Jump to content
Sign in to follow this  
KPOT

Сборник интересных рассказов

Recommended Posts

9dd00f68a1c3ced46ad930b77b6cfa16.jpg

 

Эли Коэн

 

 

Тоша Кракатау

 

 

Странный это человек, Эли Коэн. Скажем, к примеру, завяжется долгий напряженный спор. Накаляется атмосфера, летят аргументы, словно отравленные стрелы и вот уже ясно, что сейчас перейдут на личности, что сейчас, кто-то из спорщиков будет обижен резким словом и, может быть, даже пошатнётся старая дружба из-за никчёмного, по сути, разногласия.

 

Эли азартно отстаивает свою позицию, негодует, кричит и плюётся, хмурит седые лохматые брови, размахивает руками, но вдруг, в тот самый момент, когда из спора неминуемо должна родиться ссора, отвечает невпопад на каверзный вопрос оппонента: «Эли Коэн!».

 

То есть ему заявляют что-нибудь вроде: «А как, по-твоему, дурак ты старый, запоют эти левые, когда мусульмане придут к власти как в семьдесят третьем в Ливане?» А он в ответ: «Эли Коэн!». Все удивлённо переглядываются, Эли хитро щурит глаз. Спор исчерпан, накал пропал, прапорщики разочаровано качают головами, ворчат и расходятся по своим местам.


Наши прапорщики его недолюбливают. В их устоявшемся болоте Эли создает ненужные брызги. Суетится, пытается повысить производительность. Кому это надо? Ему же скучно и тесно среди сытых, расслабленных службой в тылу солдафонов.


Коэн много лет прослужил в Секторе Газа. В этом растянутом вдоль побережья средиземного моря несчастном городе. Где поля и песчаные дюны тут и там исполосованы заборами с колючей проволокой, утыканы бетонными чудовищами бункеров и заграждений. Где на гигантских, поржавевших на соленом воздухе вышках, изнывая от жары, смотрят в амбразуры внимательные снайперы.

 

На этой проклятой земле, где каждую ночь чаще сверчков трещат пулеметные очереди, где вдоль пыльных дорог за каждым камнем может поджидать сверток самодельной смерти. Именно там, в Секторе Газа, прохудилась плешивая голова сорокатрехлетнего старшего прапорщика Эли Коэна. Сдали вечно натянутые нервы и отправили его, от греха подальше, к нам в тыл. Сердце, кажется, барахлить начало.


А мне тем временем двадцать лет. Только что стартовало третье тысячелетие. Вопреки ожиданиям, не обрушилась всемирная сеть интернет, не пришел конец света, а утром первого января двухтысячного года пришло совершенно обыденное похмелье, и ближе к обеду раздалось самое обыкновенное звяканье посуды на кухнях.


Надо признать, что многие были разочарованы. Ведь конец света интересен нам не только тем, что должен забрать все тревоги и сравнять неравных, разрушив города. Конец света важен тем, что поставит любого, кто дожил до последних дней человечества, на самую крайнюю строку в книге бытия.

 

Обреченно смотрит на тебя из зеркала человек, многого не успевший, потративший на пустые занятия большую часть своей жизни, не оставивший значимого следа, не создавший ничего нового. И тут, представь – конец света. После не останется никого, никто не будет радоваться жизни, когда ты погрузишься в темноту, никому не откроется, что несет человеку будущее.


Вот ссохшийся старик щёлкает пальцами, лежа на диване и из стены ему на встречу красочной голограммой выступает сводка последних новостей. Он приподнимается на локте, шамкает ртом и видит, как рушатся небоскрёбы, как гигантские волны смывают целые города, как разверзается земная мантия, поглощая сотворённое человечеством за долгие века.

 

Вот раскололся и сел в облаке пыли Биг Бен, вот, скрипя, согнулась пополам Эйфелева башня. Старик щёлкает, переключая каналы. Здания оперы в Сиднее скрывается под чудовищным цунами. Красная Площадь уходит под землю, сверкнув на прощанье золотом куполов. За окном нарастает шум штормового ветра. Старик прикрывает глаза, немощный, на грани смерти, он сотрясается от беззвучного хохота.


Тут многие, вероятно, не согласятся, с таким отношением к гибели цивилизации, а может даже заподозрят во мне ненормального. Но это их право, а я продолжу свой рассказ.

 

 


Приятной особенностью моей военной службы было то, что несколько раз в неделю я имел возможность ночевать дома. Наша часть располагалась в десятке километров от города, где я проживал со своими родителями.


Не смотря на это, не могу сказать, что в армии мне понравилось. Скорее – наоборот. Каждый новый день был до ужаса похож на день предыдущий, и всё время хотелось спать. Денег почти совсем не было, я не имел возможности работать, не учился и в довершение ко всему меня могли убить.

 

Зачем же я пошёл в армию? Отчасти именно потому, что меня могли убить. Я не испытывал сострадание или братские чувства к арабскому народу, в большинстве своём грязному, сирому и обозлённому. Но идеалы сионизма тоже не вызывали в моей груди патриотического трепета. Поэтому в армию я призвался потому, что меня призвали, а также лелея тайную надежду погибнуть героическим образом.


Однако явившись в воинскую часть, где мне предстояло нести службу, я вскоре понял, что если мне и предстоит там умереть, то в лучшем случае от пищевого отравления.


***


В один из свободных от службы вечеров, когда мы сидели у меня в комнате (мы – это я и моя подруга Женя, с которой мы знакомы много лет), раздался стук в дверь. Мама осторожно приоткрыла дверь и сказала, что меня вызывают снизу. Я вышел в гостиную, взял трубку домофона и говорю: «Ало». Из трубки голосом Бори донеслось: «Салют, как дела? Вынесешь чего-нибудь посмотреть?


Боря заходил ко мне пару раз в неделю взять видеокассет, которых у меня было довольно много. Я спустился на лифте вниз и пожал руку своему приятелю.


- Вот, говорю, — тут драки, взрывы и погони, а тут про то, как один мужик в Америке первый порнографический журнал издавал, детям до шестнадцати и старше рекомендую, хороший фильм. С этими словами протягиваю Борису две кассеты.


- Ништяк, посмотрим, — Боря осклабился в своей плутоватой улыбке, — не желаешь покурить пойти?


- Нет, не могу, у меня там женщина дома. Гулять не хочет, говорит, устала. Ты мне отсыпь немножко, если можешь.


- No problem, бумажка есть?


Я выудил из чьего-то почтового ящика глянцевый лист с рекламой интернет провайдера и сложил его пополам. Борис насыпал в него добрую горсть зелёной травы с семенами и веточками.

 

Тщательно свернув бумажку, я спрятал её в карман спортивных штанов. Вскоре мы попрощались, и Боря ушёл смотреть кино, а я поднялся наверх, где меня ждала Женя.


— Смотри, что у меня есть! Я игриво помахал свёрнутой бумажкой в воздухе.


— Я не хочу курить, — пожала плечами моя подруга и уставилась в телевизор.


Вообще-то она редко отказывалась от таких предложений, но, у неё в тот вечер было плохое настроение, которым она меня настойчиво заражала. Я подошёл к окну и распахнул его.


- Если ты не хочешь курить, — сказал я тоном актера-трагика, — я тоже не буду!

 

Женя хранила молчание. Я демонстративно вышвырнул свёрток в окно. Спикировав с пятого этажа, запретный груз приземлился в коротко постриженную траву. Я закрыл окно и уселся на диван рядом с Женей.


***


Утром я поплёлся на автобусную остановку. Перед тем как пересечь проходную военной части, можно было провести последние десять минут свободы, разглядывая пустыню. Комфортный автобус затормозил у остановки, я дал водителю прокомпостировать проездной и занял место у окна. Автобус плавно тронулся. Подперев рукой подбородок, я погрузился в невесёлые думы.

 

Служить оставалось ещё полтора года. Столько же было позади. Буро-желтый, разбавленный редкой зеленью кустарника, мерно бежал пейзаж перед глазами. Мне вспомнилось, как после курса молодого бойца я впервые оказался в своей части.

 


Высокий лысоватый майор окинул меня грозным взглядом и приказал следовать за ним. Мы сели в машину и поехали по территории базы. Ему нужно было заехать на склад, и он решил провести ознакомительную беседу не теряя времени в кабинете.


Майор задал мне несколько вопросов и, судя по всему, остался доволен ответами. За окном шустрого «Рено» скользила пустыня. Я разглядывал свои новые ботинки. «Наконец-то мне прислали кого-то нормального» — вдруг произнёс командир усталым голосом и прибавил газу.

Видимо на него произвели впечатление мое спортивное телосложение и грамотный язык.

 

Он не мог знать тогда, как сильно ошибался во мне. Кем-кем, а нормальным я не был никогда. Как и подавляющая часть состава роты N, в которой мне предстояло провести ближайшие три года.


Здесь я хочу сделать небольшое отступление, дабы пояснить читателю некоторые детали. В Армии Обороны Израиля четко различимы два вида войск — боевые и войска поддержки. Всё что я собираюсь поведать, описывает быт тыловой части поддержки.

 

Ту сытую и ленивую службу, о которой я рассказываю, нельзя путать со службой в боевых частях. Бойцам сопутствуют опасность и тяжелые нагрузки. Холод и проливной дождь, донимают их в засаде. Костлявая старуха с автоматом Калашникова или самодельным взрывным устройством нередко возникает за их могучей спиной.

 

И возможно за годы лишений и тревог они постигают некий тайный смысл, который не открылся мне. Смысл убивать себе подобных, подставлять своё тело под пули и осколки, и проводить лучшие годы жизни, ползая на пузе в грязи, принимая активное участие в бесчестных играх политиков и власть имущих.


Во всяком случае, я не рискну спорить с такими людьми и доказывать им, что они зря потратили время в армии и что их друзья погибали напрасно.


Автобус затормозил у остановки и, отряхнувшись от невесёлых мыслей, я зашагал в сторону базы. Как только за спиной остался контрольно-проходной пункт, я захотел три вещи. Есть, секс и спать. Так случалось каждый раз, когда я попадал на территорию армии. Стоит пересечь линию ограждения с колючей проволокой и сразу хочется эти три вещи. Мистика какая-то.

 


На построение я, как всегда, опоздал, а поэтому спустился по лестнице, выложенной по склону насыпи к большому ангару в котором располагалась ремонтная часть. Пока прапорщики пьют кофе и обсуждают последние новости, у меня есть минут десять-пятнадцать, чтобы поспать.

 

Я забираюсь в грузовик, выдвигаю, чтобы не мешала, торчащую из пола ручку передач до упора вперёд, и разваливаюсь на передних сидениях, положив руку под голову. Ангар потихоньку оживает, хлопают дверцы ящиков с инструментами, вскипают чайники в мастерских и кабинетах, радио тихо напевает популярную песенку, а я закрываю глаза и вспоминаю в полудрёме свой первый день в роте N.


Майор забрал на складе какие-то вещи, вернулся в машину и мы поехали в ремонтную часть.
- На первое время прикреплю тебя к Мише, — сказал майор, — он работу знает и вообще хороший парень.


Миша оказался светловолосым молодым человеком, ростом выше среднего с грустными серо-голубыми глазами. Однако, как вскоре оказалось, меланхоликом Миша не был. Ростом мой сослуживец был выше среднего, немного сутулился, и хотя был старше меня всего на пару лет, имел заметный живот и залысины. Наш командир вручил Мише список машин, которые нужно было пригнать на техосмотр, призвал нас работать как можно быстрее и уехал.


Как только машина майора скрылась из виду, мой сослуживец уселся на лавку и закурил. Я сел рядом. Некоторое время курили молча. Заговорили. Сколько лет, откуда приехал, как служба? Серия обычных при знакомстве вопросов оборвалась с затушенной сигаретой. Я засуетился.


- Ну что, — говорю, — поехали, поработаем?


- От работы кони дохнут, — изрёк Миша и ловко сплюнул себе на сапог. Я облегченно рассмеялся, снова приземлился на лавку и закурил вторую сигарету.


***


Меня разбудили крики прапорщика, с которым я должен был сегодня трудиться. Он ходил где-то рядом, и эхо ремонтной части доносило его призывный клич. Я незаметно выполз из кабины и возник у прапора за спиной.
- Я здесь, — говорю.


- Ты где был? — нахмурился старый солдафон.


- Да тут я, где ж мне ещё быть?


- Где тут?! У тебя всё с головой в порядке? Я уже полчаса тебя ищу!


Я пожал плечами с видом человека, которого обвиняют самым нелепым образом.


- Идём, — работы много, — внезапно смягчился прапор и бодро направился к эстакаде.


Я сижу в грузовике, кручу неподатливый руль, нажимаю на педали. Снизу под эстакадой прапор отдаёт приказания. Руль вправо до конца! Руль влево до конца! Тормоз! Работает двигатель и ему приходится орать во всё горло, чтобы я его расслышал. Прапора зовут Абу. Ему немногим за сорок, но выглядит он старше. В армии быстро стареют.

 

Строгость его больше напускная. Он весельчак. Иногда Абу, вдруг начинает забавно приплясывать, сучить локтями и подпрыгивать, напевая какие-то ему одному известные песни, под хохот молодых солдат. Подвижный и деловой, из всех прапорщиков, этот кажется мне наиболее сообразительным. За годы службы, лишенные личной инициативы и погрязшие в монотонной рутине, многие люди теряют вкус к жизни, черствеют и деградируют. Абу же сохранил задорный огонёк в глазах, не смотря на то, что отдал армии более четверти века.


