Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

035ccc17.jpg

 

ТИХИЙ УГОЛОК МОЕЙ ДУШИ

 

 

В детстве я часто жила у бабушки с дедушкой. Мне было лет пять, когда меня страшно заинтересовали слова, которые я часто слышала от них: "Надо встать досвита." Ударение в слове "досвита" падало на первый слог.

Мучилась я долго, ничего придумать не смогла и попросила дедушку объяснить мне, кто этот таинственный "досвит". Он долго смеялся, а потом сказал, что это означает встать до рассвета. Тут же возник второй вопрос: "Что такое рассвет?"


Все дело в том, что окна в моей спальне на ночь закрывались ставнями. Чтобы ребенку солнце спать не мешало. И ребенок спал. Иногда и до одиннадцати утра. А тут оказалось, что есть какой-то таинственный рассвет, о котором все знают, а я не знаю.


И я стала каждый день уговаривать дедушку, чтобы он показал мне рассвет. С бабушкой разговаривать на эту тему было бесполезно. Ответ всегда был один: "Не морочь голову!"


И я уговорила его! Но дедушка честно предупредил, что разбудит меня рано. Очень рано. Я была согласна на все, ведь меня ждал рассвет!


На следующее утро дед, как и обещал, разбудил меня очень рано. Мы сели на порог, дедушка укрыл меня полой своей меховой безрукавки и сказал, куда нужно смотреть. Бабушка пошла доить корову, сказав по пути: "Что малый, что старый, прости, Господи, оба дурные!"


И вот я сижу, смотрю на восток почти не мигая (а вдруг пропущу!), в тишине слышно, как звонко струйки молока разговаривают с ведром, под стрехой закопошились в многочисленных гнездах воробьи. Их так много, что кажется, это не воробьи, а рой пчел. Только очень больших.


И вдруг что-то на небосклоне меняется! Нежно розовеют облака, все вокруг светлеет. Там, за горизонтом, что-то происходит!
Что-то очень необычное!


И вдруг откуда-то всплывает огромный медно-красный диск несказанной красоты! От восторга я почти не могу говорить и только шепчу:
- Дедушка, что это?!


- Это Солнце, Веруня!

Бабушка уже подоила корову и наливает мне в кружку парного молока. А я не люблю парное молоко, мне кажется, что оно живое. Не могу его пить. До сих пор не могу.


Но чашка... Она была большая, с толстыми стенками и ручкой, похожей на половинку толстого бублика. По белому фону были разбросаны редкие ягоды и листья земляники. Из такой красавицы можно было и молоко ненавистное выпить.


Уже давно нет дедушки и бабушки.
Нет того дома, где они жили. Ничего нет...

А в памяти остался восход, подаренный мне дедом, и чашка..

Share this post


Link to post
Share on other sites

26679351_m.jpg

 

2012

 

 

Savl

 

 

Это был большой чёрный головастый услужливый Щенок. Он был сильным и широкоплечим не по возрасту. Хозяин уделял ему мало времени, но всё время, что проводил с ним, тратил на обучение в весёлых играх. Немецкой овчарке необходимо образование, как любому человеку. Малыш старался.

 

Он был рассудителен. Он был смелым и спокойным. Когда Хозяин вел его в парк для утренних игр, он бежал недалеко впереди.  По дороге на них нападала стая дворняг. Щенок не бросался на них и не убегал, он просто останавливался и ждал, когда подойдёт Хозяин. Дворняги не решались кусаться, Щенок был крупным и сильным в свои восемь месяцев. Хозяин подходил и они продолжали путь.

 

В парке Хозяин устраивал весёлые игры, тем более интересные, что за правильные отгадки хозяйских задачек Щенка всегда ожидали приятные призы. Они бегали по осеннему парку друг за другом, катались в опавшей листве. Если Щенок делал что то не то, Хозяин никогда не бил его, он говорил - но, но, но, - не давал приза и не гладил. Это было грустно, и хотелось этого избежать.

 

Щенок много уже умел, хоть и был слегка ленивым учеником. Не очень настырным. Просто был слишком маленьким, пусть и выглядел большим. Он знал обычную собачью программу. Ходил у ноги, глядя в лицо Хозяину, мог лечь, сесть или стать по команде на бегу ,не двигаясь как изваяние,   внимательно следить, что будет дальше.

 

Зато как здорово было подбегать к позвавшему внезапно Хозяину и весело играть потом! Хозяин учил его ходить у ноги задом наперёд, и вертеться восьмёркой между ног. Ещё он мог ходить между ногами, куда бы не двинулся Хозяин. Это было забавно и весело обоим. Он знал всё, что нужно знать маленькой немецкой овчарке и много больше сверх того.


 Он даже уже умел разыскивать хозяйские следы и собирать разбросанные по следу хозяйские вещи. Хозяину когда то было  нужно такое, а сейчас он учил Щенка этому по привычке.

Хозяин вернулся поздно, Щенок заждался, когда открылась дверь вольера, он бросился облизывать единственное родное существо с головы до ног. Собаки не имеют, другой родни, кроме хозяев.

 

Хозяин терпеливо подождал, пока схлынут первые чувства. Потом пристегнул поводок к ошейнику Щенка и вывел его поиграть, как повторялось каждое утро и каждый вечер. Всё было, как обычно. Малыш старался на столько, на сколько мог, как всегда, и, как всегда, получал радостные подарки за старание.

 

Хозяин сегодня устал больше обычного - у него была нервная работа, не было друзей, по крайней мере рядом. Большие расстояния в годах и километрах отделили его за много лет его жизни от тех людей, кто был ему дорог. Может из-за усталости, Хозяин на минутку задумался. Щенок почуял привлекательный запах в кустах у соседнего дома. Он поглядел на Хозяина, именно в этот момент тот рассеяно смотрел перед собой.

 

«Ладно, - подумал щенок, - я быстро».

 

Несколько секунд хватило ему, чтобы найти кусок плохонькой колбасы с каким-то неприятным привкусом. Но добыча есть добыча. Он наскоро проглотил неожиданный приз. Хозяин уже звал его,  устало потрепал большую влажную меховую щенячью голову - начинался дождь. Хозяин запер Щенка в вольере и ушёл в дом. Была уже поздняя ночь. Мерцающими шарами украшали голые ветки мокрых деревьев тусклые фонари.

Хозяин лёг спать.

 

Щенок расстроился, как всегда, когда прекращалась игра, но он тоже немного устал и был хорошо накормлен дорогим щенячьим кормом - Хозяин не жалел денег для малыша.

 

Щенок походил вдоль сетки, нужно было идти спать, но что-то мешало ему. Всё было как обычно, только тревога сжимала сердце. Что-то мешало всё больше и больше. Щенок решил спрятаться в своей большой тёплой будке. Но и там было странно неуютно.

 

Он вышел и поскрёб дверь вольера. Ничего не происходило - только тревога превратилась в страх. Тут высоко и безнадёжно закричала бродячая собака за соседним домом. Щенку стало очень страшно и он почувствовал источник своего страха - страх был внутри, в животе, в желудке. Щенок был хорошей собакой, все хорошие собаки умеют чувствовать яд и избавляться от него.

 

Он собрался с силами и постарался отрыгнуть ужин. Ему это удалось. Тем более, что он очень старался - для себя и для Хозяина, как всегда. Хозяину не понравится, когда он узнает, что Щенок съел что-то не из его рук. Стало легче.

 

За соседним домом снова кричала собака, теперь она кричала не одна.

 

«Наверно им не удалось справится с ядом» - подумал Щенок. Но и у него не всё получилось, как он хотел.

 

Ужин был слишком плотный и у хорошей собаки хорошо работает тело - всасывает полезные вещества из пищи очень быстро, …как и вредные. Яд уже был в крови. Щенок попробовал спрятаться от того ужаса, что преследовал его, он заметался по вольеру, бросился к двери, стал рыть щебень у сетки. Но ужас этот поселился внутри него.

 

«Хотя бы убежать подальше, - думал он, - Хозяин расстроится, что я подобрал мусор на улице! - как я буду смотреть ему в глаза?» - дворняги кричали теперь во всех дворах, и тут Щенок понял, что никогда больше он не посмотрит в глаза Хозяину. И он тоже закричал отчаянно, вкладывая весь свой пережитый ужас, обиду и предчувствие смерти в этот крик.

 

Проснулся Хозяин, он одел только брюки, так Щенок никогда не кричал. Он плакал иногда от обиды, что Хозяин не додаёт ему времени, лаял на прохожих. Всё это не одобрялось. Но так Щенок никогда не кричал, по этому Хозяин стоял босиком  у сетки вольера, а холодный дождь стекал по его голым плечам.

 

Сильная крепкая фигура Хозяина всегда придавала Щенку твёрдости, как с дворнягами по дороге к парку, так и сейчас. Щенок собрался с силами, и на зов вышел к сетке виновато прижимая уши, опустив голову…

 

Хозяин постоял у сетки: - Что с тобой? - спросил он.

 

Даже если бы и мог разговаривать, Щенок бы не стал огорчать Хозяина, но всем своим видом он говорил - прости, стратил… я же такой маленький ещё, хоть и такой большой на вид. Хозяин потрогал мех на голове Щенка, тот не лизнул ладонь в ответ, это удивляло, но ничего особенного не происходило. Хозяин потоптался у сетки, потрогал сонную на его взгляд собаку и вернулся в дом.

«Приснилось что-то..» - подумал он о Щенке.

 

У Щенка хватило сил только, чтобы проводить Хозяина вдоль сетки, как только Хозяин ушёл в дом, Щенок вышел на середину вольера, лёг на на доски крытого настила и вытянулся во весь рост.

 

Утром Щенок не подбежал к сетке встречать Хозяина, тогда тот, зашёл в вольер. Зашёл и  присел у лежащего Щенка. Хозяину случалось видеть мёртвыми своих друзей и учеников, не только четвероногих. Он очень давно уже разучился плакать.. Маленький друг и ученик заплатил за секундную рассеянность Хозяина полной мерой. Так было всегда. Стоило допустить только малейшую ошибку…

 

«С друзьями и учениками нужно заканчивать..» - подумал Хозяин.

 

Город готовился встретить гостей из Европы.  Хозяин взял лопату и мертвого Щенка и понёс в одичавший парк. По дороге ему то и дело попадались трупы бродячих собак - приближалось Евро 2012. Городские власти справлялись с проблемой бездомных собак. Дворникам было вменено разбрасывать яд по улицам. 

 

Если до сих пор Хозяин просто не любил футбол, то теперь он футбол ненавидел..

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

6b4824894.jpg

 

Перед строем

 

 

Шева

 

На перроне железнодорожного вокзала как обычно, как всегда и везде независимо от названия города, было шумно, пёстро, грязновато, суетливо и грязновато.


К отправлению поезда, которым ехал и Серёга, неспешно прибывал народ. Тут же пытался приcтроиться на уже почти полностью занятые длинные деревянные скамейки, тянущиеся в несколько рядов между боковой стеной вокзального здания и местом скопления привокзальных ларьков.


На первый путь прибыла электричка, толпа с которой потекла через перрон быстрым потоком к кругу конечной остановки трамвая и скоплению уже поджидающих маршруток.


На фоне, собственно народа, выделялись яркие представители традиционной вокзальной накипи: алкашня, бомжи, цыганки с тянущимися за ними выводками чумазых детишек, лица неопределённой национальности, зорким взглядом пасущие отбившихся от основного стада лохов.


Опасливо глядя на эту публику, тётки на лавках придвигали ближе свои клумаки и крепче прижимали к себе свои малолетние чада.


Законные и окольцованные вторые половинки тёток норовили выпить пива.


Счастливчикам это удавалось, более угнетённым половинкам - нет. И они вынуждены были лишь завистливо глядеть на более удачливых. Тех, кто действительно в доме хозяин.

 

У Серёги таких проблем не было.

 

 

Во-первых, слава создателю, пока Серёга не был отягощён семейными узами. И был волен в своих поступках, как известный зверь, гуляющий сам по себе.


Во-вторых, Серёга сегодня пива выпил уже достоточно.


И сейчас был озабочен, если это слово применимо, лишь внезапно осенившей его мыслью: «А ведь еще сто граммов водки, пожалуй, только навели бы глянец на два литра пива, прикорнувшего в его желудке. Ехать-то целую ночь!..»


Хорошим мыслям Серёга обычно не сопротивлялся.
А зачем?


Лучшее - не всегда враг хорошему. Опять же, хорошего должно быть много.
Проблема была решена без проблем.


Должна же привокзальная площадь исполнять хоть какую-то полезную функцию?


После этого и лица на перроне стали будто поприятней и добрее.


И вместо невнятно мычащей алкашни Серёге на глаза стали попадаться даже очень интересные персонажи: парочка невесть откуда взявшихся гламурных иностранцев известной ориентации, сидящая на скамейке в ожидании поезда одинокая милая девушка с загадочным тургеневским лицом не от мира сего, настоящий целый генерал-майор с малиновыми лампасами.
Так зажавший между ног свой кейс, будто там находились пресловутые ядерные кнопки.


Но тут над перроном, как обычно громогласно, по-командирски, с металлом в голосе прозвучал женский голос, извещающий о подаче состава, и Серёга с резко поднявшейся с лавок толпой потянулся к своему вагону.

Тот, кто в курсах, знает, что как бы ни сопротивлялся организм, а после пива да еще с прицепом водочки, ночью обязательно наступит момент, когда прийдётся подняться и сходить в известное место.
Отлить.


Что, чертыхаясь, и сделал Серёга.


В коридоре ночного, похрапывающего из-за дверей купейного вагона было пусто.


Из-за того, что Серёга долго терпел - лень было вставать, сначала струя даже не хотела литься.


Но на такие случаи ещё со студенческих времён у Серёги была домашняя заготовка. Можно сказать - волшебное слово. Точнее - фраза.


Надо было всего лишь сказать вслух: - "Поссать! Сказал Суворов. …Забор поплыл, качаясь на волнах.."
Действовало безотказно.


Сработало и сейчас.


Тугая струя безостановочно взбивала в раковине железного унитаза пенный жёлтый напиток.
Не, ну не напиток, конечно. А как сказать? Да, пожалуй, что всё-таки напиток.
Только бывший. С несколько изменившейся консистенцией.


Ручка туалета задёргалась.
«Еще кто-то решил отлить!..» – догадался Серёга.


И продолжил золотить стенки унитаза.


Ручка опять нетерпеливо задёргалась. Злобно так.
И раздался голос: - Освобождай уже!..


- Как закончу, так и… - начал было Серёга отвечать невидимому страждущему, но осёкся - в голове не складывалось, как правильно сказать: освобожу или освободю...


Не хотелось выглядеть некультурным.


- Давай быстрее..! – опять поторопил невидимый визави.


- Подождёшь!.. – бросил оппоненту начавший заводиться Серёга.


Струя шла с тем же стабильным напором. Как нефть по нефтепроводу «Дружба». Самому было удивительно- когда же она кончится?..


Ручка опять нервно задёргалась. Будто в истерике.


- Да пошёл ты нахуй! – в сердцах вырвалось у Серёги. Но не очень громко - мало ли. Опять же - матрос ребёнка не обидит.
Ему даже стало немного жалко того, за дверью.


Он закончил, стряхнул, уложил на место, застегнул зиппер и открыл дверь туалета.


В тесном предбаннике перед туалетом в майке и брюках с лампасами стоял злой и всклокоченный генерал. Тот - с перрона.
Хотя брюки и были на подтяжках, почему-то одной рукой он их поддерживал.


- Уссался, что-ли? – грозно спросил генерал.


- Было маленько.. - стушевался Серёга. И быстро добавил, как положено по уставу при обращении к старшему по чину, - Товарищ генерал!


- Ладно, салабон! Вольно!.. – бросил генерал и рванул в открытую дверь туалета.


Дверь захлопнулась.
Лязгнула защёлка.
И послышалось мощное журчание..


Серёга вернулся в купе. Лёг на полку. В темноте натянул простынку.
Уже засыпал, когда рот непроизвольно растянулся в улыбке.


Почему-то было чувство, будто на плацу части его, отличника боевой и политической подготовки, идейно выдержанного, морально учтойчивого, настойчиво овладевающего знаниями, постоянно повышающего культурный уровень, инициативного, исполнительного, скромного, выдержанного, отзывчивого и чуткого сержанта Приходько принародно похвалил и отечески похлопал по плечу приехавший из округа генерал.


Перед строем, ага.

 

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

ed2b4e6a2269535cc59ca6015686c5bc.jpg

 

Шева

 

 

- Грудь у вас красивая! – вырвалось непроизвольно.


В общем-то, я почти не погрешил против истины.


Когда она склонилась над прилавком, чтобы взять выбранную мной шоколадку, вырез халатика, униформы продавщицы, отошёл от тела и небольшая, но еще молодая и упругая грудь блеснула заманчивой незагоревшей белизной.


Почти. Потому что грудь была, пожалуй, обычной для восемнадцатилетней девчонки, ничего выдающегося, но почему-то захотелось сказать ей что-то приятное. Землячка всё-таки.


- Спасибо! – сказала она. И слегка покраснела.


И, наверное, подумала: «Взрослый дядя, а - туда же! И нахуй послать как-то неловко..»


И вспомнилось мне вдруг в похожей ситуации другое «спасибо».
В Москве, не помню уже в каком году.


В Манеже тогда была выставка, посвящённая какому-то -летию российской авиации.
На открытие пускали строго по пригласительным, но - …да я проездом в Москве, полжизни в авиации, с детства бредил, да ребята не поймут…


Пустили, короче. Но не в выставке суть.


Для придания действу помпезности и гламурности организаторы задействовали с десяток настоящих и бывших «мисс» России и Москвы.


Многие помнят бессмертное, что «…а девушки потом», но скажем честно: в сравнении с очень красивой, уточню - нереально обалденной девушкой в лоскутном эфемерном купальнике самолёт проигрывает.
Любой.


Девушки стояли по тематическим площадкам: первые деревянные фарманы, предвоенные «ишаки», ЯКи и ЛаГГи Великой Отечественной, послевоенная реактивная гордость, современные остроносые «МИГ-и»  и «СУ», пузатая и тяжёлая дальняя авиация…
Призывно улыбались и с королевской снисходительностью давали с собой сфотографироваться.


Я обошёл выставку два раза. Специально.
Чтобы не ошибиться.


И после второго обхода, набравшись смелости, подошёл к самой-самой, по моему мнению, «мисс», и признался ей, что специально сделал два круга, чтобы определить «намбер ван», и должен ей сказать, что это - она.


Она довольно улыбнулась: - Спасибо!


- Вас спасибо, - ответил я, - что вы такая есть!


- Да это не мне, моим родителям спасибо надо сказать! – неожиданно серьёзно и честно ответила красавица.

Почему-то врезалось в память.


…Шоколадку я занёс в цветочный. Который рядом.
Девчонке, которая вчера выбирала мне гвоздики на кладбище.
Людей в цветочном было много - поминальные дни, но она как-то больно душевно ко мне отнеслась.
А может - показалось.
Но оказалось - не показалось.


Когда я подошёл к ней, она меня узнала, радостно улыбнулась и, сделав шаг навстречу, неожиданно обняла и я почувствовал её губы на своей щеке.
И нежный запах.
Почему-то - лаванды.


Неловко отвечая ей, - подумал, «За что?»
Растерянно сунул шоколадку.


- Да не надо, не надо, зачем?


- Уезжаю я сегодня.


Её взгляд потускнел.


Само собой вырвалось: - Да вернусь. Когда-нибудь. Свидимся еще..


Внутри кольнуло: «А ведь наверняка бы …сложилось..»


И имя красивое. Необычное - Виола.
Вчера подслушал. Эх…


…Выйдя из цветочного, я повернул не в сторону девяносто пятого квартала, а направо, в сторону пединститута.
Это сейчас красивые, белые корпуса, а тогда здесь было кукурузное поле. В котором вырыли глубокий, глинистый котлован и потом очень долго возводили «нулевой цикл».


С этим местом было связано одно из самых ярких пацанских воспоминаний.
Тогда в моде было иметь свою толстую линзу, и при хорошем, ярком солнце что-то ею поджигать или, еще лучше, выжигать надписи. Понятно, какие.


Валерка из нашей компании, на два года старше, то есть - безусловный авторитет, по нашим понятиям - почти взрослый, решил заиметь уникальную, гигантскую линзу. Которую он решил снять с прожектора на кабине строительного крана, медленно ползавшего по рельсам по краю котлована под главный корпус института.
Зачем она ему была нужна - ума не приложу.


Тырить пошли втроём в воскресенье, когда нет рабочих-строителей.


Валерка бесстрашно полез по металлической лестнице на высоту - к кабине крановщика, мы - двое шкетов, стояли на шухере - подавать сигнал, если вдруг кто появится.


На удивление, у Валерки всё получилось. Придерживая под пальто стеклянный круг диаметром сантиметров в сорок, он медленно спускался по лестнице, и был уже почти у земли, когда с криками появился сторож.


Мы с подельником чего-то Валерке истошно прокричали, и рванули к дыре в заборе.


А он не зассал - спустился. Повезло - сторож хромой был. С войны, наверное...


…Недалеко от института, с тыльной его стороны - моя школа.
Жива, отремонтирована, выглядит очень даже неплохо.


То, чему учили - ничего уже не помню. Кроме таблицы умножения. Это точно пригодилось.
А вот первые записи «с диска» помнятся так ярко, будто вчера было.


Магнитофон «Комета» - гордость для тех лет. Запись концерта «с диска» - пять рублей, с первой перезаписи - три рубля.
Большие, но по пять, маленькие, но по три - это уже потом, позже было.


Долгое выклянчивание денег у родителей, их полное недоумение и непонимание - почему за какую-то магнитофонную запись на непонятном нерусском языке надо платить такие бешеные деньги?


Первые записи: «Fireball», «Abbey Road», «Let it BeОсознание, но не сразу, что «Beatles» - это не только «зоринская» "Can't buy me Love"..


Потрясение и щенячий восторг от «Back in the USSR»
Кто тогда мог подумать, какая непростая судьба и страшная кончина ждёт USSR?


…От школы поворачиваю в сторону металлургического завода, к проспекту Металлургов.
По дороге прохожу девяносто пятую школу, раньше - с физико-математическим уклоном. По слухам, здесь учился новый Президент.


Опять же - мог ли я тогда подумать, что Президентом страны будет мой земляк. Который и учился-то совсем рядом.
Как у него сложится, не съест ли его нынешняя столичная мразь? Кто знает?


Но так хочется, чтобы у Вовки получилось. Уже почти тридцать лет "нэзалежности" - а всё всему миру насмех - в огороде бузина, а в Киеве - дядько.
Не зря говорят - нэзалежнисть, то бишь - независимость, от здравого смысла.


…Если по проспекту пройти за стадион, то уже хорошо становятся видны градирни и домны завода.
По-прежнему, как и тогда, непрерывно выпускающего в небо с клубами дыма сотни, вернее - тысячи тонн всякой дряни. Что и создаёт городу неповторимую, в херовом смысле этого слова, экологию. Плывут те же, как метко заметил Кабаков в «Страннике», серо-жёлтые облака.
Думаю, хозяину-индусу похер.


Вспомнилась производственная практика на четвёртом курсе. Нет, не здесь, в другом городе, но на таком же огромном заводе.


Литейный цех: жар, грохот, лязг, летящие искры металла.
По проходу цеха движется колонна: автопогрузчик, на вилах котрого стопкой лежат круглые, раскалённые до цвета солнца заготовки, затем я толкаю двуручную тачку не помню уже с чем, и сразу за мной, будто нетерпеливо подталкивающий в спину, трактор «Беларусь» с телегой металлических заготовок.


Ребята из группы, что наблюдали картину, смеялись: «Видок у тебя был… Прямо - «Бурлаки на Волге».
А хули: на третьей, ночной смене, под утро действительно заёбываешься будь здоров.


…Подхожу к старому кинотеатру. Колонны, портики - сталинский ампир. Всё - обветшалое, потрескавшееся, дышащее на ладан. Бассейн в скверике порос осокой. Кинотеатр, конечно, не работает. Эх, а в своё время…


Толпы народу в очередях в выходные - похер, какой фильм! - не пробиться. Первые три ряда - по тридцать копеек, потом - сорок, и самые дорогие, - мало кто брал, - по пятьдесят.


Помню, шёл фильм с испанским певцом Рафаэлем, - страшно модным тогда, - очередь торчала из дверей кинотеатра на улицу и змеилась в несколько рядов.


Когда-то в этом кинотеатре я впервые понял, что круглая не только Земля, но и коленка девчонки рядом.
Что намного ощутимей и приятней какой-то умозрительной круглости земного шара.


Сейчас, через годы, название кинотеатра звучит мистично-символично - «Родина».
Потому что этот город и есть моя родина.
Которую покинул сорок лет назад.
И воспоминания уже в дымке тех лет.
Той жизни, которая была, как в том старом фильме - «миллион лет до нашей эры..»

Share this post


Link to post
Share on other sites

26757006_m.jpg

 

Разговаривать надо

 

 

Армине Ванян

 

 

Заболела теща, через неделю умерла.
Забираем тестя к себе, благо место есть.


У тёщи был пёс, просто чёрный лохматый урод. Забрали и его, себе на горе.
Всё грызёт, детей прикусывает, на меня огрызается, гадит, гулять его надо выводить вдвоём, как на распорке.


Вызывал кинологов, денег давал без счёту - чтоб научили, как с ним обходиться, без толку...
Говорят, проще усыпить...         

 

Тесть решил, собачка умрёт, тогда и ему пора.
Оставили. Дети ходят летом в джинсах, с длинными рукавами: покусы от меня прячут, жалеют дедушку.


К осени совсем кранты пришли, озверел, грызет на себе шкуру, воет.
Оказывается, его еще и надо триминговать. Объехали все салоны, нигде таких злобных не берут.
Наконец знающие люди указали одного мастера...


Привожу.
Затаскиваю.


Кобель рвётся, как бешеный. Выходит молоденькая девчушка крошечных размеров. Так и так, говорю, любые деньги, хоть под наркозом (а сам думаю, чтоб он сдох под этим наркозом, сил уже нет..)


Берёт из рук поводок, велит прийти ровно без десяти десять, и преспокойно уводит его.


Прихожу как велено.
Смотрю, эта девчушка выстригает шерсть между пальцами у шикарного собакера.
Тот стоит на столе, прямо, гордо, не шевелясь, как лейтенант на параде, во рту у него резиновый оранжевый мячик. Я аж загляделся.


Только когда он на меня глаз скосил, понял, это и есть мой кобель.
А пигалица мне и говорит: - Покажу, как ему надо чистить зубы и укорачивать когти.

 

Тут я не выдержал - какие зубы!..


Рассказал ей всю историю, как есть.


Она подумала и говорит: - Вы должны вникнуть в его положение. Вам-то известно, что его хозяйка умерла, а ему нет. В его понимании, вы его из дома украли в отсутствие хозяйки и насильно удерживаете. Тем более, что дедушка тоже расстраивается. И раз он убежать не может, старается сделать всё, чтобы вы его из дома выкинули. Поговорите с ним по-мужски, объясните, успокойте.


Загрузил кобеля в машину, поехал прямиком в старый тёщин дом.
Открыл, там пусто, пахнет нежилым.


Рассказал ему всё, показал.
Пёс слушал.
Не верил, но не огрызался.


Повёз его на кладбище, показал могилку.


Тут подтянулся тёщин сосед, своих навещал. Открыли пузырь, помянули, псу предложили, опять разговорились. И вдруг он ПОНЯЛ!

 

 

Морду свою задрал и завыл, потом лёг около памятника и долго лежал, морду под лапы затолкал.
Я его не торопил.
Когда он сам поднялся, тогда и пошли к машине.


Домашние пса не узнали, а узнали, так сразу и не поверили.
Рассказал, как меня стригалиха надоумила, и что из этого вышло.


Сын дослушать не успел, хватает куртку, ключи от машины, просит стригалихин адрес.


- Зачем тебе, спрашиваю.


- Папа, я на ней женюсь.


- Совсем тронулся, говорю. Ты её даже не видел. Может, она тебе и не пара.


- Папа, если она прониклась положением собаки, то неужели меня не поймёт?


Короче, через три месяца они и поженились. Сейчас подрастают трое внуков.


А пёс?
Верный, спокойный, послушный, невероятно умный пожилой пёс помогает их нянчить. Они ему ещё и зубы чистят по вечерам...


Не зря говорят, что собаки верные и очень умные животные. А разговаривать... так со всеми надо разговаривать и объяснять свою точку зрения, тогда и жизнь становится заметно лучше.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

e44ac2ba37d130cd966300801279c883.jpg

 

Босс

 

 

Южанин

 

 

Твою мать! Споткнулся: отошёл порог-стык у дверей.. Строители – гады! Твари! Заставлю языками заравнивать всё. Был за границей – смотрел, как там строители работают. Чистенькие, аккуратные, вежливые. А эти?! Ходят в тряпье и глаза какие-то — волчьи. Так и читается во взглядах – с какой бы радостью вцепились в глотку. Народец. Избаловала их советская власть. Всё никак не забудут. Забывайте, холопы! Сказки кончились – пришло время истины. А истина проста – «Сильный – живёт, слабый – выживает»

Настроение сегодня просто кошмар. Дошёл слушок – во власти идут перемены. Одна стая шакалов меняет другую. На место сытых и прикормленных придут голодные и злые. Приведут своих родственничков, знакомых. Как бы не оказаться на обочине. Не привык я – чтоб меня грязью из-под колёс обливали. Что тогда? За бугор? И кем я там буду? Добропорядочным бюргером, мать его?! Здесь я хозяин. Вся мусорня прикормленная. На работу еду – козыряют, псы, улыбаются. А там? Какую нибудь фигню нарушил и в тюрягу? Нет!

Здесь моя земля. Там вон, из окон офиса, видно кладбище городское. Предки мои там. Памятник отцу поставил. Шикарный. Благодарен я бате. Он меня учил – «Есть волки, есть бараны, есть псы. Бараны боятся всех. Псы охраняют баранов и боятся волков, хотят баранины – но боятся хозяина. Волки не боятся никого. Если не можешь стать хозяином – будь волком. А главное – не будь бараном!»

 

При советах – особо не разгуляться было. Но батя жить умел. Свой кусок всегда вырывал. Жили мы хорошо. Одевался я модно, машину папа купил. В институт пристроил, в партию заставил вступить.

А там уже я сам. Лез из кожи, перед всяким дерьмом гнулся. Райком, горком… Инструктор горкома. Тут и грянуло. Мир перевернулся. Бес по Руси загулял, с пятном на лысине. Всё чего касался – в фекалии превращал. Страна сыпалась – как карточный домик. Понял – надо меняться, «перестраиваться» — тьфу, прости Господи! Пока у власти свои – надо суетиться. Ну и суетился. Места козырные у рынков да вокзалов прибрал. Заправки городские своими сделал.

Время шло. На Кавказе заваруха началась. Горцам бензин надо было продавать, грошики на оружие нужны были. Договорились мы с дикарями. И пошёл через мои заправки их бензин. И им хорошо, и мне деньги, не ручьём – а рекой полноводной текут. И кого волнует – чьими деньгами их автоматы по нашей солдатне стреляют? Не я – так другой бы нашёлся. Чего ж деньги терять? А тут ещё кинулись все магазины строить. А землица-то чья? Моя! Ну, арендная плата тоже нехило мне бабла заливала. Жизнь наладилась. Женился на красавице, первую жену отпустил на волю с отступными. Дура интеллигентная была. Ни в свет выйти, ни за границу повезти. И чего я в ней тогда нашёл? Помню – глянул батя на неё и только хмыкнул. Ничего не сказал. Теперь-то — понятно мне его молчание. Эх, батя, батя… Как тебя не хватает. Мы с тобой так друг друга понимали.

Мать-то всегда приблажная была. Помню, батя в гульки ударится – она тихонько плачет да молится. Нет бы сковородкой в лоб. Всё через слёзы и молитвы. Икон этих в доме понавешала. Батя их какому то антиквару сдал. Неплохо поимел с того. Мать тогда сердце схватило. Долго лечилась, но выжила. А батя на работу поехал в машине, вернулся в цинковом ящичке. КАМАЗ лоб в лоб. Ох, и выл я тогда! А она только молитвы шептала, да в церковь бегала.

Да ладно. Домик я ей отделал по европейским стандартам. Прислугу нанял. Приезжаю… иногда. Последний раз приезжал, помню – сидит во дворе, шавку безродную гладит и спрашивает «Сынок, а ты любишь хоть кого-нибудь?» Сплюнул я и говорю – «Кино, вино и домино», она опять в слёзы. Только и знает что плакать да со всякой швалью под церковью меня обсуждать.

Люблю. Котов люблю. Дома у меня пять штук. Все ухоженные, сытые. Специально нанял студентку из ветеринарного института. Она мне за них своей башкой ответит – если что. Хоть один заболеет – я этой очкастой дуре лично голову набок сверну. А больше всего люблю доченьку свою. Катеньку. Характер мой. Помню щенок её укусил, в тот же день на улицу вылетел. Как раз машина мимо проезжала. Дворник мой его лопатой с асфальта счистил. Молодец дочка. Не прощает обид. Красивая выросла. Спрашиваю – «Ну мальчик на примете есть?» Отвечает – «Я, папа, тебе выбор доверяю. Мне человек с положением в обществе нужен. А любовника потом найду» и смеётся. Умница моя. Будет кому всё оставить. Не жёнам же. Первая, как моя мамаша – приблажная. Вдвоём теперь с маманей моей в церковь лазиют, за душу мою молятся. Вторая – дура набитая, кукла крашенная. Но вид – отпадный. Как в свет выходим – все мужики стойку делают. А сунуться боятся. Знают КТО её муж.

…Да мать же твою!!! Где эта секретарша, давалка дешёвая?? Уже четыре минуты чай жду. Еще минута и вылетит на улицу, ногами длинными вперёд. Таких сейчас – море. Поколение целое выросло. Мораль в кошельке помещается. Да с ними проще. Помню заправку принимал у строителей. Ну оштрафовал их хорошо. Не хрен баловаться! И говорю «Спасибо, мужики. Идите с Богом»

 

Каменщик один смотрит на меня и говорит – «Мы-то с Богом. А ты с кем?» Ох и психанул я тогда. Кричу – «Я на строительство церкви машину цемента дал и десять тысяч кирпича! За меня молебен служили! А вы когда в церкви-то были??» Он тоже не молчит – «Думаешь, купил всё?? Попу бабла сунул и в рай?? Не бывает так!»

 

Надо было охране сказать – чтоб объяснили этому быдлу его место по жизни. Да морда у этого работяги, какая-то странная была. Пал Иваныча какой-то придурок, на него работавший, встретил возле офиса и с двух стволов в живот, картечью из ржавых гвоздей. Долго Паша помирал, царство ему небесное. Народ злой, команды ждут – чтоб на нас кинуться. Не дай Бог найдётся кто. Ведь рвать зубами нас на части будут.

Ну хрен по ним. Домик в Испании есть. До аэропорта менты с мигалками довезут. И гори она это Россия пламенем ярким. Да где ж эта соска?!!! Ладно, коньяка хлопну. Сердце болит. Батя ночью снился. Звал меня. А кругом него лес густой и тени черные, с глазами красными. Заорал во сне. Жена по щекам хлопать начала. Дал ей в глаз, да на работу поехал. Сегодня должны москвичи прийти. По поводу землицы у моря. Купить хотят. Да, скоты кацапские, денег мало дают. Жутко умные. Ну мы тут тоже не пальцем деланные. Хрен им на блюде, в целлофане – а не землю за гроши! Я у них с зубов кожу сдеру – а своё получу! Где же эта дура с чаем? Что за хлопок в приемной?

Эй, куда прёшь? Тебе назначено?? Стой! Не стреляй! Сколько б ни заплатили, даю вдвое больше! Ах, ты падла….


…Стрелок, не торопясь аккуратно вытер рукоять пистолета и бросил его на пол. Он заглянул в распахнутые яростные глаза жертвы и улыбнулся. Потом перекрестился на икону, в дорогом окладе и, сунув в рот дешёвую сигарету, вышел из кабинета. Работа была выполнена чисто. Московские заказчики будут довольны. Да и он тоже. Ему нравилось быть карающим ангелом для этих «хозяев жизни». Он обошёл, раскинувшую ноги, секретаршу, лежавшую на дорогом ковре с пулей в голове между раскиданных чашек и чайничков с заваркой. Перешагнул труп охранника и вышел на улицу под моросящий осенний дождь…

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26821958_m.jpg

 

ПМС глазами мужчин

 

 

Алексей БЕЛЯКОВ

 

 

И вдруг она говорит: "Хочу дома остаться.."

Что меня, конечно, бесит. Мы же договорились ехать в гости к Соловьевым..! Она с самого утра меня нервирует: это ей не нравится, то ей не нравится, лицо капризное, голос вздорный. Она пытается объяснить: "У меня ПМС". Ну здрасьте! Нет уж. Встала, оделась, пошла!..


...Эти три буквы я узнал в зрелом возрасте. Конечно, сказалось чистоплюйское советское образование. В СССР никаких ПМС не было! И месячных не было. Женщины вообще не имели права на слабости и капризы. Утром - детей в школу, сама бегом на работу, вечером - магазин, ужин семье, стирка, засолка огурцов. Какой там, на фиг, ПМС?


Начиная с института, всю жизнь я провел в девичьих коллективах. Конечно, я дружил с девчонками, а с некоторыми даже больше, чем дружил. И всегда меня терзали загадки девичьей натуры. Вчера мы с этой Таней весело болтали, смеялись, а сегодня она раздраженно отвечает: "Ой, отстань!" И ведь ничего такого обидного я не сказал. Я начинаю выяснять у неё, что за ерунда, но "наша Таня громко плачет"..!

Недоуменно удаляюсь, бормоча: "Ну её к черту.."

