встретила возле караулки белобрысую гопницу из «Корсы», но передумала. Незачем волновать Аделинку, ей, бедной, и так плохо.


- Ну, будем надеяться. А теперь начинай рассматривать картины и прочий порожняк. Скоро музей закрывается, и до этого времени никто не должен сообразить, что мы тут не просто так торчим, а чтобы вазон стырить.


Послушная Олечка стала коровьими глазами рассматривать картины и прочий порожняк.
 

 


К девятнадцати часам пятидесяти пяти минутам боевая обстановка в музее имени Стоеросова выглядела так:


- Олечка и Аделинка в зале эпохи Возрождения, ненавязчиво отирающиеся возле толстых бархатных портьер;


- бухгалтерши Надя Кобуянова и Марина Огуревич в зале Средневековья, переругивающиеся шепотом;


- вазон в зале между Средневековьем и Возрождением – возвышающийся на своей персональной тумбе с таким видом, словно все вокруг - быдло и ниггеры;


- и, наконец, директор музея Павел Петрович Штопаный, в своем кабинете предающийся смелым фантазиям о вазоне.


…Последние две экскурсии с небольшой примесью одиночных посетителей потянулись к выходу. Было ровно девятнадцать пятьдесят восемь, когда Надя Кобуянова хладнокровно, словно её учили этому с детства, сдвинула крышку усыпальницы с табличкой «Граф Валленштайн, Германия, XIV век» и скомандовала:
- Маринка, пошла внутрь!


Ошарашенная Марина заглянула в усыпальницу и отшатнулась.
- Вы что, Надежда Ивановна! Я туда, мать вашу, не полезу!


- Ты, мать твою, полезешь, – врезав замше по загривку, Надя хитроумным приемом вынудила её нырнуть в недра усыпальницы рыбкой. Не медля ни единой секунды, Надя занырнула сама…


…В двадцать часов ноль восемь минут – когда Стоеросовка уже закрылась – двое подростков обратили внимание на «Опель Корса», стоящий у тротуара с незапертыми дверями. Надя не могла их запереть, потому что вместе сэндвичами Марина унесла и ключи. Подросткам не потребовалось много времени, чтобы перочинным ножиком запустить зажигание. Ещё пара минут - и «Корса», снявшись с насиженного места, покатилась по улице куда-то в бескрайнюю даль…


-3-


Контуры Стоеросовского музея искусств едва проступали в темноте. Утихла дневная суета улиц, закрылись станции метро. Лишь на первом этаже Стоеросовки светились два окна – это ужинали охранники, лопая сэндвичи и заедая их соусами. На втором этаже, во мраке зала Средневековья слышался загробный шепот из усыпальницы графа Валленштайна – Марина Огуревич нудно жаловалась на тесноту, и на темноту, и на то, что Надя Кобуянова, блин, упала ей прямо на ногу, да еще, блин, и лежит на ней, как будто это, нахер, подушка.


В зале Возрождения Олечка и Аделинка, не обладая изощренным умом Нади Кобуяновой, тихонько таились за шторами. Аделинка велела Олечке не разговаривать, не вдыхать, не выдыхать, не икать, не хлопать глазами. Олечка стояла, не дыша и не шевелясь – только глазами хлопала.


Поворочавшись и отдавив Марине локтем селезенку, Надя взглянула на свои наручные часы. Светящийся циферблат показывал половину второго ночи. Настало время для Главных Дел.
- Так, Марина, всплываем, - распорядилась Надя и отодвинула крышку усыпальницы. Огуревич, у которой затекли все конечности, перевалилась через стенку и по-рыбьи плюхнулась на пол. – Да не падай ты, идиотина!


Осторожно пробравшись к выходу на лестницу, Надя прислушалась. Внизу царила тишина, тянуло сквознячком – наверняка охранники, отправляясь творить сексуальные бесчинства, даже и дверь-то за собой не закрыли.


- Надежда Ивановна! А вы вот точно уверены, что они действительно ушли? – спросила Марина, когда Надя сообщила ей, что помех не предвидится.


- Марина, этот стимулятор придумали специально для ведения биологической войны! Он просто не может не работать, и поэтому охранники ушли! А скоро и мы с тобой уйдем. Тебе просто надо пройти пятьдесят метров до соседнего зала и взять вазон.


- Нифигарики себе! Вместе пойдем! Если что, будете прикрывать меня с тыла. Кстати, а заказчик где нас ждёт?


- На Волхонке, через час. Так что давай не тормозить.


Бухгалтерши устремились к двери в обиталище вазона. Но не прошли и половины расстояния, когда снизу – именно снизу!!! – послышался ОЧЕНЬ сильный шум и громкие голоса.


- Надежда Ивановна… - Марина ухватилась за Надин рукав, чтобы хитроумная начальница не растворилась в воздухе. – А знаете, что до меня сейчас дошло? Мы с вами находимся в одном здании с пятерыми, если не больше, вооруженными мужиками, по уши накаченными вашей ниибацца спецвиагрой, от которой у них включились локаторы поиска ближайших особей женского пола. А проблема в том, что уже глубокая ночь, и баб около Стоеросовки, наверное, не много. Поэтому ближайшие для обнаружения особи женского пола – это мы с вами. А теперь, - злорадно закончила Марина, - если вы ещё ни о чём не догадываетесь, можете меня спросить – кого тут сейчас будут трахать?


- Мамочки… - пролепетала Надя. – Марина, надо быстро где-нибудь спрятаться! Где-нибудь в углу…


- Ага! В усыпальнице! Там нас и оставят, чтобы с трупами не заморачиваться!


- А куда? Куда?!


- Да хоть в окно прыгайте! И сами вы, Надежда Ивановна, бестолочь!!!


Аделинка, ведя под руку Олечку, чтобы та не сбилась с маршрута и не зарулила куда-нибудь в скульптурную группу, неуклонно приближалась к своей цели – монголо-китайскому вазону. Освещая путь зажигалкой, Аделинка уже видела смутные очертания вазона.


- Аделина, Адель! По-моему, я слышу какой-то шум. Что бы это могло значить?


Аделинка тоже слышала шум, и ей самой было интересно, что это может значить. Но усилием воли она отогнала мысли о плохом.
- Да ничего удивительного, что шум. Слабительное подействовало, вот они и забегали, красавчики. Небось, сортиры меж собой делят. Так, держи зажигалку, а я забираю вазон. Ну, иди ко мне, мой хороший…


В этот момент источник света выпал из Олечкиных пальцев на пол и погас. Получив зажигалку, Олечка, конечно же, взялась за нагревшуюся металлическую деталь и обожглась.


- Ольга, ну что-о-о-о-о??? – застонала Аделинка. В кромешной мгле, сжимая в объятиях вазон, она чувствовала себя круглой дурой. И это при том, что шум-то всё усиливался. А в зал… о, боже! в зал кто-то вошел через другую дверь!!!


- Адель, тут кто-то есть!!!


- Кто тут, нахер??? – не смогла промолчать Марина Огуревич.


- На помощь!!! Грабители!!! – От Надиного вопля с потолка отвалилась присобаченная туда ремонтниками-турками лепнина. Оглушительно громыхнуло, в воздух поднялись клубы гипсокартонной пыли.


- Всем лечь, руки на голову!!! У меня пистолет!!! – Аделинка прекрасно понимала, что в такой темени проверить ее будет сложно, поэтому решилась на маленькую женскую хитрость.


- И какой же, если не секрет? – саркастически поинтересовалась Марина Огуревич, роясь в сумочке. – У меня – «Вальтер».


- А у меня… у меня… - Аделинка лихорадочно вспоминала марки пистолетов. – А у меня – автомат Калашникова!


- Хорошо хоть не гаубица, - нащупав папин любимый «Вальтер», Марина, не колеблясь, шмальнула в потолок. Остатки лепнины осыпались ей на голову.


- Да что это за жопа??? – выкрикнула Марина, роняя пистолет.


В этот момент снизу донесся первый взрыв.


Фээсбэшный приятель Нади Кобуяновой, лежа в уютной постели, с доброй улыбкой думал о том, какое западло он подстроил Наденьке и её муженьку. Ведь на самом-то деле желто-зеленая смесь была вовсе никаким не возбудителем, а очень мощным СЛАБИТЕЛЬНЫМ, синтезированным для биологической войны. Вот обломчик-то случится у Кобуяновых в разгар романтической ночи, ха-ха. Хорошо бы только летального исхода не было – а то, если дозу переборщить, вообще порвать может..


Численность личного состава ночной дежурной смены быстро уменьшалась.
Пять минут назад на охранников не пойми с чего напало жестокое недомогание. Все хором жаловались на катаклизмы в кишках, суетились, бегали в поисках аптечки. Но вот взорвался один боец… второй багровыми ошметками разукрасил стены караульного помещения… Вот старший по смене, правильно идентифицировав опасность, но не успев добежать до унитаза, лопнул прямо при исполнении служебных обязанностей. Салага с оспенной физией торопливо доедал сэндвич с соусом, понимая, что поесть ему больше вряд ли удастся. Его крепкий организм сопротивлялся убийственному воздействию сразу двух типов слабительных, но недолго: клочки разлетелись по караулке вперемешку с овощами из сэндвича…


Последний пока еще живой охранник до конца выполнил свой долг и добрался до «тревожной кнопки», но упал грудью на пульт управления освещением музея, сместив главный тумблер в позицию «Вкл».
В память о герое во всех окнах Стоеросовки ярко вспыхнул свет.


- Да что тут такое творится??? – причитала Надя, силясь подобрать с пола Марину Огуревич. Задача осложнялась тем, что Марина пребывала в истерике и подбираться не желала. Её руки искали «Вальтер». Внизу что-то взрывалось.


- Адель, надо смываться!!! – верещала на другом конце зала Олечка, у которой от страха началась клаустрофобия.


Вдруг в зале загорелись сразу все люстры.


- Так это ВЫ!!! – Надя и Аделинка тут же безошибочно опознали друг друга. Метавшаяся по залу Олечка застыла на месте.

Марина Огуревич протерла глаза, нашла-таки пистолет и вскочила на ноги таким живчиком, что Надя сразу поняла – быть кровопролитию.


- Ну-ка всем тихо!!! – рявкнула Марина, беря на прицел Олечку, Аделинку, а до кучи и Надю. – Видите, Надежда Ивановна, я же говорила – неспроста эта овца соусы в караулку носила. Вот и подружка при ней. Как дела, водокачка? – помахала она рукой Аделинке.


- Слушайте, сейчас не время устраивать разборки, - в Аделинке проснулся психолог. – Если вы не заметили, кто-то врубил свет. Я имею в виду, что охрана музея в курсе наших дел. Может быть, сейчас сюда прибежит группа захвата. Мы должны временно объединиться и что-то придумать.


Энергичной походкой Марина подошла к Аделинке и приставила ствол «Вальтера» к её голове. Аделинка вздрогнула, увидев, какая нечеловеческая ярость плещется в глазах хозяйки мышино-серой «Корсы».


- Давай сюда вазон, раскосая. А то пристрелю. Надежда Ивановна! Идите, забирайте вазон!


- Да где же эти охранники с милицией?! – Аделинка вручила подлетевшей Наде вазон. – Ольга, хватит скулить! Всё будет хорошо.


- А это как посмотреть, - мстительно сказала Огуревич. – Если бы вы знали, чего я натерпелась! Но теперь я на всех отосплюсь. Надежда Ивановна! Эту парочку нужно связать и оставить здесь в назидание всем уродам. Я без понятия, где вы найдете веревку, но вам придется её найти. Иначе завалю всех, включая и вас тоже.


Впоследствии Надя не смогла вспомнить, где именно она нашла веревку. Но она её нашла – несколько метров прочного капронового шнура.


- Красота! – одобрила Марина. – Так, овца! – скомандовала она Олечке. – Бери эту веревку и начинай её к чему-нибудь привязывать.


- Но к чему? – всхлипнула Олечка. Ей хотелось домой.


- А во – статую видишь, пенис с Давидом? К ней и привязывай. А потом примотаем к ней твою подругу длинномерную…


- Стройную, - возмутилась Аделинка, которой терять было нечего.