«Глуши мотор!» — ревёт Абу, и долгожданная тишина обступает кабину. Слева от эстакады, в овраге пестреют мелкие степные цветы. В листве деревьев, посаженных ровными рядами вдоль дороги, многоголосо щебечут птицы. Уже начало одиннадцатого, и солнце начинает припекать. Тёплый ветерок запускает свои невидимые пальцы в мои волосы. Абу, старый механик, что-то проверяет внизу, записывает неисправности в планшет и напевает на иврите. Я откидываюсь на сидении и погружаюсь в неспешные размышления.


Идиллию нарушает Эли Коэн. Проходя мимо эстакады, он кричит нам, растянув рот в кривой усмешке: «Что слышно у одной ноги?!». Это такая шутка.

 

В нашем ангаре все люди встречаются по сто раз на дню. Сталкиваясь в узких коридорах, возле умывальника или во дворе надо что-то сказать, народ у нас общительный. «Что слышно?», — самое ходовое приветствие на иврите.

 

Какой-то остряк придумал спрашивать «что слышно у одной ноги?» Это затем, чтобы встретившись с тем же человеком снова, не повторяться, а сказать: «Что слышно у другой ноги?» и так далее по всем частям тела. Эта фраза одновременно смешит меня, и напоминает о нелепой безвыходности моего положения, когда я вынужден год за годом вариться в одном котле с различными идиотами, безликой частичкой ненавистной мне системы.


Время к полудню и люди оставляют работу. Механики складывают инструмент, идут к длинной раковине из нержавеющей стали, чтобы специальным мылом отмыть черные от машинного масла руки. Пьют студёную воду из поилки. Через двадцать минут отопрут двери столовой, а она находится на другом конце базы.


Проходя мимо склада запасных частей, я вижу Костика, который разговаривает с толстым безобидным Димой-кладовщиком. Дима стоит за дверью, в центре которой проделан люк, для выдачи деталей. Костик упрашивает Диму дать ему руку.


- Да, чего ты боишься, дай руку, ну не будь ты таким ссыклом! Дай руку тебе говорят.


- Зачем? – недоверчиво щурится толстяк из-за двери.


- Не бойся, просто прикол такой. Дай руку, не бзди.


Через минуту Дима всё-таки сдаётся и просовывает руку в люк. Костя хватает пухлую руку кладовщика и пристёгивает его к креплению люка пластиковой стяжкой. Издевательски хохоча, Костик торжествует.
- Постой тут пока, лошара, а мы пойдём, поедим. Тебе же худеть надо, назначаю тебе диету, жиртрест. — Вы посмотрите, — кричит он, оглядываясь по сторонам в поисках зрителей, — какого хряка я заарканил!


Дима краснеет, вымучено улыбается и осторожно поглядывает на меня. Пытаться вырваться бесполезно, стяжка только сильнее вопьётся в руку. Я не вмешиваюсь. Мне кажется, заступись я сейчас за толстяка, его положение станет ещё позорней. Каждый сам за себя.


Вдоволь насладившись Диминым бессилием, Костик кусачками освобождает его руку от стяжки.
Мы идём наверх, мимо штаба, вдоль вещевого склада к столовой.


— Зачем ты Диму терроризируешь?


— Тебе какое дело!?


Костик по природе человек резкий, но хочет казаться куда более резким, чем он есть на самом деле. Часто он говорит приказным тоном и любит подчеркнуть свой отчаянный нрав и независимость. Этот эпатаж меня, как ни странно, мало трогает. Даже когда Костик выказывает явное неуважение к моей персоне, я склонен расценивать это как шутку или пустое позёрство и лишь изредка огрызаюсь в ответ.


В армии удивительно покорно уживаются несовместимые характеры. Хочешь, не хочешь, а надо как-то мириться, не к чему наживать врагов с автоматической винтовкой за плечом, от которых некуда деться.


Около склада покуривают солдатки. Одна из них толстая и глупая марокканская еврейка лет восемнадцати. От неё постоянно несёт перекисью водорода, а любимое занятие этой пустышки – сплетничать. Её подругу зовут Илана. Она репатриантка из Эфиопии. Я ласково называю её Лена.

 

У Иланы свойственные североафриканским народам черты лица. В отличие от южан у неё тонкий прямой нос, небольшие, но полные губы. Кожа тёмная, пепельно-черная. Она невысока и стройна, сквозь зелёную военную форму, нарочно подобранную в обтяжку, проступают её аппетитные формы. Небольшие красивые глаза глядят интересно, в этом взгляде распущенность странным образом сочетается с детской невинностью.


- Ле-е-еночка, — тяну я томно и изо всех сил стараюсь понравиться ей. Илана смущённо потупляется и произносит: «Ну что ещё?». Голос у неё недовольный, но мне слышатся едва уловимые нотки кокетства.


— Ленка, — некстати встревает в разговор Костя, — идём жрать!


Теперь она совсем растеряна, ведь она не понимает русского. В своей растерянности, она кажется мне ещё более привлекательной.


Я ухаживал за Иланой несколько месяцев. Провожал до автобусной остановки, садился с ней рядом на сиденье. Пытался быть галантным, подавал руку, распахивал перед ней двери. Пускал в ход все свое обаяние. Ходил, напевая песню группы «Аукцыон» — хочется, хочется смелую черную женщину…


Неотразимая внешне, моя чернокожая Наяда в свои двадцать лет едва дотягивала по развитию до двоечницы из пятого класса русской школы. Говорить с ней было совершенно не о чем.

Поэтому встречаться в городе после службы, где нужно было терпеть с нею вечер, я не хотел, и планировал предаться безумной страсти во время ночного дежурства. Только смены наши всё никак не совпадали, а вскоре Илана демобилизовалась. Так вспыхнув, развеялась пеплом мечта, оставив после себя дымчатый шлейф эротической фантазии.


Коснувшись темы образованности репатриантов из ближневосточных и североафриканских государств, не могу не упомянуть о забавном разговоре, который мне посчастливилось слышать парой лет позже описываемых событий, когда я учился в колледже.


В нашей группе занимались бедуины, и в очередной раз, когда они просили нас объяснить элементарные математические действия, которые произвел лектор на последнем занятии, мой приятель не выдержав, прямо спросил бедуинских студентов, учились ли они в школе?


- Где-где? – не понял один из них.


- Ну, в школе, — хлопнул его по плечу другой, — помнишь такой сарай за трактором стоял?


- А-а, вспомнил, — обрадовался первый бедуин, — ни разу там не был.


***


Мы подходим к казармам, чтобы зайти за Мишей. Этой ночью он был в дежурстве. В дежурной комнатке, заключенная между рацией и телефоном, борется со сном ефрейтор Аелет. В руках у неё, как всегда, томик Стивена Кинга. Видимо ужас, который сообщает ей Кинг со страниц своего романа, не даёт девушке уснуть.

 

Аелет — милое скромное создание. Её родители приехали из Румынии. Я считаю её своим другом и мне очень важно, что среди скопища непроходимых тупиц, которые населяют нашу военную часть, есть живой интеллигентный человечек. Однажды она сделала обложку для книги, которую я носил с собой. Я не просил её об этом. Кажется, это был П.Г. Вудхаус. Я помню об этой услуге до сих пор, и это один из самых тёплых подарков, что мне приходилось получать.


Я улыбаюсь Аелет и спрашиваю где Миша. Она пожимает плечами и опять начинает беспокойно водить глазами по странице. Мы выходим на улицу, озираясь по сторонам, как вдруг дверь комнатушки дежурного офицера открывается и на пороге появляется наш приятель.


— Её-лы-ма-а-талы, — Костик присвистнул и посмотрел на меня. Затем снова перевёл взгляд на Мишу. Нос сержанта Михаила напоминает бифштекс. Уже отбитый, но до конца не прожаренный, с кровью как любят истинные гурманы. Костик долго изучал Мишин нос. Он заходил с разных сторон, охал, ахал и причмокивал. Щурился, отходил и снова приближался, будто художник-портретист во время сеанса.


— КрасавЕц! – заключил он наконец и разразился мерзким смешком.


— Пошли есть, — предложил Миша и нетвердой походкой двинулся по направлению к кухне.


Возле столовой уже собралось человек двадцать. Офицерам вход без очереди. Первыми, ближе к дверям, стояли прапорщики. Солдаты перешучиваясь, топтались позади. Некоторые курили в сторонке. Ровно в двенадцать часов вечно заспанный рядовой в поварском переднике открыл двери, и толпа устремилась внутрь.


Я ем быстро потому, что хочу успеть поспать в обеденном перерыве. За нашим столом сидят только русскоязычные солдаты. Разговоры сослуживцев однообразны и лишь изредка можно полакомиться свежей шуткой. Я молчу и налегаю на кусок жареной консервированной тушенки, от которой, я знаю, через десять минут начнётся дикая изжога.

 

На выходе из столовой я беру с эмалированного подноса зелёное яблоко, и, откусывая на ходу большие куски, спешу в барак, где спят дежурные. Там, закатав трубочкой чью то постель, падаю на зелёный матрас, блаженно вытянув ноги.


Томные неясности роятся в моей голове с минуту, и затем я засыпаю. Перед тем, как заснуть я испытываю ни с чем несравнимое блаженство. Кроме того, что я устал и могу, наконец, заснуть, я получаю шанс, находясь на территории военной части, мысленно покинуть её. Унестись в страну красочных личных грёз ровно на полчаса. Туда, где не догонят приказы, черно-белые и предсказуемые. Где не оскорбит глаз унылость цветов бледно-зеленой формы, коричневых построек и безнадежно желтого песка.


Я просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Прошел уже час. Давид Перес, водитель из Аргентины, укоризненно повторяет: «Вставай, вставай уже, работа есть».


Я весь взмок, в глазных пазухах лужи пота. Немного болит голова. Я тяжело встаю, выхожу из барака и, пошатываясь, иду к поилке с охлажденной водой. Долго пью, собираясь с мыслями. Нужно отработать ещё полдня.


Перец, так мы русские его зовем, уже сидит в заведённом джипе и беззлобно прикрикивает на меня, подавляя улыбку: «Поехали, ну же, я что ли за тебя работать должен?» Он неплохой парень, я на него не сержусь. Давид больше двух лет в армии. У него жена и ребёнок. Он энергичней нас холостяков. Хочет побыстрей сделать работу и улизнуть в увольнительную. Домой к своим.


В ремонтной части Аелет оформляет мне бумаги, я готовлю грузовик и, получив подпись офицера в путевом листе, отправляюсь в другую часть, которая находится километрах в сорока от нашей. Наши механики сложный ремонт делать не обучены, и приходится машины перегонять. В прочем, в моей службе это самое приятное.


С ревом тронулся тяжелый грузовик. Зеленый солдатик на проходной помахал мне рукой, открыл ворота, и я вырвался за пределы колючки. Есть в этих заборах с колючей проволокой, опоясывающих военные части, что-то зловещее, подавляющее волю. Вроде можешь уйти, никто не остановит, но забор, увенчанный заострённым ржавым металлом, утыканный тут и там дозорными вышками сковывает волю, подавляет разум.


Деловито покачивая боками, грузовик взобрался на скоростную магистраль, и я утопил педаль газа до пола. Скоро по правую руку потянется зеленая стена в оранжевых шарах – грейпфрутовое поле. Я остановлю машину, подберу с земли спелый фрукт и кину в бардачок, чтобы пахло цитрусом.


Приехал. Пересек проходную, захотел есть, секс и спать, встречаю Мишу и Костика. Ну, говорю, рассказывай, кто тебе нос разукрасил? «Пошли, присядем, чего на солнце стоять» — это Миша отвечает.


Сели закурили. Оказалось, к Мише в ночь дежурства приезжал его друг Аркадий.


- Аааа, — ехидно протянул Костик, — поня-я-ятно.


Действительно кое-какие догадки сразу появились, я-то Аркадия хорошо помню. Невысокий лет двадцати четырех, жилистый с очень запоминающимся взглядом. Как-то встретились, он стоит, пошатывается, выпил уже немало, а в глазах его серых призыв к действию, жажда подвига и отчаянная решимость. Без тормозов человек. Кличка - «долгожитель».


Миша с Аркадием выпили литр водки под нехитрую армейскую закусь, и показалось парням мало. В связи с этим они сели в джип и покатили в город. По дороге подрезали какого-то деда и он несся за ними несколько километров и отчаянно сигналил. Если успел записать номер, то можно ожидать последствий.

 

Впрочем, их и так можно ожидать, потому, как по приезду на базу Миша с Аркашей выпили вторую бутылку, и их потянуло кататься на ретро-транспорте, выбор которого на нашей базе весьма широк.

 

Далее Аркадий лихо заложив вираж, кладет джип «Six» американского производства прямиком в канаву, причем на крышу. Миша при этом получает повреждение носа, а Аркадий сильный ушиб руки. За пару часов остававшихся до рассвета, с помощью грузовика оборудованного подъемным краном и непечатных слов, друзья извлекают покореженный джип из канавы и загоняют его в один из ангаров, в самый его конец.


На этом остросюжетная история сержанта Михаила подошла к концу, и я краем глаза заметил, как испарилась перманентная наглая ухмылка с Костиного лица. Задумался Костя. И было о чем задуматься. Джип рано или поздно найдут, вызовут военную полицию, и пока кто-нибудь не сознается в содеянном, будут трясти всех (особенно водителей), а об увольнительных, само собой, можно будет забыть.


Погрустил я минут пять, и тут такой закат великолепный на небе нарисовался, жара спала, с полей запахло и что-то внутри озорное проснулось, обнадеживающее. В общем, захотелось праздника.

 

Готовую машину из ремонта забрал и поехал я длинной дорогой через город. Ребят попросил придумать что-нибудь по поводу задержки моей. У самых ворот, на глазах удивленного привратника, отвернул и поехал назад вглубь части. Забрал из грузовика грейпфрут и в джип положил. Чтобы пахло цитрусом.