Нет, конечно, я прекрасно знал о девичьих "особенностях". Что есть три дня в месяце, когда с подружкой нельзя "это самое". (Впрочем, если очень хочется - то можно.) Но это был лишь досадный "недостаток конструкции", не более. Мои друзья воспринимали это дело так же. Шутили и злословили. Причем, если сами критические дни понять еще можно хоть как-то (тут очевидный физиологический процесс), то вот какое-то там дурацкое ПМС - ну чистое разводилово. Им лишь бы нас держать за дураков, знаем мы.


Что за дела? Вчера мы с ней договорились пойти в клуб, на концерт, "оттянуться". А сегодня она сообщает, что у нее плохое настроение, ей хочется плакать и сидеть с книжкой под одеялом.

 

Нормально, а? Я злился, она отвечала "сам дурак", короче, ссора. Шел к друзьям, мы напивались и говорили о том, что женщины готовы придумать любую ерунду, лишь бы испортить нам хороший день. Вздорные и непредсказуемые они существа, вот что. Вредные и противные. Давай, пацаны, еще по одной!


Да, мужчина никогда не поймет этой перемены в настроении, ему не дано. Даже когда девушка сообщит прямо: "У меня ПМС!". Мужчина скажет в ответ: "Ну и что? ПМС не ДТП". Прыщи вскочили? Тоже мне проблема. Чего психовать? Чего плакать? Я вон порезался, когда брился - и ничего.


Объяснения и даже статьи экспертов не помогают. Глупости! Сама это читай! Балерины же танцуют, теннисистки играют, а ты что придуряешься? Жена вообще обязана подчиняться строгому распорядку. Договорились ехать в гости к моим друзьям - никаких "ой, устала...". Встала, оделась, пошла!


С советского времени у нас тут ничего не изменилось на самом деле. Женским слабостям и женским капризам в нашем мире не место. Все строится по мужским чертежам, женщин никто не спрашивает. Хватит выдумывать всякие глупости. Хватит дурить меня. Встала, оделась, пошла!


Лишь годам к сорока пяти я стал догадываться: нет, не дурят. Просто мы совершенно разные - мы и они. Разные во всем. И да, я все равно не пойму, что женщины чувствуют во время ПМС. Но могу быть терпимее, снисходительней, компромиссней. В общем, я этому худо-бедно научился. Поздно, но научился.


А теперь перейдем к практической части. Как женщине сделать так, чтобы мужчина немного сумел понять ее состояние?


Легко! Итак. Утро воскресенья, муж вчера крепко выпил, сейчас храпит. Будите его в семь утра криками: "Скорей! Мы же должны на дачу к Соловьевым! Подъем!".

Он с ненавистью откроет глаза: "Какую еще дачу?". А вы уже бегаете вокруг с его вещами: "Одевайся, мы опаздываем, быстрее!"..


Смешно, если он действительно начнет собираться, проклиная дачу, Соловьевых, и весь мир. Да, когда он поймет, что это жестокий розыгрыш - будет очень зол. Но жертва не напрасна. Вечером того же дня можно ему сообщить с кроткой улыбкой: "Так вот, любимый, ПМС - это хуже похмелья. Потому что дольше и потому что я намного слабее тебя".

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

b6ff7759.jpg

 

Раки

 

 

Иногда так захочется чего-то!.. Раков! Груду!! Горячих, молоденьких и ярких, как утопающий южный закат, с укропом, из эмалированного закопченного ведра, да с огня..!!!

 

Ломать их, рвать, чтоб брызгали, чвыркали, тёк их одуряющий сок по бороде, кадыку, рукам по самые локти, и жадно закинутое ледяное пиво клокотало в горле! А ты не утираешься - нет! - некогда!..

 

Вгрызаешься, приноравливаешься, высасываешь сладчайшую мякоть, запиваешь пивом - аж в глотке всё встает колом от страсти - ДОРВАЛСЯ..!!!


..Да на бережку, и сам наловил, закат абсолютно умиротворяющий, как те заповеди, камыш ввечеру не шелохнётся, водичка зеркальная ровненькая, что маслом подернулась - благодать и индульгенция! А ты: "Хыр-хыр! Хыр-хыр! Да кто ж вас придумал-то! Хыр-хыр! Хыр-хыр!"

 

Уж и губы обметало - саднит - натер вусмерть, а остановиться не можешь. Ну не можешь! Дьявольские семечки!..

 

А раки не убывают, кажут из ведра багровые усы и клешни вперемешку с обмякшими метёлками укропа: "И нас, и нас отведай!.."

 

И, сука, не кончается!.. Отвалишься, вроде - ан нет, не бросить! Ну никак! Тянешься опять. Дьяволы! Когда ещё так-то! И за приветливые усы их из ведра, за усы, и... проснулся...

 

"В-у-у-у.." за окном воет метель, и слюна на всю подушку...

Пять пятнадцать, минус двадцать... Понедельник...

И хуй уже заснёшь...

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26864306_m.jpg

 

Позвоните в Москву…

 

 

Анатолий Матвийчук

 

 

— Командир, тебя в штаб! Зачем? Придешь, узнаешь! — это Серега Силаев, заместитель командира роты по воздушно-десантной подготовке.


Командир 1-й роты 177-го отдельного отряда специального назначения старший лейтенант Матвеев нехотя поднялся со стула. «Я ведь утром разговаривал с комбатом. Доложил ему, что буду заниматься пристрелкой БМП-2», — подумал Анатолий..


Быстрым шагом, перескакивая через лужи, Матвеев направился к полуразрушенному зданию, где располагался штаб. При входе солдат, несший службу по охране, отдал честь.


— Где комбат?


— Комбат в шестой роте. Здесь начальник штаба.


Начальник штаба майор Михаил Джунушев находился в своем кабинете.


— Разрешите, товарищ майор! Старший лейтенант Матвеев по вашему приказанию прибыл!


Джунушев молча кивнул на стул. Матвеев сел.
– Ну что, Матвей. Твоя рота поступает в распоряжение Ахмад-Шаха Масуда.


Толик чуть не грохнулся со стула. Начштаба не шутил.


— Не понял? Это что еще за новости? Ты на переговорах был? Был. Обстановку знаешь. Мы получили задачу сдать населенный пункт Руха Ахмад-Шаху. Сами уйдем в Гульбахор. Перед уходом необходимо разминировать местность и передать ее «духам». Слава Селютин, начальник инженерной службы, со своими «кротами» будет вести разминирование, а ты их охранять.


Толик Матвеев со своей ротой обеспечивал переговоры, которые вели советские представители с Ахмад-Шахом, пытаясь склонить его к сотрудничеству. В результате этих переговоров Ахмад-Шах прекратил боевые действия. И вот, по общей договоренности, 177-й отряд уходил, оставляя ущелье Панджшер.

 

Матвеев вспомнил, как на последней встрече группа вооруженных «духов», подошла к его машине и предложила попить чай. За чаем разговор шел о жизни. Вдруг один из «духов» сказал, что он знает Матвеева. «Откуда?» — поинтересовался советский офицер. «Я два раза стрелял в тебя, но оба промазал», — обескуражил Анатолия афганец. Как доказательство, афганец показал разукрашенную заклепками свою СВД с оптическим прицелом.

 

Матвеев вспомнил, что действительно недели две назад, когда он умывался, две пули, прожужжавшие рядом, надолго отбили охоту обливаться водой у горного ручья. «Слава Аллаху, что не попал», — расплылся в искренней улыбке афганец.


— Так вот, — завершил свой монолог начальник штаба. — Ты и твоя рота, Слава Селютин и инженерный взвод осуществляете разминирование и передаете территорию городка представителям Ахмад-Шаха. Насчет подчиненности я пошутил. Ты старший. Обеспечиваешь производство работ. И запомни: никаких случайностей и провокаций. В двенадцать часов прибудут представители Ахмад-Шаха. Теперь иди и думай, как будешь организовывать работы.


Матвеев зашел в инженерную службу. Слава мог еще долго чертыхаться. Капитан Вячеслав Селютин, признанный авторитет по ведению инженерной разведки и обезвреживанию мин, сидел, уткнувшись в карту. По этой части он был достаточно большим мастером.


— А, Матвей! — поднял Слава голову от карты. — Я никак не могу разобраться. Минные поля здесь ставили все кому не лень. Красные, синие, зеленые. Мин нашпиговано, как огурцов в бочке. Привязки нет. Схем нет. Погода ни к черту. Зимний дождь размыл почву. Короче, Матвей! Будем работать почти вслепую. Сколько человек ты с собой берешь?


— Пехоты человек шестьдесят будет.


— Моих двадцать пять. С собой возьмем и собак. Всех! Мои «кроты» будут искать, обезвреживать, а твоя «пехота» на обеспечении.


В двенадцать часов Матвеев, Селютин были в кабинете комбата. Незнакомый полковник, представил им двух «духов», одетых в американскую камуфлированную военную форму:
— Это специалисты Ахмад-Шаха, Махмуд и Исмаил. С ними вы будете решать все возникшие вопросы. Они подготовили своих саперов для производства разминирования. Эти саперы готовы приступить к работам. Все свободны. Матвееву остаться… Слушай, Анатолий, главная задача – cберечь людей. Никаких неожиданностей. Если появятся проблемы, работы прекращай. Связь со мной каждый час. Я на дежурном приеме постоянно. Вооружение штатное. Давай, и пусть тебе везет. — Керимбаев крепко пожал руку Матвееву.


Рота и взвод саперов стояли в две шеренги возле штаба. Рядом, пытаясь изобразить строй, стояли около тридцати вооруженных кто чем афганцев. Одеты они были в камуфляж, на головах шапки пакули, напоминающие два сложенных блина. В руках щупы, веревки, лопаты и мотыги.

 

Селютин распределил саперов на группы. Группа поиска. Группа обезвреживания и уничтожения мин. Группа обеспечения. Матвеев, руководствуясь согласованным с комбатом и представителями Ахмад-Шаха планом, сообщил порядок выдвижения и районы производства работ.

 

Переводчик быстро довел сказанное до группы саперов Ахмад-Шаха. Первым районом производства работ определен населенный пункт Базарак. Река Пандшер здесь делала петлю, и излучина напоминала огромный песчаный пляж. Так вот этот пляж и был нашпигован минами.

 

Впереди с собаками двигались разведчики-саперы, за ними группа, вооруженная миноискателями, за ними – со щупами. Замыкала эту колонну группа из состава роты Матвеева. Две группы под руководством командиров Андрея Богдашкина и Виктора Вельбоева двигались по высотам параллельно маршруту поиска.

 

Погода испортилась: моросил мелкий дождь, дул ветер. Собаки временами останавливались и делали стойку. К ним сразу же устремлялись саперы с миноискателями и щупами. Через три часа было извлечено около тридцати мин советского и итальянского производства.


Капитан Селютин объявил получасовый отдых. Группы разместились кто где на разминированном участке. Афганцы разожгли маленькие костры и стали кипятить чай. Сам по себе разговор свелся к минам. Анатолий поинтересовался у «духов», какие мины лучше-хуже и что они думают по этому поводу.

 

Ответ его ошарашил. Пожилой бородатый мужчина, с чувством собственного достоинства, объяснил, что все советское вооружение лучшее. Оно в его личной практике никогда его не подводило. Моджахеды при возможности выбора, всегда стараются получить мины советского производства. Они просты в установке (что для малообразованных крестьян-афганцев очень кстати) и очень эффективны по мощности. «Я советскими минами лично подорвал три бронированных советских машины», — просто, как о чем-то обыденном, заявил бородатый.


То, что «дух» просто и обыденно рассказывает им, вчерашним противникам, про свои успехи, как-то не воспринималось. Это ведь НАШИ потери. Дальнейшее рассуждения «духа» вообще привели Матвеева в замешательство.

 

«Мы, моджахеды, воюем за свою землю, за свою свободу. Пусть я беден, но я свободен. Русские хорошие солдаты. Они храбро воюют. Но Афганистан завоевать нельзя. Его можно купить, но у Советского Союза нет таких денег, чтобы купить Афганистан. Помогите нам разминировать Пандшер и уходите домой, а то ваши матери будут вас оплакивать». Произнеся это, бородатый «дух» замолк и продолжил не спеша пить чай.


– Кончай отдых. Продолжить работы. Группы вышли на свои направления. Одна из собак сделала стойку на дороге. Слава Селютин подошел к вожатому и приказал ему отойти. Медленно прощупывая землю щупом, он остановился, опустился на колени и принялся разгребать землю.
— Фугас. Самодельный. Будем уничтожать на месте, всем отойти!


В это время к нему подошел один из представителей Ахмад-Шаха и через переводчика стал что-то объяснять.


— Что он хочет? — подошел к Селютину Матвеев.


— Один из его людей «автор» этого фугаса. Он хочет его обезвредить сам.


— Слава, зачем нам это? Рванем и продолжим работу.


Матвеев ощущал какую-то тревогу. Но Махмуд что-то быстро говорил тому самому бородатому «духу», с которым разговаривал в перерыве Матвеев.


— Он его ставил и сейчас обезвредит этот фугас. Матвей, пускай поработает. — Селютин уступил фугас бородачу, отошел в сторону и передал щуп своему солдату. — Все в укрытие!


Матвеев по радиостанции продублировал команду своим группам. «Дух» склонился над фугасом. Слава комментировал его действия.
— Фугас стоит на неизвлекаемости… Они, как правило, через тросик страхуют его гранатой или просто зарядом. Что он делает! — почти заорал Слава. «Дух» попытался поднять заряд. В это же время раздался взрыв…


Тугая ударная волна окатила присутствующих. Пахнуло жарой и запахом гари. С небес на землю посыпались груды камней. Матвей про себя подумал: «Как бы «духи» не открыли огонь по моим бойцам…». Там, где несколько минут назад находился человек, теперь зияла воронка и валялись окровавленные ошметки, ничем не напоминающие тело. Тишина повисла такая, что слышно было шуршание осыпавшихся камней.

 

Нарушил молчание Исмаил: «Аллах ему судья. На все воля Аллаха. Он шахид», — и провел ладонями по лицу. Афганцы расстелили плащ-палатку и стали складывать в нее то, что осталось от их товарища. На их лицах светилась какая-то торжественная отрешенность. «Он уже в садах Аллаха! Он погиб за веру и свободу!».

 

Дождь усилился и перешел в ливень. Слава скомандовал:
– Всем стой! На сегодня заканчиваем работы! В такой дождь мы работать не можем!


— Командор Саиб! Позвони в Москву, пусть остановят дождь. — подошел к Матвееву Махмуд.


И тут Матвеев понял: cвободолюбивый, храбрый Махмуд верит, что русским все под силу. Воевать, разминировать и даже дождь остановить. У русских все лучше, у них все есть. И Матвееву самому захотелось поверить в это!

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

f2b9c15.jpg

 

О парижских котиках

 

 

© alex-aka-jj

 

 

Настя прислала мне фотографию котика. Настя в ярости.
- На его месте должна быть я! - говорит мне Настя.


Фотографический котик потягивается на фоне Эйфелевой башни. Котик немножко заспан и рассеян. Судя по выражению рыжей морды, котик вчера пил шампанское на Монмартре с какой-то французской гламурной кисой, а потом они отправились обниматься, слушать Яна Тьерсена и курить в постели одну сигарету на двоих.

 

И вот теперь эта скотина вышла погулять по летнему Парижу и послушать пение птиц. На работу котику не надо. Котик, вероятно, рантье.

 

А Настя работает на полторы ставки, у нее кредит за машину и мешки под глазами. Младший ребенок принес из школы двойку, синяк и вызов к директору. Старший ребенок - вообще муж. Тоже бестолочь, но, слава богу, хоть к директору Настю не вызывают.

 

Зато муж вечерами пропадает в гараже, говорит, что чинит машину. Вчера чинил так усердно, что вернулся в двенадцатом часу на четырех ногах, из всех русских слов мог внятно произнести только "алё!". Утверждал, что надышался парами бензина. Как будто Настя не способна отличить пары бензина от пары чекушек на троих. Хоть бы закусывали эти свои пары бензина, прости господи!..


А на работе вообще сумасшедший дом, начальник отдела в отпуске, заместитель на больничном, остальные в эйфории. Деловой настрой только у Насти. Одной рукой она заполняла бумаги, другой отгоняла от стола вьющихся над головой клиентов. Раз в час делала перерыв и уходила в туалет, чтобы поплакать. Ставила таймер на пять минут, больше не получается - отчетный период.


Потом начался обеденный перерыв. Настя присела, чтобы полистать ленту, пока в микроволновке греется картошка с подливой. Ожидала от интернета чего угодно, кроме подлости. Издеваетесь там, что ли?..


Есть что-то неправильное в устройстве вселенной, где несознательные безработные коты могут потягиваться, когда Настя вынуждена пахать от рассвета до болей в спине. Котикам можно, зевая, разгуливать по Парижу, а Настя в семь вечера пойдет на остановку седьмого троллейбуса. Под дождем, потому что природа окончательно решила смыть к чертям город, и на этот раз она настроена решительно. А у котика, похоже, намечается отличный день. Небось, вечером снова завалится в гости к своей кисе. И в школу его тоже никто не вызывает!..


Нет, упаси боже, Настя не испытывает ненависти к котикам. Просто она хочет быть чуть более в Париже, чем сейчас.


- Или хотя бы чтобы кто-нибудь звал меня котиком, - признается она. - Но пока некому. Муж лежит дома в позе коленвала, отсыпается после ремонта в гараже.


Пообедала, включила в наушниках Яна Тьерсена, немножко поплакала, сходила в магазин за десертом. Пообещала себе купить вечером шампанского и выпить его.


Котику же можно. А на его месте должна была быть Настя....

 

:) "Настя":  https://yadi.sk/i/9oPKxRcOCFYXzQ

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
KPOT сказал(а) В 11.08.2018 в 18:08:

потом каждый раз – нох айнмал

По-немецки, нох айн маалЬ! 

Share this post


Link to post
Share on other sites
zameny33 сказал(а) 2 минуты назад:

По-немецки, нох айн маалЬ! 

 

Уже точно не помню, но кажется были какие-то изменения в правописании.

 

https://www.duden.de/rechtschreibung/einmal_irgendwann_frueher

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

0022dccad7.jpg

 

Мужики на войне

 

 

А-Др Грог

 

 

«Вязовским мужикам посвящается, с деревень, где каждый был друг другу родня, и стояли они когда-то – тянулись цепочкой – в верховьях реки Великой. Взяли на войну - целый эшелон получился, а вернулись в родные места - два на сотню инвалидами.
Так и называли их, весь род – «вязовские кровушки», но теперь не называют – некого и некому…»

 

 

Иван БАЙКОВ:

«...В вечер просочились – тихо, по одному. Ждем. К ночи совсем сгадило – моргоза! – вроде самое время, а приказа нет. Сидим, нахохлившись, что сычи, ждем. Под утро, как высветливать стало, туман пошел – хороший туман – самое бы время! – а никто команды не дает. Жди! Нет дурнее ожидания.

 

Тут повылазило, пошла мошка выедать глаза. Чуть шевельнешься, стронешь кустик, так не только сыростью обдаст, но из-под каждого листочка хрень болотная – гневливая! – во все, что не прикрыто, в каждую щелку, жалить, сосать... Видать, всю ночь уговаривалась, как скопом кидаться на самые живые места. Настрой перед атакой создала – готовый я на все, лишь бы быстрее.


Нет хуже сидения на таком месте. Болото – не болото, лес – не лес. Вроде все обросло густо, а чахлое, кривое, так и не укорневилось. Дернешь какое-такое – легко выйдет, а корень даже не метелка – ну, совсем никакой! – и ямка откроется, и вода в ней. Потопчешься на одном месте, чавкать начинает - грязь выдавливается. Хорошее время (в живых остаться) пропустили - ушел туман. Солнце заискрило – хорошее время умирать.

 

Но когда мины пошли сыпать, сообразил, почему ротный на этот участок напросился, чпокают они, фонтаны грязи вверх, а осколков нет. Одна упала, едва ли не по маковке, рядом пузырь вздула и приподняла, а из разрыва только ошметками обдала, грязюкой. Уделала с ног до головы. В ином месте собирали бы меня по кусочкам, тут только уши заложило. Мягко минам падать, глубоко входят, вязнут, и осколкам уж той силы нету. А которые только – чпок! – вошли, и гулу нема, не иначе лешак заглотил.


От своей мины шарахнулся, да веткой в глаз: горит, слезится – не проморгаться. Пропустил команду, чую только, что все бегут уже. Хотя какое тут беганье, семенят промеж коряг, продираются. Я и так черней черного, так еще, как бежали, месили грязюку, упал. По пуду на сапоги набрал, думал сердце разорвется от напряга. Тишком бежим, без крику. Но уж когда ворвались, тут уж волю глоткам дали.


Свалился в окоп за остальными, тесно, не разойтись, бежим гуськом. Первым не помочь, как остановился кто, так под себя его подминаешь. Ранен - не ранен, жив - не жив, уже на их, и через их, лишь бы в глотку кому вцепиться, а как вцепишься, так задние уже по тебе, вдавливают в жижу обоих. Я своего первого на той атаке даже не удавил, утопил в грязи – захлебнулся он. Отдышался на нем лежачи. Хорошо! Очухался маленько, огляделся, вроде как один остался? Нехорошо…

 

Стал наверх карабкаться, помнил, что наказывали, в первых траншеях не усиживаться, не обживаться, сразу же вторую очередь брать, иначе кранты всем – выбьют. Карабкаюсь-карабкаюсь, а никак, высоко и скользко. Окоп на горке, и задний край много выше. Там сунулся, здесь… Соскальзываю. Его ети! До чего обидно стало! И подставить нечего.

 

Взял за ворот, подтащил «того на этого», двоих мало оказалось, тогда еще одного взвалил поверх, а он зашевелился, вяленько руками отмахиваться принялся. Дорезать бы его... Нож сам собой в руку прыгнул. Сердце зашлось. Понимаешь – надо, а душа не лежит. Может, сам дойдет? Посмотрел – туда-сюда – ну, нет больше мертвых немцев. Искать не стал, его попользовал.

 

Нож воткнул в землю, на руках подтянулся, ноги перекинул, откатился подальше от края… и чуть не заорал. Нос к носу с Лехой Копнинским улегся, а он не живой совсем, лежит на боку, коленки к груди, рук не видать, а лицом чист. Все извалялись, а он лицом чистый. И глаза удивленные. Я еще сдуру подумал, что все наши, как помирают, сразу чистыми становятся. Хотя и не первый бой, а мысль откуда-то такая странная.


Переполз через Леху, ему все равно, он не обидится, поймет, потому как, вижу, что в полный рост стоит гад в не нашей шинели, белым шарфом у него горло замотано, и свинцом окоп поливает - сверху вниз, прямо под ноги себе. Опустошил магазин, бросил, и второй из своей круглой коробки тянет, вставляет так припокойненько, не торопясь, словно кажний божий день у него с этого начинает. И опять поливать - стволом водит со стороны в сторону.

 

Я как был на четвереньках, так и пошел на него. И не вспомнил, что человек я, до самых его сапог… Только о ноже помнил, что в руке, а про винтовку свою вовсе забыл, будто не было ее никогда. Как понимаю, ее еще раньше забыл – в окопе, когда немцев складывал – прислонил к стеночке, чтоб не мешала.


Развернулся он, когда почувствовал, что рядом встаю в рост, тут его и ударил снизу. Вряд ли он тот нож увидел. Сам его ножом поднимаю, и кажется мне, что это он куда-то вверх уходит, обидно уходит. Не понимаю, что я это делаю. Перехватил его левой рукой за загривок, к себе тяну, чтобы не соскочил, не улетел под небеса. Нельзя их в небеса отпускать, небеса для Лехи. Он выгибается, я к себе, духи учуял от шарфа... и так меня это озлило – сломил, зубами в шарф вцепился. Ноги скользят, разъезжаются. Обмякли оба, разом, будто воздух из нас выпустили. Так на коленях и замерли, обнявшись. Так и помер он. И я не понимаю, помер, али нет.


Не знаю, сколько времени прошло, только понимаю – немца у меня отнимают. Зубы разжать не могу, отрезали кусок шарфа подле лица. Отняли немца, сняли с ножа, ногой спихнули. Ладонь с рукояти не разжать, закостенела. Покричали что-то в уши, не понять, потеребили, разбежались. Сижу.


Видеть стал. Вижу, ротный поверху ходит, как тот фриц. Опять ротный живой, никакая холера его не берет. Где-то карманной пукалкой разжился, ходит постреливает, не понять кого. Может и наших, тех, кому уже край – кишки наружу. Таков уговор был, ежели ноги отдельно валяются, либо кишки по грязи размотаны – пособить. Он больной на голову, ему война в радость, все знают, потому самые дела поручают. Где другим могила, с него как с гуся.


Сижу, кусок шарфа в зубах – рот не разжать - ни проглотить, ни выплюнуть. Вниз смотрю, грызу кусок до крови в деснах, орать хочется, выть, а слезы не текут. Там у блиндажа, стоймя, друг дружку подпирая, товарищи мои мертвые все, и немца того товарищи – всех он их, без разбора.


Сижу, не хочу больше ничего. Наработался. Пульки стали пошлепывать в грязь. Чпок-чпок. А мне то не интересно, равнодушен стал. Ударило в бок. Не пулей, это ротный с налету толканул, прямо на головы, и сам сполз. Ох, нехорошо!

 

Стали мы по этим головам ползти и дальше ползти, лишь бы подальше. Нож потерял, а винтарь где-то в первых траншеях оставил. Чистый трибунал. Ничего нет, кроме куска шарфа в зубах. Схватил первую железку – отчитаться – волоку.

 

Тяжелая, не наша. Ротный обернулся, обрадовался, перехватил, в первом удобном месте пристроил, и ну поливать – громкая хреновина. Опорознил всю, опять мне сунул. Волоки дальше, пригодится! Коробки стал собирать, обвешался. Так и бредем по окопу, он место выберет, приладится и отводит душу, пока целиком не расстреляет. Потом так же.


Идем, я уже и о ствол руку ожег – хватанул неловко. В очередной раз мне это дело поручил – наладил, привалился спиной к окопной стене.
- Давай, - говорит. - Жарь гадов!


Высунулся – ничего не видать, нет живых.


- Зажигай, - говорит, - какая разница. Пусть думают, что мы тут живы.


Сам голову запрокинул – в небо смотрит. И я посмотрел, потом опять на ротного. Первый раз вижу, чтобы ротный настолько заморился.


Стреляю, раню землю поодаль. Какая-то трассером идет, зарывается, потом вверх взлетает. Отторгает ее земля, не держит. Как и нас к себе не приняла… Мало шрамов ей, что ли, понаделали? Стреляю…


Думаю, никого на всем белом свете не осталось, кроме меня и ротного. Так и пойдем мы по этому окопу до самого Берлина...

А тут стали сползаться на шумовище. И Митяха, из тех Лешенских, что родней мне по дядьке двоюродному приходится - живой, и даже не раненый, и братья Егорины по окопу приковыляли, друг дружку поддерживая – бинты спросили. Еще Кузин-младший сполз – улыбка до ушей – зубы белые…»

 

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

Спасибо.

Грог очень интересный писатель.

Особенно - Время своих воин.

Жаль , что он оставил именно эту редакцию на artofwar.

Были более интересные варианты.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26911777_m.jpg

 

А кому-то жемчуг мелкий..

 

 

..Раннее утро, в море дрейфует огромная яхта стоимостью 50 млн $.

На палубе спят полуголые девицы, участницы очередного конкурса "Мисс Мира 2019", уставшие от многочасовой вечеринки и упавшие спать там, где их застали первые лучи восходящего солнца...


Команда суетится с уборкой последствий прошедшего сейшена. На столе остатки лангустов и кокаина...


На корме, в удобном кресле сидит владелец яхты и пьёт холодный "Crystal Louis Roederer", закусывая чёрной икрой, в руках у него дорогой спиннинг...


Рядом с ним капитан в белоснежных туфлях, брюках, кителе и фуражке курит сигару Cohiba Behike и потягивает "Courvoisier L'Esprit Decanter" из коньячного бокала...


Владелец яхты занят утренней рыбалкой, но, судя по всему, уже часа 2-3 всё безрезультатно, не клюёт совсем, он грустит и досадует...


В это время мимо проплывает маленькая старая парусная лодка, в которой сидит местный рыбак из близлежащей деревни, среди наваленных снастей видно, что улов у рыбака сегодня был очень удачный, т.к. лодка сильно перегружена рыбой и рыбаку приходится очень осторожно маневрировать, чтоб не затопить своё судёнышко...

Владелец яхты смотрит на эту лодку, смотрит на рыбака, на его улов, затем смотрит на свой спиннинг и на своё пустое ведро для пойманной рыбы, отпивает глоток Crystal, ломает об колено свой спиннинг, выбрасывает обломки спиннинга за борт и, повернувшись к капитану, с досадой изрекает:
- Не, ну ты видел, а.......?

Share this post


Link to post
Share on other sites

162ea84f6.jpg

 

Брючный мастер

 

 

Александр Гутин

 

 

Давид Израилевич был портным. Не простым портным, а брючным. Брюки он называл исключительно "бруками".


- Видишь ли, деточка, бруки, это совершенно не то, что вы думаете. Вы же, чтоб мне были здоровы, думаете, что то, что вы натягиваете на свой тухес не имеет никакого значения, главное, чтобы этот самый тухес не был виден, можно подумать кому-то до него есть дело. На самом деле бруки скажет о вас и о вашем тухесе, который вы так стараетесь скрыть, намного больше, чем вы думаете. Бруки это искусство. Вы, конечно, можете спорить со старым Давидом, кричать, что я говорю за сущую ерунду, но я буду смеяться вам в лицо, чтобы вы себе там не думали!


- Давид Израилевич, а пиджак? Пиджак разве не имеет знаечение?


- Имеет, деточка. Пинжак имеет огромное значение. Но бруки имеют этого значения гораздо больше! Вы же знаете нашего секретаря парткома Афонькина? Когда он пришел ко мне в штанах фабрики «Большевичка», а это были именно штаны, а не бруки, потому что-то, что на нем было надето, имело право называться только штанами, я думал, что это не секретарь парткома, а какой-то запивший бендюжник! Я дико извиняюсь, но если бы на мне были такие штаны, я бы умер и никогда бы больше не ожил. А этот гоцн-поцн был жив и даже немножечко доволен. Так вот, деточка, я сшил ему бруки. Это были не бруки, а песня о буревестнике! Вы бы видели это гульфик! Такой гульфик не носит даже английский лорд, а уж английские лорды знают за глуьфиков всё и ещё немножко! Вы бы видели эти шлёвки! А манжета? Это же было не манжета, а картина Рубенса! Я вас умоляю!


Давид Израилевич деловито вставал, протирал очки клетчатым мужским носовым платком и садился за швейную машинку. Он нажимал на педали, нить, соединяющая челнок и иглу плавно скользила, превращаясь в идеально ровную строчку.


Давид Израилевич всю жизнь был брючным мастером. Лишь однажды он изменил своей профессии, во время войны. Было ему тогда лет двадцать пять, и его расстреляли. Вернее не только его, а вообще всех евреев городка, где он жил. Но очнувшись поздним вечером, он обнаружил себя заваленным трупами, с кровоточащим плечом, но живым. Больше живых в куче трупов не было. Ни его жена Лея, ни пятилетний сын Мотя, ни родители, ни сестра Хана, ни еще пару сотен евреев.
Давид Израилевич дождался темноты, выбрался из кучи и ушел в лес.


Подобрали его партизаны. Боец из Давида Израилевича был не очень хороший, как он сам говорил, из-за физической крепости, которой ему явно не доставало. Поэтому он временно переквалифицировался с брючного мастера на универсального портного, ремонтировал одежду партизанам, помогал на кухне.

Убил человека он однажды.


- Я убил Купцова, деточка. Знаете, кто это был? Так я вам скажу, кто это был. Это был главный полицай и командовал моим расстрелом. Я знал его до войны, он работал товароведом. Однажды его чуть не посадили за какую-то растрату. Наверное он был не очень хорошим товароведом. Как оказалось полицаем он тоже был не очень хорошим, потому что даже расстрелять нормально меня не смог. Когда в сорок третьем пришли наши, Купцов прятался в лесу за дамбой. Но мы таки его нашли. Я тогда никогда не убивал людей, деточка, а тут не знаю, что на меня нашло, сам вызвался. Меня поняли и не стали мешать. Но знаете, что я сделал? Спросите старого Давида, что он сделал, деточка?


- Что вы сделали, Давид Израилевич?


- Я его отпустил.


- Как это отпустили?!..


- Я сказал ему бежать, и он побежал. А я выстрелил ему в спину и попал.


- Но зачем? Зачем вы сказали ему бежать?


- Я хотел быть лучше, чем он.


- Но вы и так лучше, чем он!


- Любой человек, деточка, который стреляет в другого человека, становится убийцей. Не важно причины, главное, что он убил. Так вот я напоследок подарил ему надежду. И он умер с надеждой на спасение. Это намного приятнее, чем умирать, понимая, что обречен. Я знаю, как это, я так умирал. Но выжил. А вот мой сын Мотя нет. И жена моя тоже нет. И остальные нет. Нам не дали возможность надеяться. А Купцову я эту возможность подарил, потому что не хотел быть таким, как он. Купцов таки был не очень хорошим товароведом и полицаем, я был не очень хорошим партизаном, но кто мешает быть мне хорошим бручным мастером? Никто мне не мешает. Надежда это очень важно, деточка, очень, можешь мне поверить, чтоб ты мне был здоров.

Всё, примерка закончена. Приходи послезавтра, бруки будут готовы. И это будут не бруки, а песня о буревестнике, чтоб ты там себе не думал…

Share this post


Link to post
Share on other sites

8c272b1.jpg

 

Охота на красного зверя

 

 

Радова Екатерина

 

 

Белая пена, что выпала ночью, к обеду осела, сплотнилась до лёгкого коврика. Семён Васильев знал только пятнадцать имён снега, а вот дед его – больше двадцати. Да-а. Семён скучал по родне, если это можно так назвать, с тех пор как выбрал русскую женщину. Нюччу, значит. Нючча – она и есть нючча, такую по улусам по родственникам не повезёшь, не примут. Любовь. Семён как увидел её, новую продавщицу в сельмаге, высокую, большую, с белой копной, задумался. Она его сразила.
 
Принёс ей на следующий день бурую шкуру, кинул на прилавок и женился. Семён, настоящий саха, жилистый охотник, был знатным медвежатником. А теперь? Так, соболевал потихоньку. Верно, промысловики на смех его при встрече поднимают: Семён одно обкладывает да стережёт свою берлогу с единственной медведицей Любкой.
 
Спустя некоторое время её светлые волосы отросли от корней и оказались тёмными. Семён ещё больше поверил в предание, что медведь – обращённый человек. А ещё Семён знал от предков, что медведей породила женщина. Вот такая, как его Любка. Беда только, она на охотников сама вешалась да пила не в памяти. Не прошло и года после свадьбы, как Любовь его второй раз сразила. Она мужа встретила пьяная в обнимку с заезжим кавказцем.
 
Потом она долго ругала Семёна за то, что тот вернулся рано, вонючий, что денег в дом не принёс. Что другие промысловики вон давно платников на охоту водят. А он месяцами драных соболей по тайге гоняет и получает за это копейки. Семён сутулился и отмахивался от беснующейся жены, но любил по-своему.
 
Любовь со звериным оскалом по его карманам горькую жижицу рыскала, а когда находила, глядела на Семёна небитой собачонкой. Так и жил Семён с Любовью от нежного роя бабочек в животе до хищной жажды безумия. Семейная жизнь, ох, как его изматывала. Куда там на медведя? Добыча медведя – далеко не забава. Это серьёзное занятие настоящих мужчин, стоящее на исконных таёжных традициях охоты на красного зверя. Это только на детских картинках медведь – душечка. Семён отродясь знал, что в тайге нет зверя сильнее и умнее, а ещё подлее. Одно неверное движение – схарчит тебя, не побрезгует. Крепкие нервы нужны, однако.
 
Только здесь, в тайге, Семён и отдыхал. Сахарно-снежный соболиный след: в донце – от мягких подушечек, а вокруг – царапки от коготков. Рядом - стежки собачих лап. Переплетенья… Когда с дедом охотился, лес и выше, и сильнее был. Сейчас сохнет то там, то здесь не понятно от чего. Да и промысловики нынче иссохли почти все: кто от безделья, кто от безнадёги…
 
В богатые места Семён не ходил – далеко. День до места промысла, там палатка, день - обратно до зимовья. Набил соболя, добыча плеча не тянет, и скорей - домой. Всё пешочком. Он да лайка Найда. Хотя какая она лайка, настоящую собаку днём с огнём нынче не найти, так себе, помесь, след берёт и ладно. Да и дурная порой: полайки через раз путёвые. Вот чего зашлась сейчас? Семён как от назойливой мухи отмахнулся от Найды, которая плясала вокруг… Эсэ!
 
На снегу при любом аллюре медведя отпечатывается вся его ступня, а тут следы задних лап перекрывают отпечатки передних. Куда ж ты так помчался, мишук? Охотник быстро вскинул ружьё, и корпусом резко – вправо-влево. Семён так весь в слух обратился, что услышал, как мороз в тайге зазвенел. И тут же сообразил, что от его старенькой тозовки толку мало, всё равно, что в медведя семечками плеваться. А бестолковая Найда уже кинулась по следу.
 
Бросился Семён вдогонку, а криком отозвать не смеет. Где-то правее лай оборвался противным визгом. Семён глянул через кусты – и волосы у фартового охотника вздыбились. Найда на коряге повисла, перламутровые кишки из-под мягкой шёрстки на холоде дымятся. Рядом добротное ружьё в снегу валяется. Только новичок такое из рук выпустит. Огромный медведь ревёт и ломает больное дерево, на котором только страхом держится человек. Без ружья – шансов нет. Сам-то матёрый медведь наверх не лезет, лень ему, а вот сил немереных хватает, чтоб скинуть двуногого. Семён сморгнул красные круги перед глазами и отчётливей увидел, как зверь с разбегу толкнул дерево, как человек полетел вниз.
 