- Стройная – это я, - недобро ответила Марина. – А ты - длинномерная. Тоже мне, восточная женщина нашлась.


Хлюпая соплями и заливаясь слезами, Олечка топталась вокруг статуи Давида, пытаясь охватить его ноги веревкой то с одной стороны, то с другой, то сзади, то спереди. Вязальщица веревок из Олечки была никакая.


Следует объективно признать, что из всех гениальных идей Марины Огуревич эта оказалась самой худшей за всю её жизнь. И даже не потому, что привязывать конкуренток следовало к батарее центрального отопления – без понтов, но надежно. А потому что Давид имел определенные запасы по равновесию при сильном раскачивании.


Ощутив, как что-то щекочет ее в районе виска, Марина быстро повернула голову и поймала на себе настороженный взгляд Нади Кобуяновой. Надя повела глазами в сторону Давида, рядом с которым хлопотала Олечка, уже начавшая сама запутываться в капроновом шнуре.


- Вроде бы надежно стоит, да? – спросила Марина – но без особой уверенности.


Статуя угрожающе клюнула пенисом.


- Ты, мать твою, чё делаешь??? – завыла Марина. – Дура, держи его – падает же!!!!!!


Если Олечка была просто капельку неуклюжей, то Марина Огуревич в широких кругах своих знакомых имела кличку «Дискотека Авария». Там, где появлялась Марина, в скором времени начинали происходить техногенные катастрофы. Именно это и случилось со злосчастным Давидом.


…Горной козой Аделинка отскочила сразу на десять метров. С вытаращенными глазами и с вазоном под мышкой увернулась от падающей статуи Надя Кобуянова. Марина тоже отпрыгнула, но при этом врезалась спиной в витрину. Брызнули осколки стекла, и Марина завалилась на опрокинувшуюся витрину. Пистолет в её руке сам собой выстрелил, начисто снеся Наде оба каблука и сбив её на пол. Радуясь свободе, вазон резво откатился в сторону. Одновременно поверженный Давид долбанулся об пол и раскололся на несколько частей, пенис лёг отдельно.


На мгновения в зале наступил всеобщий столбняк. Надя Кобуянова не могла сообразить, что с ней случилось и жива ли она вообще. Марина, кроя херами всех присутствующих и отсутствующих, пыталась подняться с приконченной витрины, которая своими осколками уже изрезала Марине все штаны и задницу. Олечка, боясь шелохнуться, стояла позади опустевшего постамента, и на её мордашке было большими буквами написано: «УПС!».


Аделинке не потребовалось много времени, чтобы оценить ситуацию. В четыре огромных прыжка она догнала удирающий вазон и мигом его приватизировала.
- Ольга!!! МОТАЕМ!!!!!!


…Дверь зала была широкой, но недостаточно, чтобы пропустить одновременно и Олечку, и Аделинку с вазоном – они застряли. Сзади подоспела Огуревич; с хорошего разбега она тигрицей налетела на девушек и вышибла их наружу. Завязалась схватка, однако Марину быстро подавили численно. В результате короткого, но ожесточенного поединка Олечке достался вазон, Аделинке – нафиг ей ненужная левая туфля Марины, а Марине – ключи от Аделинкиного джипа (они выпали из кармана).

 

Галопом пронесясь по лестнице, Олечка и Аделинка миновали караульное помещение (при виде кровавого месива обеих чуть не вырвало), и, оказавшись на свежем воздухе, припустили туда, где их ждал верный «Лексус».


- О, боже, Аделин, ты это видела?! – с ужасом спросила Олечка на бегу. Бежать ей было тяжело – она волокла вазон.


- Наверняка они охране взрывчатку подбросили! – ответила Аделинка.


Пошатываясь, Надя Кобуянова добралась до Марины Огуревич, лежащей на полу и исступленно колотящей кулаками. В одном из кулаков она что-то зажала.


- Маринк, ты как? Живая? А эти что – уже удрали?! Удрали и уехали! Чума на твою голову, Марина!!!


Огуревич распустила пальцы и показала Наде ключи.
- Далеко не уедут, суки.


-4-


Аделинка бегала вокруг «Лексуса», чувствуя, что сходит с ума.
- Ключи!!! Я посеяла ключи, ключи!!! Че теперь делать-то?!!!


Поставив вазон у правого переднего колеса, Олечка пыталась отдышаться.
- Аделинка, ты или ищи ключи, или что-нибудь. Потому что эти дуры могут нас догнать. И ещё я слышу, что кто-то идёт сюда с другой стороны…


Аделинка прислушалась, а потом увидела, как из-за угла дальнего дома появились темные фигуры…


У страха глаза велики, в них всё искажается и двоится. Так припозднившийся из Минобороны офицер принимает облик милицейского патруля - это называется «оборотни в погонах».


- Оля, ключей, похоже, не будет. Придется так, типа, бегом. Ты отвечаешь за вазон, ясно?


- Ага… - слабым голосом ответила Олечка. Она еще толком не восстановила дыхание, а об умственной деятельности и говорить не приходилось.


- У меня угнали тачку!!! – бесновалась Марина Огуревич. – Сволочи, козлы, уроды!!! Угнали мою тачку, какое гадство!!!


- Ты видела, что случилось с охраной? – Надя и Марина разминулись с Олечкой и Аделинкой буквально на тридцать секунд. Но об этом они, естественно, не знали.


- Да похеру, что с охраной, у меня угнали тачку!!!


- Марина, вот тебе джипер, если не ошибаюсь, у нас есть от него ключи. Это «Лексус» той раскосой, я номер запомнила. Садись в него, и поехали. Надо догнать их и отобрать вазон…


- Вы охерели, Надежда Ивановна! Куда я поеду их догонять? Туда? Туда? Или туда? – при этом Марина остервенело тыкала пальцем в воздух. - Стоп, - она присела на корточки. – А вот вам и вазон.


- Где?! – воскликнула Надя.


Пробежав около двух километров по темным московским улицам, Олечка и Аделинка окончательно выдохлись. Прислонившись к стене особняка из серии «Памятник архитектуры – охраняется государством», они медленно сползли на асфальт.
Повернув к подруге отваливающуюся после долгой пробежки голову, Аделинка заметила, что у Олечки чего-то не хватает. Чего-то очень важного.
- О… О… Ольга! – прохрипела она. – Од-дин воп-п-прос. Где вазон???


- Ой, - ответила Олечка. – Адель, ты, только, не расстраивайся, ну плиииз. Кажется, я его забыла…


- Тупая, бессмысленная, бесполезная парнокопытная ДУРА, - пробормотала Аделинка, погружаясь в спасительный обморок.


Марина Огуревич сосредоточенно вела джип в сторону Волхонки. В «Лексусе» она сидела впервые, а привыкать к новой машине в таких экстремальных обстоятельствах было проблемно. Надя с вазоном на коленках расположилась рядом. Только что она попыталась созвониться с заказчиком, но в ответ услышала: «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети». Хорошо ещё Огуревич не заметила, как она набирала номер, а то бы сейчас та-акое началось! Впрочем, что-то подсказывало Наде, что самое интересное впереди.


- Какой кошмар, - сказала Надя. – Ну и разнесло же этих охранников! Я так думаю, Марин, эта белобрысина в соусах тротил притащила, не иначе.


- А я вам, Надежда Ивановна, говорила, - язвительно откликнулась Марина, выжимая сцепление. – Странно всё-таки… На террористок они явно не тянут. Одна – просто овца тупорылая, а вторая… - после всего пережитого у Марины возник небольшой напряг с эпитетами, - а вторая – просто тупорылая овца! Вы ещё вазон не потеряли?


- Да нет же, не беспокойся ты…


В зеркале заднего обзора что-то замигало синим цветом, а затем прозвучал усиленный матюгальником голос:
- На «Лексусе», принять вправо, остановиться!


- Вот жопа… - констатировала Марина и сбросила скорость. – Ну что, Надежда Ивановна, доигрались?


Надя не ответила – на её взгляд, вопрос был чисто риторическим. За ними ехала, мигая проблесковиком, патрульная машина, от них потребовали немедленной остановки. Очень скоро они обе будут стоять, положив руки на крышу «Лексуса», а офигенно крутые пацаны с автоматами и дубинками будут их обыскивать. Тут и спорить не о чем: жопа, доигрались. Всё из-за этой Огуревич – не могла ехать быстрее!


Справа мелькнул узкий темный проулок.


- Тормози, Марина, - сказала Надя. Обернувшись, она кинула вазон на заднее сидение. – Тормози, кому сказала. Выметаемся из тачки и бежим во-о-он туда. Пусть раскосая сама с мусорами объясняется, каким образом у нее в джипаке оказался вазон из Стоеросовки. Это уж не говоря о том, что они там с охраной сделали.


«Лексус» пришвартовался у тротуара. Надя выскочила из него пулей и ломанулась в проулок. Следом за ней, пыхтя, неслась Марина Огуревич, надеясь на то, что её не догонит очередь из автомата. Она и так истекала кровью из порезанной задницы.


Черный «БМВ» остановился за брошенным на произвол судьбы «Лексусом». Павел Петрович Штопаный выключил мигалку на крыше и аккуратно её снял. Раньше ему не доводилось пользоваться мигалкой, и он даже не предполагал, как это морально удовлетворяет.


Приблизившись к джипу, он открыл заднюю дверь и заглянул в кабину. Предчувствия его не обманули – вазон ждал его там.
- Вуаля! – сказал Штопаный и вытащил вазон. Переложив его в «БМВ», он уселся за руль и направился в сторону своего дома.


Что ж, вот они и вместе. С того самого дня, когда вазон появился в Стоеросовке, Штопаный знал – они созданы друг для друга. Но, конечно же, ни купить, ни тем более украсть вазон лично для себя Штопаный не мог.


А вот что он мог, так это придумать способ ограбления.

 

 

 

Как директор музея, Штопаный был прекрасно осведомлен об отсутствии нормальных систем безопасности, о количестве ночных охранников и о том, что выбраться из музея можно через караульное помещение. Оставалось найти постороннее лицо и стимулировать его крупной суммой денег.


Прикинув так и этак, Штопаный предложил себе - и сам же одобрил - великолепную кандидатуру. С главбухшей Надей Кобуяновой он лично не пересекался, но она здорово прокатила с независимым аудитом ювелирный магазин, открытый приятелем Штопаного. В итоге Надиных стараний магазин налетел на крупный штраф и бесславно закрылся.


Выйти на связь с Кобуяновой было легче легкого. Хитроумная, но чересчур легковозбудимая Надя повелась на двести тысяч несуществующих баксов, как голодная рыбина на опарыша.


Для разгону Надя – по его же рекомендации – направила к нему парламентершу, которая провалила свою миссию, не успев войти в кабинет. Так вступил в действие план «Грабёж средь темной ночи».


Штопаному было не совсем понятно, откуда взялись две другие бабы, которые тоже хотели склонить его к продаже вазона. И почему ночью они оказались в музее, как будто одной Нади с помощницей мало. Судьбу охранников Штопаный вообще никак не мог объяснить – заглянув в караулку, он увидел дымящееся мясо разорванных тел. Но, надо полагать, когда Кобуянова за что-то берётся, попавших под раздачу хоронят в закрытых гробах.


Вдоволь налюбовавшись на то, что осталось от охраны, и решив, что реанимация, скорее всего, не поможет, Штопаный вернулся в свой «БМВ» и стал ждать. Ждать пришлось недолго: из караулки выскочили две бабы (те, ДРУГИЕ, бабы), причем одна тащила вазон.

 

Охреневая от таких изменений в программе, Штопаный тронул «БМВ» и медленно поехал за беглянками.
Девки задержались у джипера, немного поколбасились, а потом дали деру. Штопаный заметил, что в продолжении бегства вазон принять участие не пожелал. Из чего следовало, что он не предал своего избранника.

 

Павел Петрович уже собирался пойти за ним, но тут задрожала земля, и мимо проскакали Надя с подельницей. Скоро они сели в джип, загрузили туда же вазон и поехали как бы на Волхонку, где их, как считала наивная Кобуянова, ждет заказчик («Стойте напротив пиццерии, я вас найду»). Штопаный присандалил на крышу проблесковый маяк, позаимствованный у хорошего знакомого из Госдумы, достал матюгальник и пристроился у «Лексуса» в хвосте. Выбрав местечко покошернее, он привел все эти аксессуары в действие, чем поставил на ограблении жирную точку.