Лови мою песню, встречный ветер. Зря ты комкаешь мотив, пытаешься запихнуть его обратно в мой рот, хоть ты и силен, но уже поздно. Звуки слеплены в слова, слова нанизаны на строчки, строчки сложены в куплет. Я поэт-песенник. У меня много песен. Кто мои слушатели? О, их множество; ветер жаркий полуденный, ветер теплый вечерний, ветер предрассветный прохладный, ветер с песком, с запахом горелой резины, пороха и дорожной пыли… Иногда в хлопках брезентовой крыши, мне слышатся громовые овации.


Минут через пятьдесят вдалеке из голых песков начал расти город. Вскоре я свернул с трассы и, минув пару светофоров, оказался в своем районе. Ехал шустро, воровато озираясь по сторонам. Разрешения на въезд в город у меня не было.


Я припарковался возле дома на тротуаре и, спрыгнув на землю, ощутил на себе жадный взгляд любопытных детских глаз. Соседские отпрыски смотрели на мощный джип с огромными колесами. Такой штуки им раньше видеть не доводилось. Пока несовершеннолетние обильно отделяли слюну, я от греха подальше, скинул клеммы с аккумулятора (авто заводился без ключа), и обошел дом кругом. На газоне под моим окном многообещающе белела свернутая в несколько раз бумажка.


Дома я достал из вместительных карманов формы собранные по дороге предметы первой необходимости как то; пакет целлофановый, пластиковая бутылка, кусок поливочного шланга, пачка сигарет пустая. Через две минуты курительный аппарат с системой водяного охлаждения продуктов сгорания, был готов.


Пропустив через легкие литр густого желтоватого дыма, я быстро замел следы, спустился на лифте вниз, и рысцой устремился к машине. Дети медитировали на том же месте, не потрудившись даже захлопнуть мусоропроводы отвисших челюстей. Я вернул клеммы на место, завелся и, прыснув от смеха при виде потешных детских мордашек, выехал со двора.


Когда из тесного города я вынырнул на трассу, можно было больше не опасаться патруля. Я, выражаясь языком моряков, лег на курс.


Стрелка спидометра плясала у отметки «100», я расслабленно курил, ветер, гуляя в кабине, посыпал зеленый мундир табачным пеплом, все было чудесно.


Половина пути уже была позади, когда случилось нечто совершенно для меня неожиданное, хотя и весьма предсказуемое, если подумать. Меня накрыло. Безжалостно.


В Cofeeshop Амстердама, покупая полюбившийся сорт марихуаны, чтобы спокойно подымить за столиком, вы заранее знаете на какой эффект можно рассчитывать. Со значительной долей вероятности, вы можете прикинуть отправитесь ли, немного погодя, гулять по нарядным улицам, или часа на полтора прилипните к стулу, безумным взглядом провожая прохожих и автомобили, снующие за окном. Когда же траву вам продает чернявый юнец с бегающими красными глазами, моментально исчезающий (словно леприкон) как только деньги окажутся в его руке, планировать что-либо невозможно.


Меня накрыло самым негуманным образом. — Вот спасибо, Боря, друг, предупреждать же надо, — успел я подумать и вдруг ощутил, что еду очень быстро. Со страхом я взглянул на спидометр. Наглый прибор издевательски констатировал 80 км/ч. Несколько машин обошли меня слева тихо шурша шинами. «А ведь если вдуматься», — откашлявшись, начал сиплым голосом внутренний голос, — «если вдуматься, я в состоянии сильного наркотического опьянения веду трехтонный джип по направлению к военной базе!»


Неприятный холодок пробежал по спине. Хотя нет, вру, никакого холодка не пробегало, так пишут в дешевых романах. Мне же стало сильно неуютно. Даже трясти немного начало.


Я собрался, мотнул головой и издал короткий гортанный смешок: «Ха, ерунда, это только паника, паранойя. Все под контролем, полный вперед!». Ну, или хотя бы самый малый.
Кое-как дотянул до места и въехал в ворота. На этот раз захотелось мне только одну вещь. Есть или спать не было никакого желания.


Поставил я машину куда полагалось, и стал думать, чем себя занять. День клонился к вечеру, солдаты потихоньку собирались по домам, но я дежурил в ночь, и нужно было скоротать часок до ужина, по возможности не привлекая к себе внимания. Немного потоптавшись возле поилки с видом разбуженного мертвеца, я не нашел ничего умнее, чем сесть на самом проходе на ящик с инструментами и уткнуться в книгу.

 

Читать, однако, было совершенно невозможно. Строчки не стояли на месте. Буквы в словах толкались и норовили нарушить строй. Когда мне, наконец, удалось удержать фокус, новая неприятность преградила путь к знаниям. По мере того, как я достигал конца предложения, я напрочь забывал, что было в его начале. Тем не менее, поза с книгой в руке позволяла маскироваться, не поднимая воспаленных глаз, и я принялся просто разглядывать буквы. Занятие это оказалось необычайно увлекательным. Я расслабился, о чем вскоре пожалел. Сколько лет прошло, а я до сих пор не могу себе простить, что не надел тогда темные очки, которые лежали в моем шкафчике. Как я мог о них забыть?!


Возле меня остановились черные, только что начищенные сапоги. В сапоги было вмонтировано коренастое туловище, а венчала конструкцию голова с парой внимательных черных глаз.


- Анатолий? – произнес Абу в обычной своей шутливой манере так, будто видеть меня было страшно удивительно. И тут я, потеряв бдительность, поднял на него свои вопиющие глаза.


- Ой, ой, ой, — покачал Абу головой и вмиг сделался серьёзным.


Я не знал куда себя девать, и смотрел в пол, готовясь к худшему. Сапоги немного постояли и пошли влево. Я повернул голову в бок и посмотрел командиру вслед. Тут он обернулся и, встретившись со мной взглядом, громко запричитал: «Ай, ай, ай». Меня бросило в пот.


- Что слышно?!!! – вдруг рявкнул кто-то над самым ухом. От неожиданности я подпрыгнул на металлическом ящике.


- Анатолий, — с угрозой в голосе проговорил Эли Коэн, — эта штука в армии запрещена.


- Какая штука? – я изобразил удивление на лице. Сердце тем временем исполняло барабанную дробь. Я влип. Я попался. Я попался два раза!!


- Эли Коэн, — неожиданно ответил на мой идиотский вопрос старый прапор и зашагал прочь.


«До года военной тюрьмы с переводом дела в гражданский суд» — услужливо подсказал внутренний голос. Паранойя снова протянула ко мне свои цепкие холодные щупальца.


После ужина было построение. Догорал закат. Монотонно читал устав дежурный прапор Исраэль. Никто его не слушал, каждый думал о своем. Кто-то не думал вообще и правильно делал. В армии не надо думать, надо соображать. Хотя это тоже не обязательно.


Потом хором щелкнули затворами винтовок, вхолостую спустили курки, целясь чуть выше багрового горизонта. Стволы пусты, ночью никто не прострелит соседу голову, дернувшись во сне. Знамя на флагштоке (чьим-то волевым решением, установленном возле сортира) приспущено. Теперь можно слиться с зеленым матрасом и блаженно курить, глядя в потолок.


Около двух часов ночи меня разбудил Исраэль. Он стоял надо мной и повторял: «Вставай, ехать надо, вставай». Он не стал зажигать свет, чтобы не будить остальных.


- Встаю, встаю, — просипел я, и только после этого его сутулый силуэт, мелькнув в освещенном проеме двери, скрылся. Я ощупью нашел свой бычок на металлическом шкафчике рядом с кроватью и закурил. Дым дешевых крепких сигарет перебил запах носков стоявший в казарме. Я встал и пошел умываться. Исраэль уже сидел в заведенном грузовике на пассажирском месте, нахлобучив каску на голову. В кузове клевали носом караульные.


- Давай, кхм, поехали, Анаталий, кхм. Чем раньше начнем, тем раньше закончим.


Когда свежие караульные сидели по вышкам, а те, кого сменили на посту, лежали по койкам, мы с Исраэлем поехали проверять склады с оружием. Не пробрался ли террорист, не перекусил ли замок, не набил ли карманы патронами и гранатами? Конечно, нет. Но проверить надо. Так велит нам Устав. Исраэль никогда не нарушает устав. Не подумайте, что он выслуживается, нет, в его возрасте это уже бесполезно. Просто иначе он не может.

 

Мы старательно проверяем каждый замок, петляя меж складов на грузовике. Устав для Исраэля как святое писание для отрекшегося от мира монаха схимника. Как залитая светом тропинка в кромешной тьме. В свои сорок лет этот добродушный дегенерат с изрытым оспинами лицом и глазами жвачного животного, кажется существом лишенным собственной воли. Программой, биороботом, заводным солдатиком.

 

Я кручу баранку, а Исраэль светит в окно прожектором и кряхтит. Он все время кряхтит и не замечает этого. Мы почти не разговариваем. Я пытался с ним беседовать, и убедился, что это бесполезно. Исраэль отвечает односложно на любую вброшенную фразу и самое большее, чего можно добиться от него это Воробьянинское «Да, уж».


Этот прапор мне симпатичен, потому что беззлобен и терпелив. Его жалко презирать. Я силюсь представить его молодым. Не может быть, чтобы он был таким всегда! Что сломало его? Что сделало его ходячим трупом? Какая беда выжгла в нем душу, высушила мозг, набив освободившееся в черепе пространство параграфами Устава? Может несчастная любовь или тяжелое ранение? Ответа нет. Вместо ответа гул мотора, скрип рессор и рефлекторное кряхтение.


Наконец миссия окончена. Мой командир благодарит меня и отправляется в свою комнату. Я выпрыгиваю из машины, и по пути в казарму, заглядываю в дежурную. Там, на крохотном диванчике, нарушая инструкцию, лежа на спине, спит ефрейтор Татьяна — скуластая брюнетка лет двадцати. Она вполне привлекательна. Заметно косит на один глаз, но едва ли стоит вспоминать об этом теперь, когда она спит. Дыхание ее ровное, отрывистое шипение рации не тревожит юную защитницу земли обетованной.


Склонившись над ней, я кладу ладонь на проступающую под формой округлую грудь и легонько провожу большим пальцем по тому месту, где угадывается сосок. Дыхание девушки по-прежнему ровное, и я позволяю себе пошалить еще мгновенье.


Затем, уже на пороге, я оборачиваюсь и в полголоса задумчиво вопрошаю: «Что тебе сниться?».
- Крейсер Аврора, — внезапно отчётливо произносит Таня, не открывая глаз.


***


Утром наш муравейник снова пришел в движение. Тут и там сновали солдаты, вернувшиеся из увольнительной. Прапорщики, размашисто жестикулируя, отдавали приказания. Офицеры решительно распахивали двери кабинетов и служебных автомобилей, держа пухлые папки подмышкой. Вместе с суетой овладевшей миром вокруг, внутри меня проснулись недавние страхи. Все ещё стоял в ангаре изуродованный «Six». И прапорщики, заметившие мое состояние вчера, уже приступили к своим обязанностям.


Я поплелся в ремонтную часть. В это утро я работал с Эли. Я загонял машины на эстакаду, Эли осматривал их и назначал ремонт. Обычно веселый и общительный, сегодня старый прапор был молчалив и сдержан. Он нарочно не смотрел мне в глаза и говорил исключительно по делу.


Неужели он подал рапорт? Черт подери, неужели он меня заложил? Точно, так и есть. Теперь глаза прячет, гнида. Значит приятельские отношения, которые, как мне казалось, были у нас – миф, подделка. Тоже мне приятель. Он же выходец из Марокко. Они все в тайне ненавидят русских за то, что мы потеснили их с насиженных мест. Огромная эмиграция из развалившейся страны советов создала серьезную конкуренцию на израильском рынке труда. Многие старожилы потеряли хорошую работу. Такое не забывается.


Так я размышлял, отгоняя грузовик на стоянку, а когда вернулся, обнаружил, что Эли исчез. Я покрутился немного возле эстакады и сел в тени на бордюр покурить. Вдруг земля подо мной задрожала, и послышался протяжный рев. Я, было, подумал, что едет гусеничный транспортер, но тут из-за деревьев показался «Захлад».

 

Этих монстров сейчас в армии осталось не много. Едва ли больше сотни. Похожие машины можно видеть в кинохрониках Второй мировой. На них громыхали по просторам России солдаты вермахта. Это остроносый грузовик, задняя часть которого опирается на гусеницы. Круглые фары закреплены на передних крыльях, которые основательно выступают из кузова. Напоминает это чудо техники дракона, и черный дым, который валит из непрогретого дизеля, усиливает сходство со сказочным ящером.


За рулем ревущей махины сидел Эли Коэн. «Захлад» подкатил вплотную, и мне пришлось подвинуть ногу, чтобы она не оказалась под колесом.
- Залезай, поехали! – рявкнул безумный прапор из кабины.

 

Я обогнул длинный капот и, открыв дверцу из толстой стали, забрался внутрь. Внутри все тоже было стальное; руль, сидения, приборная панель, рычаги и тумблеры. Эли резко тронулся, и я схватился за дверь, чтобы не набить синяков. Сзади, в кузове грохотал двухметровый пластиковый короб, прикрепленный к полу машины практически вертикально.

 

Это «секретное оружие» порождение 60-ых годов. В то время в Секторе Газа были сильные волнения. Арабы бунтовали, забрасывали израильских солдат камнями. Самодельными пращами, они метали камни далеко и с поразительной точностью. Думаю, нет нужды пояснять, что случалось, если булыжник размером с кулак попадал солдату в голову.

 

Резиновых пуль тогда в Израиле не было. Когда «ЦАХАЛ» открывал огонь по демонстрантам, мировая общественность била в колокола – мол, как же так, палестинцы камушками швыряют, а в них из автоматического оружия палят?! И вот чья-то находчивая голова изобрела камнемёт. Едва из толпы начинали лететь камни, с израильской стороны подгоняли «Захлады», и через пару минут, на быстро пустеющую площадь обрушивался град камней.