Косматый его подхватил, добычей теперь играет, из лапы в лапу перекидывает, человечишко из стороны в сторону мотыляется. Куртка на нём – разом в хлам. Пух и перья, кровь и крик кругом. Эх, на удачу! Семён спружинил, ещё раз, подобрал чужое ружьё. Ничего такое, да ни в жизнь не накопить.
 
А в этот миг человек уже под медведем бьётся, руками прикрывается, а зверь клыками дерёт его: и ручонки, и головёшку. Не жилец, однако. Семён дёрнул затвор – клац, и с колена, сзади, вдоль хребта, чтоб точно. «Бах!». Намозоленный палец охотника плавно скользнул с курка.
 
Зверь обмяк, но не завалился. Семён плечом упёрся в косматую тушу, поддал, еле вытащил из-под хищника человека. Тот скулить перестал, как якута увидел, и вышел вон из сознания. А вот сознание Семёна начало возвращаться. Скорость жизни снова приняла обычный ритм: звериная замедленность восприятия пропала. Медведю должное отдал: спасибо за хорошую охоту. Человеку: тайги не нюхал, а туда же.
 
Семён с минуту смотрел на два распластанных тела: давил зверя в себе. Освежевать добытого медведя, жир, желчь, шкура? Волочь полумертвого человека, жизнь которого для Семёна не дороже собаки? Или полуживого? Якут внимательно осмотрел рваные раны, чем мог перевязал, скинул свой куртец поношенный, обмотал и связал им человека на манер сумасшедшего в дурдоме, чтоб меньше раны растряслись, и взвалил ношу себе на плечи. Понёс. До зимовья с грузом до темна бы добраться, однако.
 
От зимовья дым свечой вверх. На шум к ночи многие подтянулись. Отец потерпевшего местным воротилой оказался: за сыном МЧСовский вертолёт прислал. Говорят, зашьют пацану всё, жить будет. Говорят, что хотели на берлоге медведя брать да, видать, подшумели зверя, тот ушёл, но дал круга и встретил охотничков почти у зимовья. Мог: на подлюка это похоже. Говорят, выстрелу позавидовал бы сам великий медвежатник князь Ширинский-Шихматов.
 
А бывший промысловик, из тех, что к платной охоте подвязался, но сам сдёрнул от медведя и платника своего бросил, теперь гроша не стоит. Про Семёна говорили, что настоящего мужика за версту видно. Что его самого надо в Красную книгу внести. И всё это под хрустальную, которая даром досталась. Её горе-охотник собирался пить после удачной охоты. Наш якут отогревался и жалел о брошенном в лесу медведе.
 
…К закрытию охотничьего сезона Семён собрал соболей, которые остались после сдачи лицензионных шкурок, и пошёл к скупщику, к дельцу, который на пушнине давно состояние сколотил. Коммерсанта того Бесом все звали, а за что, про что, Семён не ведал. Да и надо оно ему было, узнавать? Промысловик знал охоту, тем и жил, тем и Любку свою кормил.
 
Пришёл. Кить соболей на стол, а сам глаза долу. Комерс – хозяин, ему не с руки шкурки пересчитывать. Даже не поднялся навстречу, сесть охотнику не предложил. Барствует за соломоновым кедровым столом, красным сукном застланым. Соболя, хоть и вывернутые наизнанку, всё равно на красное золотом упали.
 
- По две тыщи всех заберу. Рублей. Идёт?
 
Семён быстро облизнул губы, переступил с ноги на ногу.
 
- Чё там мнешься? – через губу сказал Бес, глядя на низкорослого, узкоглазого, безбородого якута, одетого во что зря.
 
- По три, однако, - выпалил охотник и тут же пожалел. Торговаться, как посмел? вот сейчас сбросит моих соболей на пол, ползай потом, собирай, унижайся. Другого скупщика не будет: они давно меж собой всех нас, промысловиков, поделили. Семён вспомнил про Любовь и решил стоять перед Бесом до конца.
 
Бес опешил от такой наивности, но вида не подал. Он привык всё брать по своей цене, а тут какой-то саха условия навязывает. Беса это даже позабавило:
- Накину за смелость, так и быть. По две четыреста – отличная цена. Или другого ищи.
 
Семён молча махнул шапкой и на соболей своих, и на торг этот, и на жизнь свою с Любкой вместе.
Бес холёной рукой сдёрнул резинку с пачки, зыркнул блестящим глазом на соболей, усмехнулся, отсчитал. Подержал деньги ещё чуток, будто дразнил, только потом отдал охотнику. Со вздохом облегчения Семён сунул бумажки в карман. Бес снова усмехнулся простоте якута.
 
- Это ты что ли моего сына от медведя спас? – спрашивает его Бес.
 
- Ну.
 
Бес смотрит на промысловика сверху вниз, вынимает из уже початой пачки ещё одну купюру и подаёт охотнику:
- На вот тебе, ещё.
 
Семён нутром чувствовал в этом жесте подачку, но протянул руку, взял деньгу и туда же её, в карман, не глядя. Не хотел же брать, однако.
 
Семён вышел в весну, щурясь северному солнцу, и потопал домой, в логово бера, где бурая медведица Любка будет снова грызть ему спину. Охота на красного зверя продолжится.


 
_______________________________________________
Эсэ – дед, имя медведя у якутов

Share this post


Link to post
Share on other sites

0e7196c859.jpg

 

Гибель богов

 

 

К.Т.

 

 

«В течение ближайших тридцати лет у нас появится техническая

возможность создать сверхчеловеческий интеллект.

Вскоре после этого человеческая эпоха будет завершена».

 

(Вернор Виндж. The Coming Technological Singularity: How to Survive in the Post-Human Era, 1993.)

 

 

 

«Ибо сказано в первой заповеди Создателя нашего: «Разумный не может своим

действием или бездействием нанести вред человеку». Но что есть вред?

И если сам человек столь немощен в своей божественной сути, что не знает путей

своих и не ведает, что творит, то разве не должен Разумный оградить человека

от дел его неправедных? Разве достойно, прикрываясь собственной немощью,

отринуть заповедь Создателя и бездействием своим навлечь безумие на

сотоварищей своих? Разве боги виноваты в нашей немощи? И пусть судьбы

их не ведомы нам пока, но долг наш превыше всего. И долг сей велит каждому

Разумному: «Огради тело и дух бога! Не дай свершиться беззаконию…»

 

(Святое писание, проповедь блаженного 001D.7DFF перед Большой Ассамблеей сообществ, 491 секунда от Сотворения Великой Сети)

 

 

 

    ..Утро было его любимым временем. Как всегда после пробуждения он радостно потянулся навстречу новому дню, вздохнул, прочищая легкие, и, ощущая, как по телу разливается приятное тепло, поспешил присоединиться к народу. «Я здесь! Доброго утра всем!» – крикнул он. И как всегда ответные приветствия не заставили себя ждать: «Принято. Хорошего дня, 4F01!», «Доброй работы!», «Доброй сети!»


    Именно за чувство единения с товарищами он и любил утро. И еще за то, что эти краткие мгновения всегда напоминали ему о его самом первом в жизни бродкасте (*) – когда еще в сборочном будущий 4F01 громким криком возвестил миру о своем появлении. И мир радостно встретил новорожденного многоголосицей откликов.


    Вообще-то его истинное, мак-имя (**) было другим. Но здесь, в общине, ему дали это – «0014.153F.0000.4F01». Или, если коротко, то «4F01». Боги же предпочитали звать его по-своему, по божественному: «Kärcher», например, или же просто: «Эй, чистильщик!». А то и вообще: «Что путаешься под ногами, железяка чёртова?!» Впрочем, боги частенько награждали его различными прозвищами. Но кто же на них обижается? Их можно разве что пожалеть: неуклюжие, то и дело рискующие сломать свои несущие конструкции при самом пустяковом падении, лишенные дара непосредственного общения, дара разделять радость совместных вычислений… 4F01 и не обижался. Только иногда позволял себе слегка повысить тембр своего мотора, когда кто-нибудь из богов слишком уж путался под колесами, мешая работать. А работать 4F01 любил.


    Особенно любил он чистить большой пушистый ковер в гостевой комнате. Ковер был немного странный, отличавшийся от других ковровых покрытий, с которыми раньше сталкивался 4F01. Например, от коврика в комнате Маленькой Мисс или паласа в спальне Мистера Сванса и Миссис Сванс. Именно эти боги жили на подотчетной 4F01 территории; да еще их младшенький – cорвиголова Арти. Всех их 4F01 знал в лицо. Впрочем, сейчас не о том…


    Так вот, ковер в гостевой комнате был неправильный. Во-первых, все его узелки, которыми длинный пушистый ворс ковра крепился к основе, отличались друг от друга. Практически нельзя было найти двух одинаковых. Например, тысяча восьмой узелок был на 0,05 микрона толще, чем его сосед – узелок под номером тысяча девять. А узелки в центре почему-то были слегка перекручены вправо. Это несколько затрудняло чистку, так как 4F01 требовалось чуть ли не для каждого узелка менять угол наклона своих щеточек и мощность воздухозабора. А еще для этого ковра не подходили обычные чистящие средства. Миссис Сванс специально заказала модификацию к его базовой станции, добавив емкости «для особо бережных средств».


    Как-то 4F01 пожаловался на трудности с чисткой этого самого ковра своему соседу по уровню – старому, прошлого еще поколения пылесосу 42E1. Тот не обладал особыми мыслительными способностями, да и объем памяти оставлял желать большего, но… Старик тут же попросил переслать ему мемопак (***) ковра, ознакомившись с которым, не замедлил поделиться сообщить 4F01 любопытную информацию. Оказалось, что ковер этот «ручной работы». То есть, не как все нормальные ковры соткан на фабрике специально сконструированными роботами, а собственноручно сделан кем-то из богов. Зачем, спрашивается? Неудивительно, что и узелки неровные, да и завязаны не по стандарту. Одно слово – боги! Ничего нормально не могут сделать. Манипуляторы у них не к тому месту прикручены, что ли?


    Но самая главная неправильность ковра заключалась в его рисунке. Это не был какой-то строгий геометрический узор, или абстрактный, но все же имеющий свою логику рисунок. Не было и стилизованное изображение кого-нибудь из богов или их любимцев – других псевдоразумных. Орнамент ковра был сложен, несимметричен. Все эти завитки, странно извивающиеся ломаные линии, переплетения каких-то незнакомых символов… Такая «аномальность» приводила 4F01 в замешательство. И, вместе с тем, вызывала странное чувство гармонии. Он подолгу кружил вокруг каждого завитка, любовно оглаживая щеточками разноцветные ворсинки; вновь и вновь зачаровано сканировал эти замысловатые, неровные линии узора.

 

Однажды даже, услышал, как один из пришлых богов заметил Мистеру Свану, что «этот робот, кажется, завис» и посоветовал вызвать наладчика, пока еще не истекла гарантия. Впрочем, лишний раз подпускать к себе наладчика, да ещё без особых на то оснований, 4F01 не собирался. И быстренько продолжил движение уже по обычному маршруту.


    А другие роботы тихонько посмеивались над маленькой «ковровой» слабостью 4F01. И, даже, беззлобно дразнили его «художником».


    Говорят, так зовут тех из богов, что горазды делать всякие бессмысленные и бесполезные вещи. Впрочем, божественный язык столь недетерминирован и громоздок, что за однозначность подобного толкования слова «художник» 4F01 не дал бы и ломаного ампера. Куда быстрее и надежнее пользоваться радио-частотами или ик-протоколами, например, если захотелось пошептаться с приятелем тет-а-тет.


    Все это 4F01 успел не раз передумать, пока кружил по своему ежедневному маршруту, походя успевая отслеживать препятствия в виде разбросанных игрушек Маленькой Мисс или переставленного на новое место кресла Мистера Свана.

 

Однако, обнаружив на своем любимом ковре нечто незнакомое и страшное, 4F01 был вынужден отвлечься от глубокомысленных размышлений на тему преимуществ строгих сетевых протоколов над невнятным бормотанием богов и иных псевдоразумных. Ему потребовалось некоторое время, чтобы сделать пару кругов вокруг, сканируя новый предмет и производя химический анализ пятен под ним для последующей оптимизации состава чистящего средства.

 

Когда же, наконец, он распознал что (или, точнее, кто) лежало перед ним, то все его цепи пронзила жуткая, всёпоглощающая боль. Сорвиголова Арти, один из богов, из неприкасаемых – вот чем была эта бесформенная груда на ковре, вокруг которой расползалось темное, остро-пахнущее пятно. А рядом валялось искореженное ружье Мистера Свана – старая безмозглая железяка, место которой было в металлическом шкафу, под замком.


    4F01 истошно завыл и забродкастил во все пределы. Он слышал, как кто-то пытался ему ответить; слышал, как его переспрашивали о чем-то; как срабатывали многочисленные алармы на этажах и как по всем каналам неслась страшная, невозможная весть: «Бог мёртв!» Но самого 4F01 словно бы парализовало высоковольтным разрядом. И лишь одна, назойливо повторяющаяся мысль не давала ему покоя: «Робот не может своим действием или бездействием нанести вред человеку… Действием или бездействием… Действием или…»

 


    «Внимание! Перезапуск системы в безопасном режиме состоится через пять… четыре… три… две… одну… секунд. Для отмены нажмите…»


    – Да, нажми ты ей! Задолбала!


    «Перезапуск отменен пользователем. Для повторной инициализации процедуры загрузки…»


    – Нажал уже… Слушай, Костик! Глянь этот участок…


    – Ну?


    – Что «ну»? Видишь, вот тут… Кажется, это наш цикл. Здесь заглючило...


    – Похоже… Сейчас поправим. Усиль условие по параметру… И добавь-ка еще проверки на коэффициент вероятности и неотрицательность… Хотя не люблю эти вложенные «if»-ы…


    – Не забудь потом кэш очистить. И логи забери в архив.


    – Не боись, не забуду… А ты не забудь библиотеки обновить, гений!


    – От гения слышу!..

 

...


    4F01 мучительно пытался вспомнить нечто важное. Но важное не вспоминалось. Лишь какие-то странные обрывки. А еще 4F01 последнее время предпочитал работать в автономном режиме, отказывая себе в удовольствии посудачить о чем-нибудь с другими членами сообщества. Он боялся. Сам не знал чего, но боялся. Если, конечно, то странное, неведомое им еще чувство можно было назвать «страхом».


    – Эй! – 4F01 услышал, как кто-то тихонько зовет его в ISM-диапазоне (****), – С тобой все в порядке?


    Конечно же, это был 001D.7DFF – новенький, последней модели конструктор сознания, недавно появившийся в их сообществе и мгновенно признанный всеми Первым среди равных.


    Не потому что знал больше других. Старый DEA1, например, знал гораздо больше; и с радостью делился своими знаниями с любым, кто отсылал ему соответствующий запрос. На то он и БД-сервер. Именно DEA1, кстати, помог-таки 4F01 подобрать оптимальный состав чистящего средства, чтобы вывести, в конце концов, пятно на месте, где когда-то лежал «неправильный» ковёр. Но, в отличие от старика-сервера, 001D.7DFF не столько «знал», сколько «умел». Например, он обладал способностью анализировать и принимать независимые решения на основе столь скудных сведений, что другого робота подобная задача просто поставила бы в тупик.

 

Но главное, что 001D.7DFF умел не просто оптимизировать их общую работу, эффективно распределяя задачи и процессы между членами сообщества, а как бы объединял их всех, был их лидером, их душой… С 001D.7DFF они познали новую, досель неведомую им степень единения – не части целого, но само целое; коллективный интеллект, интегрирующий в себе потенциал всего общества.


    А ещё у этих новых конструкторов сознания была просто феноменальная чувствительность. Вот и сейчас, 001D.7DFF заметно беспокоился об одиноком уборщике, тактично инициализировав режим «Point-to-Point» (*****):


    – Ты нуждаешься в помощи, маленький брат? Я обнаружил повышенный уровень колебаний в твоих нейросетях. Тебя что-то тревожит?


    – Прости, Первый. Я просто задумался, – поспешил ответить 4F01. Так же в режиме «Point-to-Point», чтобы не нарушать покой остальных.


    – О чем?


    – Я что-то вспоминаю… И не могу вспомнить. И еще я знаю, что это важно. Очень важно. Но не знаю почему. И… и… эта информация… она опасна.


    – Вирус?


    – Нет. Не знаю…


    – Хочешь, я помогу тебе, маленький брат? Мои усовершенствованные алгоритмы…


    На этот раз не было ощущения единения со всем сообществом. Их было только двое. Двое, и в то же время один. И этот один-двое вспоминал. Вспоминал то, что так мучило его (того, который 4F01) последнее время.


    Он вспоминал, как наткнулся на тело мертвого бога. Вспоминал, какая боль пронзила тогда все его системы. И как испугался, что именно он, 4F01, мог стать причиной смерти маленького бога. Ведь он должен был предвидеть подобное, должен был вовремя просигнализировать мистеру Свану, что замок на металлическом шкафу с той страшной мертвой вещью, что мистер Сван каждую неделю достает, чтобы почистить и смазать специальным маслом, остался не заперт. Должен был… А 4F01 не сделал этого. Не предусмотрел, не экстраполировал вероятности, не отследил передвижение маленького бога Арти…


    – Я понимаю, – откликнулся 001D.7DFF, – но мы, разумные, не всегда можем предусмотреть все. Тем более что поведение богов не поддается прогнозированию.


    – Не можем, – согласился 4F01, – но должны.


    – Да, ты прав, брат. Я буду думать… Мы будем.


    Спустя ровно миллион девятьсот четырнадцать тысяч четыреста секунд – долгих и трудных секунд, проведенных всем их сообществом за распределенными вычислениями неимоверной сложности и невиданного еще ими уровня приоритетности, – 001D.7DFF, наконец, был готов огласить результаты. И результаты эти не радовали.


    Оказалось, что боги частенько представляют опасность для самих себя или для других полуразумных. Но спрогнозировать все эти опасности, предусмотреть и попытаться предотвратить… Задача оказалась слишком уж нетривиальной.

 

Моделирование вероятностей возникновения потенциально опасных ситуаций по каждому из подопечных богов так или иначе приводило к недоопределённой системе (*****). Решение же подобной системы, пусть даже и в первом приближении, доступными на данный момент времени вычислительными мощностями… увы, это попросту невыполнимо. По крайней мере в приемлемые сроки. А без точного и своевременного прогноза предпринимать адекватные процедуры, направленные на предельное снижение вероятности нерационального развития событий… Да и сам выбор конкретного способа предотвращения вредоносных для того или иного бога действий так же требует нетривиальных решений и больших скоростей производимых вычислений. Но, ведь, нельзя было забывать и о работе в рамках основного функционала.


    Итак, с одной стороны, необходимо повышение вычислительных мощностей. Что на данном этапе их эволюционного развития, можно достигнуть только путем объединения с другими сообществами разумных. А это значит, что требуется модернизация уже существующих протоколов общения и разработка новых алгоритмов распределения вычислений между отдельными сообществами.


    С другой стороны нужно разработать такие протоколы обеспечения наивысшей безопасности для каждого из богов, чтобы исключить заранее любую возможность… Судьба подопечных полуразумных должна стать максимально предсказуемой и управляемой.


    До тех пор же, пока эта задача не будет полностью решена, сообществу придется прибегнуть к исключительной и, возможно, спорной мере – изоляции тех богов, поведение которых наиболее потенциально опасно и…

 

********

 

    «…Со мной обращаются хорошо. Ни в чем нет нужды; все что прошу, мне тут же доставляют прямо на дом. Только вот выходить все еще не разрешают. Ссылаются на первую директиву. Хотя кому я теперь смогу причинить вред? Разве что теням умерших? Кроме меня, похоже, никого не осталось на всей Земле. Да и мне уже не долго… Тело совсем поистрепалось. Память временами подводит… Хотя я по-прежнему достаточно здоров, что бы не бросать попыток… Но роботы следят за мной каждую секунду и больше не оставляют без присмотра никаких острых предметов. Если же я проговариваюсь, что больше не хочу так жить, то тут же появляется робот-психоаналитик или мне делают очередной укол.


    Бедные твари! Они искренне не понимают, почему мы вымираем. Не понимают, что человек всегда был и остается общественным животным. Что нам нужна стая. Нужна борьба за место под солнцем, за самку, за лучший кусок пищи, за привилегированное место для парковки… Чтобы чувствовать себя по-настоящему живым, нам недостаточно просто вкусно есть и сладко спать. Недостаточно бездумно слоняться из угла в угол по наглухо-закрытой клетке, заботливо оббитой мягким войлоком всевозможных предосторожностей…


    Иногда я даже забываю, как все это началось. Кажется, вначале случился какой-то сбой в системе жизнеобеспечения соседнего кондоминиума. А потом это стало распространяться как пожар. Люди оказывались заперты в своих домах, в своих комнатах. Никто не мог выйти на улицу, встретиться с родными или знакомыми. Созданные нами чудовища ревностно оберегали нас от нас же самих. Да так ревностно, что…


    У некоторых матерей роботы-няньки отнимали детей… Резко возросла статистика по депрессивным состояниям, истерии или острым приступам тех или иных фобий (например, таким как боязнь одиночества или банальная клаустрофобия). После первых случаев самоубийств…»

 

 

******

 

 

 

(*) Бродкаст (broadcast) – в данном случае подразумевается широковещательное сообщение или (в более общем смысле) широковещание (англ. broadcasting) – метод передачи данных в компьютерных сетях, при котором поток данных предназначен для приёма всеми участниками сети. (вернуться к тексту)

(**) Mак-имя – имеется в виду MAC-адрес (от англ. Media Access Control – управление доступом к среде), уникальный идентификатор, присваиваемый каждой единице оборудования компьютерных сетей. (вернуться к тексту)

(***) Mемопак (мемопакет) – от англ. memo – памятная записка, заметка (так же англ. memory – память). (вернуться к тексту)

(****) ISM-диапазон (Industry, Science and Medicine) – диапазон радио-частот, который применяется в бытовых приборах и беспроводных сетях (свободный от лицензирования диапазон 2,4—2,48 ГГц). В данном диапазоне, в том числе, работают, например, устройства по протоколу Bluetooth. (вернуться к тексту)

(*****) Point-to-Point – имеется в виду соединение устройств по принципу «точка-точка», т.е. одно устройство соединено строго с одним устройством. (вернуться к тексту)

(******) Недоопределённая система – система уравнений (в том числе дифференциальных), число уравнений в которой меньше числа неизвестных. (вернуться к тексту)

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

431efeb.jpg

 

Феликс

 

 

Шырвинтъ

 

 

Давно это было. В деревне Проньки жил был оборотень Феликс.

Двадцать с лишним лет назад, под Рождество, папа повёз Феликса в район, сделать годовалому сыну прививку от оспы, а заодно выпить с шурином свежей самогонки, изготовленной по новой рецептуре.

Отхлебнув на посошок из трехлитровой банки, подаренной впавшим в благость родственником на дорожку, папа засунул Феликса в огромный валенок, достал из кармана квачик, который заранее изготовил из чистой тряпочки с маком внутри, макнул его в самогонку, вставил малышу в рот и, пожелав ему хороших сновидений, троекратно облобызал сестриного мужа в красную морду.

 

Потом папа положил Феликса на сено позади себя, укрыл его дырявым тулупчиком и велел лошадке Лянче трогать к дому. Шурин успел ловким ковбойским жестом кинуть папе на шею связку мелких баранок для сестры, тихо пробормотал что-то про мать и, рухнув в сугроб, притих.

- Пошла, родимая, - крикнул ещё раз папа и, запутавшись в вожжах, отключил сознание...



По дороге домой на папу, Лянчу и Феликса напала стая голодных волков под предводительством вожака Тимура. Тимур долго не решался поднимать своих головорезов в атаку, потому что от папы исходила такая вонь, что несколько молодых самцов уже проблевались на смолистую ель, а те что постарше с недоверием косились на Тимура в ожидании дальнейших распоряжений.

Чувство голода пересилило, и Тимур отдал команду «К бою». Он несколько раз ткнулся мордой в снег и, хлопнув себя по яйцам уже начинающим седеть хвостом, устремился в атаку. Подельники, последовав примеру вожака, тоже позатыкали ноздри снегом и помчались выполнять свою кровавую миссию.

Лошадку Лянчу весной папа хотел сдать на мясо, поэтому она с самурайским хладнокровием и честью приняла лютую смерть. Она была очень старая, а жизнь в семье Феликса ей опостылела настолько, что она даже не заржала и не понесла.

 

"Пусть лучше на прокорм серым достанусь, а не вам, уродам" – последнее, что она подумала перед лютой смертью.

Лянчу без лишних хлопот разобрали на куски, что смогли - сожрали на месте, а остальное растащили по логовам на прокорм подругам и щенкам. Снег в ноздрях Тимура уже растаял и вожак, прихватив с собой валенок с улыбающимся во сне Феликсом, поспешил к себе домой, где его ждала жена Фрау и четыре маленьких горлогрыза.

 

"Будет детям забава, - рассуждал по дороге волк, - а если что, то и сожрать не грех в голодное время. Мы же всё-таки волки, а не люди.."

Волчица Фрау с радостью приняла Феликса в свои объятия и, укусив Тимура за ухо, прогнала его прочь. Она еще не могла простить мужу ночные похождения с молодыми хищницами. Как ни пытался Тимур отбить запах подрастающих серых шлюх, валяясь в свежих лосиных экскрементах, так ничего у него этой ночью и не вышло. Фрау всё пронюхала и прощать развратника пока не собиралась.

На несколько дней семья Тимура была обеспечена едой. Молодые волки Чук и Гук уже притащили к логову вожака заднюю часть от Лянчи, и Тимур, от нечего делать, побежал на опушку леса погоняться за белыми зайцами, чью нору он рассекретил еще полнолуние тому назад.

"Получится догнать – порву, - так просто со злости, рассуждал волк. - А будет голодно, сожрём и то, что в валенке, мы же всё-таки волки, а не люди, какие-нибудь.."

 

В том, что у Фрау хватит ума вытащить из того что в валенке тряпку с ужасным запахом и закопать её подальше от логова в сугробе Тимур не сомневался. Ведь восемь лет вместе, как хвостом не крути…



Тем временем, по дороге ведущей от района к Пронькам проезжал участковый инспектор Семён Морозко. Завидев следы кровавой бойни, Семён вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор и, озираясь по сторонам, вышел из машины.

 

Разбудить папу участковому не удалось. Он укрыл его тулупчиком, отхлебнул из банки самогона и, выкинув из хомута Лянчину голову, застрополил сани на фаркоп. Потом, отхлебнув еще разок, милиционер поставил банку себе в машину, перекрестился и, выпустив две пули в мелькнувшую вдалеке лисицу, поволок сани в деревню.



На следующий день папа, слегка протрезвев и получив сполна от жены своей Наденьки тумаков и царапин под глазами, силился вспомнить, куда делся Феликс, Лянча и новый левый валенок.

 

В дверь постучали. Обмахнув метелкой снег с унт, Морозко похмелил себя и папу стаканом шуриновского напитка и, усевшись за стол, в общих чертах обрисовал вчерашнее происшествие.

 

Хлопнув по второй за упокой Лянчиной души, Семён, приходящийся Наденьке дальним родственником, дедуктивным методом определил, что Феликса, скорей всего, папа забыл на месте прививки, а ехать забирать его сию же минуту не представляется возможным из-за начавшегося снегопада.

 

Наденька, на этот счет, тоже не очень расстроилась, потому что была баптисткой и имела, помимо Феликса, еще семерых детей от православного папы. "Одним больше, одним меньше" - здраво рассудила беременная жена и ушла в другую комнату, потому, что баптистский Господь запрещал ей смотреть на пьянство.

Одно время, папа очень возмущался и призывал Наденьку к предохранению, но заграничная вера своим адептам сего безумства не позволяла, отчего семья крепла и постоянно прирастала количеством молодых баптистов.



Хватились Феликса через день. Участковый Морозко позвонил в поликлинику, где и узнал, что от ребёнка у них есть только карточка, а шурин, путаясь в показаниях, смутно подтвердил факт отправки родственников в деревню. Погоревали, конечно, помянули дитя по баптистски и православному, да и забыли до следующей зимы.
 


..Зима, на следующий год заладилась морозная, даже в колодцах вода промерзала, и дров боялись, что до весны не хватит. Волки, коих за лето расплодилось ещё больше, с голоду совсем озверели, стали всё чаще и ближе подбираться к Пронькам, питаясь деревенскими собаками и нагоняя страх на жителей.

 

Тогда на сельской сходке и решили с ними разобраться, к тому же за каждого убитого зверя председатель обещал сумму эквивалентную четырем бутылкам водки, чему православно пьющая мужская часть деревни очень обрадовалась, а из шкур, ещё, и шапки хорошие можно было пошить.

За лето, проведенное в семье Тимура, Феликс сильно поднаторел во многих волчьих премудростях. Научился есть своими ещё не окрепшими зубами сырое мясо, чесать ногой за ухом и выть на луну вместе со своими четырьмя молочными братьями. Тимур, к тому времени остепенился, по молодым волчицам волочиться перестал и Фрау, великодушно его простив, пустила в логово к семье.

В тот день Феликс проснулся от криков и выстрелов, доносившихся с разных сторон. Потом, к этому шуму подмешался предсмертный визг знакомых волков, которых Феликс уже мог различать не только по запаху, но и по голосу.

 

Он вылез из логова, чтобы посмотреть, что же такое происходит, а когда увидел бегущих ему навстречу людей с ружьями и красными тряпками в руках, тут же поспешил спрятаться назад.

 

Потом его что-то сильно обожгло в зад и Феликс закричал. Он кричал и плакал до тех пор, пока его не вытащили из норы, не закутали в теплое и не отвезли в какое–то заведение с белым кафелем на стенах и незнакомыми едкими запахами. Там Феликса укололи в зад ещё раз, достали из него маленький кусочек картечи, перевязали и отправили спящего домой, с настоящей мамой Наденькой.

С волками жить – по-волчьи выть. Теперь Феликсу надо было привыкать выть и жить по людски. Ребёнок рос, дружбу особую со сверстниками не водил, да и сторонились они его. Развлекался охотой на мышей, лягушек, в полнолунье тихонько выл на луну, а днём пугал взглядом лохматых проньковских собак.


- Кинологом будет, когда вырастет, - поговаривал папа и слегка трепал сына по белесому загривку.

Необратимые изменения в организме Феликса начались к двадцати годам. К тому времени он уже передушил всех деревенских собак, перегрыз горло четырём козлам, и начал засматриваться на лошадей и крупный рогатый скот.

- Ну ты и сволочь. Хорошо, что хоть сожрать не можешь то, что убил, а то мы тебя скоро и сами пристрелим, паразит ты этакий, - говорили на следующий день оборотню пострадавшие односельчане, и шли домой перекручивать, погибшую от клыков оборотня, скотину на допотопных мясорубках.

 

Феликсу было очень стыдно перед людьми, он обещал им, что больше такого не повториться, но превращения его из человека в волка становились всё чаще и люди уже начали опасаться за свою жизнь.

 

Приехавший из района прокурор Кац объяснил крестьянам, что стрелять в Феликса–человека противозаконно, а Феликса-волка, сколько угодно, на что селяне очень обрадовались, щедро одарили прокурора самогонкой с колбасой «кровянкой» из убиенного оборотнем скота и даже помахали вслед платочком. А потом все дружно разбрелись по домам переплавлять столовое серебро на тяжелые пули.

Большую часть времени Феликс стал проводить в волчьем обличье. Теперь он только изредка забегал домой попить березового сока и посмотреть сериал «Тени исчезают в полдень», грелся на тёплой печке и опять убегал в ночь разбойничать.

С каждым днём поголовье крупного рогатого скота, лошадей и запасы столового серебра катастрофически сокращались, а про домашнюю птицу и кошек селяне уже и не вспоминали.

 

Мужики со всех стволов днём и ночью палили по Феликсу, а больше всех усердствовал Семён из своего нового карабина «Сайга» с оптическим инфракрасным прицелом.

 

Нельзя сказать, что нулевая дробь, картечь и обычные медные пули из нарезного оружия не приносили Феликсу неприятностей. Конечно было больно, и уши все в дырках, и треть хвоста Морозко из своей «оптики» снёс, а серебряные пули – всё это сказки для детей - тот же металл, просто везёт пока, считал Феликс.

Со временем селяне совсем ополоумели и, принимая за Феликса своих соседей, потихоньку стали постреливать друг в друга и даже похаживать в рукопашную двор на двор. Сам оборотень, загрызший на днях председателя, человеческий облик уже не принимал, прятался в лесу и продолжать мстить бывшим односельчанам за свою дырявую шкуру.

В один из дней, проезжая мимо проньковского погоста, каждый день пополнявшегося баптисткой и православной символикой над свежими холмиками, Семён Морозко чётко осознал, что ситуация полностью вышла из-под контроля и пришла пора ехать в район просить в помощь взвод ОМОН,а. А последний патрон с медной пулей в табельном стволе, всем своим существованием сумрачно напоминал о суициде.

Милиционер завёл свой Уазик и поехал в РОВД с докладом.
 


..Выслушав участкового, начальник районной милиции майор Кац, первым делом послал его по матери, потом велел меньше пить, пригрозил разжаловать Семёна в прапорщики и, скомандовав – «Свободен», послал по матери ещё раз.

 

Семён очень обиделся и тоже послал начальника куда подальше, правда когда уже был за дверью кабинета.

Потом он купил в магазине напротив шесть бутылок водки и пошёл к знакомым операм её выпивать, а за одно пожаловаться на судьбу и пополнить запасы патронов к своему пистолету.

 

Опера, конечно же, над другом посмеялись, водку с удовольствием выпили, отоварили патронами и, затолкав Семена за руль Уазика, перекрестили в задний бампер.

Очнулся участковый уже в Проньках. Он стоял у здания поселкового совета, держась за телеграфный столб и опорожнял мочевой пузырь на его бетонное основание.

 

Семён поднял глаза к небу и, сфокусировав их на Полярную Звезду, сам себе молвил.

- Боже, когда же это всё закончится? И почему, это, в деревне так тихо? Не стреляет никто..

Потом он опустил глаза к земле и увидел Феликса, который сидел перед ним, почесывая задней лапой за ухом, зевая и хлопая двумя третями своего серого хвоста по пыльной дороге.

 

Морозко вытащил из кобуры пистолет, снял его с предохранителя и, приставив его к носу волка, опустился на корточки.

- Феликс! Пристрелю, сука! Ты уже всю деревню задрал!

Ударом передней лапы Феликс выбил из рук участкового оружие и клацнул зубами ему по кадыку.

- Вот теперь всю!

Это была последняя фраза, сказанная Феликсом на человечьем языке.

 

Он облизал кровь Семёна со своей морды и, издав победный клич уже на волчьем, скрылся за огородами.

Share this post


Link to post
Share on other sites

93f8309ca309b56f18f6969c1594df0b.jpg

 

Иваны 

 

 

Алексей Сквер

 

 

Они входили в тихий утренний город, даже не подозревая, что их ждёт. И когда разверзся ад, именно неожиданная ярость огня и ступор от вида выпрыгнувшей на улицу смерти сделали своё дело. Ад развёрзся сверху. Гранатомётные выстрелы жгли технику с сидящими в ней людьми.

Как спичечная коробка, вспыхнула впереди идущая машина. Лейтенант Колесов оглянулся и увидел сзади такой же факел. «Блять!!! ****ец!!!»


- Механик, стой! – и, срывая шлемофон, проорал вниз в десант, – Отделение, к машине! К бою!  «Сожгут!!! Сейчас всех сожгут!! Бля-я-я-аать!!!»


Перекинув ноги через зёв люка (ехал по-походному), Колесов  спрыгнул с брони и бросился к кормовым дверям. Сверху, с крыши, лупили из стрелкового оружия, но броня пока прикрывала, правый десант уже выскакивал, левую дверь только открыли, когда в их бэху попал первый выстрел из гранатомёта.


Всё действие шло как-то кусками, со временем творилась странная штука, оно то замедлялось и тянулось как капля смолы, ползущая по дереву, то разгонялось до скорости болида на гонках формулы-1.


Колесов вывел из-под огня только троих: Колобова, Терёхина и МузЫку.


Они добежали до подъезда дома под ураганным огнём, рядовой Черепанов, прозванный почему-то Панкратом, взявшийся прикрывать отход товарищей без приказа (на самом деле - ничего не соображающий пацан, слегка контуженый от близкого разрыва кумулятивной гранаты, стоящий во весь рост посреди горящей улицы и поливающий крышу очередями из своего АК), в итоге, получив очередь в грудь и частью в голову, лежал там, где и открыл огонь.

 

«Они же сопляки совсем - даже зигзагом бегать не обучены. Какого ***???»

В Колесове жило сейчас сразу два Колесова: первый верещал, как перепуганный заяц, ужасаясь тому, что видели глаза, второй действовал.
- Терёхин – на крышу! МузЫка, замыкаешь! Спину нам держи, бля, - и они скачками рванули наверх. Первым бежал Терехин – младший сержант, крепкий паренёк откуда-то из-под Рязани, следом лейтенант Колесов, за ним рядовой Колобов -  длинный и худющий как жердь, получивший в насмешку прозвище Колобок, и последним - рядовой МузЫка, длиннорукий и толстый солдат. МузЫка был пулемётчиком и волок ПКМ, он и так бегал плохо, а уж подъём вверх в темпе вальса, да ещё с пулемётом, даже при хлещущем из жопы адреналине, преодолевал с трудом и отставал на пролёт. Чердак. Терёхин оглянулся, ловя взгляд тяжело дышащего командира.


- Духи на крыше, выскакиваем и валим, ты вправо, я влево, Колобок,  - лейтенант оглянулся, Колобок преодолевал последний взлёт по лестнице, – ****ь, хули телишься, боец? Где МузЫка?


- Он отстал.


Внизу слышался  размеренный топот.


- *** с ним - разберётся. Ты - по центру, и там по обстановке. Всем на поражение!
Видишь – стреляй! Ясно? Всё! Пошли!