…Штопаный протянул руку и дружески потрепал вазон по шершавому боку. Вряд ли, конечно, в нем сидит злобный монгольский демон. За те без малого десять часов, проведенные Штопаным в непосредственной близости от вазона, Павел Петрович избавился от повышенного давления и от колик в желудке. Избавился даже от флюса. Но оставалась еще проблема геморроя.

 

Штопаный отвернулся, стараясь не пропустить красный светофор. И пропустил момент, когда в вазоне что-то ругнулось монгольским матом, а затем оттуда вырвалась бесформенная, дымчатая, ноздреватая субстанция и в два счета избавила Штопаного от верхней половины тела до самой молнии штанов. Сыто причавкнув, демон заломил на затылок тюбетейку и убрался назад в свои апартаменты, а оставшиеся от водителя ноги похабно раздвинулись, навсегда бросив педали…


-Эпилог-


Эта история обошлась дорого не только злокозненному директору Штопаному.
Марина Огуревич несколько месяцев лечила свою задницу, но ее всё равно страшно людям показывать.


Надя Кобуянова впала в депрессию, перешедшую в запой. Над ее балансами рыдает вся четвертая налоговая. Марина Огуревич тоже рыдает, потому что ей приходится эти балансы переделывать.


У Олечки, которая пострадала, в общем, меньше других, случился сдвиг по фазе. Ей так понравилось грабить музеи, что теперь она подбивает Аделинку утащить из Пушкинского египетскую мумию.


…Через пару дней после «ограбления века» Аделинке позвонила из Канады бабуля и сказала, что передумала и больше не хочет вазон. На него, де, наложено проклятье, а она, мол, в такие игры не играет. Отбой, внученька, до следующей тревоги.
- Кстати, Стоеросовку как раз и грабанули, - сообщила бабушка «новость». – Всю охрану перебили. А украли именно вазон, правда, сейчас он снова там. Ты в газетах ничего об этом не читала?


- Нет, любимая бабуля, я не читала об этом в газетах, - сквозь зубы проворковала Аделинка, разбила об стену трубку телефона и вернулась к приобретенной у букиниста книжке «Хочу стать ведьмой: пошаговая инструкция». Она аккуратно заложила полосками бумаги главы «Как проклясть родную бабку», «Как навести порчу на усатую суку» и «Как выцепить джип со штраф-стоянки».

 

 

 

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

69f16ff81c.jpg

 

Полная чаша..

 

 

© drevo-z

 

 

Дом у Тани полная чаша в смысле живности. Кошка, пёс, две канарейки. От соседей-алкоголиков в поисках тепла и уюта захаживает мышь.

Плюс сын, плюс муж, плюс свекровь, живущая через дом, но через дом ей скучно. Плюс с недавних пор потенциальная не-дай-бог-невестка Вика. Плюс тараканы, вольготно чувствующие себя в голове каждого насельника.

Помойное детство кошки Мамзельки не прошло даром, застарелые психотравмы оживают, Мамзелька мстит домашним тапкам.

 

Удивительно, сколько мести помещается в кошке скромных размеров. Пёс Мартын не в силах понять, отчего ему приходится спать на коврике, а не на чистых простынях между обожаемыми хозяевами. Если упомянутые хозяева забывают запереть спальню, то Мартыну выпадает счастье, а хозяевам экстремальное пробуждение. У безымяных канареек сбились биологические часы, днём молчат, ночью не заткнуть.

 

Мышь прогуливается по кухне, за ней доброжелательно наблюдают – канарейки из клетки, Мамзелька с подоконника, Мартын из прихожей. Никаких поползновений на свободу мышиной личности. У себя в комнате сын Никита апгрейдит мотоцикл, не в подъезде ж оставлять, сопрут. По громкости Настоящий Мотоцикл должен равняться реактивному истребителю. Пока не достигнуто, но скоро, скоро.

 

Мужу врачи велели дышать свежим воздухом. Вместо прогулок по парковым аллеям доктор наук Лев Андреич увлёкся охотой сам и увлёк парочку профессоров. По выходным уезжает пугать фауну. Возвращается надышавшись и с пустыми руками. Изредка предъявляет нашпигованную дробью тощую птичку, при этом вёдёт себя так, будто добыл мамонта. Свекровь четверть века переживает на тему «Лёвушка мог бы выбрать и получше». Не-дай-бог-невестка Вика – ну что тут скажешь, мог бы выбрать и получше.

 

Таня отправилась на рынок за новым плащом, вернулась с аквариумом и двумя золотыми рыбками. Рыбки простенькие, лупатенькие. Вообще-то Тане понравились другие, с дивным именем Глаз Дракона, невозможной красоты и возмутительной цены. Но и эти ничего, плавают, ничего не требуют, не возражают, всем довольны. Хоть кто-то. На юбилей Льву Андреичу подарили лицензию на кабана.

 

В пятницу муж с соратниками отправился убивать несчастное животное, сказал, чтоб не волновались, с ними будет настоящий егерь, завтра вернусь с кабанятиной. А в субботу Таню вызвали на работу, разыскивать контейнер, отправленный из порта Фучжоу провинции Фуцзян в порт Клайпеда, но по пути растворившийся в океанских просторах. Свекровь сказала, что конечно же, обед приготовит, хотя и не понимает женщин, у которых семья на последнем месте. Не-дай-бог-невестка Вика пообещала почистить аквариум, а сын Никита убрать свою тарахтелку куда угодно, лишь бы отсюда.

 

После многочасовых переговоров с разноязычными диспетчерами контейнер был найден в чилийском порту Крус-Гранде. К этому моменту Таня прокляла саму идею морских перевозок. Вернулась поздно. По виду правого тапка поняла – у Мамзельки опять нервный срыв. Мартын радостно взлаивал и напрыгивал на хозяйку, оставляя на светлом Танином пальто следы немытых после прогулки лап. Свекровь сказала, всё приготовлено, хотя полдня ушло на отдраивание кастрюль со сковородками, разве можно так запустить хозяйство.

 

Тут явился с охоты муж, замурзанный до изумления, как будто его долго полоскали в грязной луже. На невинный Танин вопрос, где кабанятина, взъярился, заорал, что и дома нет ему покоя, понимания и уважения, даже ногами затопал. Свекровь сочла нужным заметить, что до женитьбы Лёвушка подобного поведения себе не позволял.

 

И ещё что-то про нервы, которые не железные. Не Танины нервы. Взревел мотоциклетный мотор. В стену застучали соседи. Таня не раздеваясь прошла в гостиную и села перед аквариумом. В нём мирно дрейфовали две рыбки. Кверху брюхом.

 

– Татьяна Олеговна, – дрожащим голосом сказала из-за спины не-дай-бог-невестка Вика, – я, чтоб руки не портить, кремом их смазала, а рыбкам, наверно, не понравилось, я не хотела, честное слово!

 

– Не наверно, а точно не понравилось, – сказала Таня. И добавила, глядя на столпившихся в дверях домашних: – Как же вы мне осточертели! Видеть вас не могу! Схватила сумочку и ушла.

 

Бесцельно бродила по безлюдным улицам. Мимо парка, где первокурсник истфака Лёвка собрал ей букет из кленовых листьев. Мимо больницы, где родился Никита, самый симпатичный в палате, прочие младенцы красные, лысые, а Никита с густой шевелюрой, длинными ресницами и аккуратными, будто нарисованными бровями был как с плаката про счастливое материнство. Ходила, пока ноги не начали отказывать.

 

Домой пришла в шесть утра, свет не включала, легла в гостиной, укрывшись покрывалом с дивана, и уснула. И проспала до обеда, как убитая. Проснулась от того, что кто-то засопел в ухо. Мартын сидел на полу, смотрел преданно, увидел, что Таня открыла глаза, и лизнул её в щёку.

 

Под боком притулилась Мамзелька. У дивана стояли тапки – красивые, из овчины, с вышивкой. В гостиную заглянул сын, сказал: – Ну как, подошли? Самые тёплые. Мать, я с дворником договорился, байк в дворницкую поставил, не сердись, ладно?

 

Пришёл муж, сел рядом: – Танечка, прости, с кабаном этакая несуразица. Маркевича на ёлку загнал, Игорь Петрович ружьё бросил, чтоб бежать легче было, я в болото сиганул, спасался. А егерь этот хвалёный ржал как лошадь. И сразу, и потом, когда Маркевича с ёлки снимали. Бог с ним, да и кабан пусть живёт и жизни радуется.

 

Вставай, мама пирожков напекла, я чайник сейчас поставлю. Свекровь сказала: – Танюша, ну характер у меня тяжёлый, всегда такой был, но ты же знаешь, я за вас умру, за Никитку, за тебя с Лёвушкой. В дверь позвонили, Таня открыла. На пороге стояла не-дай-бог-невестка Вика, держала целофановый пакет, в котором плавала рыбка Глаз Дракона, бархатного чёрного цвета с тёмно-синим отливом.

 

– Господи, это мне? Она ж дорогая! Зачем?

 

– Я стипендию получила. Зачем? А затем, что я его люблю! Я вам не нравлюсь, а всё равно его люблю! – сказала Вика и заплакала.

 

Потом пили чай. С пирожками. Разговаривали. Смеялись. Таня, Лев Андреич, Анна Петровна, Вика, Никита. Мамзелька на подоконнике. Мартын под столом. Канарейки в клетке.

Из-под мойки выглянула соседская мышь. Ей покрошили печенья и положили кусочек сыру..

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27843209_m.jpg

 

«Равнение – на грудь!»

 

 

Татьяна Хохрина

 

 

Геня Моисеевна жила в абсолютно правильном месте: между старой аптекой и кладбищем. Она часто говорила: тем дамам, которым не помог универмаг на станции и аптека, но кому еще рано на кладбище и хочется еще хоть маленький шматок счастья, тем по дороге надо завернуть ко мне. Я сошью им такой лифчик и такой корсет, что у них не потемнеет в глазах, а жизнь заиграет новыми красками. Геня Моисеевна Шахнель шила лучшие бюстгальтеры по всей Казанской железной дороге и у нее не было отбоя от клиентов даже из Москвы.

 

Геня так давно и так уверенно набила руку на чужой груди, что, не стесняясь, пришивала на свои изделия бирку «Шахнель», где вместо «х» был цветочек и получалась поперхнувшаяся Шанель.

 

Если находился отважный камикадзе и глумливо спрашивал, не боится ли Геня подсиживать саму Коко, Геня, уничтожающе рассматривая нахала, отвечала: «Во-первых, эта буква „х“ неприлична в белье, а, во-вторых, это Вашей Шанеле должно быть стыдно! Мои лифчики знают и носят все, а ее шматы никто в глаза не видел!» И ведь была права...
 
Геня развернула свое дело с размахом. Два раза в году к ее калитке рано утром или когда стемнеет приезжал покоцаный рафик с надписью Школьные завтраки и нарисованным на кузове мордатым коротконогим школьником, давящимся ватрушкой размером с велосипедное колесо. Из кабины вылезал заведующий малаховским коопторгом Арон Квашис, а из кузова — два совершенно одинаковых крепких паренька, видимо отъевшихся на школьных завтраках, и часа два носили в дом Гени Моисеевна поблескивающие рыбьей чешуей плотные разноцветные рулоны дамаста и другого бельевого материала, складывая их в комнате без окон в поленницу.
 
Раз в год, обычно — весной, у гениной калитки был замечен румын, а, может, и цыган, но без кибитки и медведя, а с двумя огромными кожаными чувалами, где перекатывалось и звякало что-то непонятное. Скорее всего пуговицы всех мастей, крючки, пряжки, кнопки, ремешки и прочая бельевая упряжь.
 
По субботам Геня не работала и к ней приходили две красковские могучие бабы гладить и отпаривать, а по понедельникам — две тонкие девушки-белошвейки с монашескими бледными лицами выполнять кружевные работы. Все остальное время Геня Моисеевна принимала клиенток и титаническими усилиями ставила их грудь на место.