 


Эли крутил неподатливый руль, молча глядя на дорогу. «На кой хрен он меня с собой взял?», — размышлял я. Мог бы и один движок погонять, если надо. Но Эли молчал, наматывая на кардан положенные мили, и я бросил попытки проникнуть в его замысел, и периодически подпрыгивая на стальном сидении раритетной техники, уставился в окно.

 

Постепенно, толи под влиянием выкуренного вчера, толи от природной моей мечтательности и философского настроя духа, представилась мне следующая картина. В необозримом холодном космосе среди скопления звезд, что зовется галактикой, вокруг одной из звезд вращается планета. На ней океан, разделенный исполинскими массивами материков, и на одном из них по тонкой ниточке асфальта, петляющей среди бурой пустыни, едут два мужика на бронированном грузовике. И не знают они, куда и зачем едут. И ехать им целую вечность, а вечность не исчисляется часами и минутами, а значит, самого времени не существует.

 

Но не тут-то было. Эли затормозил на обочине и я, зазевавшись, больно стукнулся коленом о дверную ручку.


- Давай, вылезай, — сказал Эли Коэн.


Я вышел из «Захлада», оторопело соображая, что происходит. Эли обошел машину, под ногами его хрустел гравий.


- Кидай камни в трубу.


- В трубу? – я вскинул брови и уставился на командира.


- Да, да, в трубу. Ну же, забрасывай!


Я начал горстями собирать гравий с земли и засыпать в люк, который открыл Эли на стенке пластикового короба.


- Еще, еще, не жалей, — подбадривал меня нестабильный прапор, скаля свои кривые зубы в бесноватой улыбке.


Когда на дне короба было сантиметров десять крупного гравия, Эли закрыл люк и, указав мне на черный металлический рычаг, скомандовал: «Пали!!!»


Я дернул рычаг и на дне трубы с бешеной скоростью прокрутился барабан с плоскими лопастями. Туча камней взмыла в воздух и, с хорошей кучностью пролетев метров пятьдесят, ухнула на шиферную крышу небольшого склада. Раздался грохот и во все стороны полетели осколки шифера. Я выдохнул.


- Сматываемся, — шепнул Эли, скорчив комичную гримасу испуга, и первым запрыгнул в грузовик.


***


Прошла неделя, и страхи мои немного улеглись. Ничего не происходило. Траву я не курил и исправно поглощал лимоны. Считалось, что лимонная кислота выводит из мочи следы употребления марихуаны. Черт его знает, правда это или нет, но когда солдаты ожидают проверок военной полиции, запас лимонов на кухне всегда резко сокращается.


Как-то раз перед обедом я заметил на вершине песчаного холма знакомый силуэт. Это был Миша, он стоял, курил и смотрел куда-то перед собой. Я забрался на холм и встал рядом. Я увидел, внизу возле ангара, грузовик с манипулятором и еще один больше размером с платформой для перевозки транспорта. Металлическая рука с магнитом вместо кисти грубо хватала джипы типа «Six» и швыряла их на платформу большого грузовика. «Приказ о списании прошёл» — не веря своим глазам, понял я, — «в утиль увозят».


- Миш, как дела у левой ноги?


- Идем есть, — улыбнулся он, и вприпрыжку засеменил вниз по склону.

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

25899386_m.jpg

 

Глазами советских медсестёр

 

 

porosenka.net

 

 

"Только остановимся... Поставим госпиталь, загрузят нас ранеными, и тут - приказ: эвакуироваться. Раненых кого погрузим, а кого - нет. Не хватает машин. Нас торопят: "Оставляйте. Уходите сами".

 

Ты собираешься, они на тебя смотрят. Провожают глазами. В их взглядах все: смирение, обида... Просят: "Братцы! Сестрички! Не оставляйте нас немцам. Пристрелите". Такая печаль! Такая печаль!!! Кто может подняться, тот идет с нами. Не может - лежит. И ты никому из них уже не в силах помочь, боишься глаза поднять... Молодая была, плачу-плачу...


Когда уже наступали, мы ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали. И я одно время с ними работала. Привыкну, перевязываю, как будто ничего. А как вспомню сорок первый год, как своих раненых оставляли и что они с ними... Как они с ними... Мы видели... Кажется, ни к одному больше не подойду... А назавтра иду и перевязываю..."


"В моей палате лежали двое... Лежали - немец и наш обожженный танкист. Я захожу к ним:
- Как себя чувствуете?


- Я хорошо, - отвечает наш танкист. - А этот плохо.


- Это же фашист...


- Нет, я ничего, а ему плохо.

Уже они не враги, а люди, просто два раненых человека рядом лежат. Между ними появляется человеческое. Не раз наблюдала, как это быстро происходило..."
........................
"А нам привезли на перевязку эсэсовцев... Эсэсовских офицеров.
Подходит ко мне сестричка:
- Как мы их будем перевязывать? Рвать или нормально?


- Нормально. Это раненые...


И мы их перевязывали нормально. Двое потом убежали. Их поймали, и чтобы они не убежали еще раз, я им пуговки обрезала на кальсонах..."


Наталья Ивановна Сергеева, рядовая, санитарка


"Вот не скажу, где это было... В каком месте... Один раз человек двести раненых в сарае, а я одна. Раненых доставляли прямо с поля боя, очень много. Было это в какой-то деревне... Ну, не помню, столько лет прошло... Помню, что четыре дня я не спала, не присела, каждый кричал: "Сестра! Сестренка! Помоги, миленькая!" Я бегала от одного к другому, и один раз споткнулась и упала, и тут же уснула.


Проснулась от крика, командир, молоденький лейтенант, тоже раненый, приподнялся на здоровый бок и кричал: "Молчать! Молчать, я приказываю!" Он понял, что я без сил, а все зовут, им больно: "Сестра! Сестричка!" Я как вскочила, как побежала - не знаю куда, чего. И тогда я первый раз, как попала на фронт, заплакала.


И вот... Никогда не знаешь своего сердца. Зимой вели мимо нашей части пленных немецких солдат. Шли они замерзшие, с рваными одеялами на голове, прожженными шинелями. А мороз такой, что птицы на лету падали. Птицы замерзали. В этой колонне шел один солдат... Мальчик... У него на лице замерзли слезы... А я везла на тачке хлеб в столовую. Он глаз отвести не может от этой тачки, меня не видит, только эту тачку. Хлеб... Хлеб... Я беру и отламываю от одной буханки и даю ему. Он берет... Берет и не верит. Не верит... Не верит!


Я была счастлива... Я была счастлива, что не могу ненавидеть. Я сама себе тогда удивилась..."


Тамара Степановна Умнягина, гвардии младший сержант, санинструктор


"Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу - оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута.

 

И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а...

 

Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... "


Ольга Васильевна Корж, санинструктор кавалерийского эскадрона


"Мы заняли большую деревню. Дворов триста. И там был оставлен немецкий госпиталь. В здании местной больницы. Первое, что я увидела: во дворе вырыта большая яма, и часть больных лежит расстрелянная - перед уходом немцы сами расстреляли своих раненых. Они, видно, решили, что мы это будем делать. Поступим так, как они поступали с нашими ранеными. Только одна палата осталась, до этих, видно, не дошли, не успели, а может, бросили, потому что они все были без ног.


Когда мы вошли к ним в палату, они с ненавистью смотрели на нас: видно, думали, что пришли их убивать. Переводчик сказал, что мы раненых не убиваем, а лечим. Тогда один даже стал требовать: мол, они три дня ничего не ели, их три дня не перевязывали. Я посмотрела - действительно, это был ужас. Их давно не смотрел врач. Раны загноились, бинты вросли в тело.


- И вам их было жалко?


- Я не могу назвать то, что испытывала тогда, жалостью, жалость - это все-таки сочувствие. Его я не испытывала. Это другое... У нас был такой случай... Один солдат ударил пленного... Так вот мне это казалось невозможным, и я заступилась, хотя я понимала... Это у него крик души... Он меня знал, он был, конечно, старше, выругался. Но не стал больше бить... А крыл меня матом:
"Ты забыла, ё... мать! Ты забыла, как они... ё... мать..."Я ничего не забыла, я помнила те сапоги... Когда немцы выставили перед своими траншеями ряды сапог с отрезанными ногами. Это было зимой, они стояли, как колья... Эти сапоги... Все, что мы увидели от наших товарищей... Что осталось...


Помню, как пришли к нам на помощь моряки... И многие из них подорвались на минах, мы наткнулись на большие минные поля. Эти моряки, они лежали долго. Лежали на солнце... Трупы вздулись, и из-за тельняшек казалось, что это арбузы. Большие арбузы на большом поле. Гигантские.


Я не забыла, я ничего не забыла. Но я не могла бы ударить пленного, хотя бы потому, что он уже беззащитен. Вот это каждый решал для себя, и это было важно".


Зинаида Васильевна Корж (сестра Ольги Васильевны Корж) также санинструктор кавалерийского эскадрона:
"В бою под Будапештом. Это была зима... И я тащила, значит, сержанта раненого, командира расчета пулеметного. Сама я была одета в брюки и телогрейку, на мне шапка-ушанка. Тащу и вижу: черный снег такой... Обугленный... Я поняла, что это глубокая воронка, то, что мне и надо.

 

Спускаюсь в эту воронку, а там кто-то живой - я чувствую, что живой, и скрежет какого-то железа... Поворачиваюсь, а немецкий офицер раненый, в ноги раненый, лежит, и автомат на меня наставил.

 

А у меня волосы из-под шапки выбились, сумка санитарная через плечо и на ней красный крест. Когда я повернулась, он увидел мое лицо, понял, что - это девушка и вот так: "Ха-а-а!" У него, значит, нервное напряжение спало, и он этот автомат отбросил. Ему безразлично стало...


И мы втроем в одной воронке - наш раненый, я и этот немец. Воронка маленькая, ноги у нас вместе. Я вся в их крови, кровь наша смешалась. У немца огромные такие глаза, и он смотрит на меня этими глазами: что я буду делать? Фашист проклятый! Автомат он отбросил сразу, понимаете? Эту сцену... Наш раненый не соображает, в чем дело, за пистолет хватается... То тянется и задушить немца хочет... А тот на меня смотрит... Я эти глаза и сейчас помню...

 

Перевязываю нашего, а тот лежит в крови, он истекает кровью, одна нога у него перебита совсем. Еще немного, и он умрет. Хорошо это понимаю. И, не окончив перевязывать нашего раненого, разрываю ему, этому немцу, одежду, перевязываю его и накладываю жгут. А потом уже опять возвращаюсь к своему. Немец говорит: "Гут. Гут". Только это слово повторяет. Наш раненый, пока не потерял сознание, что-то мне кричал... Грозил... Я гладила его, успокаивала. Пришла санитарная линейка, вытащила их обоих... И погрузила. Немца тоже. Понимаете?"


Лилия Михайловна Бутко, хирургическая медсестра


"Жалею... Я не выполнила одну просьбу...
Привезли в наш госпиталь одного немецкого раненого. Мне кажется, это был летчик. У него было перебито бедро, и началась гангрена. Какая-то взяла меня жалость. Лежит и молчит.


Я немного немецкий язык понимала. Спрашиваю его:
- Пить дать?


- Нет.


Раненые знали, что в палате немецкий раненый. Он отдельно лежал.


Я иду, они возмущаются:
- Так вы врагу воду несете?


- Он умирает... Я должна ему помочь...


Нога вся у него синяя, ничего уже нельзя сделать. Заражение моментально сжирает человека, человек сгорает за сутки.


Даю я ему воду, а он на меня смотрит и вдруг говорит:
- Гитлер капут!


А это сорок второй год. Мы под Харьковом в окружении.


Я спрашиваю:
- Почему?


- Гитлер капут!


Тогда я ему в ответ:
- Это ты так думаешь и говоришь сейчас, потому что ты здесь лежишь. А там вы убиваете...


Он:
- Я не стрелял, я не убивал. Меня заставили. Но я не стрелял...


- Все так оправдываются, когда в плен попадают.


И вдруг он меня просит:
- Я очень... очень... прошу фрау... - и дает мне пакет фотографий. Показывает, что вот его мама, он, его братья, сестры... Красивая такая фотография. На обратной стороне он пишет адрес: - Вы будете там. Будете! - И это говорил немец в сорок втором году под Харьковом. - Так вы бросьте, пожалуйста, это в почтовый ящик.


Он написал адрес на одной фотографии, а там был полный конверт. И я эти фотографии долго с собой возила. Переживала, когда при сильной бомбежке я их потеряла. Конверт пропал, когда мы уже вошли в Германию.."


Нина Васильевна Ильинская, медсестра


"Помню бой...
В том бою мы захватили очень много немецких пленных. Были среди них раненые. Мы перевязывали их, они стонали, как наши ребята. А жара... Жарища! Нашли чайник, дали попить. Место открытое. Нас обстреливают. Приказ: срочно окопаться, сделать маскировку.


Мы стали копать окопы. Немцы смотрят. Им объяснили: мол, помогите копать, давайте работать. Они, когда поняли, что мы от них хотим, с ужасом на нас оглядывались, они так поняли, что, когда выкопают ямы, мы их поставим у этих ям и расстреляем. Они ожидали... Надо было видеть, с каким ужасом они копали... Их лица...


А когда увидели, что мы их перевязали, напоили водичкой и в окопы, которые они вырыли, сказали им прятаться, они не могли в себя прийти, они растерялись... Один немец заплакал... Это был немолодой человек, он плакал и ни от кого не прятал свои слезы..."