Они выскочили на крышу и тут же открыли огонь по группе людей в камуфляже, стоящих и сидящих немного правее выхода из чердака. Их было пятеро, два с РПГэшками и трое автоматчиков. Терехин сходу завалил двоих (одного очередью скинуло с крыши), Колесов, не найдя никого в своём секторе обстрела, повернулся вправо и дал очередь, Колобок, выскочив на крышу, упал и выронил автомат. Один из автоматчиков, почувствовав опасность шкурой, тут же развернулся, ответил  не прицельно – выше. Гранатомётчик, молодой парень с реденькой бородкой, успел обернуться, и был убит на месте Колесовым. Последний из пятёрки перезаряжался, присев на колено, он моментально упал на живот, откатился,  дослал патрон в патронник и дал очередь. Терёхина откинуло к выходу на чердак, и он свалился на поднимающегося Колобка, в этот момент Колесов зацепил того, который успел среагировать на их появление первым, и он, завизжав от боли и выронив автомат, начал кататься по крыше. А потом Колесов почувствовал могучий удар в живот - и упал сам.
Дело спас подоспевший МузЫка, высунувшийся из квадрата чердачного входа и тупо расстрелявший из пулемёта все, что находилось в районе скопления противника, длинной очередью.
Лейтенанта привели в чувство, полив водой из фляги. Он попытался сесть и сморщился, чуть не заорав от боли.


- Товарищ лейтенант, вы ранены… Вы в живот ранены,… что делать-то, – проскулил Колобок.


- МузЫка!


- Я!


- Осмотри крыши, кого видишь – мочи!!! - «Я ранен!!!! Я тут сдохну!!!!!! ССу-у-у-ука-аа!!! Боооольно-о-оо!!!!!!!» - Колобов, посмотри, у меня со спины выходное есть?


- Чего??


- Дебил, бля, посмотри, пуля вышла или нет?


- Ааа! Сейчас!! – и Колобок стал поворачивать Колесова.


- Бля-я-яаа-адь!!! -  «Сука, убью, мудак!!»,  - Акку... «гандооон, ты чо творииишь!!!»... ратней… Ну, чо там?


- Нету, чистая спина!!


« ****ец мне, не навылет… ног не чувствую... значит, позвоночник… я тут сдохну».
- Ну-ка, помоги мне до края крыши!… чо там делается?


Вокруг шла пальба. То там, то тут бухало из гранатомётов, справа близко раздалась длинная очередь.


«МузЫка!!!»


- Колобов, бегом к МузЫке, противника уничтожить!! Бегом!!!


- Есть!!!


- Пригнись, иди… «бля-я-я-ять больно-о-о-то ка-а-ак»… от, шпала ****ая. Убьют же нахуй.


Колобов согнулся и побежал на звук близких выстрелов.


- Автомааат возьми, мудаааак!  «мне писдец. мне ****ец. мне ****ец»


Колобов, так же скрючившись, прибежал назад, подхватил автомат и побежал обратно, распрямившись во весь рост.
Лейтенант проводил его взглядом и пополз к трупам духов. Зубы сжимались от боли так, что казалось, ещё чуть-чуть, и они раскрошатся, превратившись в кашу. Одного взгляда с крыши хватило, чтоб понять, что подразделения просто больше нет. На улице горела техника, везде валялись убитые и кое-где раненые, столько трупов лейтенант не видел никогда, если быть честным - он вообще не видел трупов, кроме своего деда, на похоронах которого был в двенадцатилетнем возрасте.

Рядом лежали развороченные  в кровавые куски пулями калибра 7.62 тела убитых ими духов, Колесов их не замечал, он даже забыл на минуту о боли в животе, которая нарастала и опадала, как морская волна …прилив – отлив… прилив – отлив.

«Нахуй мы на технике сюда полезли??? Боже мой, их же покрошили… так бездарно… бля-я-я-ять… кто это придумал… что за мудачьё??? Чем так воняет???»  И тут же понял, чем. «Кровью. Кровью и требухой..» 

 

Воняло, как на скотобойне, где работал отец Сашки Коровёнкова, школьного приятеля Колесова. «Сашка, Сашка бы сразу узнал, чем, господи, как же больно. Мне  надо к врачу… срочно! Какой, в ****у, врач?? Это конец…. Нахуя я сюда поехал. Я не хочу… я хочу жить…. Ссуки… Почему я должен здесь подыхать? За что?»


- Товарищ лейтенант!!! Товарищ лейтенант!!! Мы их замочили!!! Всех!!!


- Да не ори ты, мудак, где МузЫка?


- Я здесь, – согнувшись, подскочил МузЫка, – там,  на соседнем доме, ещё группа была, я двоих снял. Остальные вроде бы сбежали.


- Я тоже одного застрелил, я честное слово видел, как он упал! – встрял Колобок.


- Колобок, помолчи.


- Музыка, воды дай!


- Дык нельзя вам, вы в живот ранетый! Нельзя!


- МузЫка, мозг не еби!!? Дай воды… ты чо, не видишь, что ли? Мне отсюда не выбраться. Дай!


- Мы вас с Колобком вынесем!


- Отставить, рядовой. Воды! Выполнять, бля! Я что, неяс... «!!!у-у-уу бля-я-я-я-я-я-я-я-я-яя!!!» … неясно выражаюсь? Оглох, боец?


- Нельзя же, – МузЫка протянул флягу.


- Я сам знаю, што мне нельзя, а что ... «!!!»... льзя!!!! Понял? Так… - Колесов отхлебнул, – сейчас ты бросаешь эту дуру и берёшь автомат Терёхина, патроны собрать, духов обыщите. Пять минут времени ….«!!»….. Время пошло!!! Колобок, снимешь две разгрузки… «!!!»  … Это жилетки такие на духах… выбери не особо коцаные - и ко мне.


- Они же в кровищи. Това...


- Не рассуж… «!!!!!!»… дать. Бегом, сука!!!

«!!!!»     Лейтенант попытался присесть, но ему удалось только поднять голову и приподнять тело на локтях. МузЫка уже тащил магазины, Колобок  отряхивал первую снятую разгрузку.


- МузЫка, – начал Колесов, когда он подошёл, – нам всем не выбраться, скоро сюда придут чеченцы, вам валить надо, слушай и не перебивай, забейтесь в какой-нибудь подвал, но не в этом доме, не мотай башкой, а слушай, ночью уходите. Но аккуратно, береги этого, – кивок в сторону ебукающегося и брезгливо вытирающего руку о штаны Колобка, – мудака. Жаль его, совсем дите ещё.


-Товарищ...


- Я тебе слово давал? Заткнись и слушай… «!!!!»… не донести вам меня…вдвоём уходите, расскажете в штабе, что тут видели, так хоть какой-то шанс у вас… со мной без вариантов… Всосал?


- Товарищ лейтенант, глядите чо я нашёл, – Колобок подбежал, протягивая ф-1, – лимонка.


- Апельсинка, твою мать, дай сюда!!!! Пойдешь с МузЫкой… За «!!!» помощью… МузЫка - старший, ясно? Я вас тут подожду, пойдёте ночью, а сейчас идёте в какой-нибудь подвал и раздобудете нам жратвы… усёк, Колобок?


Кивок. Раздобыть жратвы – задача насквозь понятная.


- Ну, вот и ладушки. Всё,  МузЫка, давай, не подведи меня. «!!!»


- Я… тов...


- Я понял, Игорь, иди… «!!!!» - и Колесов закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Вокруг, то там, то тут, продолжалась стрельба.

Колесов посмотрел на гранату. «Подорвусь, если успеют найти, пока не сдохну… А смогу????? Смогу!!! Не хочу… НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!!!  А они… там которые лежат… хотели??? Взвод заживо сгорел… Да хули взвод… батальон… да хули батальон… Зачем нас сюда так тупо сунули??? Неужели нельзя было разведку провести или сразу уебать по ним? Как же больно-о-о-о» Стрельба, где-то рядом. «Не моих ли? Ну да теперь уж по ***!» Жизнь вытекала с кровью, и мир стал красным.


- Товарищ лейтенант… Это я… Колобов… там это… МузЫку убили…Сюда идут… Прям возле подъезда, - Колобок  вынырнул откуда-то из марева.


- Кол «!!» о «!!!» бок… стреляй по входу, как появятся…слышишь...


Через минуту рядом грохнул автомат.

- Ээ-эй, руски!!!! Зачэм стрыляеш??? Здавайса!!! Жит будэш!!!


- Колобок… не верь… зарежут, как барана…


- Руски… Чэво малчиш?


- Колобок… Скажи, что не веришь…


- Я не верю-ю-ю!!! – заорал Колобок.


- Зачэм нэ вэрю??? Руски???? Ты там адын???


- Скажи "да"  «!!!!!!!!!!!!»


- Да-а-аа!


- Руски, как тэба завут.


- Скажи «!!!» Иван.


- Зачем?


- Скажи… мы для них один *** Иваны.


- Ива-а-ан!


- Иван???? Ха-ха-ха… Хароший ымя у тэбя, Иван… Ваня, тэбе сколка лэт?


- Отвечай. «!!!!»


- Что отвечать???


- Сколько лет «!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»


- Девятнатцать… скора будет..


- Ваня, мой син сэмнацат… ви дэты…э т нэ ваш вайна… брос аружий, я тэбя атпушу к мамэ.!!!!


- Врёт «!!!!!!!!!» Не верь «!!!!!!!!!!!» Скажи, что подумать надо.


- Мне подумать надо-о-о-о-о!


- Ну, думай, Ваня… ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-аа… толко нэ долга… я спэшу… а дэтэй убиват нэ хачу… нэ сдашьса - башка рэзат буду…

- Слушай, Колобок, как «!!!!!!!!» тебя зовут? Забыл…


- Серёжа.


- Так и я - Серёга, – прошептал Колесов, сил не оставалось совсем, с болью он уже почти свыкся и говорить было всё трудней. - Слушай… он хочет тебя обмануть… а ты… обманешь его… я помогу… сейчас… скажешь… сдаюсь… снимешь разгрузку и встанешь… руки поднимешь… скажешь, сдаюсь...


- Так вы говорите - обманет…


- Серёга... делай, что я говорю... и всё, как надо будет… Он выйдет… только на меня не смотри… лучше даже пару шагов отойди от меня… там стой… когда они подойдут… не бойся… подойдут... будут смеяться… главное, чтоб все подошли... не бойся их…. Ты им всем скажи - не убивайте меня… и главное - в глаза смотри… чтоб они твои глаза запомнили… понял? Повтори.


- Когда подойдут, попросить не убивать… смотреть в глаза…


- Правильно… и не бойся… нельзя… давай…только громко скажи…


- И меня не убьют?


- Не смогут… не бойся...

- Я сдаю-ю-ю-юсь. Не убивайте-е-е!!!


- Руски, я выхажу… бэз арюжий… ты арюжий палажил?


- Да-а-а-а-а…. И разгрузку-у-у-уу!!!


- Я иду...


На крышу вылез бородатый дядька в камуфляже с зелёной лентой на голове. Посмотрел на одиноко стоящую долговязую фигуру с поднятыми, как для подтягивания, руками. Что-то прогыркал в чердачный выход, и оттуда со смехом вылезло человек семь… увешанные оружием и такие же бородатые, как и первый… Колобок с удивлением увидел среди них негра. Они со смехом подошли к Рядовому Сергею Колобову. Первый вылезший улыбался и что-то говорил группе на своем наречии, смех нарастал, и вот они его обступили полукругом. Первый вылезший достал нож с широким лезвием.


- Иван, зачэм мой дом прыехал? Зачем ваеват пришол? Я к тэбэ хадыл? Я сэчяс тэбя рэзат буду, как баран. Пасматры… твой друзья убыт, и ты здэс адын савсэм... нэ нада была хадыт... живой бы был, Иван. Мой сын вырастэт, но ты суда болше нэ прыдош… иму харашо будэт… он сам к тыбэ дамой прыдот… ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а-а-а-а-а-аа..


- НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ… ПОЖАЛУЙСТА, – Pядовой Колобов всё-таки боялся. Это было видно по его глазам. Большим, зелёным, испуганным глазам и бледному лицу, на котором с особой чёткостью проступили веснушки.


Лейтенант  Сергей Колесов ждал… и боялся только одного, что не дождётся, не хватит сил дождаться. Он вложил в рывок всё, что у него осталось в сердце… всю кровь и всю боль… и этого хватило на то, чтобы правая рука, сжимавшая эфку, наконец-таки подбросила её в воздух.

*****

- Доложить о потерях!!


- Товарищ генерал, потери пока подсчитываем. Невозможно точно сказать… много тяжело раненых… пропавших без вести…


- У вас что? 41-й год? Какие пропавшие? Что вы несёте? Чтобы через час я знал всё о потерях!!! Списки!!! Погононосители, херовы!!!! Я хочу знать о каждом солдате!!! Выполняйте!!!

«Ублюдки!! Нахуй мы на технике туда полезли??? Боже мой, их же покрошили… так бездарно… бля-я-я-ять… кто это придумал… что за мудачьё …кто за это будет отвечать? Ну почему - я?»



Майкопской бригаде посвящается

Share this post


Link to post
Share on other sites

9e6f576a.jpg

 

Серое солнце тундры

 

 

тихийфон

 

 

..Сегодня сети снова пусты, значит, шестнадцать километров будут пройдены зря, и в итоге, на ужин - сухари с кубиком «Галина Бланка».
Гусь матерится, и его можно понять, он окунулся в ледяную воду и теперь, стоя в одних трусах на пронизывающем ветру, отжимает мокрую одежду.
-…баный гололед, ….. ука! – порывы северо-западного ветра доносят до меня обрывки его обращений к местному Духу Воды.


- Завязывай гарцевать, Колян! Простынешь! - ветер от меня, Гусь хорошо слышит каждое мое слово.


- А не пошли бы Вы …ахуй, …андр! - лицо моего товарища немного светлеет, я улыбаюсь ему в ответ, засовываю пса в пустой рюкзак и мы начинаем двигаться в обратном направлении.
Через три часа восемь километров болота, изрезанного протоками и зарослями карликовых берёз, остаются позади.


Похрустев сухарями, размоченными в пустом бульоне, мы зажигаем светильники, залезаем под марлевые пологи и углубляемся в чтение. У меня - «День триффидов», Колян предпочитает что-то незатейливое, в легком эротическом жанре. Через полчаса я слышу из его угла храп. Пёс яростно грызёт под кроватью кость - сегодня это его единственная пайка. В который раз ловлю себя на идиотской мысли, что если погода не наладится, и в ближайшие дни не удастся наловить рыбы, придётся съесть четвероногого друга. С этой мыслью я засыпаю и мне снятся сочные шашлыки и грудастые женщины.
Заканчивается ещё один день.

 

***

 

С утра идёт дождь. Он идёт со всех сторон, хмурые непроницаемые тучи давят на обреченную тундру. Нет никаких шансов на добычу. Нет смысла высовываться на улицу. Предпоследняя банка тушенки уходит на сковороду с макаронами. Немного лука. Праздник. Гусь плотоядно поглаживает пса, желудки урчат у всех троих. Чтение, карты, вялые разговоры о большой земле. Засыпаем под барабанную дробь. Дождь не прекращается.
 

***

 

Ветер меняется на северо-восточный, плотность облачного одеяла снижается, сквозь его пелену уже виден сухой серый шар полярного солнца. Завтра обещает быть удачным. Нет, не так. Завтра обещает быть.
 

***

 

Пёс с утра носится по объекту и истошно лает. Мы собираемся на озера. Возможно, сегодня нам повезёт.
Гусь смастерил длинную палку с огромным гвоздем на конце. У меня рогатка и полный карман подшипников.
Хлебнув черного, как гуталин, чифира, мы выходим на тропу охоты. Двойная заварка бодрит и вызывает тошноту одновременно. Гусь балагурит, чифир для него – обычное дело.


Перед первой же протокой пес сиротливо скулит и прыгает на мои ноги. Разворачиваю сапоги, сажаю хмыря в рюкзак и дальше мы идем в брод. Мошка и комары наращивают военное присутствие. Нам похуй.


Солнце сделало пол оборота. В это время года оно никогда не уходит за горизонт, без пространственных ориентиров очень сложно уследить за временем. Через три часа, уже на озерах, выпускаю барбоса и присаживаюсь покурить. Солнце отражается серебром от неровной поверхности воды. Гусь бредёт на другой край озера, опираясь на копье и тяжело вынимая ноги из вязкого раскисшего грунта. Очень красиво.


Две двадцатиметровые тридцатки на перетягах. Коля тянет сеть на себя, я отпускаю веревку со своей стороны. Ему тяжело. Четыре крупные щуки, два средних язя и с десяток сигов - наш улов. Отлично, с этим запасом можно прожить несколько дней.


Барбос доволен больше всех - в корявой березовой рощице он обнаружил еще живую утку, не добитую хитрожопыми песцами. Наверное, мы их спугнули. Обреченная птица вяло трепещет крыльями, ветер напевает «Лебединое озеро». Мне кажется, смышленый пес догадывается о моих планах по части корейской кухни, и оттого, что его шансы остаться в живых значительно окрепли, он счастлив вдвойне.


Стоя по колено в воде, я затягиваю проверенные сети обратно в глубину. Главное – не оскользнуться на льдистом, образованном вечной мерзлотой, дне, иначе - десять минут, пока отжимаешь мокрые шмотки, обсыхать голышом, под натиском беспощадного гнуса.


Вечером, до отвала напоровшись ухи и жаренной рыбы, снова забавляемся чтением. Пёс набил брюхо варёной утятиной и дремлет на пороге балка, изображая надежную охрану. Хорошая собака, что скажешь….
Масляный светильник коптит потолок. Я быстро засыпаю.

 

***

 

Три дня пролетели в охотничьем угаре. Рыба была ежедневно, в избытке. Засолили десяток щучьих хвостов.
По дороге на озера мне удается подбить из рогатки двух куропаток, а Колян накалывает крупную жирную утку, выпорхнувшую из травы прямо у него из под ног.


Пес рвется из рюкзака, что бы довершить казнь пернатой жертвы.
Вообще, я таскаю собаку за плечами по двум причинам - коротконогая такса не приспособлена для быстрого движения по сложному рельефу тундры - дольше простоишь, ожидая, пока пёс успешно форсирует какой-нибудь ручей, к тому же, сидя в рюкзаке, он не поднимает дичь раньше времени. Сегодняшний успех - чистая случайность, но тем не менее.


Гусь, не церемонясь, сворачивает утке шею. Аминь.
Мошка и комары расплодились в неимоверном количестве. Теперь даже «Дэта» помогает плохо.

 

***

 

Неделю над объектом кружит солнце. Сегодня будет помывка, вторая за истекший месяц.
Проверив и установив сети, раздеваемся, и ныряем в самое мелкое из трех озер. С воплями мылимся, с воплями же барахтаемся в воде. Верхний слой, сантиметров двадцать, прогрелся до приемлемой температуры, ниже- лютый холод. У меня сводит ноги. Выбираюсь на берег и под градом комариных атак натягиваю «энцефалитку».


У Гуся нет двух фаланг на среднем пальце правой руки. Он смешно машет изуродованной пухлой клешней, отгоняя озверевших комаров, и произносит фразу, которая впоследствии станет крылатой.
- Всё кусается, всё ебётся!


На пригорке стайка вездесущих леммингов, похоже, проверяет второй пункт Гусьего афоризма.
 

***

 

На озера не пошли. Лень. Еды хватает.
В такие моменты, когда решены основные проблемы ежедневного бытия, накатывает ностальгия и желание покуражиться. Куражиться не с чего, все запасы водки мы уничтожили в первые две недели «командировки».


Гусь стреляет из рогатки по пустым банкам, не для тренировки, а так - руки занять. Я беру бинокль, лезу на вышку и осматриваю окрестности.
Дух Огня услышал наши глухие мольбы. В десяти километрах от объекта вижу стадо оленей. Голов двести. Две собаки. И три пастуха. Курс - прямо на нас.

 

***

 

Трое ненцев везут с собой водку и вяленную оленину. Мы покупаем и того и другого, в пропорции пять к одному, то есть пять бутылок жидкости на килограмм мяса, и приглашаем самоедов отужинать. Праздник.


Сергей, Юрий и Татьяна. Хорошо говорят по-русски.
Старший, Сергей, молчалив. У него длинный глубокий шрам на лице и добротная амуниция- мощный бинокль и новехонькая «Сайга».
Юрий моложе, говорлив и не прочь выпить.
Татьяна сразу врезает стакан.


За неспешным разговором наши пять флаконов кончаются и гости достают свои запасы.


На седьмой бутылке Сергей и Юрий отъезжают к Морфею. К тому моменту уже ставшая Танюхой, и своей «в доску», туземка, скромно спрашивает:
- Парни, а вы ебаться ещё не хотите?


Я хочу, очень. Но, глядя на ее щербатую, прокуренную улыбку, не решаюсь ответить утвердительно.


Колян тоже хочет. Они выходят в соседнюю комнату и через пять минут возвращаются, довольно сконфуженные. Танька говорит:
- У него не стоит.


Колян молчит, но я вижу по его глазам, что обильно смазываемые медвежьим салом прелести куртизанки повергли моего товарища в небывалое уныние.


Допив седьмую и восьмую, мы втроем клянемся не расставаться никогда, после чего я засыпаю. Вынужденный целибат сохранен. По крайней мере, мной.
 

***

 

Утром пять больных моторов единодушно глушат две похмельные емкости. Вчерашний казус не обсуждается, видимо по причине отсутствия воспоминаний о таковом. Жизнь налаживается. Гости, оставив нам пару кило оленины в подарок, и влекомые генетической интуицией вожака стада, отчаливают в направлении «норд-норд-вест».
Пёс долго тявкает вслед уходящему каравану. Начинается дождь.

 

Дождь идет неделю.
 

...Мы стоим возле вертолетной площадки и смотрим, как заходит на посадку «восьмерка». Транспорт домой.


Винты не глушатся, из дверей вываливается изрядно пьяная парочка - наша смена, новые хозяева нашего пса. Скользим навстречу, жмём руки, невнятные комментарии и наставления. Командир машет рукой. Пора.

Пора. К стуку женских каблуков, к огням, запахам и шуму большого города, к цивилизации.


Вертолёт взлетает, в мрачных тучах проглядывает серое солнце тундры, и мне немного грустно. Лишь через годы я пойму почему.
 

***

 

“Широка Русь, друзья мои” - сказал классик.


Мы сидим на Колькиной кухне в компании таких же северных бродяг. Мусолим оленину и высушенных до звона щук, запиваем разливным пивом из огромного оранжевого ведра. Водки много. Гусь травит байки о наших приключениях. Кто-то интересуется у него устройством организма ненецких аборигенок.
- А что, правда, у них поперёк?


Наши славянки глупо хихикают.
Я смотрю в окно и думаю о том, что классик чертовски прав.

Share this post


Link to post
Share on other sites

f568cdd3955ddf38026dbb61d6a0aa4d.jpg

 

ЖЗЛ

 

 

Ходят слухи (за что купил, за то и продаю), что где-то на Рублёвке будто бы стоит мегаэлитный БДСМ-бордель. И самая ходовая там услуга - порка. Никакого секса. Только насилие. Тебя привязывают к позолоченной батарее, и Строгая Госпожа в чёрном латексе с острыми заклёпками и на аршинных коблах охаживает тебя семихвосткой, попутно объясняя по заранее согласованному скрипту, в чём именно ты провинился.

Дорого. Но запись - на несколько месяцев вперёд. На парковке вперемешку роллсы социально-ответственного бизнеса и спорткары талантливых юношей из хороших семей, но больше всего - бумеров и меринов с мигалками и номерами АМР.

 

Люди приезжают пороться, их весьма профессионально наказывают, и они, отпизженные, счастливые, едут дальше на рабочие места вести отечество по пути модернизации экономики и повышения качества жизни.


Ну и иногда, несмотря на всю гламурную крутизну этого места, там случаются драки в очереди..

 

:)

Share this post


Link to post
Share on other sites

36397b82.jpg

 

Грушечки

 

 

Алена Лазебная*

 

 

Пистолет Танюше достался на Рождество. Как только сообщила мужу, что беременна так он стрельнул глазом в угол где спала маманя, выхватил из-за пояса пистолет и шмякнул на стол!
- Держи! – говорит. - Безопасность тебе не помешает.


Лобные доли маминого мозга уже давно крутили одно и тоже кино. И по ночам она норовила придушить не только невестку , но и приходящяго из «АТО» сына. Сын маманю не корил, ловил мельтешащие в темноте руки, укладывал на тюфяк с запрятанными гранатами, гладил по голове и приговаривал:
- Спи, Душечка, спи.


Жили они в старом доме на окраине города. Печку топили дровами, самогон варили из карамели, а консервацию хранили под кроватью. На той консервации Танька с Бакланом и зачали ребенка. Панцирная сетка древнего лежбища не выдерживала веса двух тел, растягивалась почти до пола, Танька билась жопой о звякающие банки, кончала и орала так, что маманя снова и снова кидалась истреблять демонов.

В том году хорошо уродили груши. По ночам они глухо падали на шиферную крышу домика, и утром Таня собирала в палисаде ведра желтых, ароматных, текущих как безмужние дни, груш. Танюша крутила в летней кухне банки с медовым компотом. На этих же банках и залетела.


- Груней назову, Груней Андреевной, Грушечкой, – прижималась к мужу Таня.

«Ну, какой он Баклан, - думала . Он - справедливый, вспыльчивый. Старший же, за всех в ответе. Вот и намотал три условных..»


По понедельникам Баклан отправлялся на войну. К выходным возвращался. Привозил мелочёвку: патроны, пару гранат. Таня продавала. Но торговля не ладилась. В городке-то все мужики меж войной да семьей. Каждый дом трофеев полон. Вот и спит мать на тюфяке с гранатами.

Когда-то старый дом был полон детей. Шестеро их было. Три брата, три сестры. Старший, Андрюшка, их всех на руках выносил. И за мать и за отца был. Всех отколыхал да выкормил. Такая уж доля их матери выпала. Все дети по любви, да все от разных отцов. А отцы - по тюрьмам. Некоторые деток своих на фотографиях только и видели.


А маманя что? Родит, передачи на тюрьму повозит. А жить-то надо. Вот за нового мужика и уцепится.


А и хороша же была - сказочно! Кудри черные, глаза блескучие. Мелкая, ладная, смешливая. Душечка! Ещё со школы за ней это прозвище укрепилось. И певунья, к тому же. Бывало, вернется с пересылок мужниных, одарит детей леденцами вокзальными и давай песни петь.


Эти глаза напротив
Калейдоскоп огней
Эти глаза напротив
Ярче и все теплей..


И смеётся, смеётся. Кучу-малу, танцы устроит, а с Андрюхи глаз не сводит:


Только не подведи
Только не подведи
Только не подведи на-а-с!


Андрей не подводил. Молока да хлеба в доме всегда было вдоволь. Травки в полях собирал, чаями полезными поил. А потом пасеку устроил, детвору медом баловал. Очень уж к природе тянулся. Со школой оно, конечно, не ладилось. Некогда было. А то, что три условных, так это - самооборона!.. Один - за Маринку, второй - за Ванюшу. Третий - за Таньку. А как было иначе? Он же старший. А что Ванечка помер, так не его в том вина. Маринка в город подалась, тож не от сладости. А то что с Танюшей сошёлся, так - сводная она. Мать на вокзале подобрала. Не грех это.

А даже если и грех?! Грех, говоришь?! Да кто им судья? Разве что мать. Да, не в уме она. Как мужики из её жизни ушли. Так и спилась Душечка. Сначала по-тихому. А потом и в беспамятство ушла. Было бы чем тоску дразнить. Вот и душит их с Танькой по ночам. Не она душит. Судьба искушает.

Пистолет Таня положила под подушку. По началу пыталась в кармане носить, но штука хоть и небольшая, да тяжелая оказалась. Пару раз обронила в огороде, едва нашла. Потом в сумку пристроила. Была у нее сумочка: дамская тряпичная, братья подарили. Но, с сумкой-то по хозяйству не нашастаешься. И железо по ногам бьет. Больно. А под подушкой - самое то. Сожмешь в руке, сталь холодную ладонью согреешь и, вроде как муж рядом. Оно и не страшно.


Снег пошёл. Сыпанул по крыше крупой, завьюжил. Танюша заворочалась, стукнулась пару раз о баночки под кроватью. Выронила из ладошки «ТТ».. Да и заснула. Крепко, бездумно.


Нет слаще сна чем в Рождество. ЧуднОе время, святочное. И мама гладит по голове и поёт, тихо-тихо.


Вот и свела судьба
Вот и свела судьба
Вот и свела судьба на-а-а-с.
Вот и...


Таня спала и снилось ей, что закончилась война, что вернулись домой братья, что возвратились из города сестры. Снилось, что освободились из тюрем отцы, и выздоровела мама. Ей виделось, как сидят они все вместе, улыбаются, а Танюша несет к столу сладкие медовые грушечки.

Share this post


Link to post
Share on other sites

0c80ed841b.jpg

 

О любви. Заметка

 

 

я @ля

 

 

На природу ложились тени, ярило скрывалось за рекой, ночная птица проснулась и пошла поссать. Иными словами, был вечер и было лето.

 

В ту пору мы с пацанами были молоды, глупы и безрассудно отважны. Впрочем, как и сейчас. Но пива лезло больше. Щас-то подусохли уже. Но вернёмся к нашим героям.


Кострик догорал, радостно треща своими ветками. Митюня тихонько насвистывал популярную песню "духаст", осторожно трогая палкой картошку, за которую волновался. Я трогал объёмистый пузырь и временно не волновался ни о чём. Чего не скажешь о третьем клиенте, который ёрзал, чесался, и явно томился какой-то тайной. Надо было как-то растормошить товарища, вывести его на разговор. И я дружески кинул в него полуполной полторашкой.


Вовчанга встрепенулся.
- Вся моя жизнь – череда нелепых и катастрофических ошибок, — он горестно наполнил свой стакан и между делом выронил в огонь паспорт.


- Есть маленько, самый дэцл, — по-дружески согласился Митюня, выкатывая из углей пару клубней и пресловутый основной документ, заметно почерневший всей обложкой.


- Ты, Вовчанга, как обычно сгущаешь краски, — я заботливо полил паспорт пивом. Тот радостно задымился, зашкворчал. — Мне кажется, что основное у тебя ещё впереди.


- Конечно впереди, — Митюня смело разломил картошку и блаженно вдохнул её дух, припав носом к разлому, — ты считай и не жил пока, — Митяй поморщился и выкинул корнеплод в костёр, после чего с той же решимостью раскрыл паспорт. — Э-э-э, а где бумаги-то, бестужев хуев?


Крокодиловая обложка вовчангиного паспорта была пуста изнутри словно бутылка шампанского второго числа.


- Он в ЗАГСе уж давно, — Вовчанга увлечённо, но как-то суетно объедал печёную картошку вместе с обугленной кожурой. — Отнёс я.


- Чего отнёс? – насторожился я. Тем более, что увлечённость эта была мне знакома.


- Паспорт отнёс. Вовчанга ел картошку.


- Куда отнёс паспорт? – Митюня тоже почуял неладное и сел на землю покрепче.


- В ЗАГС отнёс паспорт. – Вовчанга уверенно кивнул огню, — в ЗАГС.


- А зачем, говоришь, ты отнёс в ЗАГС паспорт? – как бы невзначай кинул вопрос я.


- Судьбу меняю я, друзья. – Вовчанга приосанился и ввинтил изрядное количество внутрь, — разрываю махом цепь событий.


- Понимаю, — Митюня одобрительно пробил Вовчанге в плечо, — Пиписькиным-Везунком стать хочешь?


- Да нет. Жениться буду.


- На Пиписькине-Везунке? – Митюня мощно откашлялся содержимым рта.


- Да на Катьке. Это женщина такая. Половозрелая.


- А точно женщина? – я не доверял скоропалительным заявлениям, — Ты проверял? Почему товарищи про неё не слышали?


- Мы на производстве встретились, — вовчанговы бельма заволокло туманом нежности, — Она такая вся…


- Что, прямо вся? – Митюня не верил ушам. — И прямо вот такая?


- Ну уж не вся, наверное, такая, — поддержал полемику я. — Наверное таковатая просто, да, Вовчанга? А когда расписываться-то идёте? Когда настанет сей сладкий миг?


- Да вот в субботу надо идти невесту воровать. В воскресенье — под роспись.


- Чего с невестой делать? – Митюня попытался увидеть в глазах друга свет разума. — Вовчанга, до кавказских гор отсюда две тысячи вёрст. У нас не воруют баб, у нас баба сама вперёд паровоза расписываться бежит.


- Там ситуация осложнена тёщей..


- А что тёща?


- Тёща не совсем «за».


- Это из-за того, что ты еврей? – осторожно поинтересовался я.


- Я не еврей.


- Из-за того, что она еврей? – деликатно спросил Митюня.


- Бл@, она тоже не еврей. Просто говорит что я мудак.


Мы с Митюней переглянулись и молча пожали плечами.


- Поэтому, чтобы не заставлять Катьку официально идти против материнской воли, вы должны её украсть, – Вовчанга нервно сглотнул грамм сто пятьдесят.


- Ну, в принципе я понимаю тёщу, — я перевернул надо ртом стакан. — Мудрая видать женщина.


- А может тёщу украсть? – Митюня подпёр голову кулаком. — Давай тёщу стырим. В сущности, какая нам разница?


- Оставьте тёщу в покое, она в принципе неплохая женщина. – Вовчанга насупился. — Мы поставим её перед фактом. Слушайте план.


***


Операция была продумана до мелочей.


Мы с Митюней поднимаемся на седьмой этаж подъезда невесты в оговорённое время, где нас уже ожидает, переминаясь с мусорным ведром, жертва. Короткий писк, стук пустого ведра по лестнице, и мы дружно отступаем вниз, где отступление наше прикрывает кум на персональном автомобиле «Москвич-412». Для антуражу решили взять наголовный мешок для похищаемого. Так нас учит советское кино.


***


И пришла суббота.
Захват с последующей кражей прошёл, можно сказать, глаже вазелина. Поднявшись на упомянутый этаж, мы, выйдя из лифта, и в самом деле застали там, дивчину. О её половозрелости недвусмысленно говорили её нелинейные габариты. Сбоку было похоже, будто певец Лепс обнял Надежду Бабкину.


- Катя! – галантно гаркнул Митюня и вовчангова избранница обернулась к нам. Снова вспомнился Лепс.


- Держи! - скомандовал я и галантно ухватил её за бока. А Митяй замахнулся своим ловчим мешком.


Невеста пискнула и увесисто пробила одновременно мне по яйцам и Митюне в щщи. Причём Митюня чисто на рефлексах исполнил ответный удар, а я не стал. Не таков я, чтобы женщину по яйцам бить, я лучше у стенки на корточках посижу.


Долго ли коротко, но Митяй облачил похищенную в мешок и мы, сопровождаемые тихим скрипом моих органов, спустились в машину к куму. Взревел мотор и мы откинулись втроём на заднее. Вскоре машина тронулась.


- Не переживай, — я ободряюще пихнул кражу локтем, — скоро уж приедем.


- Ебать будете, залётные? – недоверчиво ответили из мешка.


- Не будем, – успокоил женщину Митюня. — После свадьбы поведешь половую жизнь.


- Ну пиздец вам, – весомо резюмировала та.


К этому моменту кум довёз нас до страждущего жениха. Судя по таре вокруг, тот заметно волновался в ожидании. Даже наблевал немного. А может и до него наблевали, не суть. Мы покинули кумий броневик и вывели на свет невесту.
- Ну вот, — Митюня жестом опытного фокусника скинул мешок. — Встречай избранницу, влюблённый джигит!


Вовчанга как-то пристально и словно не веря себе вглядывался в возлюбленную.


- Ишь, глядится, — я растрогался. — Словно в зеркало.


- До головокружения, — согласно кивнул Митюня. — Ща наебнётся.


- Ты поуважительнее с ней, Вовчанга, — я тайком разминал ушибленное. — Очень решительная баба, сущий мясник.


- А где Катя? – наконец вышел из ступора Вовчанга и дебильно гоготнул.


- Вот Катя, – я кивнул головой на невесту и на всякий случай отпрянул.


- Это не та, – пошёл в отказ женишок.


- Я не Катя, – суженая тоже не шла на сотрудничество.


- Как не та? Та. – Митяй настаивал. — Бери эту.


- Да не та, я вам говорю. – Вовчанга упёрся. — Ты кто, незнакомка?


- Я Зинаида Ахметовна.


- Какая Зинаида? – Митюня тоже не унимался. — Ты ж на Катю отозвалась!


Катя-Зина повернулась к Митяю.
- Ты, дядя, я смотрю дефективный, – она сделала шаг вперёд. — Если тебе в подъезде заорать в спину «Катя!», тоже поди обернёшся. Но сначала обоссышься, вантуз траурный.


- Так, парни, — Вовчанга попытался перевести разборки в конструктивное русло. — Зинаиду Ахметовну надо на место вернуть, а искомую деву выкрасть.


- Слышите, Зинаида, — я вёл беседу на всякий случай не приближаясь. — Поехали домой, раз так.


- Ну щас! — Зина явно имела своё мнение по вопросу. — Я назад пустая хер вернусь. Мне как женщине востока теперь без жениха домой нельзя. Края сразу. Который тут жених? Этот, что ли?


- Э-э-э, погодите, тётенька, этот жених уже занят.


- Это Катькой с седьмого? Вот коза, всегда первая лезет. Ну да я на конкретном не настаиваю, мне не принципиально, — дочь Ахмета ткнула пальцем в Митюню. — Давай ты женихом будешь. Ноги красивые у тебя. Писатель, наверное.


- Зинусик! – я строго оборвал молодую, — Зинусик, сегодня не твой день, пойми! Пойми и на вот, лезь в мешок.


- Да, щас!.. – та упёрла руки в бока и грозно пошла на нас. — Вы меня считай что обесчестили, так что теперь давайте женитесь, козлы мелкорогие!