 

Это были времена, когда женщине еще прилично было иметь тело, и говорящий лист фанеры вызывал сочувствие, а не зависть. Тогда институт груди и других выпуклых частей тела не изжил себя окончательно, а мужская часть населения, невзирая на уровень образования или его отсутствие, национальность и финансовый статус, не пытались разглядеть даму сердца в бесполом подростке старшего школьного возраста, а с удовольствием сжимали в объятиях клиентуру Гени Моисеевны. Она же не просто упаковывала этих дам в достойную обертку, она исправляла некоторые погрешности и промахи природы и обеспечивала дамам не только высокий бюст, но и высокий старт.
 
Когда клиентура Гени Моисеевны разрослась, то к ней нередко стали заглядывать по делу не только пышногрудые дамы или прикидывающиеся ими худосочные девицы, но и местные, а иногда и московские джентльмены в поисках подходящей спутницы. Не надо только считать Геню Моисеевну сводней, ни в коем случае! Скорее, она была селекционер и справочное бюро в одном лице.
 
В чем-то она даже была провозвестником передачи «Жди меня», но с ее помощью искали не постаревших бывших родственников, а моложавых будущих. И надо сказать, что и в этой сфере деятельности мадам Шахнель не подводила: ни единым сантиметром не соврав, она четко обрисовывала интересующемуся достоинства претенденток, далеко выходя за пределы своего узкого профиля.
 
— А что, Генечка, или Роза Певзнер таки действительно такая аппетитная красотка или это дело Ваших волшебных ручек? 
 
— Шо я Вам скажу, Ефим Соломонович...Вот Ви — гинеколог, Ви все видите знутри, но кому эта интересна, кроме Вам и той женчины? Так и я. Шо я вижу — то я вижу, но хватит, шоб об етом знали я и та, шо я вижу. Я Вам просто говору: Ви берете Роза и не будете об етом жалеть. И все, шо Ви насчупаете, Вам таки да понравится. Только не рассказывайте ей, шо Ви видели ув наших общих знакомых знутри и меньше любите ее мамочка, иначе шо ув кого знутри будет знать вся Казанская железная дорога...
 
— Гень Мойсевна, вспомни, нет там у тебя татарочки хорошей лет 40-45? У Рената из Хозяйственного магазина жинка померла, четверо у него, одному не сладить, а он еще и переборчивый.... 
 
— Фазиль, из татаров я имею трох, но на Рената вкус тянет только Наиля с объемом 132. Это таки неплохо, но ниже у нее объем еще больше, несмотря шо такие короткие ноги. Пусть Ренат не сомневается, она на их успеет и за детьми, и за ним бегать и пусть его не смущает нижний объем.
 
— Генечка, дорогая, ты, пока мой заказ отшиваешь, подумай: мне пора женить сына! Леве уже 38, лысая голова и без очков меня не узнает, а все тянет. А я внуков увидеть хочу! 
 
— Миля, зесь не давит? Под мишками не туга? Твой Лева, нивроку, большой умнице, сейхл как у акадэмик, но эти девки же смотрят на вивеска! Поетому я советую тебе познакомить Лева с косой Бэлой Фрумкиной. Если не смотреть ей ув глаза близко, а еще и раздеть — это кукалке! Спрачь лёвины очки, када они будут знакомица и никто не пожалеет, даю гарантия!
 
Апофеозом гениных матримониальных талантов была удачная женитьба тогдашнего директора Малаховского рынка, старого холостяка Вагана Бадиряна. Какие только слухи о нем не ходили: и что он предпочитает школьниц, и что женщины его вообще не интересуют, чего только народ не придумывал! Но стоило Гене построить пару лифчиков историчке красковской вечерней школы, сорокалетней Аиде, как все эти сплетни рассыпались в одночасье, потому что уже через два месяца вся Малаховка и Красково плясали на их свадьбе.
 
Меньше, чем через год, Геня уже шила Аиде бюстгальтеры для кормящей матери, а через пролетевшие, как мгновение, 11 лет перед Геней уже выпячивала намечающуюся грудь их старшенькая Гаяна. Ваган сиял, как орден Андрея Первозванного, и больше никогда не повышал для односельчан стоимость аренды рыночного места, а Геня каждый праздник получала неподъемную корзину фруктов.

 

Геня Моисеевна гордо оглядывала пеструю малаховскую толпу. При той товарной убогости и бедности каждая третья женщина в Малаховке и окрестностях побывала в ловких и умелых гениных руках. Даже стоя на рынке в очереди за творогом или к бочке с молоком, Геня спиной могла определить, навалилась на нее ее счастливая клиентка или тычется неудачница в казенном белье.
 
Те, кому повезло, разворачивали плечи, высоко поднимали подбородок и трехпалубной яхтой проплывали мимо кустов сирени и покосившихся заборов, делая вид, что не замечают восторженных и голодных взглядов встречных мужчин от прыщавых юнцов до седых почтенных отцов семейства.
 
Вся генина паства, что недокормленная в войну и после, что располневшая от макаронно-картофельной диеты, была гениными стараниями рельефна, статна и одинаково головокружительна что в фас, что в профиль. И никакая бедность, пустые прилавки, холодящий ужас белья местного промышленного производства и железный занавес не смогли уничтожить привлекательность этих женщин и их ожидание счастья.
 
Гени Моисеевны давно нет. На Малаховском еврейском кладбище на сухом солнечном пригорке стоит камень, формой подозрительно напоминающий огромную, обращенную к солнцу дамскую грудь, и на нем тускло сияют вызолоченные под именем Геня Моисеевна Шахнель слова «Ты умела творить красоту». Кстати, в этой надписи в фамилии вместо буквы «х» тоже выбит цветочек, поэтому те, кто не в курсе, иногда думают, что Коко Шанель похоронена в Малаховке. Говорят, памятник Гене Моисеевне поставил директор рынка Бадирян в благодарность за свое семейное счастье. И хотя Геня была абсолютно одинокой, могила ее ухожена и там всегда стоят свежие цветы. Все-таки в Малаховке многие имели вкус и знали толк в женских достоинствах.
 
Рядом с домом, где я живу, три бельевых бутика. Чего там только нет, такое белье когда-то даже не снилось, кружева пеной вырываются из дверей на улицу! Прямо грех сверху что-то надевать! У сегодняшних девиц и дам нет проблемы оснастить свое тело.
 
Но что-то нарушилось в природе. Девочки, девушки и дамы норовят что-то в себе переделать, добавить или урезать, реновации подвергаются носы, уши, губы, скулы и, конечно, грудь.
 
Тысячи изобретателей корпят над конструкциями, которые зрительно поднимают то, что не поднимается, увеличивают то, чего нет вообще, прячут то, что утаить невозможно, разворачивают части тела в любом направлении, но счастья не прибавляется. Всё невозможно элегантно, головокружительно шикарно, безупречно и совершенно, но в глазах гаснет надежда и пульсирует обреченность.

 

Геня Моисеевна, где ты, дай уже барышням счастье!

 

 

 

 

 

 

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

7724d3f0.jpg

 

Штурм крепости

 

 

Ваныч Ваныч

 

 


Ружьё стоит три сотни. Форма мушкетёра, шпага, справка из психушки – ещё семьсот. Со всем этим можно вступить в клуб реконструкторов, приехать на битву и получить прикладом в нос.

 

Баталии происходят в старых замках при большом скоплении женщин. Современный этикет: чем короче шорты дамы, тем выше её социальный статус. Можно выбрать графиню или даже принцессу, подойти и предложить шмальнуть из мушкета. Изящно помахивая при этом справкой из психушки. Грохот от выстрела страшный. Контуженная женщина знакомится куда охотней.

Мушкетёры Преображенского полка брали крепость Куросааре. После завтрака был парад, после обеда штурм моста и стен. Ворвались во двор, захватили рынок. Чуть не полегли при взятии шашлычни. Дым, пальба, раненые ветераны падают на руки зрительниц. Селфи с дохлым мушкетёром - прекрасная память о неслучившемся.

 

Последний этап, самый волнующий - разграбление и насилие. В роли белошвеек жёны реконструкторов. Они тщательно следят за тем, кто кого насилует. Заблудившихся поправляют коромыслом. Бьют не сильно, стараясь не отбить темперамент. Насилуемые волнуются как в первый раз. Заранее готовят скалки, сковороды и другие атрибуты интимной жизни 17-го века. В Куросааре прачки и белошвейки дали такой отпор, что насильники бросили шпаги и бежали до самого гастронома. Город был взят, но все видели кем.

Для усиления личного военного обаяния можно купить пушку. К пушке женщины сами подходят, просят разрешения погладить. Ещё лучше лошадь. С конём между ног даже бурундучок кажется мужчиной.

Кто жеребца привёз на штурм, кто пушку, а Роберт - двух девушек свадебного возраста. Бойцы пытались знакомиться. Угрожали ружьём для лучшего контакта Барышни отшили мушкетёров, кирасиров, гардемаринов, комментатора и лично мэра города Куросааре. Даже солнечные лучи от них отскакивали, такие оказались неприступные. Роберт одобрительно кивал. Он обещал вернуть девиц домой не беременными. Он даже поверил в целомудрие, как высший императив.

 

Но спустился вечер, потянулись дымы и девушки пропали. У Роберта отличный нюх. Он сразу поскакал к кавалеристам. И не ошибся. Беглянки сидели в палатке рыцарей 14-го века, играли в карты. Сказали, врываться к одетым людям – верх бестактности. Роберт всё равно вытащил их за ноги, поставил вертикально, приказал отправляться в СПА и сидеть в ванной с пузырьками, пока не одумаются.

Пехотинцы с завистью смотрели на эту трагедию. Им тоже хотелось лошадей и девиц. И тогда самый опытный солдат рассказал притчу.

Одну лошадь привели в театр. Выпустили на сцену. А она написала лужу. Зрители обрадовались. Горожане редко видят природу в таких подробностях. А тут целый конь, служит в искусстве и обладает яркой актёрской позицией. Сцены всех театров наклонены под углом 8 градусов. Потому даже маленькая лужа драматично наступает на зрителя, создавая сонм дополнительных смыслов. Наша лужа не была маленькой. В оркестровой яме оживились. Скрипки иронически поглядывали на барабано-треугольник, который сидит как раз где надо и сбежать не может. Типичная жертва стихии.

Теперь, когда мы так много узнали о театре и музыке, перейдём на личности. Лошадь звали Исидорой. Самые длинные ресницы сайта «актриса.ру». Она играла офицерского коня. Ей достаточно было моргнуть, и зал замирал. Высокая, стройная, раскрепощённая.
С полпути лужа свернула к будке суфлёра. Тот вылез по пояс и пальцами стал рисовать дорожку для ручья. Зрители плюнули на сюжет, увлеклись его борьбой. У суфлёра, оказывается, опасная работа! Тут закончился первый акт, опустился занавес.

В антракте все говорили - какой успех! Натурализм и достоверность потрясают, хвала режиссёру. В лошадь, конечно, встроены шланг и грелка. Реквизиторы используют жигулёвское пиво. Именно оно цветом, запахом и пеной соответствует лошадиной моче.

Зрители знали сюжет, но с нетерпением ждали продолжения. На второе отделение почти бежали. В опере Иван Сусанин старик три часа ведёт поляков топиться. Актёры пели медленно, ходили как сквозь воду. Наконец, снова вышла лошадь. В бельэтаже захлопали, некоторые вскочили с мест, чтобы лучше видеть. Самая интересная ветка сюжета обещала развиться во что-то потрясающее. Малое дело было сделано, пришёл черёд большого, таков закон драмы. Зал замер.

 

Лошадь умело держала паузу. Держала, держала, а потом её увели. То ли не успела, то ли запаниковала. А может, режиссёр потребовал остаться в рамках аллегорий. Страшное разочарование. Будто главная оперная толстуха уплыла, не издав ни звука. Если бы не яркие места из первого акта, вспомнить было бы нечего.

Боец закончил рассказ. Слушатели выпили. У каждого дома была своя белошвейка. В зависимости от освещения она могла казаться и лошадью, и девицей. Ко мне подошла Даша, сказала, на следующую битву мы тоже едем. Будем брать Нарву. Уже заказано платье с кринолином и коромысло. Чувствую, хорошо отдохнём.