Вера Иосифовна Хорева, военный хирург


"Война кончалась...
Вызывает замполит:
- Вера Иосифовна, придется вам работать с немецкими ранеными.


А у меня к этому времени уже были убиты два брата.
- Не буду.


- Но, понимаете, надо.


- Я не способна: у меня погибли два брата, я видеть их не могу, я готова их резать, а не лечить. Поймите же меня...


- Это приказ.


- Раз приказ, тогда я подчиняюсь. Я военный человек.


Я лечила этих раненых, делала все, что надо, но мне было трудно. Притрагиваться к ним, облегчать боль. Тогда я нашла у себя первые седые волосы. Именно тогда. Я им делала все: оперировала, кормила, обезболивала, - все как положено.

 

Одно только я не могла делать - это вечерний обход. Утром ты перевязываешь раненого, слушаешь пульс, одним словом, действуешь, как медик, а во время вечернего обхода надо поговорить с больными, спросить, как они себя чувствуют. Есть ли поправка. Вот этого я не могла. Перевязать, прооперировать - могла, а говорить с ними - нет. Я так и замполита сразу предупредила:
- Вечернего обхода я делать им не буду..."


Екатерина Петровна Шалыгина, медсестра


"В Германии... В наших госпиталях уже появилось много немецких раненых...
Помню своего первого немецкого раненого. У него началась гангрена, ему ампутировали ногу... И он лежал в моей палате...


Вечером мне говорят:
- Катя, иди посмотри своего немца.


Я пошла. Может, кровотечение или что. Он проснулся, лежит.
Температуры нет, ничего.


Он так смотрит-смотрит, потом вытаскивает маленький такой пистолетик:
- На...


Он говорит по-немецки, я уже не помню, но я поняла, насколько хватило запаса школьных уроков.


- На... - говорит, - я хотел вас убивать, но теперь ты убей меня.


Вроде того, что его спасли. Он нас убивал, а мы его спасли. А я не могу сказать ему правду, что он умирает...
Ухожу из палаты и неожиданно замечаю у себя слезы..."

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

158c01b.jpg

 

Случайности

 

 

porosenka.net

 

 

Серёжа, здоровый до безобразия амбал, обвинил свою красавицу и умницу жену Леночку в бл@дстве и пошёл к маме. Тем временем компания из 5-ти человек на 2-х машинах проезжала мимо Сережиного дома на рыбалку. Увидев Серёжу, предложили поехать с ними (все знакомы с детства). Серёжа решил поехать на своей машине.


Приехав на место компания из 5+1 (Сережа) упилась в усмерть, искупалась и вырубилась. Ночью проснулся Сережа. В затуманеном алкоголем мозгу мелькнула мысль: "Ленка там одна, надо проверить, а не с любовником ли..?"

Не найдя ключи и шмотки в темноте, Сережа отправился домой в трусах и пешком.


К утру 20 км. были позади и Серёжа явился домой (микрорайон стоит на самой окраине города). Ленка открыла дверь и пошла спать дальше. Мучаясь с похмелья, Сережа оделся и пошёл выпить пива, и купить сигарет.


Тем временем проснулись рыбаки. Серёжи среди них не было. Была машина, одежда, обувь, а Сережи не было. Последнее что все помнили - было купание. "Утонул", - решили друзья и стали искать тело Серёжи.

Двоих отправили сообщить страшную весть родной жене Леночке. Когда чёрные вестники прибыли на место, Леночка уже встала и собиралась в магазин.

 

Зайдя в квартиру, Саша не стал ходить вокруг да около, а прямо сказал Леночке, что Серёжа трагически погиб. Леночка, видевшая любимого два часа назад, решила, что он попал под машину только что и упала в обморок..


- Чего стоишь, бегом за скорой! - заорал Саша Юре и потащил Леночку на диван.


Скорая помощь в этом же доме на первом этаже - легче добежать, чем звонить. Юра побежал по лестнице, так как лифт был занят. Это ехал домой Серёжа.


Тем временем Саша дотащил Леночку до дивана и решил сделать ей искусственное дыхание (ну что-то же надо делать!). Разорвал на ней блузку и приступил как умел.


Тем временем Сережа, хорошо опохмелившийся, зашёл в квартиру..

 

Скорая пригодилась всем. Больше Сережу на рыбалку мы не берём.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

25904252_m.jpg

 

Ноги

 

 

о. Неграмотный

 

 

Ноги - самая мистическая часть женщины.

Женщина идет по улице. Вообще то она не просто идет. Это мужчина передвигается на своих нижних конечностях из пункта А в пункт Б, а женщина всегда танцует. Ее походка, движение ее ног, бедер всегда некий мэссидж. Самка мотылька разговаривает с самцами на гипнотическом языке феромонов, женщина манипулирует мужчиной, скрещивая и разводя ноги. Цокают женские каблуки по мостовой. Дьявольские копытца. Цок – острый как стилет звук проникает в черепную коробку мужчины, цок – мужчина вертит головой определяя направление звука. Цок-цок–цок – простая и сильная мелодия, запускающая целый ряд древних охотничьих инстинктов – увидеть, преследовать, услышать запах, прикоснуться, обладать.

Ноги - самая мистическая часть женщины.

Цок-цок-цок - это язык женских ног, это магия, бэтманы выглядывают из окон бэтманмобилей, из подворотен, свешиваются гроздьями через подоконники. Расстегнув ворот белой рубашки бэтман смотрит на ноги женщины, используя инфракрасное зрение. У бэтманов электричество на перепонках между пальцев, у бэтманов электричество в штанах, у бэтманов годовой абонемент в атлетический зал, но что значит все железо бэтманов против магии женских ног? Траектория полета бэтмана всегда заканчивается у женских ног.

Ноги - самая мистическая часть женщины.

Крыло бэтмана сломано, глазами красными от злости бэтман наблюдает женский педикюр у своего горла, перепонки между пальцев бэтмана пробиты женским каблуком, адамово яблоко бэтмана раздавлено розовой женской пяткой. Женщина режет мощную крылатую тушу бэтмана на меха, женщина пляшет танец победы. Ноги женщины удлиняются, растут, женщина упирается затылком в небо, но ноги ее остаются на земле. Женщина переламывается в пояснице как кошка и опрокидывается за горизонт, торс женщины плавает среди пьяных фиолетовых небес №7, а ноги женщины бесконечно длинны, ногами она стоит на земле. Пальцами ног она продолжает удерживать обескровленные останки бэтмана, ногтевые пластинки пальцев ног женщины окрашены глубоко красным цветом.

Ноги - самая мистическая часть женщины.

Я пишу эти строки и наблюдаю ноги нашей сотрудницы за соседним столом. Она обута в открытые сандалии по типу греческих. Породистые щиколотки перетянуты кожаными ремешками. У нее на лбу написано «МИНЯ ЗАВУТ БАРБИ», она простушка, но ее ногтевые пластинки окрашены в глубокий кроваво-красный цвет. Ее ноги самая умная часть ее тела, ее ноги разговаривают со мной. Время от времени она бессознательно шевелит пальцами ног и тогда я получаю небольшой статический разряд, мое восприятие болезненно искажается, по стеклу моего монитора пробегает легкая рябь. У кофе привкус электролита. Я встаю из-за компьютера и, расстегиваю воротник рубашки. Я достаю из ящика стола дурацкий плащ и полетную карту. К моему старомодному летному шлему пришиты острые пластиковые уши. Я – бэтман.

Ноги - самая мистическая часть женщины.

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

25927917_m.jpg

 

Чудо или мистика?

 

 

Ракетчик

 

 

Спросили тут меня намедни, не случалось ли со мной чего-нибудь мистическое? Я задумался, стал вспоминать, и не вспомнил ничего. Чудеса - да. Чудеса случались, и довольно часто. А вот насчет мистики - нет, не припомню.


- А чудо - это разве не мистика? - опять спрашивают меня.


- Нет, конечно. Чудо, оно и есть чудо. А мистика... Откуда ж я знаю, если она со мной не случалась никогда?


- А как же ты тогда различаешь, чудо это или мистика?

 


..Я задумался. Вот когда с тобой происходит что-то необычное, ты сразу понимаешь, что это такое, чудо это или не чудо. А вот так просто объяснить... Даже не знаю. Ну, наверное, так. Чудо - это что-то обязательно хорошее, от бога, светлое, доброе. А вся прочая непонятная поебень - это мистика.


Ну, вот например: гулял я однажды рано утром по Ваганькову.
А и ничего странного. Я тогда в Москве ещё не жил, а приезжал по делам. А в Москве все дела начинаются часов с десяти. А поезд приходит в шесть. Ну, и куда провинциалу в такую рань податься? Вот как только метро откроется, я вещи в багаж, и на Ваганьково. Всё остальное-то всё равно закрыто.

А в семь утра на Ваганьково хорошо. Тихо. Нет никого. Только собаки выскочат, которые там у сторожки живут, посмотреть, кто пришёл. Я им сахар из кармана достану, этот, который раньше в поезде к чаю давали, аэрофлотовский, две грудки в упаковке. Я чаю-то много пью, но без сахара. Так что сахара у меня полный карман. Разломлю упаковки, собак угощу по очереди, и иду себе гулять тихонько.


И вот в тот раз. У Высоцкого постоял, потом пошёл к Енгибарову. Как обычно. И вот у Енгибарова-то, у могилки, потерял рубль. Я почему знаю, что у Енгибарова? Я когда сахар собакам доставал - рубль был. Я его выронил случайно и сунул в карман, где сигареты. Еще подумал: "Обязательно потеряю рубль". Как в воду глядел.


А у меня с собой и было-то в двух карманах: сигареты, рубль и два пятака из метрошного автомата. Всё остальное в камере. Рубль и тот - так, на всякий случай. Куда в семь утра тратить-то? Провинциалу в Москве с пустыми карманами как-то спокойнее. А паспортов тогда с собой ещё не носили.


Вот, значит, я у Енгибарова постоял, покурил, а пропажу рубля уже у Есенина обнаружил. Когда второй раз закуривал. Значит, у той могилки и обронил, как пачку доставал. Больше никак.


И вот я помню, совсем не расстроился. Денег ведь всегда жалко? А тут я чего-то подумал так. Могилка Енгибарова же не на центральной аллее. Значит, туда случайный человек не забредёт. А только если кто специально пойдёт. А плохой человек к Енгибарову не пойдёт. Плохие люди вообще не знают, кто это такой. Ну, а найдёт хороший человек в семь утра мой рубль? Кому от этого хуже?


Может, конечно, это я так себя успокаивал. А с другой стороны, если бы я расстроился из-за этого рубля, я бы сразу пошёл обратно посмотреть. Народу-то нет никого. Но я еще у Есенина постоял, покурил, и дальше уж пошёл. К Далю, мимо колумбария, к Миронову, к другим хорошим людям...


А на обратном пути, это уж часа через полтора-два, дай, думаю, всё-таки зайду, гляну. И точно. Издали ещё вижу - лежит мой рубль. Ну надо же. Я ещё оглянулся так, нет ли кого поблизости. Всё ж таки хоть и свой рубль, а как-то неудобно. И я так неспеша, типа гуляю, подошёл, на памятник смотрю, а сам быстренько воровато присел, как Вицин в кино, рубль свой хвать не глядя, и в карман.


И пошел. А у самого аж уши от стыда горят. Так стыдно свой рубль поднимать. А время-то уж смотрю - ого! На кладбище время вообще незаметно летит. Надо, думаю, позвонить туда, куда я по делам-то приехал. А там как раз у кладбища, за воротами, автоматы, две штуки.


А у меня двушки нет. Вот беда. Где, думаю, двушку бы взять? А тут мужик какой-то мимо идёт. Я говорю: "Мужик, дай двушку, позвонить очень надо. Я тебе пятак дам".

 

И руку в карман, и вытаскиваю горстью всё что там есть - сигареты, рубль этот сверху скомканный и два пятака. Ну, что бы показать, что я, мол, не просто так попрошайничаю, что действительно у меня есть. И пятак-то мужику протягиваю.

 

Мужик говорит:  - Не нужен мне твой пятак. У меня свой пятак есть. Сигаретку дай лучше. ..Чья прима?

 

- Ярославская.

 

- Приезжий, значит.

 

- Почему это приезжий?..

 

- На лбу у тебя написано! Нету у нас ярославской примы. Не продают.


Мужик сигаретку взял, прикурил, затянулся, вкус распробовал, кивнул, и даёт мне двушку. Я ему опять свой пятак. Мужик говорит: - Эх, деревня. Соль, спички, и двушку - не одалживают. Так дают. Без возврата.

 

И пошёл.

 

А я про соль-то со спичками всегда знал. А про двушку откуда? Если я таксофон первый раз в Москве только и увидел?

 

А мужик ещё мне так через плечо: - Смотри, деньги не потеряй, деревня. Аккуратнее тут с такими деньгами-то надо. Это ж не рупь!


Я не понял, в руку-то глядь, а в руке, на пачке сигарет, под большим пальцем, точно не рубль. Разворачиваю - пятьдесят рублей одной бумажкой. Ну ни фига-ж себе! Вот так чудеса!!!
Представляете?

 

И тут происходит второе чудо. Звоню, куда надо. А мне говорят: извини, дорогой. Тут у нас такая фигня, форс мажор. Короче - никаких дел. Оба-на! И ехать уже никуда не надо. Представляете? А впереди ещё целый день в Москве. Красота-а-аа!


Ну и поехал к друзьям на Арбат пять червонцев пропивать. А как? Дедка наказывал: найдешь деньги - пропей! Хотя тут ситуация двоякая. С одной стороны: вроде и не нашёл. Это ведь мой рубль был. Уж как он в пятьдесят превратился - неважно. Чудо, оно на то и чудо, что недоступно простому пониманию. С другой стороны: не было ведь их у меня до этого - значит, не мои. Или отдай, или пропей.