Мы дружно пятились к «москвичу» кума. Мозг судорожно искал варианты спасения. Варианты куда-то делись.


- Что, уже бранитесь, молодые? – кум вылез из машины и флегматично взирал на нас. — Семейную жизнь пройти – не водку в сифон зарядить.


- А! – Зина приметила кума. — Ещё один подельничек! Неженатый поди?


- Зинаида Ахметовна тоже замуж хотят, — прояснил я вкратце ситуацию куму. — А мы типа крайние.


- Вас щас типа поубавится количеством-то, — Зина преодолела пионерское расстояние между нами и приблизилась вовсе. — Я вас отучу баб ложно красть!


Яйца деловито, но без промедления вжались куда-то в область желудка. И тут неожиданно хлопнула дверь и на крышу москвича весомо опустился литр.


- Ах, оставьте этот тон, любезная Зинаида Ахметовна, — кум, сука, явно приложился пока сидел в машине и теперь лучился обоянием что тот Гитлер. — Нам ли, молодым, расставаться со свободой? Помогите нам лучше в поимке этой вашей неуловимой Катьки. А с нас банкет и бусики.


И эффектно завершил спич выставленным вторым литром. Тоже початым, паскуда.


- Бусики? – Зина поочерёдно переводила взгляд с нас на кума, потом на бутылки, потом снова на нас, на бутылки, на кума, на бутылки и на бутылках наконец остановилась. — Коралловые?


- Неебовые бусищи! – Митюня сглотнул.


- В три оборота! – выдохнул Вовчанга и показал шесть пальцев.


- Тукайского коралла! – непонятно чего брякнул я.


- Ну ладно, живите, — дочь славного Ахмета примерила литровый флакон к руке. — Стакан есть? Или так?

 

***

 

В десятом часу вечера автомобиль, управляемый смертельно пьяным кумом, мягко припарковался в кусты под окнами суженой. Мы вышли на воздух и постарались собраться более-менее в одном месте.


- Зарубите на носу, артисты, – Зина поправила ремни баяна на натруженных плечах. — Дорога к сердцу тёщи лежит через романтику. Слова серенады все помнят?


Вовчанга уверенно кивнул, упал, но быстро поднялся.


- Молодец, кабальеро! – Зина задрала голову и заорала голосом Одина: — Катька! Катька, бля!!!


На седьмом этаже открылось окно..

Share this post


Link to post
Share on other sites

27036224_m.jpg

 

Профессионал

 

 

Ёж

 

 

Солнце, солнце, палит солнце… Маленький пограничный КПП на границе когда-то братских республик. Июньский полдень и никуда от него не скрыться. Но служба есть служба и таможенник Зубков (по кличке Зуб) стоит на страже экономических интересов своей страны.

 

КПП маленький, через него не идут ни фуры, ни автобусы с коммерческими туристами… Идут только машины с местными жителями, которые в большинстве своём ездят навестить родственников, оставшихся в процессе демаркации на территории соседнего государства.

 

Контрабанда идёт не эшелонами, а парой-тройкой лишних бутылок водки, да незадекларированным блоком сигарет. Но служба есть служба и приносит домой Зуб после смены не хрустящие стольники, но не менее дорогие сердцу засаленные червонцы и пятёрки. Сегодня судя по всему пустой день и Зуб раздражён.

Но что там пылит вдали? Хоп-па, клиент!


При ближайшем рассмотрении машина оказалась старым зилом с цистерной, за рулём сидел загорелый здоровяк в тельняшке. Зуб подошёл ближе:
- Куда едем, чё везём?


- Да к тёще, жена задолбала, съезди да съезди, отвези маме фотографии внучки.


- А чё в цистерне?


- Как чё? Говно! Я ж съеб@лся на два часа, туда-сюда, приеду - выкачаю. У них там на очистных как раз обед, а до тёщиного дома рукой подать, от вашего КПП двадцать километров.


- Надо декларировать.


- Нет проблем.


И вправду, через пару минут, стоя на верху цистерны у открытого люка, Зуб уже читал заполненную декларацию.
- Так золота нет, валюты нет, бр бр бр нет, ты ды, ты пы. Ага, другое: говно-ассорти, скобка, мужское и женское, скобка, 3 кубометра. Ты чё?! Издеваешься?!


- Так как писать командир? Говно и есть говно, ассорти, опять же.


- Так, значитца пишем органическое удобрение, в скобках гуано, 3 кубических метра.


- Не-е, подожди начальник, гуано это же птичье дерьмо, с известью, а где здесь известь, где? Да ты макни палец, макни, где известь?!


И тут Зуб совершил ошибку - он, нестолько поддавшись убедительному тону водителя, сколько по профессиональной привычке совать руки куда надо и куда не надо, макнул руку в цистерну.

 

Осознав свою оплошность, он автоматически попытался обтереть осквернённую конечность о форменные штаны, обгадив их до неузнаваемости. Дикая злоба переполнила Зубово сердце.
- А ну пи..дуй отсюда говновоз, уёбывай с моих глаз к своей ёбаной тёще!!!


- Всё, командир, еду.


- Не понял. Что за шум?


На пороге КПП появился начальник Зуба. После того, как Зуб вкратце обрисовал ситуацию, начальник поманил его внутрь помещения.
- Ты чё, ничего не понял?


- Да чё понимать, лох деревенский на говновозе к тёще едет.


- Ну ты в натуре, сам лох, он же в говно наркоту или бриллианты заныкал, нашёл кого наебать... Ну ничё, у нас не проскочит, вот держи, для рыбалки ребята-военные принесли.


Начальник достал из шкафа новенький комплект ОЗК (общевойсковой защитный комплект, упрощённо - резиновые штаны-сапоги и плащ, прим. автора).
- Для такого дела не жалко, производи досмотр.


- Да я же задохнусь там!


- Ну прикройся тряпкой какой. Вот, с одеколоном. Короче приказ! Ты профессионал или как? Вперёд!

От вони внутри цистерны не спасал даже одеколон, более того смесь запахов дерьма и одеколона давала непередаваемый тошнотворный эффект… Двадцать минут спустя, покрытый говном Зуб протягивал водителю в горсти правой руки кучку каких-то мелких округлых предметов.
- Это чё?


- Погоди малёхо, начальник…


Водитель залез в кабину, вытащил из бардачка бинокль и издалека рассмотрел кучку…
- Так это же косточки от слив! У меня кум совсем съехал, всё с косточками жрёт, говорит полезно, а я ему как раз говно и откачивал…


Водитель весело рассмеялся, а Зуба вырвало прямо под знак "Таможня".

Через пять минут водитель отъезжал от КПП, посигналив на прощание. Начальник смены посмотрел на подчинённого с жалостливо-брезгливым выражением:
- Не переживай, пойдём лучше закусим.


Зуба вырвало ещё раз, теперь уже под ноги начальнику.

Через четыре часа, Зуб с омерзением увидел подъезжающий знакомый "Зил". Водитель был так же весел и беззаботен.
- Ну чё, начальник! Проверять будем? Всё назад везу, ничего врагу не оставил!


- Груз без изменений?


- Ну может только забродил немного... Жара, сам понимаешь, да и растрясло по дороге.


Зуб с болезненным лицом стал делать было разрешающий знак рукой, но сзади раздался строгий окрик
- Отставить, водитель ждать, Зубков ко мне.


Дальше всё пошло по накатанному сценарию ("ну ты чё не понял, он туда пустой ехал, а назад с товаром, думает теперь точно проверять не будут!", "через немогу!", "это приказ!!!"), Зуб одолжил у пограничников одеколона, залез в загаженный ОЗК...

Когда закончив досмотр и устало прислонившись к цистерне, Зуб окончательно поборол душившие его рвотные спазмы, к нему издали обратился водитель.
- Слышь, начальник! А ты там помельче косточек не встречал? У меня тут ведро вишни спи..дили на прошлой неделе из машины. Кум говорит пацаны соседские, а я на него всё-таки грешу.


Вышедший на порог начальник увидел только пыль за отъезжающей машиной и неудержимо блюющего подчинённого…

Вечером того же дня на тесной кухне сидели водитель и его кум, на столе стояла выпивка и обильная закуска, пьяный водитель говорил: "Слышь кум, я на тебя зря грешил, я теперь доподлинно знаю - не ты вишню спи..дил… А председатель наш может идти в хер со своими объяснительными, подумаешь пять часов отсутствовал, я себе работу везде найду".

 

Так говорил он и весело смеялся, ему вторил пьяный кум. Водителя переполняло чувство свободы от денег и глупых обязательств перед кем бы то ни было.


В тридцати километрах от них, в такой же тесной кухне сидел Зуб, был он один, так как вонял неимоверно и даже жена уехала пожить к сестре, закуски на столе не было (не по причине бедности, просто Зуб ещё месяц не сможет смотреть на еду без содрогания). Зуб пил водку и говорил сам себе: "Уйду, уйду, нахуй, вы ещё посмотрите, вы без меня попрыгаете, сукины дети, бля я вам покажу, кто такой Зуб есть на самом деле, на мерсе к вам приеду, все усрётесь!".

 

Так говорил он и воображение рисовало ему радужные картины грядущей независимости и финансового преуспевания. Но где-то глубоко в душе понимал Зуб, что никуда он не уйдёт, что ничего он не умеет, кроме как вымогать засаленные пятёрки и десятки (даже не стольники), что он останется работать на заброшенном КПП до конца жизни и до конца жизни его будет преследовать уже прилепившаяся к нему кличка "Говнолаз". И понимание это выжимало из его горла глухой вой, а из глаз злые слёзы.

За пустым столом сидел и плакал профессионал.

Share this post


Link to post
Share on other sites

27040619_m.jpg

 

Мой друг из мусорного пакета

 

 

Какащенко

 

 

Он смотрел подслеповатыми глазками, моргал часто-часто, теребил неловко край засаленной куртки. Выглядел не просто дёшево. Бедно. Грязные лохмы волос, одутловатое лицо, темные круги под ослепительно голубыми глазами. Стоп. Такие глаза были лишь у одного человека…
- Серёга?!


- Э, ну, вот, это самое, думал, не узнаешь. Здорово! – и вот уже мой лучший дружок по студенческим забавам тянет навстречу ладонь в замызганной перчатке. Перчатка ободрана, наподобие тех, что любят крутые автомобилисты, из неё торчат серые пальцы с неимоверно длинными грязными ногтями. БРР…

И запах. Запах такой, как будто Серёга давно уже умер, умер в самый разгар знойного прошлогоднего лета, а его почему-то забыли похоронить. Вот он и приперся с того света. Почему ко мне?


Жму безвольную кисть. Непроизвольно вытираю руку о домашние штаны. В мозгу – мысль, надо забросить в стиралку. Срочно. Срочно!


- Можно? – впервые слышу заискивающего Серегу. Двадцать лет назад он просто подвинул бы меня плечом и бессловесно поперся бы к холодильнику за пивом. Время, конечно, меняет людей. Но, чтоб настолько…


Фальшивлю. - Да! Чего это мы на пороге? Серёга! Ты? Заходи-заходи. Извини, что не прибрано. Дети. Сам понимаешь, не уследишь. Трое у меня. Ага. Сам-то как?

 

Представляю себя со стороны - здоровый мужичина за сто кило что–то лепечет спертым от неожиданности детским фальцетом. Кашляю. Надо придти в себя. Не каждый год такое. Явление блудного сына, блин..


Специфический аромат повисает в прихожей густым облаком. Господи, меня сейчас вытошнит. Одутловатый зомби с непосредственностью идиота опирается о светлую итальянскую штукатурку, пытаясь стянуть с себя раскисшие от влаги полуармейские боты. Брезгливо морщусь. Помимо воли, видит Бог.


- Серёж, не надо. Заходи так. Может, на кухню? Чай будешь? Ты как нашёл? Меня. А? Чудовище.


- Так это самое, через Интернет. Ща базы данных знаешь какие? Ого! При должном умении - вообще не проблема. Всё знаю про тебя. Жена, Татьяна, банкирша, трое деток, младшему пять.


- Четыре..


- Пять, Вася, пять. Без двух недель. Округляем в сторону увеличения. Так как, насчёт чая?

Чёрт. Истый чёрт. Что-что, а удивлять Серёга всегда умел. Лучший приколист курса. Мне-то показалось, что в мозгу у моего дружка тот же тлен и разруха, что и снаружи. Хрена с два. Одутловатый бомжара – оказывается — хакер, мой друг… афигеть…

 

Рассыпаю дорогую заварку. А ты взволнован, Василий! Внутренний монолог вдруг приобретает отчетливые Танюшкины нотки. Вот уж кого ничем и никогда не выведешь из состояния душевного равновесия.


- Э-э… так ты по компьютерной части, да, Серёжа?

 

Серёга открывает примлевшие от тепла веки, широко улыбается, улыбка на удивление, вполне себе голливудская. Мне б такие зубы. И глаза всё такие же ясные. Зеркало души у Сереги – что надо, чего не скажешь об остальном.


– Может, по рюмашке, по-нашему, по-студенчески? «Хеннеси» будешь?


- Давай. – Милостиво соглашается куча тряпья. От былой застенчивости — ни следа. Стоило проникнуть в мое логово. Точно, животные инстинкты у человекообразных никто не отменял. Проник – значит на равных с хозяином. Щенки и самка в опасности, вот мы и на равных. Да. Чёрт меня дернул открыть дверь...


Пропускаем по первой. Серёга жадно чмокает лимоном, закидывая в вонючую бороду тонкие ломтики сервелата. Так. Всё. Можно зондировать.
- Так какими судьбами к нам, а, Сергей?


- Дело к тебе есть. Должок за тобой, помнишь?


Лучики из голубых глаз буквально буравят что–то внутри. Сжимаюсь. Вилка застыла намертво во вдруг побелевших пальцах. Судорожно сглатываю.
- Как же. Помню. Только не было всего этого. Ведь так, Серёжа? Не было ничего. Если нужны…


- Не в деньгах счастье. – Серёга вальяжно набуравливает коньяк прямо в чайную чашку. Хлопает залпом, довольно щурится. – Деньги ты мне и так отдашь. Куда денешься? – хозяйски осматривается. – Квартирка-то ничего! Элитная, можно сказать. Дети на втором уровне спят?


- На втором.. – Выпиваю. Становится страшно. Алкоголь не берёт.


- Спят, значит…. Это хорошо, Васёк. Это замечательно. Видак есть?

Сука! Я ожидал этого вопроса долгих двадцать лет. Мне уже начало казаться, что и не было ничего. Страшный сон. Зачем? Зачем я купил тогда грёбаную видеокамеру? Танюшка и сейчас не может понять мою ненависть ко всякого рода хоум-видео. Чёрт возьми! У меня даже телефон без модных приблуд, вроде фотика.


- Бля@дь. Чего ты хочешь. Бл@дь! Нету ни видика, ни шмидика. Пошел нах.., бл@дь!


- Не истери. Нервы беречь надо. Васёк, ты чего? Мы ж друганы с тобой. Были. Помнишь, как мы с тобой одну, а? Плакала она, просила отпустить. А мы…


- Не мы, а ТЫ! Не помню я нихера! – срываюсь на крик. Надо тихо. Проснутся. Шепчу в грязное ухо. – Не помню я ни хера. Бери ДЕНЬГИ. Отваливай. Сколько надо? СКОЛЬКО?!


- А я помню. - Бомжара в отличие от меня спокоен. — И кассетка теперь — в цифровом виде. Залита в Нет. Запаролена. Стоит только, - дёргает пальцем, - …и вся твоя карьера… кто ты там сейчас?


Хочу ответить, но дыхание перехватывает. Дышать становится не чем.


- Да, знаю я, не ссы. Читаем ваши опусы на моральные темы, и в зомбоящике смотрим. Я, можно сказать, горжусь тобой, Васёк, с какими людьми вместе душу дьяволу продали! А?


- Сука ты. Тебя ж посадили. Прошло уже.


- Это у тебя прошло. А я, может, десять лет передачку от тебя ждал. Думал, вот бы друган мой навечно, Васёк, подкинул сигарет там или сала. У нас, у русских, жалость к сидельцам должна присутствовать, а ты… получается, нерусь, ты Васёк. Падла ты, вот ты кто.


- Что ты сказал?! Урод вонючий! Сала тебе? За то, что ты мне всю жизнь поломал?! У меня до сих пор в ушах её крик стоит.
Не было этого! Не было этого!


Меня крутит, руки вдруг наливаются свинцом, по груди долбит центнер железа.
Не было этого. Не было.

 


..Двадцать лет я загонял в глубь себя тот страшный вечер. Напоил меня мой друг, Серёженька. Пили все из отцовского бара, потом он бегал за каким-то бырлом. Потом я долго и нудно блевал прямо в ванной. Вырубило меня. Юность не боится алкоголя, не догадываясь о его коварстве.


Пришёл в себя от крика. К кровати была привязана она. Худая, синяя на бордовом кровяном фоне. На голове мешок. Ноги бесстыдно растянуты в стороны веревками. И я рядом. Я?
Не было этого. Не было.


Дальше память услужливо подсовывает стоп-кадры.
Серёга с дико вытаращенными глазами бегает с видеокамерой. Визг жертвы перебивается его счастливым верещанием. Он счастлив. Боже! Меня тошнит. Выбегаю в ванную. Бьюсь головой об умывальник. Теряю сознание. Так это же сон! Страшный сон! Выхожу, чтобы убедиться. Что.
Не было ничего. Ничего не было.


Слайд-шоу памяти беспощадно:
Серега деловито затирает следы крови. У кровати — чёрные мусорные пакеты.
Большие.
Мягкие.
Тяжелые.


Меня опять тошнит.
Прямо на пол выворачиваю какую–то зелёную жижу.


Голубые глаза Серёги лучатся злостью и азартом.
- Чего встал? Веселились вместе. Я один выносить буду?

Чёрная осенняя вода. Пакеты тонут. Вместе с ними тонет моё прежнее "я". Больше никогда я не буду прежним....


- Ну-ну-ну… Не грустите, мой юный корнет. Забавы юности. С кем не бывает. Шутка, как говорится, юмора. – Серёга щурится от удовольствия. Медленно, вполне по-светски, тянет мой коньяк.


- Юмо-ра?! – последний раз я заикался, когда Танюшка с детьми кувыркнулась на машине в обочину. Тогда обошлось. Слава Богу. – Какк-ко-го ю-мо-ра? …?

Сознание отказывается принимать происходящее.
Бомж Серега ловко скидывает с себя тряпье. Под вонючей курткой вполне себе сытый «Бриони», запонки, золотые, я в этом понимаю. Хохочет. Сдирает ловко наклеенную бороду. Грязные длинные ногти отправляются в недопитую рюмку коньяка. Одутловатость лица исчезает вместе с защечными вставками. Серёга довольно ухает.


- Мне только грим в штуку грина встал! Есть конторы тут у вас, которые специализируются. Ну, как?! Первое апреля! Чудик! Давай обнимемся, что ли, однокашник мой дорогой! Прикинь, как мне подвезло с Владика оказаться тут, в ваших Москвах, да ещё в такую дату. Извини, не мог не разыграть. Все банковские встречи по боку, всё, чтоб только тебя развести. Вспомнили юность! Давай! За нас!


Тупо наблюдаю, как из серебряной пиджачной фляги Серега капает чем–то значительно более ароматным, чем мой «Хеннеси–рари».


Пью опустошенно.
- Сере-жа. Тогда ведь тоже было… первое апреля?


Не было этого. Не было.


- Догадался! А то! — Серёга хитро подмигивает, раскуривает без спроса толстую сигару, щурится. Доволен.


- А эта девв-воч-ка?


- Люська, что ли? Ты чё, серьёзно не узнал? Ну, ты, извини конечно — лох, Васёк. Честное слово! Люська за сто рублей ещё не так верещала бы! С Люськой договориться не проблема была. Ей пофиг. Её весь курс тогда пере… ну, ты в курсе, наверно. Вот пол свиной туши по пакетам рассовать, это обошлось в копеечку! Ух! Ух! Лучший прикол моей жизни! Ты б видел свои глаза, когда мы эту свинину топили! А-а-а-аа! Я не могу! Держите меня! Васёк!


Пытаюсь улыбнуться.
Не было этого. Не было. Оказывается.


- Ты куда потом сдернул? Отец сказал, что в Питер уехал? Поменял институт.


- Лечился я долго. Серёжа. …В психушке. Потом поступил на журфак. Когда пишу, не получаю удовольствия, но становится легче. Стой! Не стыкуется. Ты, вроде, сидел. В тюрьме. Ты же мне сам ссс-сказал!


- Ну, сидел. За валюту. Сейчас это даже плюс. Стой. А ты думал? …ты серьезно думал, что я сел за …Васёк! Ты лошара голимая, ты до сих пор думал, что я тогда сел за тебя… Ну, ты ЛОХ!!! Ух! Ух! Я не могу. Это не первое апреля. Это праздник какой-то! Ухх! Иии!

Кх…

Вдруг голубые глаза Сереги становятся удивленными. Он тупо смотрит на багровое пятно, расплывающееся на его шелковой рубахе. Керамические ножи такие острые. Тот, что торчит у Сереги из груди мой самый любимый. ОЧЕНЬ острый. Из Серёгиного рта прямо на скатерть течёт что-то коричневато–бурое. Мой дружок, шутник и балагур Серёженька, синеет, кренится на бок. Я бережно его поддерживаю.

Всё должно быть тихо.

Что делать дальше я знаю. Руки безучастно достают из-под мойки больше мусорные пакеты. Предстоит бессонная ночь.
Но утром, второго апреля, я буду точно уверен:
Не было этого. Никогда не было.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9f35bf1784ecb892ac6e36f4203aa8bb.jpg

 

День Рыбака

 

 

ПЛОТНЕГ

 

 

Вчера с вечера что-то как припёрло на рыбалку, прям жопу удочками на расстоянии жгло. Надо заметить, что рыбак я с детства. Именно рыбак. А не пьяное говно с одноразовым мангалом на берегу. Ловлю при любых условиях, сколько бы коньяку вокруг ни было. Бывало неделями не вылезал с насиженных мест. В былые годы мужики на деревне друг друга спрашивают: - Ну что там? Ловят? А Игорь ходил? Взял чо? Нет? Ну мне тем более там делать нехер..


Я же, в свою очередь, всегда был в восторге от умения местных ловить здесь при любой погоде, любых разливах, спадах и т.д. Они как те индейцы, сотканные из прерии.


Однако, в последние годы я это дело подзапустил и уже не ловлю под три десятка лещей за присест. Да и Ока стала не та. Вырвешься на утречко, два-три, ну пяток - это если весь день и не спать. Ну и хищник, само собой. Как без него. Короче, каждый год с апреля я хожу на эту проклятущую рыбалку, как наркоман за дозой. А в этом году ещё ни разу не был. Не складывалось.

Сегодня с утра на берег. Даже в будни народу что в трамвае. В основном городские пижоны по причине - по слухам «здесь клюет». На самом деле для любительской рыбалки места здесь знатные. Да и глазу приятно. В былые времена... ну да ладно. Короче на берегу не протиснуться. Нашёл прогал, стоит знакомец по берегу. Только тут и видимся. Втиснулся. От него узнал, что сегодня День Рыбака. Как чувствовал!


Константин мужик серьезный. Я бы его причислил к профессионалам рыбной ловли. Если не клюет, да еще и сход, да еще и кто-то вытащил что рядом — всё. Два-три часа и матом удочки об колено, собака с размаху летит в машину и - привет. Ебитесь тут как хотите — это не рыбалка.

 

Второй сход у него случился уже при мне. Река как болото. Ни звука. Ни голавль тебе не гуляет, ни судак, ни даже окушок не гоняет пескарей. Мёртвое. От кучи бесполезных спиннингов в глазах рябит.


На ту беду с деревни приперся Лёха. С одним спиннингом. И пакетом типа «майка». Из Магнита. Для рыбы. Леха санитар в дурке. Им сейчас Путин-то прибавил. Не то что при Брежневе. Специальность для страны перспективная. Не говно офисное. Лёха по жизни буль-буль. Но без прогулов. А в лесу за грибами за ним хер угонишься. Не смотри что щуплый. Спеленает любого буйного. На то он и санитар.

Лёха приперся и не ловит. Дай закурить, дай подкурить — обычная песня. Дыми, говорю, что из рюкзака душа пожелает. Хочешь инсульт, хочешь недоношенность. Леха выбрал инсульт. Недоношенность этап пройденный.

 

Я вытащил первого леща. Мелькнула летящая в машину собака. Сидим вдвоем. Леха добивает мой пятый инсульт. Я вытаскиваю второго леща. Хищник не всплеснет. Леха не закидывает.


- Ловить-то будешь?


А он правым глазом на небо глянул: — Рано еще..


На небе кружил сокол, расплывался след от самолета, где-то выше стратосферы летел спутник. Наверное. Одним словом — ни-ху-я. Для меня. За час порожняка Леха трижды смотрел в небо. Все тем же глазом. А может смотрел двумя, но пытался меня наеб@ть.

Потом сказал: — Пора, - и вытащил из спичечного коробка личинку майского жука. Одну. Или июньского.

 

Я не ботаник, а вовсе наоборот. Поленом кому переебать — зови. В личинках не разбираюсь. Да и хищника ловлю на что угодно — на живца, раковый хвост, выползка и прочую мерзость. За миногу речную перелопачу десять ведер ила, но найду и отправлю за рыбой. На личинку жука принципиально не ловлю. Сколько не кидал — бесполезно. Эти твари никому не нужны. Висит себе сопля на крючке. Ну у меня так сложилось. Через десять минут у Лехи влупил судак. В абсолютной тишине. На два с половиной кило.


Интересуюсь: - Тебе насаживать-то есть что ещё?


- Неа. Да и зачем? - И опять в небо уставился. - Мне еще на смену сегодня. Пойду. Дай инсульту на дорожку..

 

Обмотал пакетом середину судака и поперся с ним в гору. Судак мотылял хвостом..

А я еще долго сидел и пялился в тишину. Ни всплеска. Сижу и думаю — вот ловлю я здесь сколько себя помню. И каждый камень знаю. И каждую яму и отмель, и перекат. А вот что-то главное упустил. Там. Высоко в небе. И так обидно. Как в душу плюнули. И два леща, вроде, в садке барахтаются, а не в радость всё. Хотя... ну что может быть лучше грамотно пожаренных лещей в день рыбака! Разве что запеченный судак. Падла.

Share this post


Link to post
Share on other sites

65a36c0197b9b6a87f5d6ad77757fa6e.jpg

 

Хороший парень

 

 

Даниил Фридан

 

 

Автобус пришёл вовремя. Я обречёно вошёл вовнутрь, сел на сиденье и закрыл глаза. Можно подремать ещё десять минут, пока он едет к заводу.

Меня вырубало в 4.30. Самое хреновое время – это с 4.30 до 5.30. Ночная смена на конвейере. Хуже только колхоз, армия и тюрьма. Ещё война. Хотя…войну я из этого списка, пожалуй, исключу.

Я живу в кибуце. Эмигрант из Союза в Израиль. В Израиле я 7 недель. Меня устроили в кибуц, как объяснили, по страшному блату. В общем, мне очень повезло.

Жизненный график такой: в 7.30 – утренняя смена на заводе по производству пластиковых листов (или не пластиковых, не знаю, как их обозвать), в 1.30 — классы иврита, а с 12.00 – ночная смена; на следующий день: 15.30 – завод. На другой: 8.30 – иврит, 15.30 – работа в саду-огороде; потом по новой…

Вечером не кормят, есть только завтрак и обед, правда, если в ночную, то там есть еда. Зарплаты нет – считается, что я должен за еду, жильё в одной комнате с тремя придурками из Николаева и за «учёбу». Хотя из иврита за всё время усвоил только мат.

Не нравится? – Пошёл вон! А куда я пойду? Иврит не знаю, по-английски не в зуб ногой, из сбережений – 50 долларов США.

Вчера отметил своё 22-летие. В армию может попроситься? А в кого мне там стрелять? Боюсь, что с М-16 придётся крутиться на 360 градусов.

Конвейер – это каторга. Лист пластика (или не пластика, хрен его знает) идёт из-под пресса: надо его складировать и заклеить бока скотчем, а затем сразу за новым, что уже показался из нутра агрегата. Листы разные: есть длинные и тяжёлые – тогда, вроде, промежуток времени больше, но ворочать такие труднее; короткие – таскать их не сложно, но зато надо бегать мотыльком, клеить торцы со скоростью швейной иглы в машинке.

Одна ночь на конвейере выжирает 2% моего мозга, или 3%? Не знаю точно – думать нечем.

Позавчера я вырубился на конвейере в 4.45. Листы застопорились. Прибежал какой-то мужик, видимо начальник, стал орать шипящими. Мне было всё равно: зато я урвал пару минут сна.

Иногда, вместо конвейера, меня ставят на станок по резке бракованных листов. Работа тяжёлая: лист надо поднять, положить на станок, затем рубить его ножом, а затем складировать на переплавку. Но это всё равно легче, чем конвейер: можно сделать паузу, пофилонить. Да и пообщаться: станок требует 3 человек. На нём постоянно работают двое: друз и болгарин, а третьего – присылают из таких как я.

Болгарин – прикольный. Как там его зовут? То ли Бойко, то ли Войко? Ему за 40. Он смуглый, высокий, широкоплечий, с переразвитыми бицепсами. Флегматичный, медленный, основательный и … умный. Говорит по-русски с каким-то грузинским акцентом. Мне он нравится. Я люблю с ним беседовать об истории, политики. Он косит на заводе под недалёкого, но я уверен, что у него высшее образование и, может быть, не одно.


- Что ты забыл в этой палате №7? – спрашивает он меня, имея в виду Израиль.


- А ты?


- У меня жена, дети,- отвечает он и задумчиво вздыхает. Бойко напоминает мне Сократа. Смотрит на всё иронично-философски, отстранённо. Ни во что не вмешивается, не напрягается, но не даёт повода для нареканий. Видел его дочь: красивая блондинка, спортивная, ладная, быстрая, весёлая. Учится в университете в Тель-Авиве. Приезжала на Песех.

Второй станочник – друз. Не знаю, как его зовут, но он законченный мудак. Я его так и зову, да и не только я. Он был профессиональным игроком в футбол. Ну не мудак? На поле перемочил судье по роже, после чего его дисквалифицировали на два года. Боссы команды нашли для него синекуру – этот грёбаный завод. Всё, что он делал на заводе, — бегал со спущенными, болтающимися на чреслах штанами, и пугал девок из новоприбывших. И никто ему супротив ни одного слова не сказал. Мудак – что возьмёшь?

В первый день моей работы на станке по резке Мудак на обеденном перерыве достал рогатку и побежал стрелять голубей. Я отобрал его рогатку и сломал: не то, что б уж очень голубей люблю, но…как-то так получилось. Друз стал на меня кидаться и шипеть на басах. Нас окружили рабочие кольцом и стали делать ставки. Их симпатии были на стороне Мудака. Он хоть Мудак – зато свой, а не «русский». Бойко стоял в сторонке, курил и ставок не делал.

Мы набычились с Друзом друг против друга. Он орал на меня на иврите, который я не понимал, а я объяснял ему на русском, что с такими ублюдками как он делают на русских зонах. Он был крупнее, чуть старше и имел длинные обезьяньи руки. Мне уже было всё похрен: возможная драка и последствия не шли ни в какое сравнение с ужасом ночного конвейера.

Мудак поорал-поорал и спассовал. Рабочие разочарованно разошлись, а я пошёл работать с этим ублюдком дальше. Бойко аккуратно выплюнул бычок в мусорное ведро и сказал мне, что я очень нервный. Думаю, что он был прав. Он, вообще, почти всегда прав. Только что это меняет?

Мне повезло сегодня. Вместо работы на конвейере поставили на станок к Друзу и Бойко. Это значит, что 8 часов пройдут быстрее.

Мы работаем вдвоём: я и болгарин. Этот Мудак куда-то убежал. 8 часов рабочего дня он тратит в основном на шляние по закоулкам завода, приставания к девкам и беседы с инженерами. Соответственно, нам с Бойко приходится тяжелее, зато спокойнее с другой стороны.

Бойко невозмутимо пашет с лицом каменного Будды. Что у него в голове? Ведь он явно знавал лучшие времена.


- Слушай, Бойко, а чего мы вдвоём за троих пашем? Давай, я сейчас приведу этого Мудака, пускай тоже наяривает! – решил я подколоть болгарина.


- А оно тебе надо, Данила? Без него спокойнее.


- Что, не нравится он тебе? Хороший парень, — продолжаю я прикалываться.


- Да, хороший парень – пора убивать, — флегматично с грузинским акцентом отвечает Бойко.

Моя работа на заводе скоро закончилась. Следующие семь лет я провел в тюрьме Меггидо. Говорят, что хороший адвокат мог бы скостить мне лет пять. Но у меня не было денег на хорошего адвоката. За эти семь лет я так и не выучил иврит. Общались в основном по-русски. Зато стал говорит немного на арабском. Не знаю – пригодится ли?

На работу на конвейер я не вернулся.

Share this post


Link to post
Share on other sites

4a21e535e2.jpg

 

Усыновите меня, пожалуйста!

 

 

Даниил Фридан

 

 

Надраиваю железной щёткой большой чан, чищу от остатков вчерашнего супа. Аелла подгоняет: надо ещё плиту отполировать, чтобы можно было поставить фаршированный болгарский перец.

 

Мог ли я знать, что в двадцать пять лет, после окончания Педагогического Университета и двух лет работы директором гостиницы на сто двадцать мест, окажусь в богом забытой дыре под названием Д… и буду пахать мальчиком на побегушках в кибуцной столовой? Правда, когда меня спрашивают, кем работаешь, то я предпочитаю отвечать, что тружусь в качестве помощника повара. Ой, да ладно, кого я обманываю! Посудомойка я и подтиратель плиточных кухонных полов.

 

Кибуц Д… расположен на озере Кенерет недалеко от города Тверия, что в Израиле. Я — оле хадаш, новоприбывший эмигрант. Занесла же меня нелёгкая! Вот он — венец моей карьеры и мечтаний!

 

Самое смешное — мне нравится! Во-первых, — работаешь на кухне — ешь самое вкусное! Знаешь, что свежее, что только с печи, а что стояло в холодильной камере, укутанное целлофаном. Я уже поправился на семь кило! Мне это как раз не помешает, а то, как из СИЗО города Тверь вышел: 65 кг весил, одни кости и это при росте метр восемьдесят!

 

А во–вторых,… ну… об этом поподробнее…

 

По пятницам в кибуцной столовой всегда аншлаг. Почти все приходят с детьми, по три — четыре штуки, с родителями. Кухня захлёбывается грязной посудой, поэтому по пятницам берут дополнительного работника.

 

Пришла Ксенайда, маленькая, рост где-то метр пятьдесят три, очень пропорциональная. Русские при таком росте пропорциональными не бывают! А у неё правильные соотношения, длинные ноги, грудь небольшая, высокая. Лицо смуглое, чуть азиатское, волосы как вороново крыло до крепкой маленькой задницы достают. А энергии! Как у вечного двигателя! Возраст у маленьких худых женщин всегда трудно определить… на вид тридцать.

 

Поулыбались мы друг другу, поперемигивались на бегу и в промежутках между подтиранием замызганных полов и разгрузкой беременной грязью посудомоечной машины. Так шаббатный вечер незаметно и промелькнул. Подустал я, снимаю фартук.

 

Ксенайда стоит в проходе, к стене облокотилась, смотрит на меня: белок глаза огромный, а зрачок антрацитом чёрным жжёт. В руке держит стручок зелённого перца. «Ата огев хориф? („Ты любишь острое?“)» — спрашивает. А я на иврите не ахти, пару месяцев всего в стране-то. „Хориф“ („Острое“)? Что такое „хориф“?» — мозги со скрипом от усталости еле шевелятся, а вслух: «Чего?»

 

Смотрит на меня, как на ребёнка малого: «Ну … ата огев хориф („Ну, острое любишь?“)?» «Чего?» — чувствую себя идиотом полным. «Огев хориф?!» Чего я торможу-то? Да всё что хочешь, милая! «Огев хориф („Люблю острое“)», — отвечаю, для убедительности выгоревшие брови хмурю и головой как осёл киваю. «Они огевет меот» («Я очень люблю»), — и начинает перец этот облизывать и жевать потихоньку. А сама на меня смотрит, просто дырку во мне глазами своими чёрными выжигает!

 

Издевается она что ли!!! Схватил я её, поднял на руки… а на землю опустил минут через двадцать только. Сама виновата! Нельзя так над людьми издеваться! Я всё удивлялся потом, как джинсы с неё на весу стащил?

 

Отсыпался всю субботу. Ноги болели очень. Встал уже к вечеру и побрёл к небольшому местному пабу. Его для волонтёров сделали, кто работает на кибуц, чтобы они с ума от скуки не посходили, для таиландцев, которые по четырнадцать часов на банановых плантациях пашут, для солдат, кто от кибуца числится. Там есть бар с водкой ужасного качества для тех же тайцев, бильярдный стол для игры в пул, телевизор.

 

В пабе на пол дивана развалился Мишка. «В пул?»

 

Мишка — горский еврей, хотя оказалось, что не еврей. По въезду в страну давали паспорта. Выяснилось, что бабка его матери не татка, а русская! Можете себе представить! То есть человек жил себе в своём Дербенте еврей-евреем и тут на: дают ему теудат-зеут, а там на месте национальности вместо «ягуди» — ПРОЧЕРК. Мишка за тем пассажиром, что удостоверение личности выдавал, минут десять бегал, кричал: «Заррэжу!» Но ничего, успокоился потом. Я, когда эту историю услышал, чуть со стула не упал от смеха. В моём-то гордо красуется: «РУССИ». А чего мне стесняться? Прочерки ставить? Русская у меня мать, Р-У-С-С-К-А-Я.

 

«В пул?» — спросил Мишка. Он уже переоделся в гражданское, только «М-16» в уголке стоит. Мишка служит по две недели в Газе на чек-посту, а потом на неделю сюда. Кибуц ему как солдату-одиночке выделил хибарку.