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

8f4a2fffd1.jpg

 

История одной миграции... или как утонули сто свиней

 

 

VIGO


 

Некий предприниматель отправил из Петербурга в Архангельск по железной дороге особо ценный груз - сто живых свиней. Может хрюшки были какие-то отборные, может в Архангельске со свининой напряженка, но загрузили их в вагончик и он тронулся. В Архангельске свиней встречала официальная делегация из агрохозяйства. Увы, но встретить хрюшек подобающе не удалось. Вагон был пуст. Свиньи испарились.

 

Все мы знаем, что если где-то что-то пропало, то в другом месте оно появилось. Уголовный кодекс называет это чудесное явление хищением. Свиней украли. В транспортную милицию полетело заявление со слезными мольбами вернуть поголовье хрюкающих зверей. Недолго думал следователь - где искать свиней. Долго думать закон не позволяет, три дня, в особых случаях - десять.

 

Почесал он затылок, вставил лист бумаги в пишмашинку и написал примерно следующее. "Свиньи возбужденные дорогой покинули самостоятельно вагон и, поскольку скорость была высока, отлетели от поезда на три метра".

 

Три метра от железнодорожных путей отделяют юрисдикцию местного отдела милиции, от владений транспортников. "Подписано и с плеч долой!" - воскликнул находчивый следователь и размашисто расписавшись отправил дело территориалам.

 

"Ах ты ж хитрая задница! - возмутился начальник местного РОВД. - Таких свиней подложить! А мы что, рыжие?".

 

В деле о таинственном исчезновении свиней появились новые показания. Несколько постоянных обитателей местного вытрезвителя, за сокращение срока содержания побожились на кодексе. Они своими глазами видели, как стадо свиней в количестве ровно ста штук пересекло границу их района и убежало в соседний. Папка с делом становилась всё толще.

 

В других районах свидетели рассказывали как сотня свиней, радостно похрюкивая, мигрировала по всей Ленинградской области. Район за районом сто пятачков приближались к Петербургу и вышли, наконец, к Неве. Опять нашлись свидетели.

 

- Начальник, как на духу рассказываю! Свиньи всей толпой вошли в Неву и поплыли в сторону центра! Сам удивляюсь... Порви протокол за пьянку, а?

 

Папки с показаниями наблюдавших фантастическую миграцию свиней напоминали уголовное дело неизвестного еще Ходорковского. В центре дело попало под прокурорский контроль. Вероятно, юморной прокурор решил проследить - как выкрутятся местные.

 

Дело передали дознавателю Митричу с громкоговорящим прозвищем "Отказать". Митрич-отказать потребовал поллитру, материалы дела и своего друга следователя с не менее красноречивым прозвищем "Пять-два". (См.прим.) Из-за приоткрытой двери просачивались слова, которые стесняются произносить даже гурманы русского мата. За поллитрой бегали еще дважды.

 

- И что? Как в Адмиралтейский они ушли? по Невскому? - слышался голос Митрича.

 

- А может они того...в Чечню? И там их съели? - предлагал Пять-два.

 

- В Чечню...свиньи...Ты думай что говоришь! Нам еще религиозных скандалов не хватало!


 

В кабинете Митрича часы с кукушкой отсчитывали рабочие часы. Наконец показался Митрич.

- Зови молодую и Попадью! - распорядился он. В кабинет, цокая каблуками, зашла молодая дознавательница. За ней просочился незанятый личный состав уже осведомленный о деле века. Все хотели видеть как работает Мастер. Как виртуозно и юридически изощренно он откажет в возбуждении дела.

 

Попадья - местная алкоголичка, абсолютно бесполезная агентесса всех отделов уголовного розыска в свободное от конспиративной работы время мыла полы в отделе дознания. Прозвищем "Попадья" ее наградил Митрич после того, как она окатила грязной водой местного попа, который приходил освящать отдел в свете новых указаний министра.

 

- Садись, печатай запрос! - произнес Митрич-отказать, глядя на неуставное декольте сотрудницы. Все замерли. Кукушка чирикала десять часов.

 

- В национальное бюро интерпола... - начал Митрич. Тишина в кабинете стала густой. Кукушка поперхнулась и ушла обратно. Кто-то отчетливо хрюкнул и вынырнул из кабинета. В коридоре раздался дикий гогот. - ...свидетельница Попадья... тьфу... не пиши. Пиши... свидетельница Пыдко показала, что видела, как свиньи плыли по Неве в сторону Финского залива, после чего удалились в сторону государства Финляндия. Просим сообщить... не приплывал ли к ним косяк... нет, не пиши - косяк... пиши - отара... нет, так тоже не пойдет... пиши - стадо свиней. Просим незамедлительно провести тыры-пыры мероприятия и сообщить. Всё! Попадья, метнись за поллитровкой. И пусть теперь у чухонцев голова болит! - резюмировал итог хорошо сделанной работы Митрич-отказать.

 

История могла бы и закончится, но финны, получив запрос по каналам интерпола ("спецсвязь.секретно") очень удивились. - Может это намек? Они объявили нам войну? - разбирались в коридорах правительственных зданий чиновники.

 

- Надо ответить дипломатично! - решил на правительственном заседании министр иностранных дел. "Свиньи не проплывали..." - пришел дипломатичный ответ из Финляндии по каналам интерпола ("спецсвязь.секретно").

 

- Что ж ты Митрич! На пенсию тебе пора! - пожурил "проштрафившегося" дознавателя начальник РУВД.

 

- Мне?!! На пенсию?!! Да я Берию видел! - взорвался Митрич-отказать. - Ща всё будет! Зови молодую! Все замерли в предвкушении. Митрич отправил молодую дознавательницу в неизвестное. Через час она появилась загадочно улыбаясь. Митрич-отказать достал лист бумаги и зачитал: "Такого-то числа... такого-то года... на Финском заливе дул сильный ветер и наблюдалось сильное волнение".

 

- Учитесь, салаги! - произнёс Митрич и начал диктовать постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

 

- Дул сильный ветер и, по всей вероятности, поголовье свиней в количестве девяноста девяти штук погибло в борьбе со стихией. Отказать!

 

- Митрич, а почему девяносто девять? Было же сто!?

 

- Для правдоподобия! - нелогично объяснил Митрич. - Круглые цифры подозрение вызывают..


 

------------------------------

Прим. "пять-два" - отсылка к УПК РСФСР. Статья 5, пункт 2 предусматривал прекращение уголовного дела ввиду отсутствия состава преступления.

 

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

c57517c.jpg

7f9ee592ad.jpg

 

 

Я хотел бы заказать билет на планету Транай

В один прекрасный июньский день высокий, худощавый, серьезного вида, скромно одетый молодой человек вошел в контору Межзвездного Бюро Путешествий. Он равнодушно прошел мимо яркого плаката, изображающего Праздник урожая на Марсе. Громадное фотопанно танцующих лесов на Триганиуме не привлекло его взгляда. Он оставил без внимания и несколько двусмысленную картину обряда рассвета на планете Опиукус-II и подошел к столу агента.

 

- Я хотел бы заказать билет на планету Транай, - сказал молодой человек.

 

Агент закрыл журнал "Полезные изобретения", который он читал, и сдвинул брови.

- Транай? Транай? Это, кажется, одна из лун Кента-IV?

 

- Нет, - ответил молодой человек. - Транай - планета, обращающаяся вокруг звезды, носящей то же название. Я хочу туда съездить.

 

- Никогда о ней не слышал. - Агент взял с полки Звездный каталог, туристскую звездную карту и справочник под названием "Редкие межпланетные маршруты".

- Так, - сказал агент уверенным голосом. - Каждый день приходится узнавать что-то новое. Значит, вы хотите заказать билет на планету Транай, мистер...

 

- Гудмэн. Марвин Гудмэн.

 

- Гудмэн... Так вот, оказывается, Транай - одна из самых далеких от Земли планет, на краю Млечного Пути. Туда никто не ездит.

 

- Знаю. Вы оформите мне проезд? - спросил Гудмэн, и в голосе его послышалось подавляемое волнение.

 

Агент покачал головой:

- Никаких шансов. Даже нон-скеды не забираются так далеко.

 

- До какого ближайшего пункта вы можете меня отправить?

 

Агент подкупающее улыбнулся:

- Зачем об этом беспокоиться? Я могу направить вас на планету, на которой будет все, чем располагает Транай, плюс такие дополнительные преимущества, как быстрое сообщение, сниженные цены, комфортабельные отели, экскурсии...

 

- Я еду на Транай, - угрюмо сказал Гудмэн.

 

- Но туда невозможно добраться, терпеливо начал объяснять агент, - Что вы рассчитываете там найти? Возможно, я мог бы помочь.

 

- Вы можете помочь мне, оформив билет хотя бы до...

 

- Вы ищете приключений? - перебил его агент, быстро окинув взглядом тощую сутулую фигуру Гудмэна. - Могу предложить планету Африканус-II, доисторический мир, населенный дикими племенами, саблезубыми тиграми, человекоядными папоротниками; там есть зыбучие пески, действующие вулканы, птеродактили и все такое прочее. Экспедиции отправляются из Нью-Йорка каждый пятый день, причем максимальный риск сочетается с абсолютной безопасностью. Вам гарантируется голова динозавра, иначе мы возвращаем деньги назад.

 

- Транай, - сказал Гудмэн.

 

- Гм, - клерк оценивающе взглянул на упрямо сжатый рот и немигающие глаза клиента. - Возможно, вам надоели пуританские правила на Земле? Тогда позвольте предложить вам путешествие на Альмагордо-III - "Жемчужину южного звездного пояса". Наш десятидневный тур в кредит предусматривает посещение таинственного альмагордийского туземного квартала, восьми ночных клубов (первая рюмка за счет фирмы), осмотр цинталовой фабрики, где вы сможете с колоссальной скидкой купить настоящие цинталовые пояса, обувь и бумажники, а также осмотр двух винных заводов. Девушки на Альмагордо красивы, жизнерадостны и обезоруживающе наивны. Они считают туристов высшим и наиболее желанным типом человеческих существ. Кроме того...

 

- Транай, - повторил Гудмэн. До какого ближайшего пункта вы можете меня доставить?

 

Клерк нехотя вытащил стопку билетов.

- Вы можете долететь на "Королеве созвездий" до планеты Легис-II, затем пересесть на "Галактическую красавицу", которая доставит вас на Оуме. Там придется сделать пересадку на местный корабль, который останавливается на Мачанге, Инчанге, Панканге, Лекунге и Ойстере и высадит вас на Тунг-Брадаре IV, если не потерпит аварию в пути. Затем на нон-скеде вы пересечете Галактический вихрь (если удастся) и прибудете на Алумсридгию, откуда почтовая ракета летает до Белисморанти. Я слышал, что почтовая ракета все еще там курсирует. Таким образом, вы проделаете полпути, а дальше доберетесь сами.

 

- Отлично, - сказал Гудмэн. - Вы сможете приготовить необходимые бумаги к вечеру?

 

Агент кивнул.

- Мистер Гудмэн, - спросил он в отчаянии, - все-таки, что это за место - Транай?

 

На лице Гудмэна появилась блаженная улыбка.

- Утопия, - сказал он.

 

Особый транайский

Марвин Гудмэн прожил большую часть жизни в небольшом городе Сикирке (штат Нью-Джерси), которым в течение почти пятидесяти лет управляли сменяющие друг друга политические боссы. Большинство граждан Сикирка равнодушно относилось к коррупции среди всех слоев государственных служащих, игорным домам, баталиям уличных шаек, пьянству среди молодежи.

 

Они апатично наблюдали, как разрушаются их дороги, лопаются старые водопроводные трубы, выходят из строя электростанции и разваливаются их обветшалые жилые здания, в то время как боссы строят новые большие дома, новые большие плавательные бассейны и утепленные конюшни. Люди к этому привыкли. Но только не Гудмэн.