Д-а-аа... На пять червонцев в те годы можно было хорошо погулять. С другой стороны, нет таких денег, которые нельзя было бы в один день пропить с хорошими людьми на Арбате. Ныне, присно, и во веки веков. Аминь.


Ну и погуляли. Вечером меня без билета к знакомому проводнику загрузили как чурку, дали ему денег, водки, наказали разбудить, опохмелить и ссадить где положено. Ну и гостинцев с собой, конечно. Колбаса там, апельсины, Явы два блока, конфеты в коробках. Потому что ты мог быть последним разъебаем и пьяницей, и приехать домой без штанов. Но приехать из Москвы без гостинцев... Такого даже и представить нельзя было.


Ну вот и скажите, вот то, что мой рубль обернулся полтинником - не чудо? Чудо. Как есть самое настоящее. А вот если бы другая ситуация? Если бы, к примеру, мои пятьдесят рублей превратились каким-то образом в рубль? А? А вот это как раз и была бы самая что ни на есть мистика.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

25932850_m.jpg

 

Вот так становятся гинекологами!

 

 

porosenka.net

 

 

Моя карьера в гинекологии началась с одного интересного случая, о котором я, мои уважаемые читатели, и хочу вам поведать.


Был я тогда, в 1995 году, студентом четвертого курса в Первом Питерском ЛМИ. Моя мечта стать гинекологом рассыпалась на глазах - чтобы попасть на акушерско-гинекологический поток (субординатуру) надо было либо платить денежку кому надо, либо иметь такие знакомства с кем надо, чтобы одного телефонного звонка было достаточно для зачисления.

 

Либо нужно было так понравиться профессору Новикову или доценту Яковлеву, чтобы они пропиарили тебя заведующему кафедрой, убедив его в том, что такое юное дарование как ты, просто необходимо кафедре, гинекологии и науке в целом.


Задача была совершенно невыполнимая. Денег и знакомств не было. Понравиться доценту Славе Яковлеву было еще труднее.


Он был бог оперативной гинекологии. Демон операционной и последняя инстанция в случаях , когда профессора и академики, внезапно покрывшись мелкими капельками пота орали "Слава! Мойся! У нас кровотечение!"

Слава мылся, неторопливо вразвалочку подходил к столу и решал проблему.


Худощавый, невысокий с пронзительным взглядом и бородкой клинышком он мне всегда напоминал Джонни Деппа, если последнему накинуть еще лет пятнадцать. В операционной он не делал ни одного лишнего движения и не произносил ни одного лишнего слова. Его неторопливая манера оперировать вызывала у меня абсолютно щенячий восторг. Это было состояние близкое к тому, когда я, будучи шестилетним мальчиком, утром первого января нашёл под елкой настоящую игрушечную железную дорогу.


Каждое слово, тихо произнесенное им, весило примерно двести килограммов. Медсестры боготворили и боялись Славу Яковлева, все пациентки от шестнадцатилетних школьниц до тридцатипятилетних бизнес-леди и шестьдесятилетних заведующих овощебазами были тайно влюблены в Славу Яковлева.

 

При слове "Обход доцента Яковлева" каждый вторник, в 10-00 все без исключения пациентки отделения лежали в кроватях, без трусов, в полном макияже и источали сильнейшие парфюмерные ароматы, варьировавшие от "Диора" и "Дживанши" до "Красной Москвы" от смеси которых у анестезиолога Елены Иванны Сысоеой начиналась мигрень.


Интересно заметить, что в другие дни, когда обход делали другие доктора, включая профессора Новикова, ничего подобного не происходило. Жополизов он не выносил, блатных ужасно гнобил, любимчиков не терпел и подкатить к нему на хромой козе не представлялось возможным.

 

Но ходили легенды, что если понравиться Славе Яковлеву, то он не только научит тебя божественно оперировать, но и возьмёт на субспециализацию, что и было, собственно, пределом мечтаний.


Я устроился работать санитаром оперблока на отделение оперативной гинекологии.
Специально. Чтобы быть ближе к мечте. Мой оперблок блестел, как флагманский фрегат накануне императорского смотра. Я драил его с остервенением, и маленькая надежда, что Божественный Слава Яковлев обратит на меня внимание не давала мне покоя.

 

Однажды Слава Яковлев, проходя по оперблоку похвалил старшую операционную сестру за идеальную чистоту. "Оперблок - гордость отделения" - сказал он ей своими двухсоткилограммовыми словами. Та тут же состроила глазки и зардевшись, промурлыкала "Стараемся, Владислав Геннадьевич!"

Обидно было до слез. Но ничего не поделаешь.


И тут, в одно из ночных дежурств, произошло нечто, что сблизило меня с Великим И Ужасным навсегда.


К нам поступила женщина с острым животом и 30-ти недельной маточной беременностью. Ужасная боль в животе, рвота, электролитные нарушения, сдвиг лейкоцитов влево, ничего не понятно......


Позвали хирургов... хирурги сказали - "Резать, к чортовой матери, не дожидаясь перитонита!"

Так как тётенька беременная, приняли решение оперировать в гинегологической операционной.


Тут я сделаю небольшое отступление. Есть "чистые" операционные, а есть "грязные".

В "чистых", как правило, не выполняются гнойные операции и операции связанные с разрезами кишки. Наша гинекологическая операционная была как раз "Чистая", но так как случай был экстраординарный решили использовать именно её.


Так вот, час ночи. Два хирурга оперируют женщину, Слава Яковлев в ослепительно белом операционном халате стоит наблюдает, готовый прийти на помощь хирургам.

 

Я, в не менее ослепительно-белом халате, гордым санитаром стою на подхвате на случай "Дай-подай-принеси".


Вскрывают брюшную полость. Аппендикс в норме. Желчный пузырь не воспален. Огромная раздутая кишка, заполненная каловыми массами. Феноменальным количеством каловых масс. Кишечная непроходимость. Ни перекрута, ни перегиба, ни ущемления кишки так и не нашли.

 

Хирурги переглядываются. Стало быть - функциональная непроходимость.
Значит, оперировать кишку не надо. Хирурги принимают решение эвакуировать каловые массы через прямую кишку. Живот зашивают.


Хирурги просят шланг и вакуумный отсос.

Слава Яковлев обращается ко мне: - Молодой человек, принесите шланг и отсос.


Я срываюсь выполнять приказ, но оказалось, что в гинекологической операционной есть только шланги узкого диаметра. Я приношу шланг диаметром в 1 см. Шланг вставляют в попу - включают вакуум. Первые два килограмма каловых масс поступают в контейнер.


Слава Яковлев явно раздражен - такого количества говна в этой "Чистой" операционной ещё не было!


Тем временем с хирургического отделения подогнали шланг большего калибра и эпопея с эвакуацией каловых масс продолжалась.


Внезапно процесс остановился. Произошла закупорка шланга. Доцент Яковлев вращая глазами поручает мне прочистить шланг. Я иду к крану, где моются инструменты, начинаю мыть шланг, пытаясь вытряхнуть из него говно.


Вдруг чую за спиной - САМ.
- Твою мать, что ты его трясёшь!? Это же чистая операционная!


- Так больше негде, Владислав Геннадьевич!


- Знаю, что негде! Дай я сам!


Яковлев берёт шланг, ловким движением вставляет его в патрубок крана и нервно открывает воду. Происходит взрыв. Все вокруг в говне. Я - в ослепительно коричнево-белом халате, белые стены предоперационной - в коричневую крапинку, доцент Яковлев - вообще весь в говне, включая бородку клинышком. То есть абсолютно всё покрыто фрагментами говна.


Доцент Яковлев посмотрел на меня, на себя в зеркало. Зачем-то спросил как меня зовут и скомандовал: - В душ, бл@дь!


После душа я и доцент Яковлев, вновь в ослепительно белом белье заняли исходные позиции.
После эвакуации еще 5 кг каловых масс возник дефицит тары. Все пять литровых контейнеров вакуумного отсоса были заполнены говном. Тары не хватало.

 

Было принято решение использовать вакуум по открытому контуру с привлечением подручной посуды. Каловые массы складировались в тазики, кастрюльки и прочую посуду, найденную в оперблоке.


Вонь стояла невыносимая. Создавалось впечатление "Говенного апокалипсиса". Когда процесс эвакуации каловых масс закончился, в операционной осталось совсем мало людей, да и те, время от времени, выходили "подышать".


Говно было везде. На полу, на стенах, на потолке. Чистая операционная, гордость отделения, превратилась в пещеру из говна. А я был её почетным Али-Бабой.


Пациентку увезли выздоравливать, хирурги, привычные к говну, с флегматичным видом удалились восвояси. Остались двое: я и Слава Яковлев. Он - потому что заведующий отделением, а я - потому что кто-то должен был убирать все это дерьмо.


- Денис, посыпь всё хлоркой и иди спать, - сказал Слава Яковлев. Голос его дрожал. - П#здец операционной! Все плановые операции на завтра отменить ! Завтра вызовем дезинфекцию.

 

На утро, зайдя в операционную, я обнаружил, что кучки говна засыпанные хлоркой превратилось в некие сталактиты. То есть, окаменели.
Но это была уже не моя проблема. Дежурство закончилось.


С тех пор Слава Яковлев стал замечать меня. Он первым здоровался со мной в корридоре (на зависть интернам!).


Мы вместе ходили курить к нему в кабинет, где он рассказывал байки и однажды даже научил меня вязать хирургические узлы.


Позже, через год, на экзамене по акушерству и гинекологии, который я сдал на "отлично", он подмигнул мне и спросил, не хочу ли я продолжить обучение по специальности на кафедре.


Так я стал гинекологом. И учеником Славы Яковлева. Благодаря каловым массам, конечно же...    

 

 

Edited by KPOT
  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

25932928_m.jpg

 

Зверьки

 

 

ГринВИЧ

 

 

1.
Самым теплым в вагончике был телевизор.
- Зачем грустный, дядя Тахир? Что русские делают, зачем зимой плавают?


- Байрам у урусов.


- Много байрам, да? Сегодня какой?


- Крещенение.


- Про собаки детей, а?


- Крещенение. Они Бога помыли, крестик надели, стали сильно русский.

Нет, не держал вагончик тепла. Еда неожиданно кончилась, к вечеру появился хозяин, хлеба не дал и в дом не пустил.


- Завтра оттепель, ночь продержитесь, продукты с утра привезу.
Сплюнул в снег — «зверьки, бля» – и уехал.

Рустам был не очень голодный. Главное, чтобы чай был.
- В лед плавают русский, – опять удивился, — и деты тоже, и женщины. Им тепло потом? Собаки не будут плавать, холодно!


- Собаки водки не пьют, — неохотно сказал бригадир, — иди на двор. Чаю много пьешь, ночью ходишь, дверь туда, холод сюда. Сейчас иди, Рустам.


Телевизор старался, показывал: из проруби со страшным лицом карабкалась очень холодная женщина, чья-то рука поднесла ей к лицу микрофон, женщина захрипела в него: «ыии… ыыи». Больше спрашивать не захотели, а показали волосатый живот, с красивым железным крестом – колыхнувшись в экране, хозяин его закричал: хорошо! Хорошо!

- Ай, ай, — удивился Рустам. – Когда много водки, тепло?

- Иди гуляй, Рустам, закрывать будем, спать надо. Гуляй, приходи быстро, иди, иди.

Хороший дядя Тахир, вот как Рустам думает; если бы не дядя, шел бы джигит по скользкой дороге и плакал про деньги, которые на билет приберёг. Не поехал домой — потерял две зелёных бумажки, трубочкой, в папиросной пачке. Знает: украли, но плохое думать нельзя, чтобы о тебе тоже плохое не думали. Потерял, ничего не поделаешь, на все воля Аллаха.


Остальные деньги, за лето заработанные, он домой до того отослал. К наврузу приедет, ничего страшного, везунчик Рустам.


Дядя Тахир его пожалел? Пожалел. Взял в бригаду, у него-то всегда дело есть, он среди урусов с детства, все их дела понимает, богатых людей знает и даже зимой работу находит. Большой человек, уважаемый бригадир.

В куртку синюю, как у дорожных рабочих, с оранжевой вставкой на половину спины завернулся Рустам. Побежал, скользя, к кирпичной громаде, большому дворцу: хожатхона там сбоку, для садовника и работников — сильно холодно там, но зато чисто, красиво. Сейчас, сейчас буду, уважаемый дядя Тахир.

2.
Мне бы с этим к кому-то хорошему надо… кому доверяю, люблю. Потом решил – не буду грузить, тем более женщины. Люди мы русские, у нас исповедаться хоть бы даже и дереву можно, главное, чтобы доза, доза была подходящая. А не выйдет сеанса, так можно и в морду, опять же стресс снять. Шутить порываюсь, точно.

Лучший психо, как его там — терапевт? – это въедливый мент, сам знаешь. Тот, кто правильно слушает и вопросы конкретные задает. После таких разговоров всякую дурь из башки как рукой, кроме главной. Пугаешься и начинаешь решать, и решаешь ведь! Сразу легчает. Душа, она ж у любого человека простая — бояться обязана, тогда и движение здоровое идет в очищение, инстинкты работают, дурь затихает.
Водка пойдет, давай. Доза важна, но есть тонкости, дай-ка… грамм пятьдесят для начала хватит пока.

Заметил тут вещь одну. Ты, когда пьешь, пальцами край проверяешь, каждую. Как будто слюни чужие стираешь: мало ли, мол, что за погань пила. Сам и не говоришь почти, слушаешь больше… вот сколько раз уж сидели с тобой, а все как чужие. Вроде мы в поезде, и чудится – новый ты мне, внимательный, молчаливый такой человек. А, может, и нет.