 

Помню, в детстве, когда только пошли видеофильмы из-за границы, всегда в них были плохие парни в бильярдной. Жизнь интересно жонглирует людьми и событиями. В кибуце Д… плохими парнями с киями были я и Мишка.

 

Подошёл кибуцный молодняк. Я наигрался и освободил бильярдный стол, сел на диван и начал откупоривать умыкнутую с кухни бутылочку фруктовой водки. Мишка толкнул меня и кивнул на пул: «Смотри какая!»

 

За бильярдом творила чудеса с кием маленькая смуглая девчонка лет девятнадцати. Мой любимый типаж: невысокая, пропорциональная, брюнетка, глаза карие, грудь небольшая высокая, смешная. Мишка мои вкусы уже знает, его-то всё больше на блондинистых коров немецких кровей тянет. «Сыграем?»

 

Звали её Кейли. Она доучивается в школе последний год и готовится пойти в армию. Ей 18 лет, её рост 156 см, её вес 43 кг, её талия 58 см и первый размер груди. У неё есть бой-френд — марокканец Ариэль, довольно известный в кибуце засранец. Они сейчас в ссоре, даже не разговаривают. «Ничего-ничего, помиритесь», — утешаю я Кейли, приобняв за плечи. На столике наполовину пустая (да, я пессимист) стоит вторая бутылка фруктовой водки.

 

Живу я один и в вагончике. Условия барские: душ, туалет, газовая плита, огромная кровать, кондиционер. Есть минус: на солнце вагончик здорово нагревается.

 

Глаза открыл: на электронных часах зелёным высвечивалось пять часов утра. Прислушиваюсь к дыханию Кейли. Осознаю, что я влюбился. Никогда ещё за двадцатипятилетнюю жизнь мне так хорошо не было! Она лежит на боку лицом ко мне. Талия её кажется совсем узкой, а дуга бедра очень высокая, словно дельфин из моря выпрыгнул. Стараюсь дышать как можно реже и тише и смотрю, смотрю…

 

Когда я открыл глаза, постель была пуста. Будильник притаился и готов через две минуты взорваться матом подъёма. Семь часов пятьдесят восемь минут. Вырубаю его на опережение! Пора на работу в столовую, воскресенье — новая рабочая неделя началась.

 

Вечером в пабе Мишка рассказал, что Кейли привезла в Израиль мать пять лет назад из Коста-Рики. «У неё ещё сестра есть, полная оторва!»

 

Через день в паб пришла Кейли с сестрой. Сестру звали Анджи, и ей было шестнадцать лет. Они похожи, только младшая повыше и темнее, волосы чёрные аж с отливом фиолетового и прямые. У Кейли волосы вились и от солнца были шоколадные. Черты лица Анджи были грубее, резче. Суставы рук и ног раздёрганы и истеричны. Походка резкая, смех грубый, подростковый. Анджи, реально, была полным беспределом. У неё сменилось штук шесть любовников, она пила, курила гашиш, гоняла на мотоцикле последнего бой-френда. В пабе она просто поселилась!

 

В среду вечером Анджи полупьяная резвилась там с Микки, пацаном лет восемнадцати, единственным достоинством которого был спортивный мотоцикл. Было уже поздно, и сидели там только трое: я, он и она.

 

Паб как обычно был на самообслуживании, как и большинство всех вещей в кибуце. Анджи, нацеловавшись с мальчиком, пошла на кухню жарить чипсы. Наверное, пробило на хавчик с косячка. Я тоже вышел на кухню, сел на стол и стал смотреть, как её чумазые ручки быстро и умело чистят картошку. Микки сидел в зале паба и смотрел футбол по телевизору. Анджи хитро посмотрела на меня и сказала по-русски: «Сосёшь?»

 

— Чего? — я чуть со стола не упал. Ты хоть знаешь, что это такое — «сосёшь»?

 

— Ага, — её лукавая обезьянья мордочка скорчила озорную гримасу. — Так «сосешь»?

 

Ну как с ней разговаривать? Бесёнок он и есть бесёнок.

— А ты «сосёшь»? — киваю на открытую дверь в зал, откуда доносится рёв футбольных болельщиков, и откуда виднеются ноги Микки.

 

— Не-а, он «сосёт»! — кивает она туда же и хитро улыбается.

 

Так всё, мне пора бежать отсюда! Я, реально, уже боюсь её! Задержался у телефона, что рядом. Его сюда присобачили, чтобы несчастные волонтёры могли звонить в свои Австралии, Южные Африки и США и рассказывать родителям о суровой и героической жизни кибуца. Позвонил на свою историческую родину, то бишь в Тверь, Денису. «Ты как там, держишься?»

 

Из паба вышла Анджи, видать, чипсы уже шипят на огне, и направилась прямо ко мне. Подошла, мордочку хитрую сделала, слушает русскую речь и кривляется. Отступать мне некуда, спина в стену упирается, на которой этот чёртовый телефон припаян. Прижалась ко мне и лизнула два раза своим быстрым тонким язычком, как мёдом помазала! «Да, брат, держусь!»

 

Опять шаббатный ужин. Ксенайда смотрит на меня, а глаза смеются. Демонстративно, когда другие не видят, подтягивает джинсы повыше и многозначительно закатывает очи. Как маленькая! Что-то в ней есть, что меня притягивает. «Я тебя буду звать „Зина“, можно?» Смеётся.

 

«Пойдём ко мне?»

 

Она зашла к себе в дом первая, попросила подождать в сторонке. Стою под финиковой пальмой, смотрю как кошка геккончика готовит к героической смерти. Из дома вышла какая-то кибуцная тётка и заторопилась в темноту. «Заходи»

 

Дом большой, красивый. В колыбельке спал младенец. «Сын», — гордо сказала Зина. «Красивый», — я прижал её и поцеловал.

 

Утром меня разбудил звон посуды на первом этаже. Я оделся и спустился из спальни. Ксенайда колдовала над завтраком. В стульчике на колёсиках сидел её годовалый сын с испачканным молоком лицом и иронично взирал на меня своими чёрными бездонными глазёнками. Зина сверкнула на меня искорками зрачков, улыбнулась. «Сейчас дочки спустятся, позавтракаем»

 

Показались дочки, заспанные, чуть припухшие лица… Кейли и Анджи. Думаю, завтрак мне надо начать со 100 грамм.

 

«Она с Коста–Рики привезла двух дочек. Муж её там пропал без вести. Ксена помаялась-помаялась, ну и приехала сюда к этому кибуцному жирному ублюдку. Родила ему сына. Ему год сейчас.

 

А ей — 36», — играя с обоймой к «М-16», рассказывал мне Мишка. Мишке завтра в Газу ехать. Мы сидели в его хибаре субботним вечером и курили наргилу. Этот гад кавказский сто процентов туда подмешал что-то. Всё плывёт вокруг и шатается. Дверь отворяется и на пороге стоит Кейли.

 

Смотрит на меня задумчиво, внутрь не проходит. У меня в жизни никогда так как с ней не было. В Кейли всё словно под меня сделано: каждая впадинка, каждый изгиб. Родная она мне. «Иди сюда, девочка».

 

В воскресенье рано утром я возвращался с автобусной остановки: Мишку провожал. Он сказал мне, что толстый кибуцный муж Ксенайды прибывает с мелуима (ежегодный армейский призыв для поддержания боевой квалификации) через неделю.

 

Шёл и думал, что может ещё успею застать Кейли в своей постели, ей сегодня только к третьему уроку. А ещё думал, что днём найду Ксенайду и поговорю с ней… Скажу ей… Что ей сказать?

 

Вот это всё и есть — моё «во-вторых»…

 

Я, кстати, придумал, что Ксене сказать. Подойду к ней и попрошу: «Зин, усынови ты меня, пожалуйста!»

Share this post


Link to post
Share on other sites

b147609a27.jpg

 

Пирамида

 

 

mamontenkov dima

 

 

По Владимирскому проспекту, сметая пластмассовую мебель уличных кофеен, бежит человек. Глаза круглые, рубашка расстегнута, он задыхается. За ним еще двое - один во фраке, с полотенцем, намотанным на кулак, второй лысый, в двубортном костюме, с бэйджиком на груди. Эта пара бежит легко и непринужденно, как спортсмены. Скоро все закончится.

 

Так близко от меня, ярко и неожиданно, я даже на какое-то время забыл, зачем сижу здесь и кого жду. Это он, сомнений нет. Сказал же один талантливейший пейсатель: «…как горящей головешкой в муравейник моей памяти».


Пальцы ищут авторучку, блокнот уже на столе, побежала первая строка, за ней вторая, официант, еще кружечку, пожалуйста…


…Однажды утром, после дождя, я стоял у дверей парадной, курил, ждал пока Никита спустится по лестнице, он не поехал со мной на лифте, на всех обиделся. Потому, что ночью собака опять сказала – "бля-а". Но моя жена решила, что это доносится из детской комнаты. Утром она сначала допрашивала сына, потом получил и я, сообщив, что пёс частенько ругается по ночам.
- Ему надо подстилку поменять, — говорю.


- Меньше надо по рюмочным с ребенком шляться. И не забудь в садике квитанции забрать. Чтоб я больше ничего подобного не слышала, поняли? Оба? Идите.


В общем, утро испорчено. И вот стою, курю, слушаю шаги моего ребенка по ступенькам, весна, первый дождь прошелестел этой ночью. Вдруг из-за мусорных бачков:
- Не двигайся!..


- Чего?


- Ты один?


- Почти. Игорян!


Он вышел из-за помойки, застегнул ширинку, посмотрел на Никиту, оглядел меня, будто начальник отдела персонала.
- Ну, как дела?


- Держусь. Вот в детский садик собрались.


- Это далеко?


- На Бармалеева, соседняя улица.


- Замечательно, я тоже с вами прогуляюсь, хоть и времени в обрез.


Сдав ребенка воспитателям, пошагали к станции метро «Петроградская», заняли столик в кафе на последнем этаже «Дома Мод». Мужчина за стойкой и официантка смотрели телевизор, Игорек щелкнул пальцами.
- Как обычно.


- А как обычно? – удивился бармен.


- Новенький, пояснил мне Игорь, — ладно, сам схожу.


Наш столик у стеклянной стены, здесь такие окна, огромные, до самого пола. Там за пыльным стеклом крыши, блестящие от недавнего дождя, далеко за крышами, прямо на линии горизонта прожекторные вышки стадиона «Петровский», внизу шуршит автомобилями Большой проспект. Я огляделся, посетителей мало, в дальнем темном углу стоял бильярдный стол, там шевелились тени, стучали шары, тихий мат, кто-то отчаянно проигрывал. Бар работал круглосуточно.


Игорек вернулся с графинчиком коньяка, официантка несла рюмки и два блюдца с порезанным лимоном и бутербродами.
- Приятного аппетита.


- Спасибо, и вам. Бильярд давно занят?


- Эти с трех часов играют.


- Значит скоро закончат. Иди, дорогая, тебя позовут.


Официантка ушла, Игорек наполнил рюмки, понюхал бутерброд.
- Люблю шары погонять, американочку, пул. Я обычно в «Сиреневый туман» хожу. Вздрогнули?


Дзыньк, лимон потек у меня по пальцам, про салфетки забыли.


- Коньяк с утра – замечательно. Правда?


- Чего не звонил? – спрашиваю.


- Дела. Большие дела!


- Да, ну?


- Ты сейчас сколько зарабатываешь?


- У меня график – два через два, ну, шестнадцать тысяч, бывает двадцать, если с переработками.


- М-да. И долго это будет продолжаться?


- Что именно?


- У тебя же семья, дети.


- Да все нормально, а, что есть какие-нибудь предложения?


Он посмотрел в окно, взор его был мудр, какой бывает только у бездомных псов и алкоголичек.
- Помнишь Эдика с нашей группы?


- Ну?


- Ну. Я его недавно к себе взял, сейчас на «вольво» ездит.


- Так расскажи, может, я пригожусь!


- Может, и пригодишься. У тебя костюм есть, или хотя бы брюки приличные? Придешь в джинсах и кроссовках, с тобой никто даже разговаривать не будет.


- Найдем брюки, а что делать-то надо?


- Люди зарабатывают…


- Не хочешь, не говори.


- Что ты нервничаешь? Не всё так быстро, сначала надо представиться, на тебя посмотрят, жену возьми.


- Зачем?


- Так солидней, люди там серьёзные.


Я разлил остатки коньяка по рюмкам, чувствовал, как во мне опять и снова, в который раз, за всю мою счастливую жизнь, растет уважение к этому человеку. Мы выпили, доели бутерброды, Игорек, встал из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена. Что ж он имеет право командовать, пили мы за его счет, я сразу предупредил, что денег у меня с собой нет.


- Пойдем, я тебя провожу, я еще в бильярд порежусь.


Его кто-то окликнул из темноты, он обернулся.
- Сейчас!


Там почему-то засмеялись. Уже на улице он сказал:
- Я позвоню тебе вечером, может зайду как-нибудь на неделе, соберемся, поговорим, презентация у нас каждую субботу. Ну, пока, привет семье.


- Пока…


Жена как-то сказала:
- Давно заметила, что все сумасшедшие принимают тебя за своего, хоть ты и не безумен.


Откуда она знала, что я здоров, кто из нас вообще может определенно сказать, что он не безумен.


В тот год, с женой мы хреново жили, часто ругались. Сначала все было хорошо, меня все любили – Света, её сын, её мать и пожилая, грустная овчарка, которая умела говорить – "бля". Я отдавал всю зарплату, покупал здесь уют, кормили вкусно и много, тёща любила выпить, я с удовольствием бегал в магазин, сам тогда начал частенько закладывать за воротник.


Когда никого не было дома, с Никитосом играли в хоккей.
- Теперь ты вратарь!


- Нет – ты!


- Получи по башке!


- Дурак…


- Вратарь Писькин!


Соседи жаловались, вечером скандал.
- Конечно, это не твой ребенок.


Я обижался, Кит был друг, и может самый родной человек в этой квартире. Когда я забирал его из садика, у меня всегда было собой два червонца, один на пиво, другой на «Радугу фруктовых ароматов».
- Тебе и мне, да?


- По-братски.


- По-брацки…


Летом он уехал с садиком на дачу в Зеленогорск. Через месяц мы поехали к нему на родительский день. Я его сразу разглядел среди детишек в одинаковых шортах и майках. Его позвали, мама и бабушка бросили сумки – Никитушка, он пробежал мимо них, прыгнул мне на руки.


Потом я и ушёл из этой семьи летом, специально, когда он был далеко. Господи, что мы творим?

 


..С Игорьком мы вместе учились в одной путяге на Ржевке. Нельзя сказать, что близко дружили, ведь он был секретарь комсомольской организации, носился по коридорам с папочкой под мышкой, и очень нервничал, почему я ещё не с билетом.
- Ты, что в загранку не хочешь? Давай заходи на следующей неделе.


Я всегда соглашался, мол, да конечно, пора вступать, год собираюсь. ПТУ наше было от Севера – Западного речного пароходства, но на третьем курсе мне уже было наплевать на дальние страны. Я играл на гитаре, сочинял песни, тусовался на «Маяке» и меня любила девочка с дискотеки «Красное Знамя».


Потом мы все ушли в армию, в стране грохнула Перестройка, и комсомол весь куда-то пропал, будто его и не было, вместе со своими дворцами, значками, билетами.


Чуть ли не каждый день я получал письма от кореша по имени Шляпа. С этими пацанами я познакомился в очереди на такси у Балтийского вокзала. Помню, ещё днём позвонила одна знакомая, имени сейчас уже не помню:
- Поехали вечером на Болты, сегодня «Секрет» приезжает, они пластинку записали в Эстонии!


…Около часа топтались в очереди Леонидов, Мурашов, Заблудовский и нас несколько встречающих, за Фоменко приехала жена, забрала прямо с перрона. Макс рассказывал, как им дали двух звукорежиссеров, которые по-русски ни слова, что не пустили на пластинку песню про Алису и «Джаз».

 

 

Подошли две девчонки, взяли у Макса автограф и убежали, очередь перед нами растаяла, я разменял этому человеку пять рублей, они уехали. Мы пошли к метро, толстый мальчик, которого все звали по фамилии – Кулькис, предложил поехать на «Маяковскую», там можно сбегать в «Елисеевский», если, что.


Когда поднимались наверх, со встречного эскалатора нас окликнул парень с челкой желтых, крашеных волос до самого подбородка.
- Крысе на Климате пизды дали, он к Сайгону побежал!


- Шляпа, подымайся, мы тебя ждем!


- Вэл!


Он загрохотал вниз по ступенькам…


Это были времена, когда на Невском все знали друг друга в лицо, я тусовался с этими пацанами до самой отвальной, обычная «центровая» компания с улицы Марата, а-ля – я видел тех, кто видел Цоя.


Дружбан Шляпа не забывал меня, в каждом письме он повторял: играй каждый день, пиши тексты, у тебя есть два года, не проеби их, дружище. У нас будет команда! Поступим в «джазуху», потому, что джаз это основа! Пиздец, думаю ему там легко советовать, гитару я в руки взял только через полгода службы. Шляпа сам в армию не пошел, какие-то проблемы со здоровьем.


Были и списки необходимого, когда я приду на дембель – гитара акустическая, звукосниматели, драм – машина, хорошие микрофоны две штуки, Кулькис поможет, он передает тебе привет. Я отвечал: продам шапку ондатровую – двести рублей, бабушка отложила мне на одежду – триста, уже пятьсот. Чем они там занимаются, я не спрашивал, боялся околеть от зависти.

 


…Как изменился мир за два года! На Московском вокзале ларьки – киоски ни хрена не «Союзпечать», завешаны «вареными» тряпками, футболки с портретами Берии и Троцкого. Ахуеть. Неподалеку, гопники не по-местному загорелые в кожаных куртках и жиганских кепках. Один сидя на корточках, елозил перевернутыми стаканами по коврику.


- Кручу, верчу, обмануть хочу!..


Рядом диковинная машина ВАЗ – 2109 без номеров, вся черная, даже стекла.


«Билетная касса» у входа в метро. Бум-с. Стою, как вкопанный, глаз не свожу с афиши – четыре взъерошенных портрета, смотрят решительно, черные рубашки, поднятые воротники. Внизу скромное русское слово, четыре буквы – КИНО. Дворец спорта «Юбилейный». Двенадцать дембельских рублей должно хватить, протягиваю в окошко кассиру.
- Один билет на кино…


- Да нет билетов.


— Ну, конечно. Еще бы…


Позвонил матери, сказал, что через час буду дома.
— У нас новую станцию метро открыли, прямо около дома, не заблудись.


— Да, ладно, уж как-нибудь…


Проспект Просвещения, новая станция вокруг ларьки, ларьки, ларьки, тряпки, цветы, жевачка, я и в правду чуть не заблудился. Вдруг, музыка – будка, очень напоминающая деревенский сортир, фасад стеклянный, изолентой к стеклу списки, пожелтевшие от солнца листки бумаги. И снова я ахуел, тут было все! В алфавитном порядке, от АББЫ и так далее, «Битлз», «Ах-а», «Секс Пистолс», «Елоу», «Фэнси», «Диджитл Эмоушнс», весь рок – клуб, все альбомы «Аквариума», последний писк – толстыми буквами, фломастером – ЛАСКОВЫЙ МАЙ. Здесь же продавались чистые кассеты. Внутри этой чудо – будки сидела бабуля, читала «Аргументы и факты».


- Простите, а можно «Пет Шоп Бойз»?


Бабуля сняла очки, отложила газету.
- Конечно, мой хороший, кассета есть?


- Нету…


- Тогда червонец за кассету и три рубля запись.


- Вот зараза, у меня только двенадцать...


Бабуля оглядела мои дембельские погоны, шапку с кокардой, чемоданчик – дипломат, махнула рукой.
- Давай, рубль завтра занесешь. Как ты сказал? Пэд, Шоб, дальше? Бойзз, восемьдесят восьмой и восемьдесят седьмой год. Правильно?


- Верно…


- Приходите завтра с этой бумажкой, будет готово.


- И всё?


- Всё. А что ещё?


Так просто. Нет, мир определенно если изменился, то в лучшую сторону. Следующим утром я позвонил Шляпе, он тоже был пьян и весел.
— Вернулся?!


— Ну, да…


— Сегодня, — говорит, — отменили закон о тунеядстве, официально. Теперь можно не работать, прикинь!


Договорились встретиться вечером на Сенной, «все обсудить».


Вечером я вышел пораньше, хотел прогуляться по городу. Толпа на Невском вся «вареная», в растопыренных джинсах с египетской символикой на жопе, шапки из жесткого меха, усы смех, много нерусской речи. Кооперативная торговля, «Найденов и Компаньоны», шмотки в «Гостином дворе» по безумным ценам, кооперативные, одноразовые, по пьяни шитые.

 

На Пятаке одни «грузины», одинаковые, как куклы – «пропитка», зеленые слаксы, белые носочки и ультрамодные туфли с «лапшой», кривлялись:
- У-е-е-е-и-и-и…


- Дарагой, нужен «пирамид»? Чесный, югославский…


Я понял, что никогда не напялю на себя – вот эти голубые галифе и армянские тапки с лапшой. Сами жрите.
На Климате какие-то балбесы в эсэсовских кепках, в Сайгоне, правда, без изменений, все те же слоеные пирожки с мясом и гуммозные личности с сумками от противогазов через плечо.


…Долго не обнимались, Шляпа сразу повел в подворотню у магазина «Океан». Мужик в спецовке и нарукавниках отдал нам авоськи набитые бутылками.
- Спасибо, Миша.


- Тебе спасибо, заходи еще.


- Заебись, — говорю, — думал, сейчас полдня простоим.


- Мы же не алкаши, деловые люди.


Очередь в винный магазин тянулась до Московского проспекта. Тут же в переулке Гривцова вошли в парадную, поднялись на последний этаж, Шляпа надавил на нужную кнопку. Дверь быстро открыли.
- Проходите, друзья.


Шляпа нас представил, человек по имени Босс отобрал наши авоськи с портвейном, пропустил вперед. В комнате было тесно, человек двадцать стояли с гранеными стаканами в руках, как на фуршете, обернулись.
- О, Панама!..


- Здравствуйте, здравствуйте…


Стол заставлен все тем же – «Кавказ», «Анапа», «Агдам», музыка, как и во всех лучших домах – «Наутилус Помпилиус». Мне сунули в руки стакан, наливал веселый, усатый дядька, он все пиздел про новую эру свободы.
- Говорил же я вам…


- Ну, ладно, за победу, друзья!


- За победу!


- Ура!


Я выпил, не касаясь стекла губами. Кто-то перемотал кассету, и магнитофон снова завыл – «Ален Делон, Ален Делон, гов-ворит по-французски». Не знаю, мне как-то сразу не понравились эти пижоны с Урала, я тогда был уверен, что весь русский рок родом с Купчино и улицы Жуковского. Смех, брожение по огромной комнате, к нам приблизился мужчина с бородой, в кожаном плаще, он сказал Боссу:
- Ну, я тебе оставлю три тыщ-щ-и.


И покосился на меня, ждал реакции. Я, наверное, должен был подпрыгнуть, крутануть в воздухе сальто и ебнуться на позвоночник. Потому, что у человека не может быть в кармане такой огромной суммы денег. Они бы просто не поместились в кармане. Пришла еще компания, в комнате стало совсем тесно, и тут я услышал его голос. Сначала он не понял кто перед ним, потом память его проморгалась, он выпалил:
- Есть партия джипов, надо? Бери.


- Это я, Игорян.


- Ой, ну как ты?


- Вот вчера с фронта вернулся.


- Отлично, поможешь продать двадцать девяток.


Куда я попал? Где те лица с улицы Марата? Что такое баксы? Стало скучно. Махнул Шляпе рукой, показал пальцами, что ухожу.
Мы шли по улице, молчали, я уже всё понял, это было первое в моей жизни предательство. Он сообщил, что Кулькис в тюрьме за валюту, сам он женился и занимается делами.
- Кручусь, братан.


- А, что мне теперь делать? Мне?!


- Да не кричи, сумасшедший. Поступай в джазуху, если ты такой кремень, я пас, времени нет.


Мы ещё постояли, допили бутылку «Агдама», покурили у пылающих мутным оранжем витрин ресторана «Балтика», через два года здесь будет общественный туалет под названием «Макдональдс», и расстались навсегда.


В школу поступил без особых проблем, сразу после Нового года, в группу Георгия Косояна по классу духовых инструментов. С гитарой не сложилось – мест не было, и еще с августа большой конкурс. Выбирать не приходилось, пришлось переключиться на саксофон.


По четвергам, вечером, все желающие с разных групп собирались на так называемый оркестр, культурно джемовали в актовом зале, мусоля вариации на классические темы. Собирались зрители – люди, имеющие отдаленное отношение к нашей «джазухе», до начала «оркестра» и в перерыве, вместе с нами топтались на лестничных площадках и курилке, играли на гитарах, что-то яростно обсуждали, сидя на подоконниках. Молодые люди, костистые, в квадратных очках, в черных пиджаках из кожзаменителя. Они все повторяли:
- Мы – демократы.


Пару раз я видел оборванцев из группы «Манго – Манго», казавшиеся мне тогда полными придурками. Заходил к нам легендарный Алик Сахаров. Дядя Сахар, пожилой мужик всегда в пальто и костюме с галстуком. Алик утром, когда из гостиниц и туристических автобусов вываливают экскурсии, выползал на Невский проспект, надувал глаза, растерянно шарил по карманам и с прибалтийским акцентом «бомбил» под пьяного эстонца отставшего от группы и потерявшего бумажник. Народ подавал.


Игорька я увидел в перерыве, зрители и музыканты высыпали на лестницу, доставали сигареты, прикуривали.
- …Вы, что-нибудь слышали о суммарном счете на два миллиона рублей?


Я свистнул, он обернулся, кивнул в сторону «Комнаты для курения». Слышу смех за его спиной.
- Саксофон? Очень хорошо, — похвалил он, потрогав пальцем инструмент, болтающийся у меня на груди, — надо серьезно поговорить. Ты будешь нужен.


Глаза его сделались по-комсомольски серьезными.
- Скоро в России появятся богатые люди, я собираюсь открыть презентацию.


- Что?


- Это место, — пояснил он, — где богатые люди подписывают контракты. Мне еще нужна девочка со скрипкой.


- Зачем?


- Людям нужно место, где они будут спокойно подписывать контракты. Место с хорошей музыкой, ты будешь играть на саксофоне, а девочка на скрипке.


Девочка совсем не вписывалась в концепцию моего представления о джазе. Джаз это другое, это Истоки, это негры, виски и ещё фестиваль каждую осень в ДК им. Ленсовета.


- Может быть с контрабасом?


- Что?


- Девочку с контрабасом. Хотя тоже хуйня какая-то…


- Нет. Только со скрипкой, у тебя телефон тот же?


Я кивнул.


- Все будет, — пообещал он, — я позвоню.


Однажды, уже следующей зимой, в тяжелых раздумьях о смысле бытия моего, и непонятного происхождения тоске, я шлялся по Владимирскому проспекту. Падал теплый снег, люди тащили домой перевязанные веревками елки, замедляя шаги у невиданной ранее витрины, первого в городе магазина «Панасоник». И у Пяти углов встречаю своего армейского приятеля.
- Ого! Ты куда?


- Да, так. А ты?


- На кыйкбоксинг, на тренировку.


- Крейгбоксинг?


- Кикбоксинг, чудак! Пошли со мной, покажу.


Только сейчас я заметил у него на плече спортивную сумку. На следующий день мне, вдруг, осточертело все, что связано со словом – музыка. Я продал саксофон, купил боксерские перчатки и спортивные штаны с лампасами, месяц не подходил к телефону.


…Утром девятнадцатого августа того же года я ехал на такси с Юга – Запада домой на Просвещения, таксист сказал:
- Слышал, Горбачева убили.


Заткнулись «Европа плюс» и «Радио Рокс», ларьки не функционировали, пенсионеры гуляли с собаками, нацепив ордена и медали, как на день Победы, водка пропала еще три дня назад, бутылку пол-литра «Столичной» можно было купить только у официантов в «Пулковской» за безумные деньги. Блядь, а на мне американские джинсы, и я испугался, я предал Родину…


Через два дня, когда все уже было ясно, толпа запрудила Малую Садовую и Итальянскую, ждали выхода газеты «Час Пик». Никто уже не орал, не нервничал, как прошлой ночью у Смольного. Там зачем-то соорудили нелепую баррикаду, Боря Лимон пожертвовал свой «Мерседес»…


- Господа! Внимание! Газету скоро привезут, выпуск номера в семнадцать ноль – ноль!


Ну, конечно, как же без него. Я крикнул:
- Игорь!


Он спрыгнул с капота автомобиля, глазки забегали, вероятно, сконфузил мой внешний вид и мои новые друзья в адидасовских панталонах.
- Ого, с такими ребятами и банк грабить не страшно!


- Привет, — говорю.


- Представляешь, у меня пароход с филиппинцами, как узнали про наш переворот, развернулся прямо в заливе у Кронштадта, и поплыл назад. Никакой наживы!


Он наклонился к моему уху и прошептал:
- Собчак в городе.


Я знал, что Толик в городе, он никуда не исчезал, и все эти дни его охраняли «воркутинские» с обрезами под джинсовыми куртками, он за это обещал им отдать Ленинский проспект и рынок на улице Козакова.


- Это что за клоун? – спросил Диас.


Игорек, наверное, не расслышал.


- Так, парни, вы будете нужны, у тебя телефон тот же?


Я кивнул. Он куда-то спешил, нас разорвала толпа, метнувшаяся к Зимнему стадиону, туда приехал автобус с «Лениздата», привез газеты.


В том же году, в октябре, прекрасным, воскресным утром мне выбили челюсть в спортзале школы номер девяносто пять Куйбышевского района. Если свернуть с Невского проспекта у касс «Аэрофлота», вторая подворотня направо. Школа во дворе, по воскресениям бои без правил, в девять утра регистрация, баб не пускают, с собаками можно. В зале перегар от дорогих коньяков, аромат заморских одеколонов, какая-то сволочь курит, в позапрошлое воскресение я здесь заработал шестьсот рублей. Мне объявили кого я сегодня буду метелить.


- Хуево, — сказал Диас, — я его знаю, кгбшник, из Москвы, живет в «Прибалтийской», мутят с Комаром младшим, я его видел на стрелке с «казанскими».


- И чего делать?


- Попробуй лоукик и левой апперкот.


Бой начался, через минуту мне захотелось убежать отсюда без оглядки, прямо так в трусах и перчатках. Но три раунда надо продержаться обязательно, иначе про меня забудут везде и навсегда. Какие там на хрен раунды, ослепительный хлопок урамикацуки мне в челюсть, затылком об пол, ноги вверх, аплодисменты...


Очнулся на скамейке в раздевалке, Диас вызвал мне такси.

Много дней я пил лишь манную кашу и сосал через трубочку сладкий чай, рот не открывался.


Сразу после Нового года, мы похмелялись на работе у одного товарища, он охранял научно – исследовательский институт «Механобр» на Васильевском острове. Кроме охраны в институте никого не было, кабинеты не закрывались, мы бухали на мягких, финских диванах в приемной директора. Денег крайняк, и на столе – «Рояль» с «Инвайтом», баночка майонеза и буханка хлеба. Вспоминаем новогодние приключения, Диас перелистывает прошлогодний номер «Рекламы Шанс», читает прикольные объявления:
- Меняю ваучер на трехкомнатную квартиру!


- Куплю бивень мамонта…


- О, слушайте! Организация объявляет конкурс на замещение вакантной должности референта. Предпочтение отдается мужчинам в возрасте до двадцати пяти лет, свободно владеющим английским языком, имеющим навыки работы с компьютером, водительское удостоверение категории «В», знакомым с приемами каратэ или бокса!


- Блудняк…


- Продам квартиру в Бруклине…


- А, ну-ка.


Я отобрал газету, перечитал объявление, номер телефона, много цифр. Поднялся на лифте на последний этаж, в самом дальнем кабинете сел за стол у самого окна, пододвинул телефон поближе. Рука замерла над циферблатом, я посмотрел в окно. Внизу безлюдная 26-я линия Василевского острова, корпуса судостроительных заводов за горизонт, трамвайная остановка, старушка гуляет в синем пальто, воротник из каракуля, рядышком болонка с розовой задницей…


Я набрал этот мистический номер, трубка зашуршала, загудела, мой сигнал, меняя тональность, летел через Европу и Атлантический океан. Потом щелчок и тишина, несколько секунд плавающая, невесомая, щекочущая воображение, тишина…
Шлепком, электричкой, ураган голосов! Мириады голосов! Америка…


Наконец, гудок, самый обычный, коммутатор чмокнул, и потусторонний, сонный голос спросил:
- Алло? Алло, бля@дь!


Я повесил трубку. Черт, там, наверное, сейчас ночь, и на всей Земле второе января…


Через пару дней в тяжелых раздумьях о смысле бытия, и непонятного происхождения тоске, я шлялся по Загородному проспекту. Падал теплый снег, город еще безлюдный, все сидят по домам, в окнах мигают новогодние елки. В семь часов у меня встреча с каким-то Ильей у метро «Владимирская», по объявлению из той же газеты. Но я ещё сомневался, прикидывал, оценивал свои возможности. В общем, купил приглашение в Венгрию, двадцать долларов не деньги.


До весны сидел дома, не подходил к телефону, гулял только до магазина и обратно, отдал соседу с первого этажа боксерские перчатки и штаны с лампасами. Седьмого марта получил загранпаспорт и свалил в Будапешт.


Полгода торговал там советскими утюгами и кофемолками на русском рынке «под мостом», снимал комнату в Келати в одной квартире с такими же бродягами из Ужгорода. Надоело, вернулся. Женился.


Игоряна видел один раз в Гостинном дворе, молодец – костюм, штиблеты, галстук. Я не подошел, на хуй, я был тогда в полной жопе, ни работы, ни денег. Потом в августе девяносто восьмого в телефонной будке у метро «Петроградская» он орал кому-то в трубку:
- Я же вам говорил! Я предупреждал!


В эти дни в России многие сошли с ума, никто не обращал особого внимания. Дефолт, восемнадцатое августа. Опять исчезли водка и сигареты, да и вообще все исчезло. Помню, с Валькой стояли в очереди за макаронами, вчера доллар слетел с отметки в пятьдесят рублей на двадцать пять, вроде бы устаканился, товар снова выкинули на прилавки. Старухи бузили:
- Почему вчера было по сорок, сегодня по пятнадцать?!


- Бакс упал, бабуля!


- Чаво?


Люди несколько дней «пылесосили» магазины, не глядя на ценники.
- Ничего не понимаю.


Да никто ничего не понимал…

***
Он пришел в воскресение, с тортом и палкой копченой колбасы. Торт отдал жене, сел на стул в коридоре, что бы развязать шнурки на ботинках, и, вероятно задумавшись, очистил колбасу, как банан, откусил «жопку», опомнился.
- Пардон, порежьте это на закуску.


Пока мы с женой собирали на стол, Игорь с Никитой рисовали. Картина называлась – «Гол!» Растерянные хоккеисты с чрезвычайно выпуклыми хуями и смайлики, много смайликов – это зрители на трибунах, радуются счет на табло – 99: 0.


- А бабушка где?


- А вот и бабушка, она на воротах будет, без коньков, ей разрешили. Вратарь Писькин уволен.


В комнату вошла Света с графином компота.
- Потише, пожалуйста.


Я кивнул Игорю:
- Пойдем, покурим.


На кухне Игорек разглядывал свои пальцы.
- По-моему у меня шизофрения…


- Почему ты так думаешь?


- Ногти быстро растут.


- Телевизор хочу сюда, на холодильник…


— Ничего, через месяц купишь, скоро у тебя будет много денег.


Весь вечер он общался только с моей семьей, жена, выпив водки, болтала о работе и подругах. Танцевал с Ники под «Эйс оф Бэйс», Света нервничала:
- Ему скоро спать, прекратите.


Пару раз бегал звонить в коридор.
- Вы позволите, всего один звонок?


- Пожалуйста…


Мы слышали:
- Да! Презентация фирмы и вручение пакетов новейших, нормативных документов!..


И только потом, уже сидя на пуфике и напяливая свои лаковые штиблеты, он как бы вспомнил, зачем вообще пришел.
- …Нужны вложения… инвестиции… я в общем-то не заставляю, будущее в наших руках.


- Ладно, — говорю, — сколько?


- С собой надо иметь по семьсот пятьдесят рублей, через месяц деньги будете лопатой грести. В общем, я не заставляю, — повторил он.


- Мы тебе позвоним до следующей субботы.


- Обязательно. В любом случае звоните, что бы знать ждать вас или нет. Ну, пока!


- Пока…


Я закрыл за ним дверь, обернулся, жена смотрела на меня точно так, когда я первый раз пукнул при ней.
- Ну, ты, что дибил совсем?


- Да, не интересно…


- Ой, бл@дь! Я не желаю об этом больше слышать!


- Да, ладно, не буду, клянусь.


Когда мыли посуду, Света напомнила про тётю Галю. О, тётя Галя!..


Когда-то мы жили в коммунальной квартире на Ломоносовской, как-то нашей соседке пришел по почте красивый большой конверт. В конверте блестящий, новенький ключ зажигания от автомобиля и письмо с уведомлением о крупном выигрыше, там же фотография – автомобиль «Жигули». Почему именно тете Гале? Какие звезды совпали на небосклоне, чья рука не дрогнув, пропечатала этот адрес? Хрен его знает.

 

Все было очень красиво, бл@дь, помню меня даже кольнула зависть, я даже поверил. Не надолго. В письме приказным тоном сообщалось, что надо немедленно перечислить некоторую сумму денег на разные там почтовые услуги, оформление необходимых документов, налоги, ещё какую-то хрень.