 

Прирожденный борец за справедливость, он писал разоблачительные статьи, которые нигде не печатались, посылал в Конгресс письма, которые никем не читались, поддерживал честных кандидатов, которые никогда не избирались. Он основал "Лигу городского благоустройства", организацию "Граждане против гангстеризма", "Союз граждан за честные полицейские силы", "Ассоциацию борьбы с азартными играми", "Комитет равных возможностей для женщин" и дюжину других организаций.

 

Его усилия были безрезультатны. Апатичные горожане не интересовались этими вопросами. Политиканы открыто над ним смеялись, а Гудмэн не терпел насмешек над собой. В дополнение ко всем бедам его невеста ушла к горластому молодому человеку, который носил яркий спортивный пиджак и единственное достоинство которого заключалось в том, что он владел контрольным пакетом акций Сикиркской строительной корпорации.

 

Это был тяжелый удар. По-видимому, девушку Марвина не беспокоил тот факт, что Сикиркская строительная корпорация подмешивала непомерное количество песка в бетон и выпускала стальные балки на несколько дюймов уже стандарта. Невеста сказала как-то Гудмэну: "Боже мой, Марвин, ну и что такого? Так все делают. Нужно быть реалистом".

 

Гудмэн не собирался быть реалистом. Он сразу же ретировался в "Лунный бар" Эдди, где за рюмкой начал взвешивать привлекательные стороны травяного шалаша в зеленом аду Венеры.

 

В бар вошел старик с ястребиным лицом, державшийся очень прямо. По его тяжелой поступи человека, отвыкшего от земного притяжения, по бледному лицу, радиационным ожогам и пронзительным серым глазам Гудмэн определил, что это космический пилот.

- "Особый транайский", Сэм, - бросил бармену старый астронавт.

 

- Сию минуту, капитан Сэвидж, - ответил бармен.

 

- "Транайский"? - невольно вырвалось у Гудмэна.

 

- "Транайский", - сказал капитан. - Видно, никогда не слыхал о такой планете, сынок?

 

- Нет, сэр, - признался Гудмэн.

 

- Так вот, сынок, - сказал капитан Сэвидж. - что-то меня тянет на разговор сегодня, поэтому расскажу-ка я тебе о благословенной планете Транай, там, далеко за Галактическим Вихрем. Глаза капитана затуманились, и улыбка согрела угрюмо сжатые губы.

 

- В те годы мы были железными людьми, управлявшими стальными кораблями. Джонни Кавано, и Фрог Ларсен, и я пробрались бы в самый ад ради тонны терганиума. Да, и споили бы самого Вельзевула, если бы в экипаже не хватало людей. То были времена, когда от космической цинги умирал каждый третий и тень Большого Дэна Макклинтока витала над космическими трассами. Молл Гэнн тогда еще хозяйничала в трактире "Красный петух" на астероиде 342-АА, заламывала по пятьсот земных долларов за кружку пива, и люди давали, потому что это было единственное заведение на десять миллиардов миль в округе. В те дни шайка скарбиков еще промышляла вдоль Звездного Пояса, а корабли, направлявшиеся на Проденгум, должны были лететь по страшной Прогнутой Стрелке. Так что можешь себе представить, сынок, что я почувствовал, когда однажды высадился на Транае.

 

Гудмэн слушал, как старый капитан рисовал картину той великой эпохи, когда хрупкие корабли бросали вызов железному небу, стремясь ввысь, в пространство, вечно туда - к дальним границам Галактики.

Там-то, на краю Великого Ничто, и находилась планета Транай.

 

Транай, где найден смысл существования и где люди уже не прикованы к Колесу! Транай - обильная, миролюбивая, процветающая, счастливая страна, населенная не святыми, не скептиками, не интеллектуалами, а людьми обычными, которые достигли Утопии.

 

В течение часа капитан Сэвидж рассказывал о многообразных чудесах планеты Транай. Закончив, он пожаловался на сухость в горле. "Космический катар", назвал он это состояние, и Гудмэн заказал ему еще один "Транайский особый" и один для себя. Потягивая экзотическую буро-зеленую смесь, Гудмэн погрузился в мечтания.

 

Наконец он мягко спросил:

- Почему бы вам не вернуться назад, капитан?

 

Старик покачал головой.

- Космический радикулит. Я застрял на Земле навсегда. В те дни мы понятия не имели о современной медицине. Теперь я гожусь лишь на сухопутную работу.

 

- А что вы сейчас делаете?

 

- Работаю десятником в Сикиркской строительной корпорации, - вздохнул старик. - Это я, который когда-то командовал пятидесятитрубным клипером... Ох, уж как эти люди делают бетон! Может быть, еще по маленькой в честь красавицы Транай?

 

Они еще несколько раз выпили по маленькой. Когда Гудмэн покидал бар, дело было решено. Где-то там, во Вселенной, найден модус вивенди, реальное осуществление древней мечты человека об идеальном обществе.

На меньшее он бы не согласился.

 

На следующий день он уволился с завода роботов в Ист-Косте, где работал конструктором, и забрал свои сбережения из банка.

 

Он отправлялся на Транай.

 

Добро пожаловать на Транай

На "Королеве созвездий" он долетел до Легис-11, а затем на "Галактической красавице" - до Оуме. Сделав остановки на Мачанге, Инчанге, Панканге, Лекунге и Ойстере, которые оказались убогими местечками, он достиг Тунг-Брадара-IV. Без всяких инцидентов он пролетел сквозь Галактический Вихрь и, наконец, добрался до Белисморанти, где кончалась сфера влияния Земли.

 

За фантастическую сумму лайнер местной компании перевез его на Дваста-II, откуда на грузовой ракете он миновал планеты Севес, Олго и Ми и прибыл на двойную планету Мванти. Там он застрял на три месяца, но использовал это время, чтобы пройти гипнопедический курс транайского языка. Наконец, он нанял летчика, который доставил его на планету Динг.

 

На Динге он был арестован как хигастомеритреанский шпион, однако ему удалось бежать в грузовом отсеке ракеты, возившей руду для г'Мори. На г'Мори ему пришлось лечиться от обморожения, теплового удара и поверхностных радиационных ожогов. Там же он договорился о перелете на Транай.

 

Он уже отчаялся и не верил, что попадет к месту назначения, когда корабль пронесся мимо лун Доэ и Ри и опустился в порту планеты Транай.

 

Когда открылись шлюзы, Гудмэн ощутил глубокую депрессию. Частично она объяснялась усталостью, неизбежной после такого путешествия. Но была и другая причина: его внезапно охватил страх оттого, что Транай может оказаться химерой.

 

Он пересек всю Галактику, поверив на слово старому космическому летчику, Теперь его повесть звучала уже не столь убедительно. Скорее можно поверить в существование Эльдорадо, чем планеты Транай, к которой его так влекло.

 

Он сошел с корабля. Порт Транай казался довольно приятным городком. Улицы полны народу, в магазинах много товаров. Мужчины похожи на обычных людей. Женщины весьма привлекательны.

 

И все же он почувствовал что-то странное, что-то неуловимо, но в то же время ощутимо необычное. Вскоре он понял, в чем дело.

 

Ему попадалось по крайней мере десять мужчин на каждую женщину, и что более странно: все женщины, которых он видел, были моложе 18 или старше 35 лет. Что же случилось с женщинами от 18 до 35? Наложено ли какое-то табу на их появление в общественных местах? Или виной тому эпидемия?

 

Надо подождать, вскоре он все узнает. Он направился в Идриг-Билдинг, где помещались все правительственные учреждения планеты, и представился в канцелярии министра по делам иноземцев. Его сразу провели к министру.

 

Кабинет был небольшой и очень заставленный, на стенах синели странные потеки. Что сразу поразило Гудмэна, так это дальнобойная винтовка с глушителем и телескопическим прицелом, которая зловеще висела на стене. Однако раздумывать над этим было некогда, так как министр вскочил с кресла и энергично пожал ему руку.

 

Министр был полным веселым мужчиной лет пятидесяти. На шее у него висел небольшой медальон с гербом планеты Транай: молния, раскалывающая початок кукурузы. Гудмэн правильно определил, что это официальный знак власти.

 

- Добро пожаловать на Транай, сердечно приветствовал его министр.

 

Он смахнул кипу бумаг с кресла и пригласил Гудмэна сесть.

 

- Господин министр... - официально начал Гудмэн по-транайски.

 

- Ден Мелит. Зовите меня просто Ден. Мы здесь не любим официальщины. Кладите ноги на стол и располагайтесь, как у себя дома. Сигару?

 

- Нет, спасибо, - сказал Гудмэн слегка ошарашенный. - Мистер... эээ... Ден, я приехал с планеты Земля, о которой вы, возможно, слышали.

 

- Конечно, слышал, - сказал министр. - Довольно нервное, суетливое место, не правда? Конечно, не хочу вас обидеть.

 

- Да-да. Я придерживаюсь того мнения о Земле. Причина, по которой я приехал... - Гудмэн запнулся, надеясь, что он не выглядит слишком глупо. - В общем, я слыхал кое-что о планете Транай. И, поразмыслив, пришел выводу, что все это, наверно, сказки. Но если вы не возражаете, я бы хотел задать несколько вопросов.

 

- Спрашивайте что угодно, - великодушно сказал Мелит. - Можете рассчитывать на откровенный ответ.

 

- Спасибо. Я слышал, что на Транае не было войн уже в течение четырехсот лет.

 

- Шестисот лет, - поправил его Мелит. - Нет, и не предвидится.

 

- Кто-то мне сказал, что на Транае нет преступности.

 

- Верно.

 

- И поэтому здесь нет полиции, судов, судей, шерифов, судебных приставов, палачей, правительственных следователей. Нет ни тюрем, ни исправительных домов, ни других мест заключения.

 

- Мы в них просто не нуждаемся, - объяснил Мелит, - потому что у нас не совершается преступлений.

 

- Я слышал, - сказал Гудмэн, - что на Транае нет нищеты.

 

- О нищете и я не слыхивал, - сказал весело Мелит. - Вы уверены, что не хотите сигару?

 

- Нет, спасибо. - Гудмэн в возбуждении наклонился вперед. - Я так понимаю, что вы создали стабильную экономику без обращения к социалистическим, коммунистическим, фашистским или бюрократическим методам.

 

- Совершенно верно, - сказал Мелит.

 

- То есть ваше общество являет я обществом свободного предпринимательства, где процветает частная инициатива, а функции власти сведены к абсолютному минимуму.

 

Мелит кивнул.

- В основном на правительство возложены второстепенные функции: забота о престарелых, украшение ландшафта.

 

- Верно ли, что вы открыли способ распределения богатств без вмешательства правительства, даже без налогов - способ, основанный только на индивидуальном желании? - настойчиво интересовался Гудмэн.

 

- Да, конечно.

 

- Правда ли, что правительство Траная не знает коррупции?

 

- Никакой, - сказал Мелит, - видимо, по этой причине нам очень трудно уговаривать людей заниматься государственной деятельностью.

 

- Значит, капитан Сэвидж был прав! - воскликнул Гудмэн, который уже не мог сдерживаться. - Вот она, Утопия!

 

- Нам здесь нравится, - сказал Мелит.

 

Гудмэн глубоко вздохнул и спросил:

- А можно мне здесь остаться?

 

- Почему бы и нет? - Мелит вытащил анкету. - У нас нет иммиграционных ограничений. Скажите, какая у вас профессия?

 

- На Земле я был конструктором роботов.

 

- В этой области возможностей я работы много. - Мелит начал заполнять анкету. Его перо выдавило чернильную кляксу. Министр небрежно кинул ручку в стену. Она разбилась, оставив после себя еще один синий потек.

 

- Анкету заполним в следующий раз, - сказал он. - Я сейчас не в настроении этим заниматься - Он откинулся на спинку кресла. - Хочу вам дать один совет. Здесь, на Транае, мы считаем, что довольно близко подошли к Утопии, как вы выразились. Но наше государство нельзя назвать высокоорганизованным. У нас нет сложного кодекса законов. Мы живем, придерживаясь нескольких неписаных законов, или обычаев, если хотите. Вы сами узнаете, в чем они заключаются. Хочу вам посоветовать, это, конечно, не приказ, их соблюдать.