Что кривляться… рассказывать нужно. Попустит сейчас, и я помаленьку, слово за слово, выболтаю. Сделаем так — ты тихонько сиди, мусоль свою рюмку. Будто бы и не надо тебе, чувачку поездному, вообще ничего, а на роже у тебя прорисовано, что лучше всего нам, без разговоров слюнявых, безо всяких истерик – выпить.

С чего началось-то… тревога на экипаж поступила.
Вчера снегопад, сам видишь, и с утра снегопад, и ничего больше. А у нас с Бовчуком, напарником моим, вместо дороги ночная лыжня, и пелена в лобовое. Рвём мы, значит, с Виталиком на своих жигулях эту погодную стенку, едем на вызов. Виталя, тот даже ухо мне прищемил по дороге, орал, чтобы я в крайнюю левую слился. Видишь ли, там большегрузы у таможни ночуют, стоят без сигналок, пока водилы кемарят. Чуть отвлекся, и приветы — прицепы.


Я на этой шоссейке левый ряд вообще ненавижу. Там встречка сужается и поворотов полно, то и дело народ вылетает… если лоб в лоб повезет, то жертв, сам понимаешь, больше. Не слушал я, короче, Виталика, справа шел.

Тревога была из Новосаратовки, это за Вантовым мостом, километров примерно пять после КАД, Питер почти. Все, как везде – по Неве кущи райские, архитектуры-ландшафты, а в поселке поликлиника тлеет, анальгин подбирает, да ларечки с бухаловом. Не город уже с нашим-его столичным жирком, народ областной, однако же – берег Невы, особняки-и-и. Социальная черная трещина, в общем, и тихая ненависть.


Дом у клиента — махина. Сам из нечаянных богатеев, как будто. Поднялся, говорят, на навигационных приборах для авиа и кораблей, бизнес серьёзный. Мы как-то с Виталиком были: ну, пещера, нет слов. То ли жадная баба туда натащила, то ли Али-Баба, но богатством всё это не смотрится, больше – вложением. То есть не хозяин с деньгами справляется, они — с ним.

Сам посуди – на кой человеку освещение весом в полтонны, как в церкви? Или если ты, скажем, не цыганский барон? Люстры из бронзы, полпотолка занимают, деревянная мебель вроде бы антикварного толка, плотно заставлено. Рядом – бац, новодел модерновый, статуйки какие-то, позолоченные вроде бы даже. Диван итальянский запомнился – ярко-оранжевый, ни больше, ни меньше. Ковры батареями выстроены – они там зачем, в закрученном виде-то?


Вещевой во дворце у него апокалипсис, инфляционная судорога, склад, а не дом. Бовчук, уж на что скопидом, а и то угорал: канделябры в полметра по три штуки на каждом столе, и все разные, позолоченные – хотя, может и правда, золото. Не приглядывался, но смешно все равно.


Охраняем мы, в общем, этого перца. Группа быстрого реагирования, время прибытия на место десять минут, куда там ментам. ЧОПы, ну, предприятия наши, они ведь зачем? Не для борьбы и охраны, это уж точно. Для того, чтобы свидетелей было побольше, мобильных и по теме вменяемых, вот для чего. Спугнуть, зафиксировать до приезда полиции, все наши дела.


Приезжаем, выскакиваем: периметр знакомый, соток тридцать, не меньше. Склон, участок трехъярусный, ландшафтик затейный, как говорится, террасами, а к Неве-то — обрыв.


Забор по участку — монументальный, профлист с кирпичом, в два роста. А вот над обрывчиком — каменный, своеобразный для такого богатства, условный почти — невысокий, для любования пейзажем. Хотя что — не нужен он там большой, снизу не подберешься, речища. Главное, чтобы мячик у какой-нибудь Тани туда не свалился, далеко доставать.

Бовчук, тот к людишкам, на территории бригада узбеков в вагончике. Кто да что, чего видели, спрашивать он хорошо умеет.


А я вокруг дома рванул, потому как сигналка орёт дай боже, из домины пять выходов. Хорошо, хоть, территория освещена, два прожектора - видно отлично. По снегу смотрю, где какие следы, ни черта не пойму — чистое, белое всё и нехоженое. Откуда же, думаю, тревога сработала? Вдруг вижу, с торца, где окно кухонное, без роллетов, по виду бойничное, где свет дежурный горит, прямо под ним — опа, нашёл! — истоптано.

Из кухни посуда какая-то светится – то ли бутылки, то ли просто стекло. И он под окошком сидит, пугало чёрное. Съёжился.
Рот открыт, руки сложены, будто бы молится. И топорщится в ужасе, саксаулец крещенский.


Я этому чёрту точно глазами в глаза попал. Так бывает, когда резко наталкиваешься. Какого он там заседал, под окошком? Не скажу, сам понять не могу. Прятался, или от страха присел, примерз от невнятности, может? Почему раньше не слился, времени было достаточно — да до канадской границы, за десять-то с лишним минут. Так нет, сидел, скорчившись, мелкий дурак такой, глупый. Ну, я и крикнул ему, чтобы встал и не двигался. Обычное же дело сказал! Обычное!

А он возьми и отпрыгни, как вспугнутый кот. Взвился и в темноту полетел, надо всей аж планетой Земля, по касательной, а на ногах почему-то – кеды.


Теперь ты меня спроси. Спроси, какого рожна я крикнул? Честно, не знаю.
Помнится, смех меня тогда разобрал… да какие там волчьи инстинкты, пафос все это дешевый. Вроде – видишь жертву, догоняй, так, что ли? Да нет, не зверь человек, не должно быть заложено. Смешно мне стало, вот и всё. Представил: сидел бедолага, на водку молился, окошко вылизывал. А оно бац – заорало, сработало, дом-то по флюгер охранкой напичкан. Испугался, прилип, ну смешно же.

Разобрало, говорю я тебе. Ещё и влепил на дорожку – стой, мол, стрелять буду. Крикнул, будто я мент сериальный, пограничник матёрый на китайской границе, карацупнутый и безо всяких мухтаров. Оружие даже не тронул. Зачем, думаю, далеко не уйдет — обрыв.


Подождал, пока стихнет и побрёл по следам. Метров с десяток прошел, и слышу вдруг – крик, всплеск. Слышный, серьёзный такой.

Ты Неву нашу видел? Крещение, а лёд только тот, что с Ладоги течением тащит. Не встала река в эту зиму, крошево и куски ледяные. Мразь река в этом году. Страшная мразь, на льду шансов больше… есть на льду шанс.
Упал, то есть, мячик. Я, как туда добежал, вниз попытался смотреть – чернота, да и всё. Высоченная, сука, беззвучная...

Менты быстро приехали. Осмотр сделали, акт, показания свидетелей – а какие показания, ничего же не случилось. Следов взлома нет, рабочие, по словам бригадира, на месте, следы под окном – подходили, смотрели, и что? Спокойно уехали, без особых вопросов, а Виталику я ничего не сказал.

3.
Лицо у этого бригадира чем-то травленое, не то чтобы в оспину, а своими же порами съеденное. Будто лет этак сто на московской, или мурманской трассе истуканом служил, дробленка дорожная кожу разбила, а нос ветром сплюснуло.


Жильё у них узкое, как и глаза — да и не вагончик, бытовка с окном. Аккуратная с виду, голубенькая, а на деле дешёвка, простой вариант от дождя, плюс фанера.

Плитка, масляный радиатор, чайник эмалированный, телевизор в углу. По стене топчаны, тряпки навалены сальные, только на одном одеяло, вата торчит. Видать, бригадирское.


- Телевизор, я вижу, имеете, — говорю. – Новости смотрите. Людей сколько в бригаде, начальник?


- Три, — и причмокнул. Насвай, они его с детства жуют, наркота.


- А что лежки-то четыре, старик? Где четвертый рабочий?


- Три баню работают. Четвертый ушел, магазин ушёл. Деньги взял, ушёл.


Тертый мужик аксакал, ничего не дрожит. Старый, а из морщин только черные две, носогубные. Такие у тех, кто свой путь окончательно знает и хрен ты его повернешь, проще убить.

Надо прямо спросить.

- А вдруг утонул? А? Подумай, старик. Чей парнишка сигналку сорвал? Твой парнишка, старик. Почему не признался? Труп сегодня нашли, на километр снесло.

- Откуда знаешь Рустам? Видел? – быстро-быстро сказал, и сглотнул даже, кажется.


«Ай да аксакал. Без боя не палится».


Холодина в вагончике этом, только потно и жарко. Вонища, но всё-таки кажется — выход здесь есть. Что-то вроде лазейки в приговор оправдательный.


Аксакал, тот вцепился. Спину выпрямил, и жевать перестал:
- Ты убил, — говорит, — если знаешь. Я не знаю. Рустам вокзал пошёл, сказал, холодно, работать не будет. Деньги взял и пошёл. Я буду веревкой держать?


- Понятно, — отвечаю, — Рустамом зовут. Ни денег, ни паспорта, в кедах ушёл. Продолжать в другом месте будешь, сука.

Вышел на снег, а из норы этой смрадной потащилось, поганое:

- Ты убил, — словно песню завёл кишками своими зелёными… — Он ходил воровал, ты убил. Зачем хозяину говорить? Выгонит, денег не даст. Другой человек найду, хозяин не различает. Тебе говорить зачем? Милиция будет, ругать будут, мы голодные будем. Не говори.


- Человек ведь, — по справедливости если, то с ноги б ему выписать, – человек, не собака. Что ж ты его родичам скажешь?!


- Как тебе скажу, ничего не скажу. Ты виноват. Милиции скажешь – зверь будешь. Живи тихо, урус, мы не помним. Не говори никому, урус.

4.
Вот и весь разговор, веришь. Из полицейского факса, по фотке узбека узнал, на границе служил, различаю. Накрыло меня, даже жрать не могу. Завтра в отдел пойду, накатаю им там описание событий. Может, обойдется.
Зачем, спрашиваешь, мне это надо?

Мне это не надо. Никому, в самом деле, не надо. Может, и не пойду…

  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

fb1c7ed3ce266a2b310c1ba708373275.jpg

 

«Стальные жопы» (Байк-шоу 2011)

 

 

Тоша Кракатау

 

 

«..езжай, хуле… ахуеешь, конечно, но надо понять и прочувствовать..»
(тык. матерый байкер)

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: По следам Ночных Волков

Путешествие не задалось с самого начала. Не то чтобы прямо с момента отправления, а даже за некоторое время до него.


Я приехал в байк клуб «Секстон», что на северо-западе Москвы около девяти часов утра. Старт колонны намечался на десять.

 

Миновав скульптуру ощетинившегося волка, приникшего к каменной глыбе, через массивные распашные ворота, я попал на территорию клуба. Навстречу мне вышел рослый мужик с седым веником бороды, с ножом, пристегнутым к поясу, и в футболке цвета хаки.

 

Позже оказалось, что он вышел вовсе не мне навстречу, а просто шёл по делам, но мы значительно обменялись кивками, как того требует этикет мотоциклистов. Ещё позднее оказалось, что прозвище байкера «Борода». Это несколько разочаровало меня своей предсказуемостью. Вот если бы его звали, к примеру, Дюймовочка или Ингиборгий, было бы куда оригинальней. Однако ж я отвлёкся.


Народ уже начинал прибывать. С десяток навьюченных байков стояли, дожидаясь своего часа. Тут и там лениво курили люди в коже и мотоэкиперовке. Из колонок звучал тяжёлый рок, и развевались флаги, приделанные к странным пугающим и громоздким конструкциям, возведенным из металлолома во дворе клуба «Секстон». Раньше на территории клуба была свалка, и лом находчиво приспособили под декорации.


Тут мне предсказуемо захотелось опорожнить кишечник. Если кому интересно, это часто случается у меня перед каким-нибудь волнительным событием. А поездку в три тысячи километров на мотоцикле, можно назвать волнительным событием, без лишнего пафоса.

 

Я зашел в клуб и поинтересовался у одного из Волков, где туалет. Указующий перст до половины затянутый в кожу просвистел в воздухе и выдал ориентир вглубь помещения.


Присев на унитаз, я испытал желание что-нибудь почитать. Книжек, освежителей воздуха, газет или других носителей письменных знаков, обнаружить не удалось. Тогда я полез в карман шорт, выудил документы на мотоцикл и принялся рассматривать ламинированную карточку свидетельства о регистрации транспортного средства. И тут меня как током ударило. Белый! Белый! Чёрт подери!


Нет, я не забыл кокаин дома. Я вообще не собирался его брать. В документе в графе "цвет" было пропечатано - БЕЛЫЙ. Это означало только одно – я взял документы на другой мотоцикл!..


Пришлось нестись в центр, встречаться с моим другом, чтобы обменяться документами. Вечером накануне, оставляя ему максискутер, отдал по ошибке документы от чоппера.

 

Весь в мыле примчался на Кропоткинскую, на перекрестке обменялись карточками и скорей, обратно на Мневники в байк-центр. Дорогой попался гаишнику. Он проверил документы — всё в порядке. Ещё бы. Теперь-то, всё в порядке. В порядке, но не совсем.

 

Когда я притормозил у «Секстона», ворота были уже закрыты. Колонна ушла. Тишина… скоропостижное фиаско…


Ну что, всё пропало. Вернуться домой? Апатичный длинноволосый человек с изуродованным лицом, сидящий возле входа на лавочке, сказал, что колонна ушла полчаса назад. Нет, назад дороги нет! Их надо догнать.


Я огляделся. Только один мотоцикл стоял поблизости. Чёрная «Honda CBR» . Возле него возилась какая-то девочка. Я позвонил приятелю, попросил узнать в интернете как пойдет колонна, и подошел к чёрной «Honda» . К тому времени возле мотоцикла уже стоял хозяин – крепкий полный парень, ростом выше среднего. Белобрысый и дружелюбный.