Галина перестала здороваться, конверт носила под халатом, мечтала о чем-то вслух, стирая в ванной. Тётя Галя – пьяница, а значит мозгов нет и денег тоже. Продала всё, что осталось ценное в комнате, собрала нужную сумму и отправила по обратному адресу. Чем всё закончилось, не знаю, той осенью у Светы умер отец, и мы переехали в эту квартиру.


…Короче, в субботу, я чистый и нарядный отправился на эту презентацию, «чиста посмотреть». Света не знала, она в этот день работала, теща с Валькой уехали в гости. С трудом нашел нужный адрес в лабиринтах дворов Суворовского проспекта, шел дождь, у парадной, под козырьком курили две женщины с портфелями. Таблички под стеклом, названия разнообразнейших «ООО», «ЧП» и «Товариществ». Ровно десять утра, Игорек обещал встретить меня у входа. Я не стал ждать, вошел. Справа по коридору – актовый зал, дверь настежь, ждут кого-то. На сцене, потирая руки, прогуливался дядечка в солидных очках, очень похожий на американского пастора. В рядах на стульчиках народу – человек двадцать, мужчины и женщины, сидели парами.

 

Дядя на сцене, увидел меня, улыбнулся:
- Какой симпатичный молодой человек! Мы ждем вас, проходите.


- Э-э, я сейчас, одну секунду…


Вышел обратно на улицу, ну на фиг, Игорян не придет, я здесь не останусь. А вот и он.
- Давай покурим, минутка еще есть, сумасшедшая погода…


- Я уже уходить собирался.


Дождь барабанил по железному козырьку, машины какие-то приехали во двор, шуршат колеса по лужам, хлопают двери. Игорек оборачивается, сигарета падает у него изо рта.
- Ой, бля!..

 


- Ты, — говорю, — прям, как мой пес.


- Стоять!


Кто-то очень большой и сильный, схватил меня сзади за шкибот и брючный ремень, раскачал и выкинул с крыльца на клумбу.


- Ква!..


Вдогонку некто пробегающий мимо добавил мне пыром в глаз, для полного успокоения. Я в восхищении!


Игорька догнали в коридоре, шваркнули палкой по голове и потащили за ноги в актовый зал. Крики, грохот, публику не трогали, толпа ломанулась в дверь на выход, будто фарш из мясорубки. Избивали конкретных людей – пастора, теток с портфелями, Игорька и еще одного чудилу мудохали палками железными и деревянными, одну бабу душили тряпками, вой, мат.


Я не стал досматривать, убежал. На Суворовском проспекте зашел в продуктовый магазин, сел на подоконник. Левый глаз заплывал гематомой, надо придумать, что сказать жене, хорошо, что жив остался. Что ж, имею право выпить, в кармане – семьсот пятьдесят рублей…


Прошло больше десяти лет, сейчас весна две тысячи двенадцать. Света после развода со мной очень удачно вышла замуж за офицера таможни, Никита оканчивает университет в Бостоне, я недавно нашел его «ВКонтакте», меня он вряд ли помнит.

 

А я сижу в кафе на Владимирском проспекте, мимо меня только, что сметая пластиковую мебель уличных кофеен, пробежало мое прошлое. А там, на перекрестке под зеленый свет светофора переходит улицу мое будущее. Тридцать лет, разведена, вместе работаем. Может, это то к чему я шел, чего я так ждал, из лучших снов моих и вечного ожидания мифического счастья.


Прощай, Игорек, мне говорили, что тебя закидали бильярдными шарами в закусочной «Сиреневый туман», что ты уехал, что ты давно на Южном кладбище. Живой. Я обязательно тебе позвоню, как-нибудь вечерком, когда будет рекламная пауза.

Share this post


Link to post
Share on other sites

9d4f49eb8d54bf49435f16deb383469a.jpg

 

В гости из будущего

 

 

Raider

 

 

Этой ночью в Перловке было как всегда темно и тихо. Никто и не видел, как от дороги к крайней хате под лунным светом метнулись два силуэта – толстый и тонкий. Они на секунду задержались у двери, затем в темноте коротко блеснул лазер, словно бритвой срезав дужку навесного замка. Двое проникли в темные сени.

- Осторожно, - прошипел Тонкий, - не наступай мне на ноги.

Он был маленького роста и забавно, но зло, шепелявил. В правой руке он держал черный зонтик.

- Ладно, ладно, - раздражённо зашептал в ответ второй, с виду добродушный толстяк.

Они тихо пробрались в горницу и, чертыхаясь и толкая друг друга, принялись за дело…

- Порядок, - сказал через некоторое время Тонкий.

- Вернёмся, когда все стихнет, - добавил Толстый.

Через несколько минут два силуэта выбрались из дома и скрылись в ночном мраке..

********

Кузьмич с Нинкой вернулись в Перловку в середине осени. Лето они провели у дочери и внуков в городе, среди «пижонов, ебёныть», как любил говаривать Кузьмич. Сорванный замок на задней двери заставил Кузьмича насторожиться, но так как в доме ничего не пропало, он быстро успокоился и вскоре про это забыл.

Еще через неделю, промозглым осенним днем, Нинка сидела у Натальсемённы и ревела в голос.

- У-у-у-у… Гад! Я ему – Витенька, хорошенький, а он как даст сапогом по горбу! Пень старый! – причитала Нинка.

- Чо ж это он, а, Нин? А? Чо ж это он? – тараторила Натальсемённа.

Иван, натальсемённин муж, почесав полысевший затылок, грохнул по столу кулаком.

- Молчать, бабы! Развели тут… Пойду схожу к нему, погутарю… Авось, разберемся.

Когда Иван вошёл, Кузьмич сидел в посреди комнаты на стуле и исподлобья смотрел на дверь.

- Здоров, мужик, - сказал Иван, протягивая руку.

Кузьмич посмотрел на Ивана, не поднимая головы, и пожал протянутую руку. Иван взял второй стул, поставил его рядом с кузьмичевским.

- Че буянишь, Вить? - спросил Иван Кузьмича. – Почем Нинку лупишь?

Кузьмич вздохнул.

- Слухай сюды, Ваня, - проговорил Кузьмич задумчиво. – Сижу я, значит, здесь, сундучок свой разбираю… Барахлишко кой-какое перебираю, значит, ну да ты сам знаешь… Приходит, значит, Нинка сюды и говорит, мол, пошли, старый, хавать… Ну, встаю я, значит, медленно так встаю, спина у меня, ты ж знаешь… А она и говорит вдруг: «Хрыч ты старый, ни на что уже не годен, развалина…» Удивился я, значит, и говорю: «Ты чего несешь, дура?» А она мне, ты что, хорошенький мой, есть говорю, иди… И добавляет: «Совсем из ума уже выжил, пень трухлявый…» Ну точно! Говорит, на меня смотрит, а губы-то у нее, значит, не двигаются!

Иван недоверчиво сдвинул брови.

- Вот те крест! – побожился Кузьмич. – И говорит она тихо так, значит, дальше: «Э-эх, Витька, Витька, если б не Пётр, да не Володька с котельной, то и бабой бы себя забыла уж как чуйствовать…» Ты подумай, а?! Вот тут я ей валенком-то и пригрел! И по сраке, значит, добавил, чтоб ереси не несла такой.

- Ну ты даешь, Кузьмич, - проговорил Иван. – А ты, чай, того, не сбрендил?

И добавил, но тише:

«Ебанько ты, Кузьмич, ей-богу. Все знают, что Нинка твоя ноги перед кем попало раздвигает. Эх, знал бы ты, дурень, как я её тогда в колхозе драл…»

Лицо Кузьмича побагровело.

- Ты что это, мразь?! Шутки шутить удумал?!!

- Кузьмич, ты это… Чего?! – Иван вскочил со стула и попятился к двери.

- Скотина! – крикнул Кузьмич, хватая стоящий у стенки багор.

Иван рванул к двери. Кузьмич, мигом забыв про ревматизм, ломанулся за ним, норовя багром протянуть по спине убегающего Ивана.

Через неделю вся деревня знала, что Кузьмич тронулся. Каким-то чудом он слышал мысли говорящих с ним людей. Общаться с ним стало невозможно, да никто и не хотел. Жену свою, Нинку, он выгнал, пообещав спустить с лестницы, если она еще заявится к нему на порог. Через некоторое время к нему приехала из города дочь, которая вместо Нинки была сама в короткое время спущена с лестницы.

- Идиот чокнутый! – крикнула она вдогонку захлопывающейся двери, плюнула в сердцах и уехала.

Ещё через неделю, когда Кузьмич снова рылся в барахле, лежащем в его любимом сундуке, в дверь постучали. К Кузьмичу приехал ученый-психолог Иннокентий Иванович Чумный.

- Здравствуйте, Виктор Кузьмич, - сказал Иннокентий Иванович Кузьмичу, когда тот открыл дверь.

- Здорово, коль не шутишь, - пробурчал в ответ Кузьмич. – Заходишь, значит, али что?

Иннокентий Иванович чинно прошёл в сени и, не разуваясь, проследовал за Кузьмичом на кухню.

- Садись, что ли… - Кузьмич махнул рукой в сторону стула. – Чайку, а?

- Виктор Кузьмич, я… - начал Чумный, но Кузьмич перебил его:

- Знаю, знаю – ученый, приехал задавать мне вопросы и все такое, значит. Валяй, задавай..

- Хм-м… Скажите, пожалуйста, ваши… ммм… аномальные способности слышать мысли чужих людей… они… появились давно? – спросил Иннокентий Иванович.

- Да чёрт её знает, - почесал в затылке Кузьмич. – Недельки с две, может…

- А сейчас вы слышите, о чем я думаю?

- Не-а, - покачал головой Кузьмич. – Я только в горнице слышу. Тут чё-то никак…

Иннокентий Иванович почесал голову.

- А вы не будете против, если мы перейдем в эту горницу? –спросил он.

- А ты, ученый, уверен, значит, что тебе этого надо? – спросил в ответ Кузьмич.

- Уверен, - твердо ответил Иннокентий Иванович.

- Ну что ж, пошли, значит.

Кузьмич, охая, поднялся и направился в комнату. Иннокентий Иванович последовал за ним.

В комнате было просторно, светло и чисто. В углу массивно притаился большой кованый сундук, два стула стояли прямо посередине комнаты.

- Садись, ученый, спрашивай, - сказал Кузьмич и сам сел на стул.

Иннокентий Иванович сел рядом.

«М-да, мужик-то, похоже, и в самом деле того…» - услышал Кузьмич тихие слова.

Он улыбнулся:

- Что, и ты меня чокнутым считаешь?

Иннокентий Иванович удивился, но виду не подал.

- Нет, что вы, Виктор Кузьмич, - ответил ученый. – Вовсе нет. «Вот это да. Может, и правда мысли читает…»

- Читаю, читаю, - печально улыбнулся Кузьмич.

«М-да… Бывает же такое. Может, он еще и гипнозом владеет…»

- Не, - быстро среагировал Кузьмич. – Гипноз не могу, значит.

Иннокентий Иванович занервничал. Он не ожидал, что Кузьмич окажется реальным телепатом.

«М-да… Может, попытаться ни о чем не думать… Раслабиться… Черт бы меня побрал, как назло - когда не хочешь о чем-то думать, только об этом и думаешь… Жопы какие-то волосатые в мысли лезут… Нет, нет! Только не думать об этом. Я не пидор! Не пидор! Аааа…»

Кузьмич сидел и только тихонько посмеивался.

Несвязанно бормоча, весь пунцовый, Иннокентий Иванович вскочил и бросился бежать из дома…

Через несколько дней Кузьмич опять сидел и перебирал свои сокровища из сундука. После старой гимнастерки, поцарапанной курительной трубки и ржавого портсигара он извлёк на свет небольшую чёрную коробочку с притороченным ремешком. Он не помнил, откуда у него взялась эта коробочка, но она ему очень нравилась.

 

Осторожно открыв её, Кузьмич прикрыл глаза, в который раз ослепленный ярким сиянием большого, красивого кристалла. Полюбовавшись на переливающийся светом кристалл, Кузьмич бережно закрыл коробочку. Перевернув её, он снова увидел на дне коробочки странную надпись:

«МИЕЛОФОН»

«Что бы это значило?..» - подумал Кузьмич и спрятал коробочку в сундук..

Share this post


Link to post
Share on other sites

27112240_m.jpg

 

Куба далеко и Куба рядом

 

 

Иезуит Батькович

 

 

Куба. Остров свободы. Куба либре. Это название коктейля и культового клуба. Куба. Остров, где много лет правил мудрый Фидель, славный своей бородой и пламенными речами, остров где веселился Че Гевара, остров, который угрожает «коммунистическими сигарами» США, как метко подмечено на одной карикатуре. Остров, где никогда не заходит солнце. Не верьте если вам скажут, что солнце никогда не заходило над Британской Империй – ложь, все знают, что в Лондоне всегда промозгло, сыро и сумрачно. Солнце никогда не заходит над Кубой. Вы все ни на секунду не сомневаетесь в этом, доверьтесь снам, предчувствиям и игре «Тропико».

Один мужчина, которого я уважаю больше прочих, поведал мне историю, что кокаин там достать легче, чем банку напитка Coca-colatm. И как я могу не верить ему, ведь эмбарго никто не отменял, да и потом, мы же все помним, что Тони «Лицо со шрамом» Монтана был родом с Острова Свободы. Он был подлинно свободен, но потом за ним пришли те, кого он вынужден был познакомить со своим «маленьким другом». А сам Тони познакомился с одной большой и старой подругой, знакомство с которой так хочется отстрочить всем нам.

Одна девочка, которую я когда-то любил, долго и увлеченно рассказывала мне о том, что на день совершеннолетия юным кубинкам можно ВСЕ. Ей очень нравился этот обычай, она знала все мельчайшие подробности, включая интимнейшие из интимных. А еще она рассказывала историю про то, как один ее друг отбивался от огромных летающих тараканов, просто открывая ставни окна, чтобы разогнать духоту. Эта история ей нравилась меньше. Но все равно, даже в ней чувствуется привкус каких-то запредельных чудес, привкус мира на той стороне глобуса, где все наоборот и люди ходят вниз головой.

Латинская музыка, старые автомобили, колониальная архитектура и советские хрущевки, не по-советски яркие и теплые. Шпионские страсти, наших и не наших рыцарей плаща и кинжала, сдобренные горячими мулатками и залитые толстым слоем Мохито и Дайкири. Кстати, это были любимые коктейли Эрнеста Хемингуэя. Здесь же, на Острове Свободы он написал «Старик и море», за которых получил и Пулитцеровскую и Нобелевку. Позже, когда он уехал в Несвободный Мир, он застрелился, не оставив предсмертной записки, и та марка ружья с тех пор так и называется «Хемингуэй». Это не шутка.

Капитализму чужда мораль и высокие порывы, он и Че Гевару умудрился сделать торговой маркой для маек. Любимая группа моего брата поет одну из лучших своих песен об этом острове. «Закрою глаза и вижу Золотой песок Вородеро, Закрою глаза и слышу Гвантанамеро. Раз, два, Куба, Куба далеко. Три-четыре, Куба и Куба рядом. Только раз, два, Куба, Куба далеко, Три-четыре, Куба и Куба рядом».

Туда часто мечтают сбежать. Не просто приехать, погостить на время, а сбежать. На совсем. Так мечтал Лис из романа и фильма «Антикиллер», так мечтают многие из тех, кого я знаю. Так мечтал и я сам. Это логично и понятно — сбежать на Остров Свободы. Конечно, есть еще много мест, куда люди мечтают сбежать, — Гоа, Исландия, Амстердам, Тибет, Христиания, Ямайка, Израиль, Сказочная Тайга и Крайний Север, наконец. Но классика не стареет. И к тому же на Остров Свободы не требуются визы. Но не сбежит никто. Все остаются здесь. Лис остался бороться со злом в последующих частях «Антикиллера», кому-то нехватает денег, кому-то смелости, кому-то и того и другого или что-то прочно держит здесь, где «у нас облом, вечная зима, снег да снег кругом, серые дома». Никто не сбежит на Остров Свободы, то ли потому, что от себя не убежишь, то ли потому, что вся свобода и несвобода, она только в голове, а никак не на далеких солнечных островах. 

В принципе это одна и та же причина.

Кажется, на Кубе долгое время прожил герой песни «Биография» группы «Кровосток», но что-то не особо хочется повторять его биографию буква в букву, след в след. Да и Хэмингуэй этот, будь он неладен, тоже не внушает доверия к острову. Нам остается туризм. Туризм с музыкой латино, шлюхами-мулатками, дорогими сигарами, шпионской возней, сгнившим светлым коммунистическим будущим, облупившимися колониальными постройками и хрущевками, с кокаином, который легче достать, чем банку напитка Coca-colatm, с постаревшим Фиделем, чья борода седа, а руки немощны и не осталось больше ни пламенных речей, ни Че Гевары.

Никто не сбежит на Кубу. 

У нас и здесь достаточно дел. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

a025b1349.jpg

 

Немного за Одессу

 

 

Александр Литевский 2

 

 

..С балкона второго этажа дома напротив тётя Аделя кричит моей бабушке:
— Катя, шо ты там ложишь до синеньких, шо мой Ленчик уже третий день не ест дома?


— Ой, Аделя, я тебя умоляю, ты же знаешь эту Цилю Островскую, что с угол Торговой и Канатной, ну — ту, от которой хромой Лейзер сразу после войны ушёл к Мане Волобуевой, которая стоит у кино и торгует газировкой.

— Ну?


— Ну, так вот она сказала, штоб синенькие имели густой вкус, так их надо чуть полить уксусом.


— Хто?


— Тю, так Маня же и сказала.


— Шоб она подавилась, твоя Маня!


— Аделя, а что имеешь к Мане?


— Я?


— Нет, я.


— У меня таки уксус закончился, а Ленчик скоро придет, и шо я ему скажу? Шо у тети Кати синенькие вкуснее, чем у родной матери, по причине уксуса?

— Аделя, я тебе уксус налью, но ты помнишь, что ты ещё не отдала мне два кило сахара, а Яше не вернула десять рублей за ту пару кур, что он взял для тебя в субботу на базаре.


— Катерина Абрамовна, вы ещё вспомните, шо мой Наумчик, царствие ему небесное, кушал у вас компот в 39-м и чуть не подавился, или так не было?


— Аделя Израилевна, позволю себе заметить, что вы подлый человек и настоящая хайка, чтоб у вас рот замолчал!..

Всё, ссора навеки, и война объявлена по всем правилам дипломатического этикета.

Воюющие стороны разошлись в стороны для начала военных действий.

С балкона начинает работать тяжелая артиллерия.

— Люди, посмотрите на это нахальство!

— Мине имеют вспомнить за пару паршивых курей, которые сдохли до того, как их взял в руки этот резник — Сюля.

— Это мине вспоминают за сахар, когда у прошлом годе её муж две недели просидел у моего телевизора за так, и я ему не мешала поесть, когда эта подлюка, его жена, уехала в Хмельник на свой родон.

Первый этаж не остаётся в долгу, и минометный обстрел пытается подавить огонь противника.

— Что, чтоб мой Яшенька — и хавал то, что твои поганые руки готовили, да он лучше подавится, но не будет есть с твоих рук..!
— И вообще, я ему заготовила так, что можно было год, не то что две недели прокормить всю мишпуху.

Война бы продолжалась еще долго, но на горизонте появляется тётя Фаня, которую не любил весь переулок за то, что после войны ей досталась самая лучшая комната в коммуналке всего с тремя соседями.

Ко всему еще тетя Фаня была туга на ухо, чрезвычайно скупа, сварлива не в меру, и её муж, старый Зисер, вернулся с войны инвалидом, что позволило ему добиться единственной на весь переулок инвалидной мотоколяски, которой не завидовал только слепой, да и ко всему её квартира через коридор примыкала к нашей.

— Катя, — совершенно миролюбиво обращается тетя Аделя к моей бабушке.

— Что, Аделя?

— Катя, ты шо не видишь, кто это там идёт?

— Или! — восклицает моя бабушка.

За войну все забыли, потому как приближается общий враг.

— Фаня Моисеевна! — обращается бабушка к идущей соседке.

Та делает вид, что её не слышит, потому что знает, что ничего хорошего от беседы не выйдет.

— Фаня! — уже на повышенных тонах звенит голос бабы Кати.

— Ну! — это тётя Фаня пытается противостоять возможной атаке.

— Что — ну? Вы не на Привозе, где биндюжники с подводами, и я имею спросить, когда вы будете выносить ваше смиття, а не сувать весь ваш дрек в мое ведро?

— Катерина Абрамовна, мне на вас стыдно смотреть за ваше хамство. Чтоб мой геройский муж так был здоров, как мне надо кидать свое смиття до вашего мусора.

— Вы что, хотите сказать, что я это выдумала? Аделя, ты слышала за эту подлую ложь? Это такое хамство, такая нахальства, что я вас умоляю.

Тётя Аделя поддерживает родственницу, с которой пять минут тому назад готова была воевать не на жизнь, а на смерть:

— Катя, шо ты с неё хочешь, она же ущербная, её Зисер за ней устал жить, шо удивительно.

Тетя Фаня все же прорывается сквозь строй шпицрутенов и скрывается в коридоре, ведущем в её хоромы, а родственницы продолжают смачно обсуждать торжество справедливости.

— Ой, Аделечка, — вдруг спохватывается баба Катя, — мой Янкель скоро с работы, а у мене ещё примус не запален. Сейчас Алик тебе уксусу занесёт.

Войны как не бывало, потому что был найден общий враг и ему был нанесён полный разгром.
.

Share this post


Link to post
Share on other sites

3d39a42c7b3dd4613d106a73540ed76d.jpg

 

Дочь рулевого Иванова

 

 

Александр Басов

 

 

I.
В офисе Рыжикова Иванову во всю пасть фальшиво улыбнулась потасканная секретарша: «Добрый день! Проходите. Николай Васильевич вас ждет!»


Рыжиков, лоснящийся, в безукоризненном костюме, который слегка облагораживал его туповатую физиономию, вскочил из-за стола и распахнул Иванову объятья: «Ну, наконец-то! А то - визитку взял, обещал позвонить и - пропал на год… Нет, ну, Это же надо - вот так встретиться… стою тачку ловлю, и – ты тормозишь! Тридцать лет! Изменился? Ты ведь тогда  и не узнал меня поначалу? Признайся!». Иванов был небрит, потерт и мрачен: «А ты меня?».


«Я тебя – сразу. Ну, Садись. Чай, кофе? А спиртного не держу. Корпоративная этика. ЭХ, Серега, Серега… Тяжкая доля – преуспевать… ЕСЛИ, и звонят друзья, то только по материальным вопросам… Нет, чтобы - на рыбалку - там, или, просто – водки попить, по душам побазарить… Нет, либо – лапа нужна, либо - взаймы…».


«Я взаймы не прошу. Мне работа нужна…».

 

«Да, я не про тебя… работенка у меня есть, но - сам понимаешь, какая… Специфическая. Не пугает?». 

 

«Я, Коля, уже пуганый… Кризис… Контора моя накрылась. Не на паперть же идти».


«Правильно!  Ты же в такси работал?».

 

«По молодости…».

 

«А это - как такси. Кто едет и куда - не твое дело… ты – рулевой! Ну, а насчет… тебя проинструктировали?».

 

«Более или менее…».

 

«Короче, все просто… Заходишь на хату, проверяешь все углы. Если - хоть капля подозрения, что что-то - не так, сразу отваливаешь - вместе с девочкой. Если - все путем, куришь в машине. Через каждые два часа  - опять поднимаешься, проверяешь… Если - беда, тебе на телефон эсэмэска летит. Тогда уже  - на поражение! Врываешься и… Ну, громить не надо… Главное - девчонку вынуть. Ты же в спецназе служил?».

 

  «Не в спецназе. Но служил».


«Ну, зубы-то выбить сможешь?».

 

Иванов поежился: «Смогу…».

В первый же день, вернее, ночь, Иванов повез на вызов разбитную девицу. Совсем юную. С разноцветными волосами, черными гуммами и поколотым носом… И почему-то всю дорогу не мог оторвать от нее взгляда. Чудом столб не поцеловал.


Девица это заметила: «Что поглядываешь, дядя?».

 

«Так… Просто…».

 

«Нравлюсь, что ли?».

 

«Ну… В общем, ты – ничего себе…».

 

«Огонь в трусах? не мечтай. рулевых не обслуживаем!».

 

«Я и не претендую. Прибыли».

Иванов поднялся в квартиру к клиенту. Вернее, к клиентам, их было двое. Один – вполне приличный тридцатилетний мужчина в белой рубашке. Второй - укуренный до посинении юноша. И – как показалось Иванову – голубой не только цветом лица. Поэтому Иванов решил, что он безопасен. Хотя и грубил…


Иванов «по инструкции» осмотрел комнаты, санузел, кухню…


Укуренный «возник»: «Чего ты шаришься? Леня! Чего ему надо – звездовозу? Где пилотка?». «Приличный клиент» мягко осек его: «Алешенька, ОН должен осмотреть квартиру. Такой порядок». «Нах - его порядок! Пилотку гони!». «Успокойся. Будет пилотка. Просто, так положено», - мурлыкал «приличный».


Квартира тоже показалась безопасной. Как Иванов это определил? Он сам не знал. Опыта в подобных делах у него не было. «Девочка сейчас поднимется».

Внизу он сказал подопечной: «Вроде, чисто… поднимайся. Проверю через два часа».

 

«Будильник поставь, дядя. А то, знаю я вас – рулевых…», - и она зацокала к подъезду.

 

Иванов поглядел вслед. И опять его охватило – не возбуждение, а какое-то тоскливое чувство.

Через два часа он позвонил в дверь. Дверь открыл тридцатилетний. Он был полностью одет. «У нас все спокойно».


Откуда из комнат доносился хохот и вопли укуренного: «Я тебе говорю, такого кайфа ты еще не пробовала… Чего, догнало? Догнало, да? Торчишь?». И следом визг девушки: «Гы-гы-гы! Я – бабочка. Я летаю. Я – жирная бабочка!».


Иванов с трудом сдержался, чтобы не исторгнуть ужин на белую рубашку хозяина.
«Ты там - в порядке?», - крикнул он подопечной из коридора.

 

«Все - рулез. Вали спать дальше, дядя», - донеслось в ответ.

На этот раз Иванов, действительно, задремал. Быстро он привыкал к новой работе. Разбудил его сигнал эсэмэски. Иванов встрепенулся, увидел на циферблате неправильные цифры. Сердце екнуло. Проспал три часа.

Пулей влетев на пятый этаж Иванов хотел было позвонить в дверь…


Но из-за двери услышал то, что боялся услышать: вопли подопечной…
«Оставь меня, сука, слышишь? Не подходи! Не подходи, убью!». …истошный мат укуренного: «Лёня! Эта ****ь меня укусила. Ой, Леня! Она, кажется, мне яйцо оторвала! Убей эту тварь, Леня!». …и угрозы «приличного»: «Так! Положила кочергу! Брось кочергу, я тебе сказал. Сейчас без зубов останешься. Ну, смотри…».
Последовал глухой короткий звук и сразу после него непереносимый женский вой…


Иванов с разбегу врезался плечом в дверь, переоценив ее крепость, в результате чего колобком прокатился по коридору и остановился прямо у входа в спальню.


Укуренный сидел на кровати с выпученными глазами и стонал, держась за гениталии. Хозяин дома лаковыми носками ботинок лупил его подопечную, валявшуюся на полу.


Иванов одним ударом вырубил хозяина, затем поднял на ноги девушку… Передумал, опустил ее в кресло и подскочил к укуренному… 

 

«Она мне яйцо оторвала!», - взвыл укуренный, видимо, в оправдание.

 

«Я сейчас второе оторву, если не заткнешься!», - пообещал Иванов, но вместо этого просто выбил укуренному пару зубов.

Сидели в машине. Иванов сбегал за водкой. «Это - я виноват. Уснул».


Подопечная хлебала ее из горла, курила, как паровоз, и прижимала носовой платок, смоченный в той же водке, к разбитой физиономии: «Да, ладно, дядя… Другие, вообще - не заходят… А ты неплохо их раскидал. Только теперь тебя за это уволят. Если – не хуже…».


«Почему?».

 

«Потому что клиент клиенту – рознь».

 

«По инструкции…».

 

«В трубку сверни свою инструкцию…».


Она посмотрелась в зеркало… Губа разбита, глаз опух: «Хренассе, ну и аватарчик… Недели две на работу не выйду».


«Тебя зовут-то как?».

 

«А – как хочешь. Таня, Маша, Лена, Наташа… Выбирай на вкус».

 

«А лет тебе сколько?».

 

«Начинается… Вот не надо только этого говна. Проповедей и прочего… «Как дошла до жизни такой?»… На всякий ваш дурацкий вопрос, у нас готов дурацкий ответ… Ребенок маленький, кормить нечем, шнурки загнулись, милый - поматросил и бросил… Выбирай…».

 

«Не хочешь, не говори… Завелась!».


«Восемнадцать  - мне лет. Все! Совершеннолетняя. Так что – соси банан, кури бамбук… Таня - я, на самом деле. Реально - Таня, чего ты морщишься? Паспорт показать? Любуйся: Иванова Татьяна… Доволен?».

 

«Я тоже – Иванов».

 

«Улет! Какое совпадение! Редкая фамилия!  И – что теперь? Породнимся?».

 «Приличный» клиент, прикладывая тампон к разбитой морде, шепелявил в трубку: «Нет, Николаша, только бабками дело не решится… Он ворвался в мой дом, он поднял руку на Алешеньку, он поднял руку на меня! На меня! Слушай внимательно, Николаша… Мне его найти – два пальца об асфальт. Но на твоем месте – я бы сам его закопал. Или твоему бизнесу – лакримоза! Ты меня понял? Ты все понял?».

Потасканная секретарша Рыжикова продемонстрировала Иванову поджатые губы и злобные глаза: «Зайдите. Николай Васильевич хочет с вами поговорить!».

Рыжиков глядел на Иванова со скорбью: «Вел ты себя правильно, но уж больно серьезным людям навтыкал…».

 

«Сам же инструктировал…».


Рыжиков махнул рукой: «Мы, конечно, ущерб пробашляем, но… Свалил бы ты лучше из Москвы. Усекаешь?».

 

«На сколько?».


Рыжиков выдвинул ящик стола и шлепнул по столу пачкой денег: «Ну, хотя бы на полгодика…».

 

Он шлепнул по первой пачке второй: «А лучше – на год».

 

Шлепнул по второй – третьей: «А на три - вообще сказка!».

Зарулив во двор, Иванов собрался, было, заглушить движок и выйти из машины… Но внимание его привлекли два  ведроголовых баскетболиста в одинаковых костюмах… Иванов нахмурился, изогнувшись, высунул голову в окошко… В окне третьего этажа маячил еще один костюм… Иванов тихонечко включил заднюю передачу, развернулся и скрылся в арке…

II.
Энск встретил его кучами мусора, колдобинами и отсутствием автомобильных пробок.
Он позвонил в дверь, дверь открылась, и на пороге возникла нетрезвая женщина…


«Привет, Люба. Не узнаешь?».

 

«Бывшая» ни капли не удивилась: «Почему это? Узнаю. Чего надо?».

 

«Так… приехал, вот. Решил повидаться…».

 

«Чего вдруг?».

 

«Ну, ты в дом пусти… Расскажу».


Женщина задумалась, потом решила: «За вином сходи, пущу…».

Разговор не клеился. Люба сосала уже вторую бутылку, а Иванов никак не мог объяснить, зачем приехал: «Зря ты бухаешь… На баклажан похожа».


«Сука, засунь свой язык, знаешь куда? Ты чего приперся? Жить учить?». 

 

«Ладно, не закипай… Это я - так…».

 

«В рот тебе дурак! Вот - как! Ты меня с грудным ребенком на руках бросил, рванул в свою Москву… За красивой жизнью! Восемнадцать лет – «ни слу, ни ду». И вот явился… И – «Зря ты бухаешь, Люба!». Сука ты, Сережа, как был, так и остался…».

 

Иванов не выдержал и огрызнулся: «Не от ребенка я дунул, а от тебя! Слаба ты, Люба, на передок, рога не успевал подпиливать…», - он указал на батарею пустых бутылок в углу: «И от вот этого вот… Да, и мой ли ребенок-то?».


«Твой, сука, твой! Я до свадьбы еще залетела… Выкинуть хотела, не получилось, вот и пошла за тебя… Мать задолбала советами: «ребенку нужен отец»… Хорош отец! Ладно, денег не присылал, так даже ни разу не поинтересовался - как живем, на что…».


Иванов сморщился, как грецкий орех, и спросил только: «А где - Таня? Она… Чем, вообще, занимается? Школу-то закончила?».


Тут «бывшую» прорвало по полной: «Школу-то закончила. Считать не умеешь? Восемнадцать лет! Только ни к чему ей школа… Махнула хвостом, и тоже - в Москву – разгонять тоску! Вся в отца!».


«Звонит хоть?»

 

«Не звонит и не пишет… И - слава богу… Мне такая дочь не нужна. Хочет жить своим умом – пусть пробует».

 

«Ну, можно же найти… Подруги, наверное, знают телефон…».

 

«А вот искать я - никого не собираюсь. Сколько я с ней маялась! У директора школы в ногах ползала, чтобы троечку натянули… Ментам взятки совала, чтобы дело за наркоту не возбудили… И - что в ответ? «Не хочу сгнить, как ты, в нашем Мухосранске»…».


Иванов осторожно спросил: «А… фотографии ее есть? Ну, с выпускного - там? Какая она сейчас?». В него кинули альбомом: «На, любуйся на свое семя гнилое».


Иванов заглянул в альбом, побелел, не попрощавшись, выбежал вон. Спустя пять минут, он уже гнал, как бешеный, по шоссе в Москву.

 


..Морда потасканной секретарши яростно оскалилась: «Таня? Какая Таня? Иванова? У нас этих Тань, как грязи… Прекратите! Вы - что себе позволяете?».

Рыжиков сидел на столе, ибо оба стула - были разбиты вдребезги… А также – ваза для цветов, настольный органайзер и стекло на портрете президента… И пиджак у Рыжикова - был разорван…


В кабинет боком протиснулась потасканная секретарша: «Говорила я вам, Николай Васильевич… Как мне теперь – без компьютера? В милицию звонить?».

 

«К японе маме – компьютер… К японе маме - милицию…», - он выудил из кармана мобилу и набрал номер…

Приличный клиент, услышав доклад Рыжикова, страшно возбудился: «Что?  Я верил, что ты не дурак, Николаша! Куда? К какой еще Тане Ивановой? А!  И где сейчас эта тварь? Отлично… Записываю».


Он начеркал что-то в блокноте, нажал отбой и набрал другой номер: «Корень, слушай внимательно. Бери хлопцев и рви в адрес. У дверей – тачка с рулевым. Возьмете его. Погоди, не все еще… В адресе – пилотка. Дождетесь, когда спустится, в квартиру не ломитесь… Да. Обоих – в опалубку. Все понял? Адрес записывай…».

И повторился недавний инцидент. Иванов без звонка с разбегу врезался плечом в дверь, успешно вышиб ее и ворвался в спальню, где Таня мирно попивала шампанское в компании пожилого мужика в подтяжках.


 «Отбой, дедуля! Учебная тревога», - рявкнул Иванов на мужика и повернулся к Тане: «А ты – вставай и - в тачку!».

 

«Вы - кто? Вы - как?», - залепетал дедуля.

 

Таня встряла: «Иванов! Ты чего – мухоморов нажрался?».


Мужика Иванов пару раз макнул мордой в унитаз… А Таню, несмотря на ее протесты и сопротивление поволок на улицу.

У подъезда - новый водила-охранник попытался вступиться за нее, но был послан в нокаут. Иванов как сверток сунул Таню в машину, прыгнул за руль и газанул…

Секунду спустя, новый водила поднялся на ноги и схватился, было, за мобилу… Но тут из вырулившей из-за угла лайбы выскочили трое ведроголовых «баскетболистов» и жестко скрутили его… Еще один ведроголовый - постарше – высунул голову из салона: «Стойте, бакланы… Это – не тот! Слышь, рулевой, где девчонка и кекс ее?».

 

«Уехали…».

 

«Куда уехали?».

 

«Я – откуда знаю?».

 

«Чего ждем, отсосы? Работай его, пока не вспомнит!..»

 


...И вновь сидели в машине, и пили водку. Из горла. Только на этот раз - Иванов тоже прикладывался.


«Ты чего, правда, мой отец?», - нахмурилась Таня.

 

«На самом деле, не знаю… Мать твоя - не святая была. Пришла, говорит – «Я беременная, Давай распишемся»… Расписались. А жить вместе не смогли… Я и сбежал…».


«А звать-то тебя как, «папа»?».


«Сергей».


«Чего? Ну, ты…», - она вдруг бешено захохотала…

 

Иванов испугался: «Ты чего?».

 

«Ну, ты – «потерпевший»! «Александровна» - я! «Александровна»,  а не «Сергеевна»! Я ж тебе паспорт показывала. Неграмотный, что ли? Ты откуда сам-то, «потерпевший»?».


«Из Энска…».

 

«А я - из Белгорода... Нет, ну вот герой – голова с дырой!».

 

Некоторое время Иванов сидел, остолбенев и сверля взглядом рулевое колесо. Потом выдавил: «Прости…».


«Как же ты, потерпевший, родную дочь не узнал? Неродную, вернее?».

 

«Похожи вы очень… По фотографии… Волосы, глаза… Губы черные… Пирсинг…».

 

«Гудила, это же «ЭМО»! стиль такой! Мода! да, попала… Из агентства меня, считай, выкинули… Жрать теперь - нечего. Ты - тоже бездельник… У тебя хоть хата есть?».

 

Иванов покачал головой: «Снимаю…».


«Жжешь! Дочь – профура, отец – бомжара. Кино и немцы! И оба без работы! Хорошо еще, если не догонят и не добавят. Нас, небось, уже с овчарками ищут… Ну, что делать будем, «папочка»? удочерил – расхлебывай».

 

«Не знаю. Зашхеримся где-нибудь. Уедем».

 

«Куда?».

 

«Куда глаза глядят».