 

- Конечно, я буду это делать, - с чувством сказал Гудмэн. - Могу вас заверить, сэр, что я не имею намерения угрожать какой-либо сфере вашего рая.

 

- О, я не беспокоюсь насчет нас, - весело улыбнулся Мелит. - Я имел в виду вашу собственную безопасность. Возможно, моя жена тоже захочет вам что-либо посоветовать.

 

Он нажал большую красную кнопку на письменном столе. Перед ними возникло голубоватое сияние. Сияние материализовалось в красивую молодую женщину.

 

- Доброе утро, дорогой, - сказала она Мелиту.

 

- Скоро вечер, - сказал Мелит. - Дорогая, этот юноша прилетел с самой Земли и хочет жить на Транае. Я ему дал обычные советы. Можем ли мы что-нибудь еще для него сделать?

 

Госпожа Мелит немножко подумала и потом спросила Гудмэна:

- Вы женаты?

 

- Нет, мадам, - ответил Гудмэн.

 

- В таком случае ему надо познакомиться с хорошей девушкой, - сказала г-жа Мелит мужу. - Холостая жизнь не поощряется на Транае, хотя она, безусловно, не запрещена. Подождите... Как насчет той симпатичной Дриганти?

 

- Она помолвлена, - сказал Мелит.

 

- В самом деле? Неужели я так долго находилась в стасисе? Дорогой, это не слишком разумно с твоей стороны.

 

- Я был занят, - извиняющимся тоном сказал Мелит.

 

- А как насчет Мины Вензис?

 

- Не его тип.

 

- Жанна Влэй?

 

- Отлично! - Мелит подмигнул Гудмэну. - Очаровательная молодая женщина.

 

Он вынул новую ручку из ящика стола, записал на бумажке адрес и протянул его Гудмэну.

- Жена позвонит ей, чтобы она вас ждала завтра.

 

- И обязательно как-нибудь заходите к нам на обед, - сказала г-жа Мелит.

 

- С удовольствием, - ответил Гудмэн, у которого кружилась голова.

 

- Рада была с вами познакомиться.

 

Тут Мелит нажал красную кнопку. Г-жа Мелит пропала в голубом сиянии.

 

- Пора закрывать, - заметил Мелит, взглянув на часы. - Перерабатывать нельзя, не то люди станут болтать. Заходите как-нибудь, и мы заполним анкеты. Вообще вам, конечно, следовало бы нанести визит Верховному Президенту Боргу в Национальный дворец. Или он сам вас посетит. Только смотрите, чтобы эта старая лиса вас не обманула, и не забудьте насчет Жанны.

 

Он хитро подмигнул Гудмэну и проводил его до двери.

 

Через несколько секунд Гудмэн очутился один на тротуаре.

- Это Утопия, - сказал он себе. Настоящая, действительная, стопроцентная Утопия.

 

Правда, она была не лишена странностей.

 

Хотите стать Верховным Президентом?

Гудмэн пообедал в небольшом ресторане, а затем устроился в отеле неподалеку. Приветливый дежурный проводил его в номер, где Гудмэн сразу же растянулся на постели. Он устало потер глаза, пытаясь разобраться в своих впечатлениях. Столько событий за один день - и уже много непонятного.

 

Например, соотношение мужчин и женщин. Он собирался спросить об этом Мелита.

 

Но, возможно, у Мелита и не стоило спрашивать, потому что он сам был со странностями. Например, почему он кидал ручки в стену? Разве такое может позволить себе зрелый и ответственный государственный деятель? К тому же жена Мелита...

 

Гудмэн уже догадался, что г-жа Мелит вышла из дерсин-стасисного поля; он узнал характерно голубое сияние. Дерсин-поле применялось и на Земле. Иногда были веские медицинские причины для того, чтобы прекратить на время всякую деятельность организма, рост и распад. Например, если пациенту требовалась особая вакцина, которую можно было достать лишь на Марсе, такого человека просто-напросто помещали в стасисное поле, пока не прибывала вакцина.

 

Однако на Земле только дипломированные врачи могли экспериментировать с этим полем. Использование его без разрешения строго каралось.

 

Гудмэн никогда не слышал, чтобы в этом поле держали жен.

 

Однако если все жены на Транае содержатся в стасисном поле, это объясняло отсутствие женщин между 18 и 35 годами, а также явное преобладание мужчин.

 

Но в чем причина этой электромагнитной паранджи?

 

И еще одна вещь беспокоила Гудмэна. Не столь уж важная, но не совсем приятная.

 

Винтовка, висевшая у Мелита на стене.

 

Может быть, он охотник? Значит, на крупную дичь. Или занимается спортивной стрельбой? Но к чему тогда телескопический прицел? И глушитель? Почему он держит винтовку в кабинете?

 

В конце концов, решил Гудмэн, все это не имеет значения: так, мелкие причуды, которые будут проясняться по мере того, как он будет жить здесь. Нельзя ожидать, что он получит немедленное и полное объяснение всему, что творится на этой, между прочим, чужой планете.

 

Он уже засыпал, когда услышал стук в дверь.

- Войдите, - сказал он.

 

Небольшого роста человек с серым лицом, озираясь по сторонам, вбежал в комнату и захлопнул дверь.

- Это вы прилетели с Земли?

 

- Да.

 

- Я так и решил, что найду вас здесь, - сказал маленький человек с довольной улыбкой. - Отыскал сразу же. Собираетесь пожить на Транае?

 

- Я остаюсь навсегда.

 

- Отлично, - сказал человек. - Хотите стать Верховным Президентом?

 

- Что?

 

- Хорошая зарплата, сокращенный рабочий день, и всего лишь на один год. Вы похожи на человека, принимающего интересы общественности близко к сердцу, - весело говорил незнакомец. - Так как же вы решите?

 

Гудмэн не знал, что ответить.

- Вы хотите сказать, - изумленно спросил он, - что ни за что ни про что предлагаете мне высший пост в этом государстве?

 

- Что значит "ни за что ни про что"? - обиделся незнакомец. - Вы что думаете, мы предлагаем пост Верховного Президента первому встречному? Такое предложение - большая честь.

 

- Я не хотел....

 

- А вы, как житель Земли, очень подходите для этого поста.

 

- Почему?

 

- Общеизвестно, что жители Земли любят власть. Мы, транайцы, власть не любим, вот и все. Слишком много возни.

 

Оказывается, так просто. Кровь реформатора вскипела в жилах Гудмзна. Хоть Транай и идеальная планета, здесь кое-что можно усовершенствовать. Он вдруг представил себя правителем Утопии, который осуществляет великую миссию улучшения самого совершенства. Однако чувство осторожности помешало ему принять предложение сразу. А вдруг незнакомец - сумасшедший?

 

- Спасибо за ваше предложение, - сказал Гудмэн. - Но мне нужно подумать. Возможно, я переговорю с нынешним Президентом, чтобы узнать о характере работы.

 

- А как вы считаете, для чего здесь я? - воскликнул маленький человечек. - Я и есть Верховный Президент Борг. - Только сейчас Гудмэн заметил официальный медальон на шее у незнакомца.

- Сообщите мне ваше решение. Я буду в Национальном дворце.

 

Борг пожал Гудмэну руку и отбыл. Гудмэн подождал пять минут и позвонил портье:

- Кто это был?

 

- Верховный Президент Борг, - сказал портье. - Вы согласились?

 

Гудмэн пожал плечами. Он неожиданно понял, что ему предстоит еще многое выяснить о планете Транай.

 

Чтобы робот функционировал еще медленнее

На следующее утро Гудмэн составил алфавитный список местных заводов по изготовлению роботов и пошел искать работу. К своему удивлению, место он нашел себе сразу. На огромном заводе домашних роботов фирмы "Аббаг" его приняли на работу, лишь бегло взглянув на документы.

 

Его новый начальник мистер Аббаг был невысокого роста энергичный человек с копной седых волос.

- Рад заполучить землянина, - сказал Аббаг. - Насколько я слышал, вы изобретательный народ, а это нам и нужно. Буду откровенен с вами, Гудмэн, я надеюсь с выгодой использовать ваши необычные взгляды. Дело в том, что мы зашли в тупик.

 

- Техническая проблема? - спросил Гудмэн.

 

- Я вам покажу. - Аббаг повел Гудмэна через прессовую, обжиговую, рентгеноскопию, сборочный цех и, наконец, в испытательный зал. Он был устроен в виде комбинированной кухни и гостиной. Вдоль стены стояло около десятка роботов.

 

- Попробуйте - предложил Аббаг.

 

Гудмэн подошел к ближайшему роботу и взглянул на пульт управления. Все довольно просто, никаких премудростей. Он заставил машину проделать обычный набор действий: поднимать различные предметы, мыть сковородки и посуду, сервировать стол. Реакции робота были довольно точными, но ужасно медленными. На Земле замедленные реакции были ликвидированы сотню лет назад. Очевидно, в этом отношении на Транае отстали.

 

- Вроде медленно, - осторожно сказал Гудмэн.

 

- Вы правы, - сказал Аббаг. - Очень медленно. Лично я считаю, что все как надо. Однако, как утверждает наш отдел сбыта, потребители желают, чтобы робот функционировал еще медленнее.

 

- Что?

 

- Глупо, не правда ли? - задумчиво сказал Аббаг. - Мы потеряем деньги, если будем еще больше его замедлять. Взгляните на его внутренности.

 

Гудмэн открыл заднюю панель, обнажилась масса спутанных проводов. Разобраться было нетрудно. Робот был построен точно так же, как и современные машины на Земле, с использованием обычных недорогих высокоскоростных передач. Однако в механизм были включены специальные реле для замедления сигналов, блоки ослабления импульсов и редукторы.

 

- Скажите, - сердито спросил Аббаг, - разве мы можем замедлить его еще больше без удорожания стоимости в два раза и увеличения размеров в три? Не представляю, какое разусовершенствование от нас потребуют в следующий раз.

 

Гудмэн силился понять образ мыслей собеседника и концепцию "разусовершенствования" машины.

 

На Земле всегда стремились к созданию робота с более быстрыми, плавными и точными реакциями. Сомневаться в мудрости такой задачи не приходилось. Он в ней и не сомневался.

 

- Но это еще не все, - продолжал жаловаться Аббаг. - Новая пластмасса, которую мы разработали для данной модели, катализируется или что-то в этом роде. Смотрите.

 

Он подошел к роботу и ударил его ногой в живот. Пластмассовый корпус прогнулся, как жесть... Аббаг ударил еще раз. Пластмасса еще больше вогнулась, робот заскрипел, а лампочки его жалобно замигали. С третьего удара корпус развалился. Внутренности взорвались с оглушительным шумом и разлетелись по всему полу.

 

- Не очень-то он крепок, - сказал Гудмэн.

 

- Чересчур крепок. Он должен разбиваться вдребезги от первого же удара. Наши покупатели не почувствуют удовлетворения, ушибая ноги о его корпус. Но скажите, как мне разработать пластмассу, которая выдержит обычные воздействия (нельзя же, чтобы роботы случайно разваливались) и в то же время разлетится на куски, когда этого пожелает владелец?

 

- Подождите, - запротестовал Гудмэн. - Давайте объяснимся. Вы сознательно замедляете своих роботов, чтобы они раздражали людей, а люди их за это уничтожали?

 

Аббаг поднял брови:

- Вот именно!

 

- Почему?

 

- Вы здесь новичок, - сказал Аббаг. - А это известно каждому ребенку. Это же основа основ.

 

- Я был бы благодарен за разъяснение.

 

Аббаг вздохнул.

- Ну, прежде всего вы, конечно, понимаете, что любой механизм является источником раздражения. У людей непоколебимое затаенное недоверие к машинам. Психологи называют это инстинктивной реакцией жизни на псевдожизнь. Вы согласны?

 

Марвин Гудмэн припомнил книги, которые он читал о бунте машин, о кибернетическом мозге, завоевавшем мир, о восстании андроидов и т. д. Он вспомнил забавные происшествия, о которых писали газеты, как, например, о человеке, который расстрелял свой телевизор, или разбил тостер о стену, или "расправился" с автомобилем. Он вспомнил враждебность, сквозившую в анекдотах о роботах.