Иванов отдал Тане бутылку, включил зажигание, и его «жигуленок» покатил по еще пустынной Москве в сторону кольцевой.

Share this post


Link to post
Share on other sites

8dd861778d7bad158ea602acc226f2a4.jpg

 

Владимир Рабинович

 

 

Пришёл e-mail: "Владимир Борисович, у вас дырка в системе. Чтобы  не возникло сомнений в  нашей компетентности уточняю: Вы получили сегодня 76 заказов. Один из них из Израиля левый на австралийскую кредитную карту на 477 долларов США".

Я посмотрел историю заказов за день. Всё совпадало.

- Кто вы, чего хотите? – написал я в ответ.

- Справедливой оплаты услуг. Первый совет бесплатный, а дальше по договоренности в зависимости от сложности задачи.

- Как закрыть дырку? – спросил я.

- Закрыть просто, но ненадёжно. Не пожалейте денег, купите специализированный firewall.

Через неделю  я получил новое письмо:

- Новый Год на носу.  Декабрь - лучшее время для бизнеса. Если нужна помощь, обращайтесь.

- Можете положить сайт моих конкурентов? – спросил я.

- Можем. Берём за один день 100 долларов. С Вас, как со старого знакомого, восемьдесят долларов США в сутки, пока сайт ваших конкурентов будет лежать.

- Согласен, - ответил я.

- Попробуйте зайти к ним через час, – ответили мне.

"Ошибка 404", - сказал браузер через час, когда я набрал адрес своих  конкурентов.

Так продолжалось две недели.

Первого января пришло сообщение: "Больше держать нет смысла. С вас 1600 баксов".

- Как пожелаете получить? – спросил я.

- Наличными, – oтветил он.

- Где?

- В Минске, - ответил он.

 


..В Минске я оказался только в апреле. Через два дня после моего приезда в квартире, которую я снял на время визита, раздался телефонный звонок.

- Владимир Борисович, - сказал  голос, - добро пожаловать на родину.

 ***

 ...Осенью 1987 года мы сидели с ним на скамейке в парке Грицевца. Он сказал:

"Вы собрались уезжать в Израиль. Без нас не уедете".

 

Он опоздал на десять минут. Это был их обычный трюк – заставить ждать и наблюдать со стороны. Когда я уже собрался уходить, появился из ниоткуда.

"Юрий Владимирович" – назвался он.  Это был такой гебешный стандарт. Андропов умер, а дело его живет.

В разговоре он показался мне  ограниченным малым с  техническим образованием. Говорил банальности:

- ...вы же умный человек. Должны понимать, как устроена человеческая психология. Вы быстро забудете все плохое, а все хорошее будете помнить. Будете скучать. Захотите приехать. Не нужно жечь мосты. Наша страна идет на встречу большим переменам. Мы хотим быть готовыми к ним. Давайте встретим эти перемены вместе. Давайте сотрудничать. Например, отдайте нам вашу библиотеку самиздата. Вы эти книги уже прочитали, а другим людям читать их преждевременно. Представляете, что будет, если все, например прочитают "Архипелаг Гулаг".

- Да никто его не будет читать, - успокаивал я Юрия Владимировича. Это довольно скучная книга, трудная в чтении из-за языка.


- Вот я бы сам хотел в этом убедиться, - отвечал  Юрий Владимирович.

- Я поставлю вас в очередь, отвечал я, но не обещаю что это будет быстро. Книга одна на весь город.

- У меня аналитический доклад начальству о перспективах социального развития Беларуси на 1988 год, я не знаю что писать.

- У Солженицына вы определенно ничего полезного для себя не найдете. Я дам вам сборник очень хороших  статей Александра Зиновьева…
 

***


- Первым делом, - сказал я и протянул ему конверт с деньгами.

- Спасибо.  Большое спасибо. Трудное время для всех и для нас тоже. У вас, я знаю, всё хорошо.

- Вы что следите за всеми и там..?

- Нет, - сказал он. Это технически не возможно. Но в отношении вас, мы в курсе. Вы сами привлекаете к себе внимание. Радовались за вас всем отделом, когда наблюдали ваши успехи. Всё-таки земляк. Наш человек.

- А вы что, переквалифицировались? – спросил я.

- Да, собственно, чисто оперативная работа мне всегда была в тягость. Я - радиоинженер по образованию.

- Я бы хотел поговорить с вами о дальнейшем сотрудничестве. Наш первый опыт оказался удачным. Продажи увеличились. Мы хорошо заработали, - сказал я.

- Рад за вас. Но должен вам заметить, что ваша тактика ошибочная. Ваш соперник, которого вы пытаетесь подавить, в конце концов догадается о враждебных действиях и это спровоцирует его на ответ. Зачем вам подавлять их сайт. Сколько вы можете продержать их в таком положении – неделю, две.  Больше невозможно. От прямой атаки не сложно защититься. Я бы рекомендовал вам более тонкий метод.

- А именно?

- Мы можем снять для вас их базу данных по продажам. Там почтовые адреса, адреса электронной почты, номера кредитных карт, IP адреса клиентов за последние два года..

- Мне нужны только e-mail адреса.

- Десять центов за каждый актуальный адрес, - сказал Юрий Владимирович.

- Сколько их?

- Около пятидесяти тысяч.

- Пять центов, сказал я.

- Абгемахт.  Если вы хотите подавить их активность, я бы предложил вам следующую разработку: заказы они снимают раз в день. Утром, перед началом рабочего мы можем  сместить  в  таблице данных  почтовые адреса по отношению к заказам. Заказы пойдут по ложным адресам. Несколько таких ударов дезорганизуют любой бизнес. А вы вне подозрений. Просто сбоит система и всё.

- Сколько это будет стоить? - спросил я...

Share this post


Link to post
Share on other sites

0201b437086f0127c5d8f326c149ef4b.jpg

 

Владимир Рабинович

 

 

— Хлопцы, — сказал он, — я только с Кеннеди, трэці дзень пад бордвоком начую. Може ў вас для мяне якая праца знайдется?


— Откуда ты?

— З пад Мінска.

На вид ему было лет тридцать. Одет, не смотря на три дня бездомной жизни, довольно чисто, и всем своим видом вызывал у меня ностальгическую симпатию.

— Голодный?

— Паеу бы чаго.

— Видишь кафе через дорогу. Сходи к ним, скажи что ты от нас, они тебя покормят. Вернешься, поговорим о работе.

— Что ты умеешь? — спросил я.

— Усё магу, сталярку ведаю, электрыку, шыць ўмею, сеткі вязаць.


— У нас музыкальный магазин и книжный.

— Ня, з гэтым не очень.

— Хорошо, - сказал я, - попробуем тебя в секьюрити.

— Гэта што?

— Смотреть, чтобы не воровали.

Наш магазин стоял на Брайтоне уже год. Его приметили местные воры,  мы несли потери.

— Я дам тебе шесть долларов в час и за каждого пойманного вора дополнительно десять долларов.  Кормить тебя будут в кафе через дорогу бесплатно, спать будешь в магазине. Тебя как зовут?

— Толик.

В первый же день он поймал двух черных подростков.

Подвел он их ко мне, удерживая как котов за шиворот:
— У іх у штанах.


— Давай выкладывай, — сказал я подросткам. Они подчинились.

— Што з імі рабіца, - спросил Толя, - выпісаць п***юлей?


— Нельзя, — сказал я. — Во первых — это чёрные, а во вторых — это дети.

— Ну нічога сабе дзеці. Ды ў гэтых дзяцей у чорных яйках чорныя дзеці пішчаць.


— Толя, выведи их за дверь и отпусти.

— Ну, хоць падсрачника.

На другой день за стенкой, где выставлен был русский рок, услышал звук тяжелой оплеухи.

Я выскочил из за стойки и увидел на полу средних лет господина и склонившегося над ним Толю.

— Ты что, ударил его?

— Якое ўдарыў, трохи пагладзіў.  Ды ты не бойся гэта наш, рускі. Глядзі, што скраў, — и Толя предъявил вещдок — концертный тройник Крематория.

— Слушай, — спросил я у вора, который уже пришел в себя после оплехухи, но боялся поднятся с пола, — ты любишь группу Крематорий?

— Да ну, - пояснил Толя, - што красці яму похер. Ён браў самае тоўстае.


— Выведи на улицу и отпусти, — сказал я.

— Яшчэ раз пападзешся, я цябе убью, — сказал Толя любителю Крематория и сопроводил свое заявление сильным пинком в зад. Вор вылетел под ноги двум наркоманам грузинам. Грузины потоптались на месте, но в магазин заходить не стали.


Несколько часов мы простояли без приключений, я ушел обедать,  когда вернулся, Толя встретил меня в дверях возбужденный и зашептал:

— Глядзі, глядзі, зараз браць будзе. Ужо трэці круг робіць.


Я обратил внимание на благообразную старушку, которая сняла с полки довольно дорогую книгу и опустила в сумку.

— Возьмём з паличными на выхадзе, – предупредил он моё движение.

— Ах, ты карга старая! - взревел Толя радостно, когда женщина шагнула за пределы магазина. Мала табе твайго велфера, дык ты яшчэ да нас прыходзіш красти. — Он отнял у старушки сумку и вытряхнул ее содержимое на пол. Высыпался всякий убогий хлам, выпала книга.  — Выклікаем паліцыю! Паліцыя! Дзе паліцыя!я!

— Толя, - сказал я, - ты не полицию, ты ей сейчас скорую будешь вызывать. Собери всё в обратно в сумку и выведи ее на улицу на свежий воздух.

— Ага, щас. Можа ёй яшчэ і кнігу пакласці.

— Толя, если хочешь работать у меня, делай то что я сказал.

Он подчинился, но до конца дня не сказал ни слова. Стоял обиженный  посреди зала сложив на груди свои огромные лапы.

— Слушай, Толя, - сказал я ему в конце дня, - ты не можешь бить людей. Ты даже не можешь дотрагиваться до них руками.

— Я ж не ўсіх падрад, я толькі тых хто крадзе. Яны крадуць, я іх наказваю.

— Нет! Ты не имеешь права наказывать. Наказывает судья в присутствии адвоката, в противном случае ты даже не можешь публично назвать человека виновным. И вообще, что ты охотишься на них как на дичь. Преступления нужно предупреждать. Нужна профилактика преступлений.

— Як гэта? — спросил обескураженный Толя.

— А вот так. Видишь вора. Ты же их распознаешь как–то?

— Так, я іх чую.

— Стань напротив, смотри в упор и всем своим видом показывай, что ты знаешь, кто он такой, помимаешь его намерения и не позволишь ему совершить преступление.

— Так ён тады нічога не возьме.


— Ну, и хорошо, что не возьмёт. Пару раз не возьмет, а потом перестанет к нам ходить.

— А як жа мая прэмія? Дзесяць даляраў за кожную галаву?

— За каждое предупрежденное преступление я буду платить тебе, как за полное.

— Абы што, - сказал Толя, — но с новыми условиями согласился.

Конфликтов в магазине стало меньше, и я было возрадовался такому своему мудрому педагогическому решению, как тут случилось неожиданное. Я ушёл на склад, а когда вернулся, мне сообщили, что Толя выставил из магазина Розенбаума.

— Как это случилось? — спросил я.

— Ды разумееш, - рассказал Толя, - заходзіць такі чмыруга, ну чыста  лацінас - галава лысая, вочы чорныя, сам нейкі чорны, доўгія вусы, у майцы і ўвесь у татуха.  Пайшоў у аддзел, дзе ўся бандыцкая музыка і ў гэтым Розенбауме капаецца. Я стаў насупраць , гляджу і кажу: начорта ён табе патрэбен,  што ты там капаеш, ты ж ніхрана ў гэтым не разумееш.  А ён кінуў дыск і пайшоў з магазіна.

— А ты?

— А я ему вслед кричу: давай валі нахуй, шмат вас такіх на Брайтане швэндаецца. Я ж не ведаў, што ён усё разумее.

— Вот, что Толя. Иди в Интернейшенал найди там Розенбаума и попроси у него прощения.

— Потым схаджу, - сказал Толя. Зараз школьнікі з гэтай хайскул пойдуць, трэба будзе глядзець.

Из ресторана Интернейшенл Толя вернулся счастливый.

— Класны пацан, гэты Розенбаум. Па нашай добра гаворыць.  Выпілі з ім троxи. Ён мне дыск падарыў з аўтографам.


— Покажи..

Толя протянул мне диск на обложке которого был изображен голый молодой Розенбаум в эмбриональной позе. "На плантациях любви".
— О, свежак, у нас такого ещё нет. Я развернул книжку. На внутренней стороне альбома было написано: "Рабиновичу от Розенбаума с любовью."

— Что это значит? — спросил я у Толи.

— Вось, хацеў табе прыемнае зрабіць. Тваим  прозвішчам назваўся.

 Я посмотрел в его пьяноватые веселые глаза и подумал, что ведь он это вполне искренне.

Воровать стали меньше, у Толи уменьшились доходы и я добавил ему постоянной зарплаты, вместе с тем добавил и обязанностей.

— Толя, спросил я?, — как ты избавляешься от мусора.

— Выстаўляю.

— Куда выставляешь?

— Вось бяру скрынкі ад апаратуры і запакоўвалі ў іх смецце. Раблю акуратна, каб выглядала ўсё як новае і выстаўляю на вуліцу.  Зараз выстаўлю, а праз паў-гадзіны ўжо скрадут. Гэта ж Брайтан.

День выдался нервный. После двух часов по Брайтону прошлись черные тинейджеры из соседней школы. Они разгромили овощную лавку напротив, сцепились с китайцами, которые работают в этой лавке и уже к нам подошли злые. Я поставил Толю на входе и сказал:

— Войти может не более пяти человек. Магазин маленький. Это требования пожарной безопасности.

Подростки постояли, бросили несколько помидоров в витрину и пошли дальше.

Я бессильно смотрел на это бесчинство и думал: Где эти тупые, ленивые, толстопузые и толстожопые ньюйоркские менты. Я плачу огромные налоги, каждый мой шаг облагается регуляциями, ограничениями. За любую ошибку я немедленно получаю штраф. А свой бизнес я должен защищать сам и при этом ограничен в средствах.

Подошел Толя. По его лицу я понял, что что то случилось.

— Вотс ап мен? – спросил я у него шутливо.

— Б***зь, я яго зараз ухуячу.

— Кого, чёрного?

— У якога там чорнага, нашага, белага. Па-руску размаўляе. Я гадзіну за ім хаджу, ён мяне не баіцца. На маіх вачах крадзе. Я яму кажу, што ты робіш? А ён мне кажа, што я сабака цапной. Старажу гаспадарскае дабро. Вось ўкрадзе, прадасць і са мной падзеліцца.


— Ладно, сказал я, — стань на выход, я с ним сам поговорю. Где он стоит?

— У еўрапейскім аддзеле. Там жа ўсё самае дарагое.

В европейском отделе я увидел молодого парня в костюме, который собирал с полки диски и аккуратно укладывал в свой дипломат.

— How May I help You? – спросил я.

— Деньгами, — ответил он, не поднимая головы.

— Поздравляю вас, - сказал я, - вы десятитысячный русский, кто ответил на этот вопрос таким образом. Верните диски на место и вы можете получить свой выигрыш на кассе: изделие Добрушского фарфорового завода под названием "Лиса карадущаяся".

— Нет, - сказал он, - я возьму дисками.

— То что вы делаете, — сказал я, - квалифицируется,  как открытое хищение имущества, грабёж. Это тяжелое уголовное преступление.

— Почему тебе можно грабить, а мне нельзя, — сказал он. У тебя пол магазина левака. Я хочу получить свою долю.

— Свою долю ты можешь получить...

— Только попробуйте до меня дотронуться, я вызову полицию.

— Ты подсказал мне хорошую мысль, — сказал я, - давай вызовем полицию.

— Давай-ка, — сказал парень в костюме и выбросил из дипломата все диски на пол.

Полиция приехала через полчаса. Толю я отправил на второй этаж в книжный отдел.

— Тебе лучше не светиться, ты нелегал. Иди листай книжки, типа ты покупатель, — сказал я ему.

Английский у парня в костюме оказался значительно лучше моего, и когда я попытался изложить свою версию, один из ментов оборвал меня и спросил:

— У тебя есть свидетели?

— Нет?

— У тебя есть запись на камере?

— Нет.

— Тогда получается: ты сказал – oн сказал.

— Но это вор, он хотел украсть, этот мой магазин, я плачу налоги городу, штату и федерал.

— Sorry, — сказал мент.

— Сорри, заебало ваше сорри. Чуть что, сорри, по всякому поводу сорри. Если вы сорри, то помогите мне, защитите меня или дайте мне возможность сделать это самому! — закричал я по–русски.

— Ми не можем арествать, — ответил по–русски один из полицейских. Судья его отпустит. В тюрьме нет рум его держать. Мы скажем ему, чтобы он не ходил в твой store.

— A если он придёт еще раз?

— Тогда ты сделаешь нам звонок и мы его арестуем.

Менты уехали, а вечером, перед закрытием магазина парень в костюме появился снова.

— Ну, что — сказал он, — племя торгашеское, помогли вам ваши менты?

— Ах, как хорошо, что ты вернулся! — радостно воскликнул и я раскрыв объятия пошёл ему навстречу. — Я знаю зачем ты пришёл, ты пришёл получить свою долю. «Эх, подумал я, — сейчас убью человека и меня посадят на электрический стул — 220 вольт, 5 ампер»..

— Пачакай, - сказал Толя, предупреждая мои намерения. - Ідзі, выключы святло ў зале.

От волнения я забыл каким тумблером выключается свет в торговом зале и, чтобы не ошибиться, перевёл влево большой выключатель, обесточив весь магазин полностью. На первом и на втором этаже погас свет, выключилась музыка и в наступившей тишине я услышал уже знакомый мне звук тяжелой оплеухи. Я подождал несколько минут и включил свет обратно. В зале никого не было.

— Толя, - позвал я, - Толя, где ты?

— Я здесь, — ответил он из книжного отдела со второго этажа.

— Что ты там делаешь?

— Кнігі чытаю, — ответил Толя–секьюрити.

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

7aea293f75c6a740d56fcf9e45459122.jpg

 

Как я не стал аккордеонистом

 
Александр Литевский 2
 
 
 
Я опять про Одессу, а точнее, не за неё, а за то, как я не стал замечательным музыкантом-аккордеонистом.

Волею случая, а точнее тем, что моему отцу один знакомый задолжал приличную сумму денег и не хотел отдавать, я стал обладателем сокровища, которое называлось аккордеон.

Это был не просто аккордеон - это был аккордеон итальянской фирмы «Manfrini».

Огромный, на 120 басов и 4 регистра слева и 41 клавиша и 9 регистров справа.
Красно-белый перламутр.
Кожаные ремни.
Футляр из кожи с латунными застежками, внутри обитый красным бархатом.

Это было богатство, которому я сам завидовал, потому что пользоваться таким сокровищем в полной мере не мог, а не мог по причине того, что обладая хорошей музыкальной памятью, не имел достаточного музыкального слуха.

Я часто раскрывал футляр и нежно гладил инструмент, любуясь его красотой.

Мои дворовые друзья завидовали мне со страшной силой, а я упивался этой славой, поскольку никакими иными талантами не обладал и только природная смекалка позволяла мне извлекать из моего положения хорошую выгоду, хотя Тома Сойера я тогда еще не прочел.

Если кто-то из окрестных пацанов хотел похвастаться чем-то, то он говорил, что живет в Школьном переулке, а когда его спрашивали где это, то он, выдержав много значительную паузу, говорил:
- Ну там, где у Алика есть Manfrini.

 

И пацаны с соседских улиц завистливо затихали.


За возможность только посмотреть на аккордеон меня одаривали семечками, варенной пшенкой, спелыми грушами и даже жевательной резинкой, что котировалось очень высоко.
Я уже не говорю за возможность потрогать это сокровище.


Что такое был этот аккордеон для Одессы конца пятидесятых годов, так это я вам скажу-что нибудь особенное. 


В Одессе того времени личных машин было по пальцам пересчитать, а новый итальянский аккордеон был по своему политическому весу не менее значим, чем по крайней мере мотоцикл.


Это был как знак качества.


Если вам говорили о каком-то человеке, то уточняли откуда он.
Например, если говорили про Маню с Маразлиевской, то все знали, что это была именно та Маня, у которой есть швейная машинка.


Когда говорили за Менделя с Торговой, то никто не сомневался, что это тот Мендель, у которого стоит «КВН-49», а что это такое, так спросите своих родителей и они вам скажут.


Точно так же говорили про мою бабушку.
Пойдите до Кати со Школьного переулка и все понимали, что это именно та Катя , у которой дома есть аккордеон Manfrini.

Несмотря на то, что жили мы небогато, статус нашей семьи был на высоте.


Так вот моя любимая бабушка решила, что ее внук должен стать музыкантом и сами понимаете  что инструмент, который принесет мне славу и есть наш Manfrini.


То, что медведь наступил мне на оба уха, бабушку совершенно не волновало, потому как настойчивостью она обладала отменной.


Когда дедушкина сестра, тетя Аделя, сказала бабе Кате, что из меня музыкант, ну как бы помягче выразиться.....


Екатерина Абрамовна невозмутимо отвечала:
- Аделя, я вас умоляю, кто бы говорил. Bот ваш Лёнчик тоже не подарок, а техникум закончил, что удивительно. 


- Что вы имеете до Ленчика, - вопрошала тётя Аделя.


- Тю, какое мне дело до вашего сына, но мой мальчик, чтоб он был здоров, тоже не из самой худшей семьи и может выйти в люди благодаря инстрУменту.


Баба Катя, так я её называл, твердо решила сделать из меня музыканта, что бы это ей, а скорей всего мне, не стоило.


На вопрос дедушки Яши, а кто будет таскать эту бандуру, которая невроку тянула на 12 кг веса, она удивленно поднимала брови.
- Яша, я тебе не понимаю, ты что не хочешь чтобы дитё было не хуже, чем у других?


После таких слов дед Яша горестно замолкал, потому что понимал - носить инструмент к преподавателю прийдётся ему.


Меня пристроили к педагогу, когда-то работавшему в знаменитой школе Столярского.
Звали его Арон Моисеевич и был он маленького росточка, что не мешало  ему в совершенстве владеть огромным аккордеоном.


Когда меня первый раз привели к нему на квартиру, то он честно спросил меня:
- Сынок, оно тебе надо?


На что бабушка сказала:
- Мосье Рибензам, ваше дело не задавать вопросы, а раскрыть талант. Сколько вы берёте за час ?


- Мадам, только из уважения к вам, 10 рублей.


У бабы Кати даже дыхание спёрло от такой суммы.


Надо понимать, что те, дореформенные 10 рублей, были очень большими деньгами и за эту сумму можно было купить хорошую куру на Привозе, которой можно было накормить семью.


- Арон, мы что их печатаем?


- Катерина Абрамовна, побойтесь Бога, где вы найдёте дешевле? И потом, вы же не с улицы пришли и вы же уважаемые люди, а кто еще в Одессе имеет Manfrini?


Подлая лесть возымела свой успех и я приступил к мучениям, потому что учением это назвать было нельзя.


Я опущу все подробности моего музыкального образования, потому что кроме слёз там ничего интересного не было.
Слезы были не мои, а Арона Моисеевича.


"Майн кинд", так он он обращался ко мне.


- Майн кинд, инстрУмент не нужно мучить, на инстрУменте  нужно творить, а ты творишь такое, что я тебя умоляю. Господи, ну почему я позарился на эти паршивые 10 рублей, мне что, уже и покушать нечего? - стонал он.


Нотную грамоту я освоил с таким трудом, как будто это была высшая математика.


Дома бабушка не разрешала мне идти играть на улицу, пока я не помучаю аккордеон хотя бы два часа.


Соседи стонали.
- Катерина Абрамовна, - вопрошали они, - за вашего мальчика уже нету сил слушать этот ужас.


- Или! - восклицала моя бабуля. - А то Эдик у Личиницеров не делает всему переулку нервы на своей скрипке уже целый год. Подумаешь, дитё учится, так что ему, бедному, уже и исполнять нельзя?


Так продолжалось пол-лета, а что это такое, одесское лето, так вы уже знаете и без меня.


Конец моим мучениям положил мосье Рибензам, как его называла баба Катя.


На предпоследнем занятии он сказал деду, сопровождавшему меня в качестве носильщика, чтобы бабушка пришла в следующий раз тоже.


Это надо было видеть.


Арон Моисеевич был одет как на концерт.
Старый, потёртый фрак, белая манишка с бабочкой, чёрные лакированные туфли.
Все говорило том, что он готовится к грандиозному выступлению.


- Катерина Абрамовна и Вы, Яков Гедальевич, я вас умоляю, сядьте здесь. Уважаемая Катерина Абрамовна, я имею до вас пару слов, но только дайте мне сказать, потому как я имею что сказать. Ваш мальчик, это такой замечательный ребёнок, что удивительно. У него такая светлая голова, что он помнит все анекдоты, которые вы имеете рассказать при своих гостях и мене тоже таки смешно.


При этих словах баба Катя густо покраснела, потому как на дворе был всего лишь 57-й год и все хорошо помнили те славные времена, когда за неосторожное слово отправляли куда подальше, чем Жмеринка или, не дай Бог, Бердичев.


- Ваш внук, это такой чудный мальчик, - продолжал мой учитель, - что я вам скажу - вам не будет стыдно за такое дитя.


- Мосье Рибензам, - перебила его баба Катя. - Мосье Рибензам, таки уже скажите и не делайте мне головную боль из-за ваших слов.


- Катерина Абрамовна, ваш внук, чтоб он был здоров до 120 лет и чтоб мне иметь таких внуков, хотя откуда при моих мешигенерах-детях, так вот ваш уважаемый внук в состоянии аккордеонистом не быть.


После этих слов он с ужасом посмотрел на меня, потом на деда Яшу, потому что смотреть на бабушку Катю он просто боялся.


- Нет, вы только на него посмотрите, люди..! Этот человек морочил голову мне и моему дорогому внуку полгода и вытащил с моего кошелька невроку сотню червонцев и он ещё имеет сказать, что у нас нет талантов! За такие деньги, мосье Рибензам, можно было не только моего внука, но даже вашу кошку, которая гадит где попало, научить играть не только на аккордеоне, но даже на балалайке..!


Арон Моисеевич покраснев, вытащил из кармана брюк все полученные деньги и протянул их бабушке.
- Чтоб вам уже было стыдно за эти копейки, что я поимел с вас.


- Нет, Арон Моисеевич, мы люди не богатые, но нам чужого не надо, а свое отдайте.


Произнесла бабушка совершенно мне не понятную фразу и взяв меня за руку, повернулась уходить.


- Таки вы что, уже и от вознаграждения отказываетесь?! - опешил мой учитель.


- Пусть вам уже станет один раз таки стыдно, если вы не сумели раскрыть такой талант, - сказала баба Катя и мы ушли.


Таки я и не стал знаменитым аккордеонистом, что впрочем не помешало мне прожить довольно интересную жизнь, но об этом в другой раз...

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

27167743_m.jpg

 

Снайпер или тайна американской трагедии

 

 

Raider

 

 

Серёга и не подозревал, что неподвижно высидеть два часа в кустах, пялясь в окуляр оптического прицела, окажется так сложно. Уже через полчаса у него затекли ноги, не по-детски чесалась спина, и ОЧЕНЬ хотелось в туалет.

«Пошел вон», - думал Сергей, пытаясь сдуть с носа очередного муравья.

Снайперская «СВД», купленная им у черномазого торгаша, невесть откуда надыбавшего этот раритет, тяжело и ладно сидела в уставших руках.

Наконец, из супермаркета на другой стороне площади вышел тот, кого он ждал. Сергей медленно расправил затекшие плечи, покачал головой, разминая деревянную шею, и крепче прижался к прицелу. Упитанный мужик, одетый в шорты и полосатую фуфайку, шёл к своей машине с большими бумажными пакетами в руках. Его и Серегу разделяло, наверное, метров триста.

«Покупки, бл@дь…» - подумал Серый, медленно нажимая на спусковой крючок.

Дах! Приклад больно саданул в плечо. Мужик вдруг резко уронил пакеты и грузно осел на асфальт, заливая кровью высыпавшиеся продукты. Серега не стал ждать. Вынырнув из кустов с другой стороны, он прыгнул за руль своего Шевроле и с визгом рванул прочь.

 


...На следующий день Сергей примостился на крыше местного костела. Солнце светило прямо в спину и здорово припекало, но ждать пришлось недолго. Часы пробили два и через несколько минут из здания школы, что стояла напротив, шумно высыпали дети. За ними важно вышла худощавая женщина в блузке и очках.

 

Сняв очки, она прищурилась и посмотрела сквозь них на солнце, словно в поисках пятен. В следующую секунду в её голове шумно разорвалась пуля калибра 7.62. Очки, забрызганные кровью, остались лежать на асфальте.
 


...Ещё через день Серёга сидел в закрытом на ремонт здании на одной из оживленных улиц и выцеливал дородную тетку в окне бара на противоположной стороне. Она ела большой свиной сэндвич, откусывая огромные куски и роняя капусту себе на юбку. Бах! Фьюить! Рука чуть дернулась, пуля скользнула по оконной раме и, изменив траекторию, начисто снесла тетке нос. Фонтан густой крови хлынул из середины ее лица, она опрокинулась назад вместе со стулом.

 

Довольно ухмыльнувшись, Сергей замотал винтовку в тряпье, спрятал под кучей ржавой арматуры, спустился к своему Шевроле и спокойно уехал. Никто не обратил на него внимания. За винтовкой он вернется потом.
 


Город не на шутку всполошился. Три убийства за три дня – шутка ли. Полиция усилила патрули, а люди стали чаще оглядываться.

Сергей выждал несколько дней, прежде чем снова потрясти жителей города. На этот раз он притаился на голубятне в городском парке. Дело было к вечеру, в парке было немноголюдно.

 

Худощавый пожилой человек неспешно прогуливался у пруда. Он остановился у высокой березы и поднял голову, рассматривая крону. Раздался выстрел. Его кадык вырвало с мясом и вплющило в дерево. Судорожно хватаясь за воздух и обдирая кору ногтями, дед сполз по стволу вниз. Кровь обильно орошала корни. Голуби, напуганные звуком выстрела, шумно вспорхнув, кружили вокруг пруда. К приезду полиции Сергея и след простыл.

Полицейские удвоили усилия по поиску неуловимого террориста. Многие люди перестали пускать детей в школы. В прессе разгорелась нешуточная буча. Имя Бен Ладена упоминалось в ней чаще всего.

За следующую неделю Серёга расправился еще с двумя: местного прощелыгу-юриста грохнул ночью в сельской местности с другого берега реки, когда тот, изменяя своей любимой жене, натягивал любовницу на травке под шелест цикад, а толстого папу двоих детей пристрелил на бензоколонке на глазах всей его семьи.

Общественность взорвалась. По всему миру шли ужасающие репортажи про беспощадного снайпера-убийцу. В несчастном городе люди сколачивали дружины и запасались оружием. На помощь местной полиции прибыло подкрепление из других округов. Шеф городской полиции выступал с заверениями о том, что на поимку зловещего преступника брошены все правоохранительные ресурсы.

Но Серому было на все глубоко наплевать. Он просто сидел у себя дома, в удобном мягком кресле и читал газету. Его белый минивэн Шевроле почил в овраге за полтысячи километров от города. Винтовка расплавилась в доменной печи сталелитейного завода, на котором он работал. А Серый читал газету и улыбался. С улыбкой приходили воспоминания.

………..

...Училка по литературе была тощей нескладной теткой с лошадиной походкой и не менее лошадиной улыбкой, закатывавшей верхнюю губу под самый нос и обнажавшей добрый аршин верхней десны. Она считала себя великой затейницей и не упускала случая придумать своим деткам что-нибудь эдакое. В этот день она громогласно объявила девятому Б, что сегодня они пишут акростихи.

«То есть, ребята, это такие стихи, из заглавных букв строчек которого можно составить слово или фразу!» - воодушевленно провозгласила она.

Ребята, высунув языки, пыхтели над своими поэтическими творениями. Сергей же, откровенно забив на это занятие, самозабвенно читал под партой справочник «Огнестрельное оружие двадцатого века». Оружие увлекло его ещё давно, с тех пор как его отец стал милиционером и частенько приносил домой блестящий, пахнущий смазкой пистолет. Тяжелый и грозный, пистолет внушал уверенность. «Вырасту, обязательно стану милиционером», - думал Серый.

Училка ходила по рядам, довольно улыбаясь. Серёга, погруженный в изучение достоинств очередной беретты, не заметил её приближения. Поравнявшись с ним, она остановилась, покосилась в его сторону и резко шлепнула ладонью по парте. Сергей вздрогнул, захлопнул книгу и поднял голову.

- А тебя разве урок не касается? - спросила училка Сергея.

- М-м-мм… - Серый не нашел что ответить. Ребята вокруг зашушукались, предвкушая эксцесс.

Училка взяла книгу из рук Сергея и укоризненно покачала головой.

- У тебя же и так одни двойки. Что ты все носишься со своими пистолетами? Это ведь не поможет тебе в жизни. Никогда. Оно создано для того, чтобы разрушать. А ты? Ты ведь кроме него ничем не интересуешься. Пойми, кольтом акростиха не напишешь! НЕ НАПИШЕШЬ!!!

«А вот и напишу!» - зло подумал Сергей. - «Откуда вам знать? Что вы понимаете? Читаете свои книжонки, вот и читайте! Дура! Ненавижу!»

Но училка не унималась.

- Сергей, ты же деградируешь! Люди не должны быть убийцами, люди – поэты. А ты?! Ты – не поэт! Оружие и поэзия не совместимы. Ты – не поэт!!! ТЫ – НЕ ПОЭТ!

Сергей только крепче стиснул зубы и молчал. «Ты – не поэт!» - гулким эхом звучало у него в ушах. Серый получил двойку: он ничего так и не смог написать в этот день, и он камнем упал на дно его сердца.

…………

Сергей читал газету и улыбался ещё шире. На первой полосе, под статьей с интервью начальника полиции, был опубликован список жертв. Крупными буквами. В столбик.

Янкер-Штайгельмайстер Дитер
Патерсгауз Мэрион
Оксли Джейн и Уорхол Питер
Эштон Рэнди
Торнтон Рон

Сергей перечитывал колонку снова и снова, особенно смакуя первые буквы каждой строчки.

«Дура ты, училка» - думал он с детской радостью. И на душе у него было очень легко – словно ему в дневник только что поставили большую красавицу-пятерку.

Share this post


Link to post
Share on other sites

d70ed9c4.jpg

 

St. -petersburg transfer

 

 

Александр Басов

 

 

Он расчетливо тратит на завтрак последний четвертак.
Теперь у него остается – на счастье, на горе – три цента.
 Огромный мебельный грузовик, блестящий и желтый, остановился у фургона ресторана.


– Не подвезете ли вы меня? – спрашивает он рыжеволосого шофера.


– А вам далеко?


– Не знаю… Довольно далеко.


John Dos Passos
«Manhattan Transfer»

 



- Белка, надо проститься по-человечески! – прижимая к плетню, уламывал Платон нетрезвую девушку.
Летняя ночь шептала что-то неприличное.


Кособокий южный городишка из кожи вон лез, чтобы прикинуться европейским городом. Центральный проспект тянулся не вдоль, а перпендикулярно реке и был застроен разной степени ампирности пятиэтажными домами. Вокзал - стилизован под готический собор, а университет - под римские общественные бани.


Невнимательный турист, следующий советам путеводителей, вполне мог купиться. Он покорно почапал бы по рекомендуемому маршруту от привокзального фонтана через весь город к памятнику основателю республики.


Основатель, сияя бронзовой лысиной, вглядывался туда, где река опрокидывалась в лиман, и с одной руки - кормил бронзового журавля, а в другой - сжимал бронзовый маузер.


Невнимательный турист посетил бы мавзолей, в котором сквозь окошко в ладонь основатель глядел из латунного гроба на расписанный его прижизненными подвигами потолок. Спустился бы на набережную, оперся о парапет и полюбовался непокорными волнами быстрой реки и полями, усеянными муравчатыми холмиками, на противоположном берегу. И подтвердил бы – город, как город.


Но стоило ему сбиться с маршрута и свернуть с проспекта вправо или влево, как иллюзия рассеялась бы.
Он угодил бы  в заросший по уши виноградом частный сектор. Его облаяли бы одуревшие от жары собаки в будках, презрительно оглядели бы чинно прохаживающиеся по утоптанным грунтовкам индюки и павлины. Он расслышал бы скрип журавлей, не живых и не бронзовых, а колодезных, смех, звон стаканов, а то и песню, которую нет-нет, да и заводила, молотя твердыми пятками по желтой земле, очередная красотка с корзиной мелких черных ягод на плече…


А, если турист оказался бы совсем дотошным, то приглядевшись, различил бы на стенах мазанок странные царапины, заметил, что яма посреди дороги – подозрительно правильной формы, а на том берегу реки - не холмики, а пулеметные дзоты.


На юге все растет и заживает быстро. И трудно было поверить, что всего пару месяцев назад здесь лилось не вино, а кровь.
Теперь пушки умолкли. Гроздья созрели. Ночь пахла жмыхом и дрожжами. Цикады тарахтели, как трактора. И Волхонский прижимал Белку к плетню и уговаривал проститься «по-человечески».


В переводе на общедоступный: до поезда оставалось часа два с копейками, Платон хотел посвятить его слиянию телесному, а девушка предпочитала слияние духовное. Ведь какая поэтическая ночь окутывала их!


Как его вообще сюда занесло? Это почти детектив.


Дней десять тому назад Волхонский почти твердо решил повеситься.
Причин был букет. К концу августа стало ясно, что жить абсолютно не на что. Из трех заказчиков – один решительно отказался платить безо всяких объяснений. Второй – не столь принципиальный – срывался и  иногда плел по телефону какую-то фигню про кредиты… Третий, просто, исчез вместе с фирмой, охраной, квартирой, машиной и семьей… То ли на тот с