 

- С этим, пожалуй, я могу согласиться, - сказал Гудмэн.

 

- Тогда позвольте мне вернуться к исходному тезису, - педантично продолжал Аббаг. - Любая машина является источником раздражения. Чем лучше машина работает, тем сильнее чувство раздражения, которое она вызывает. Таким образом, мы логически приходим к тому, что отлично работающая машина - источник чувства досады, подавляемых обид, потери самоуважения...

 

- Стойте! - взмолился Гудмэн. - Это уж слишком!

 

- ...а также шизофренических фантазий, - беспощадно докончил Аббаг. - Однако для развитой экономики машины необходимы. Поэтому наилучшим и гуманным решением вопроса будет использование плохо работающих машин.

 

- Я не согласен.

 

- Но это очевидно. На Земле ваши машины работают в оптимальном режиме, создавая чувство неполноценности у тех, кто ими управляет. К сожалению, у вас существует мазохистское племенное табу против разрушения машин. Результат? Общий трепет перед священной и сверхчеловечески эффективной Машиной, что приводит к поиску объекта для проявления агрессивных наклонностей. Обычно таковым бывает жена или друг. Ситуация не очень веселая. Конечно, можно предположить, что ваша система эффективна в переводе на робото-часы, однако в плане долгосрочных интересов здоровья и благополучия она чрезвычайно беспомощна.

 

- Вы уверены....

 

- Человек - животное беспокойное. На Транае мы даем конкретный выход этому беспокойству и открываем клапан для многих проявлений чувств разочарования. Стоит человеку вскипеть и - трах! Он срывает свою злость на роботе. Налицо мгновенное и целительное освобождение от сильного напряжения, что ведет к благотворному и реальному ощущению превосходства над простой машиной, здоровому притоку адреналина в кровь; кроме того, это способствует индустриальному прогрессу на планете, так как человек пойдет в магазин и купит нового робота. И, в конце концов, что он такого совершил? Он не избил жену, не покончил с собой, не объявил войну, не изобрел новое оружие, не прибегнул к обычным средствам освобождения от агрессивных инстинктов. Он просто разбил недорогой робот, который можно немедленно заменить.

 

- Мне необходимо время, чтобы все понять, - признался Гудмэн.

 

- Конечно. Я уверен, что вы принесете здесь пользу, Гудмэн. Подумайте над тем, что я вам рассказал, и попытайтесь разработать какой-нибудь недорогой способ разусовершенствования этого робота.

 

Гудмэн обдумывал эту проблему в течение всего остатка дня, однако он не мог сразу приспособить свое мышление к идее создания худшего варианта машины. Это отдавало святотатством. Он кончил работу в половине шестого недовольный собой, однако полный решимости добиться успеха или неуспеха, в зависимости от того, как на это дело посмотреть.

 

Дерсин-поле

Быстро поужинав в одиночестве, Гудмэн решил нанести визит Жанне Влэй. Ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, он вдруг почувствовал сильное желание найти что-нибудь приятное и несложное в этой непростой Утопии.

 

Возможно, у Жанны Влэй он найдет ответ.

 

Дом семьи Влэй был в нескольких кварталах от отеля, и он решил пройтись пешком.

 

Главная беда заключалась в том, что он имел свое собственное представление об Утопии, и было трудно согласовать эти идеи со здешней реальностью. Раньше он рисовал себе пасторальный пейзаж, планету, жители которой живут в небольших милых деревушках, бродят по улицам в ниспадающих одеждах, такие мудрые, нежные и все понимающие. Дети играют в лучах золотистого солнца, молодые люди танцуют на деревенской площади.

 

Как глупо! Вместо действительности он представлял себе картинку, стилизованные позы вместо безостановочного движения жизни. Живые люди не могли бы так существовать, даже если предположить, что они этого желали. В таком случае они бы перестали быть живыми.

 

Он подошел к дому семьи Влэй и остановился в нерешительности. Что ждет его здесь? С какими чужеземными (хотя, безусловно, утопическими) обычаями он сейчас столкнется?

 

Он чуть было не повернул вспять. Однако перспектива провести долгий вечер одному в номере отеля показалась ему невыносимой. Стиснув зубы, он нажал на кнопку звонка.

 

Дверь открыл рыжий мужчина среднего роста, средних лет.

- Ах, вы, наверное, тот землянин. Жанна сейчас будет. Проходите и познакомьтесь с моей супругой.

 

Он провел Гудмэна в приятно обставленную гостиную, нажал красную кнопку на стене. На этот раз Гудмэна не испугало голубое сияние дерсин-поля. В конце концов дело транайцев, как обращаться со своими женами.

 

Привлекательная женщина лет двадцати восьми выступила из дымки.

 

- Дорогая, - сказал рыжий. - Познакомься с мистером Гудмэном с Земли.

 

- Рада вас видеть, - сказала г-жа Влэй. - Хотите что-нибудь выпить?

 

Гудмэн кивнул. Влэй указал на удобное кресло. Через минуту супруга внесла поднос с холодными напитками и присела.

- Так, значит, вы с планеты Земля, - сказал мистер Влэй. - Нервное, суетливое место, не так ли? Все куда-то спешат.

 

- Да, примерно так, - согласился Гудмэн.

 

- У нас вам понравится. Мы умеем жить. Все дело в том...

 

На лестнице послышалось шуршание юбок. Гудмэн поднялся.

 

- Мистер Гудмэн, это наша дочь Жанна, - сказала г-жа Влэй.

 

Волосы Жанны были цвета сверхновой из созвездия Цирцеи, глаза немыслимо голубого оттенка осеннего неба над планетой Альго II, губы - нежно-розовые, цвета газовой струи из сопла реактивного двигателя Скарсклотт-Тэрнера, нос...

 

Астрономические эпитеты Гудмэна иссякли, да и вряд ли они были подходящими. Жанна была стройная и удивительно красивая блондинка, и Гудмэна внезапно охватило чувство радости оттого, что он пересек всю Галактику ради планеты Транай.

 

- Идите, дети, повеселитесь, - сказала г-жа Влэй.

 

- Не задерживайтесь поздно, - сказал Жанне мистер Влэй.

Так на Земле родители говорят своим детям.

 

Свидание было как свидание. Они посетили недорогой ночной клуб, танцевали, немного выпили, много разговаривали. Гудмэн поразился общности их вкусов. Жанна соглашалась со всем, что он говорил. Было приятно обнаружить глубокий ум у такой красивой девушки.

 

У нее дух захватило от рассказа об опасностях, с которыми он столкнулся во время полета через Галактику. Она давно слышала, что жители Земли по натуре искатели приключений (хотя и очень нервозны), однако риск, которому подвергался Гудмэн, не поддавался ее пониманию.

 

Мурашки пробежали у нее по спине, когда она услышала о гибельном Галактическом Вихре. Раскрыв глаза, она внимала истории о страшной Прогнутой Стрелке, где кровожадные скарбики охотились вдоль Звездного Пояса, прячась в адских закоулках Проденгума. Как сказал ей Марвин, земляне были железными людьми в стальных кораблях, которые бросали вызов Великому Ничто.

 

Жанна обрела речь, лишь услышав сообщение Гудмэна о том, что кружка пива в трактире Молл Рзнн "Красный петух" на астероиде 342-АА стоила пятьсот земных долларов.

 

- Наверное, вы испытывали большую жажду, - задумчиво сказала она.

 

- Не очень, - сказал Гудмэн. - Просто деньги там ничего не значат.

 

- Понимаю, но не лучше ли было бы сохранить эти деньги? Я имею в виду, что когда-нибудь у вас будут жена и дети... - Она покраснела.

 

Гудмэн уверенно сказал:

- Ну, эта часть моей жизни позади. Я женюсь и обоснуюсь здесь, на Транае.

 

- Прекрасно! - воскликнула она.

 

Вечер очень удался.

 

Гудмэн поводил Жанну домой, пока еще не было поздно, и назначил ей свидание на следующий вечер. Осмелев от собственных рассказов, он поцеловал ее в щеку. Она не отстранилась, но Гудмэн деликатно не использовал это преимущество.

 

- До завтра, - улыбнулась она, закрывая дверь.

 

Он пошел пешком, ощущая необыкновенную легкость. Жанна, Жанна! Неужели он уже влюбился? А почему бы и нет? Любовь с первого взгляда - реальное психофизиологическое состояние и в качестве такового вполне оправдано. Любовь в Утопии! Как чудесно, что здесь, на идеальной планете, ему удалось найти идеальную девушку.

 

Неожиданно из темноты выступил незнакомый человек и преградил ему путь. Гудмэн обратил внимание, что почти все лицо незнакомца закрывала черная шелковая маска. В руке у него был крупный и с виду мощный лучевой пистолет, который он наставил Гудмэну прямо в живот.

- 0'кэй, парень, - сказал незнакомец, - давай сюда все деньги.

 

- Что? - не понял Гудмэн.

 

- Ты слышал, что я сказал. Деньги. Давай их сюда.

 

- Вы не имеете права, - сказал Гудмэн, слишком пораженный, чтобы логически мыслить. - На Транае нет преступности!

 

- А кто сказал, что есть? - спокойно спросил незнакомец. - Я просто прошу тебя отдать свои деньги. Отдашь мирно или же мне придется выколачивать их из тебя?

 

- Вам это так не пройдет! Преступления к добру не приводят!

 

- Не говори глупостей, - сказал человек и поднял лучевой пистолет повыше.

 

- Хорошо. Вы не волнуйтесь. - Гудмэн вытащил бумажник, содержавший все его сбережения, и протянул его человеку в маске.

 

Незнакомец пересчитал деньги. Видимо, сумма произвела на него впечатление.

- Это лучше, чем я ожидал. Спасибо тебе, парень. Не горюй.

 

Он быстро зашагал прочь по темной улице.

 

Гудмэн лихорадочно озирался, ища глазами полицейского, прежде чем вспомнил, что полиции на Транае не существует. Он заметил небольшой бар на углу, над которым горела неоновая вывеска "Китти Кэт Бар". Он рванулся туда.

 

Внутри никого не было, кроме бармена, который сосредоточенно протирал стаканы.

 

- Ограбили! - закричал Гудмэн.

 

- Ну и что? - сказал бармен, не поднимая глаз.

 

- Но ведь я считал, что на Транае нет преступности.

 

- Верно.

 

- А меня сейчас ограбили.

 

- Вы здесь, вероятно, новичок, - сказал бармен, взглянув, наконец, на Гудмэна.

 

- Я недавно прилетел с Земли.

 

- С Земли? Как же, слышал, такая нервная, беспокойная планета...

 

- Да-да, - сказал Гудмэн. Ему уже начал надоедать этот однообразный припев. - Как может не существовать преступности на Транае, если меня ограбили?

 

- Так это понятно. На Транае ограбление не считается преступлением.

 

- Ограбление - всегда преступление!

 

- А какого цвета у него была маска?

 

Гудмэн подумал.

- Черная. Черная шелковая.

 

Бармен кивнул.

- Значит, этот человек был государственным сборщиком налогов.

 

- Странный метод взимания налогов, - пробормотал Гудмэн.

 

Бармен поставил перед Гудмэном рюмочку "Транайского особого".

- Попробуйте взглянуть на это через призму общественного блага. Какие-то средства правительству в конце концов нужны. Собирая их таким способом, мы избегаем необходимости вводить подоходный налог с его юридическим крючкотворством и бюрократией. Да и с точки зрения психологической гораздо лучше изымать деньги при помощи кратковременной и безболезненной операции, чем заставлять граждан мучиться целый год в ожидании дня, когда им все равно придется платить.

 

Гудмэн залпом осушил рюмку, и бармен поставил перед ним другую.

- Я думал, - сказал Гудмэн, - что ваше общество основано на идее частной инициативы и свободы воли.

 

- Верно, - подтвердил бармен. - Но в таком случае правительство (в его здешнем урезанном виде) тем более должно иметь право на свободу воли, как любой гражданин, не так ли?

 

Не найдя, что ответить, Гудмэн опрокинул вторую рюмку.

- Можно еще? - попросил он. - Я заплачу при первой возможности.

 

- Конечно, конечно, - приветливо сказал бармен, наливая еще рюмку Гу