 

Мы познакомились. Дима показал забинтованную руку и, широко улыбаясь, сходу рассказал историю недавнего падения. Ехал без защиты, а идущая впереди «девятка», не просигналив поворот, резко повернула, отрезав путь. Лёг на правый бок, долго тормозил локтем об асфальт..


Мгновенье спустя было решено догонять колонну вместе. Итак, литровая «Honda» и более объемистый, но менее быстрый «Kawasaki» тронулись в путь. Диму я сразу классифицировал как маньяка. А кто ещё поедет с пассажиром за тысячи километров без правого зеркала, отлетевшего при падении?


Минут через сорок вырвались из Москвы на шоссе «М4» Дон. Погода солнечная, ветер слабый, дорога ровная и свободная. Чего ещё желать? Сказка.


Отмотали первую сотню. Жёлтая лампочка топлива зажглась у меня на приборе и вскоре мы стояли в очереди в кафе на бензоколонке. Дородная девица за прилавком отпускала товар с видом усталым и недружелюбным. Мужчина, стоящий перед нами пожелал пончиков.


- Пончиков придётся подождать, — безжизненным голосом объявила девица.


- Долго ждать? — поинтересовался клиент.


- Минут тридцать.


К явному неудовольствию продавщицы, клиент решил подождать. В итоге пончики были готовы через три минуты. Мы, получив заказ, присели за стол. Маша, подруга Димы что-то нажимала в телефоне.


- Дим, — спрашиваю, — а тебе не страшно без зеркала ездить?


- Да мне по улице-то ходить без зеркал стрёмно, а уж ездить…


Поели и стали собираться. Перевалило за полдень, нужно было торопиться.


Несколько часов езды на скорости 120-130 км/ч развеяли нашу надежду догнать колонну в начале пути. Видимо они ушли далеко. Решили поддать газу. Дима вышел вперед и припустил 150. Для его мотоцикла это пустяшная скорость. Мой «Kawasaki» легко догнал «Honda», но шлем дрожал и норовил сползти с головы. Я наклонился вперед, и, спрятавшись за ветровым стеклом, продолжал движение.


Внезапно впереди длинный тягач рванул с обочины и перекрыл обе полосы. Пришлось резко тормозить. Кто катается, знает, чем это грозит. На этот раз всё обошлось. У дороги красовался синий щит с надписью «Кончинка». Поравнявшись с Димой, кричу: «Это была почти кончинка, ха-ха, скончаться у «Кончинки» сейчас могли». Дима покачал черным шлемом и пошёл на обгон тягача.


Дорога, дорога. Мельтешат пунктиры разметки. Проносятся щиты с трехзначными цифрами. 350 км от Москвы, 420 км, 450 км.


В зеркале появился нагруженный доверху чоппер. Поравнялись. На мотоцикле двое. Я делаю рукой знак, мол, остановись, поговорить надо. Байкер кивает и, включив правый поворотник, уходит к обочине, постепенно замедляя ход.


- Привет, на Севастополь?


- Да.


- Колонну думаешь нагонять?


- Конечно.


- А дорогу знаешь? Где Волки ночевать будут?


- Я слышал за Воронежем, я сам оттуда, дорогу знаю.


- Давай мы с тобой поедем.


- Хорошо. Вы со мной, а я с вами.

Тремя мотоциклами веселей ехать. Итак, «Kawasaki VN1500», «Honda CBR Black Bird» и «Honda VTX» с объемом цилиндров в 1300 кубиков. В таком составе мы добрались почти до самого Воронежа. Еще пару заправок в пути, несколько шоколадных батончиков и много газировки внутри, а снаружи – солнце, ветер и рёв моторов.


В одном из придорожных магазинчиков вижу на стене плакат музыкального коллектива. Снизу крупным шрифтом указано: «Экс барабанщик группы Дюна». Я попытался было вспомнить какую-нибудь партию ударников из песен «Дюна». Ничего не вышло.


***


Мне врезался в память короткий и яркий эпизод. По огромному мосту, мы переезжали Дон. Широкая, могучая река, спокойная и величавая. Меж Доном и высящимся на холмах вековым лесом, легли обросшие травой пологие склоны. Солнце отражается в куполах храма, стоящего ниже по реке. Всего три цвета – зеленый, голубой и золотой. Всего три цвета, составляющих совершенство.


***


Я еду в шортах и футболке. Руки и ноги начинают приобретать нехороший бурый оттенок. По мере продвижения на юг, становится всё жарче.


Пролетели очередной перекресток с эстакадой и вдруг Миша (так звали нашего нового компаньона) останавливается.


- Что случилось?!


- Колонна! Колонну видели?


- Нет, где?!


- Да вот же, на холме у кафе.


Против правил крутимся и возвращаемся по встречной полосе к перекрестку. За поворотом на холме кафе «РУСЬ». Возле него три десятка байков. Мы догнали колонну!


Рослый загорелый парень в кожаном жилете «Ночных Волков» выходит нам на встречу. Говорит, что сейчас уже трогаются в путь и чтобы мы догоняли, а ночевка будет в местечке под названием Богучарск, километров 250 отсюда.


- А быстро вы идёте? – поинтересовался Миша.


- Честно признаться, 130 тащимся, – поморщился Волк.


Все устали, решаем перекусить. Смотрим, как уходит колонна дальше на юг, и поднимаемся по ступеням кафе. За обедом, наконец, можно поговорить. Перебрасываемся байкерскими историями.

 

Девчонки, их с нами две – Маша и Даша, сидят молча, едят и слушают, лишь изредка вставляя свои комментарии. Маша невысокая, с черными, судя по всему, крашеными волосами. Лицо неприметное, чуть заметны веснушки, глаза тоже черные.

 

Даша гораздо светлее, чуть выше Маши, лицо красивое, доброе, сама худая и почти без женских прелестей.


***


Напоследок я заказываю банку сметаны. Надо намазать пригоревшие конечности. Банка большая, всю не размажешь. Во дворе кафе завожу разговор с официанткой.

- Скажите, у вас коты есть?


- Есть, — помолчав, неохотно отвечает девушка. Складывается впечатление, что она не хочет выдавать котов.


- Вот, отдайте им сметану, а то выкидывать жалко..


Посетив платный туалет, мы трогаемся в путь. Ехать теперь уже не так легко, как в начале. Болят кисти, устали колени, ноет спина. Одометр показывает 300 миль. Это почти пятьсот километров.

 

Мы часто останавливаемся, чтобы обсудить маршрут. В интернете написано, что колонна пойдёт через Белгород, но Богучарск, который мы с трудом находим на карте, лежит в стороне. Мы решаем идти на Богучарск. Вскоре пропускаем поворот безо всяких указателей. Выручает Димин навигатор. Разворачиваемся и возвращаемся к развилке.


Начинает темнеть, на скорости холодно. Я прошу ребят остановиться, чтобы надеть куртку. Всё ещё надеемся нагнать стаю на ночлеге. Говорят, что проходить украинскую границу легче с колонной. Ходят слухи, что народ на таможне недружелюбный. Возможны провокации и отъём денег.


Следующие двести километров, даются тяжело.
Уже второй час ночи, мы на заправке «Газпром». До Богучарска 15 километров. Миша диктует мне номер человека из колонны. Спросить Александра. После пяти шести гудков трубку снимают.

 

«Александр, привет, нас три байка, идём за вами, вы в Богучарске?»


Нет, они не в Богучарске! Колонна прошла Богучарск сорок минут назад! Они всё ещё едут. Остановка в Каминск-Шахтинском. Да они совсем охуели, сколько можно ехать?!


Догнать их сегодня не судьба. Все валятся с ног. Или из сёдел, как будет угодно. Решено заночевать в Богадушу… в Богучарске.


Далее сонный Миша пропускает поворот. Едем ещё километров десять. Дорога не освещена. В глазах пятнами расползаются габаритные огни впереди идущих машин. На ближайшей бензоколонке мне подсказывают, что через полтора километра будет мотель.


Впятером мы поселяемся в двухместный номер. Больше мест нет. Номер маленький, но есть душ и кондиционер. Я иду в душ, ноги по колено черные – на сметану налипла дорожная пыль. Долго моюсь, но ноги не отмываются. На белом полотенце остаются черные разводы.


Девушек на кровать, а сами вокруг буквой «П». Я расстилаю спальный мешок на полу, и вскоре экран гаснет.


***


Guten morgen, день второй.


Почему люди выбирают мотоцикл? Почему, несмотря на опасность, дискомфорт и дороговизну, предпочитают его автомобилю? Потому, что из всех дорожных транспортных средств, только мотоцикл даёт ощущение близкое к полёту. Ты паришь в пространстве. Ноги летят над землей, руки расставлены шире плеч, тело чуть наклонено вперёд, ветер обдувает тело.


Современные дорогие автомобили быстры, хорошо держат дорогу. Но разве в них чувствуешь скорость? В салоне тихо, подвеска сглаживает неровности дороги. В окне мелькают придорожные столбы, словно ты смотришь в экраны компьютера, расположенные по сторонам. Симуляция, а не езда.


Байк резок, юрок, стремителен. Он требует всё твое внимание и даёт тебе взамен ни с чем несравнимые ощущения. Он, то прихватывает сердце внезапным ужасом, то обдаёт душу волной захватывающего восторга.


Только всё это хорошо в меру. За завтраком я предложил компаньонам организовать байк клуб под названием «Борзые псы» или «Охотники на Ночных Волков». Все смеялись.


Мы собрались ехать в город с поэтичным названием Каминск-Шахтинский в десятом часу утра. Нас, как оказалось, пытались нагнать ещё двое на мотоцикле. Я видел их мельком у кафе «Русь» под Воронежем. Они держали связь с Мишей на «Honda VTX» . Там, возле кафе, у них был выбор — присоединится к нашей маленькой мотобанде или гнать в стае Волков. Они решили тогда идти с «Волками» , но, замешкавшись буквально минуту, уже не смогли догнать колонну, которая, надо сказать, передвигалась в весьма резвом темпе.

 

Позже допустили ещё один промах – поехали в Белгород. Теперь, они были километрах в тридцати позади нас. Миша сказал в телефон, что все уже надели защиту, очень жарко, и мы не будем их ждать, а поедем медленно, и пускай догоняют.


Минут десять мы действительно ехали медленно. Потом надоело. Мы поехали быстро. Дорога всё ещё была хорошей. Через некоторое время Диме надоело наше «быстро», он припустил чуть быстрей и почти моментально скрылся за горизонтом. Его можно было понять, он вторые сутки ехал на спорт байке в компании двух «круизеров» . На заправке удалось дозвониться до Александра, он сонным голосом сообщил, что все ещё спят. Мы воодушевились, казалось раз плюнуть догнать волков на месте ночлега.

 


..Город Каминск-Шахтинский встретил нас жарой и обилием дорожной полиции. Однако, сотрудники ДПС на нас внимания не обращали, что не могло не радовать. В городе неожиданно оказался байк-центр со стилизованным кафе, мойкой и сервисом. На крыше кафе красовался огромный мотоцикл забавных дутых форм, а на площадке перед сервисом громоздилась стела, сваренная из крупных мотоциклетных деталей.

 

Довершала картину скульптура мотоцикла выполненного из человеческого скелета и металлических колес. Череп заменял переднюю фару, грудная клетка – бензобак, а тазобедренный сустав сиденье. Руки и ноги выполняли роль вилки и задних амортизаторов соответственно.

 

Если бы не гигантские размеры скульптуры, принимая во внимание отдалённость Каминск-Шахтинского от Москвы, можно было подумать, что скелет человека настоящий.


Тут к нам подкатили Женя и Оля на эффектном «Suzuki Boulevard C50» чёрного цвета. Первым делом они осведомились насколько медленно мы ехали, если они уже полтора часа едут за нами со скоростью 140 км/ч и только сейчас, когда мы остановились, нас удалось нагнать. Мы промычали что-то невразумительное и перевели разговор на еду.


Кафе было довольно уютным и оригинально оформленным. Так ножками столов служили огромные пружины, стены были украшены гигантскими головками винтов, над барной стойкой висел старый советский мотоцикл, а у входа был выставлен на продажу настоящий «Harley-Davidson».


Попутчики мои уплетали салаты и гарниры, а я нервно попивал чёрный чай. Дорога начинала меня утомлять, «стаю» нагнать до перехода границы не представлялось возможным.

 

Александр, который был единственным связующим с колонной звеном, как только что выяснилось, проспал отъезд Волков и теперь повернул обратно на Москву, опасаясь в одиночку переходить границу. У него что-то с документами было не в порядке. Мои кофры (кожаные сумки) разболтались. Лопнул один из болтов крепления.


В сервисе я попросил немного капроновой веревки и, перебросив её через седло, стянул кофры меж собой для прочности.


Мы потеряли полдня, проехав какие-то несчастные 150 километров. Нужно было навёрстывать. Четыре байка, семь душ, 800 километров до цели. Отметаем, возникшую было идею переходить границу на пароме, и решаем двигаться по побережью Азовского моря.


Дальше помню всё как в бреду. Дикая жара, литры выпитой воды на заправках через каждые 200 км… Однообразный пейзаж, раскалённый двигатель между ног.


Когда мы въехали в Ростов-на-Дону, мне вдруг захотелось остаться в этом городе. Деревья, склонившиеся с двух сторон над дорогой, подарили долгожданную тень. Сгоревшие руки и ноги перестали болеть. С тротуаров, на звук моторов, оборачивали свои головы юные девы.

 

Однако счастье было недолгим. Город предательски обернулся пыльной промзоной без единого деревца. Забитые машинами круги движения следовали один за другим. Народ, не привыкший к мотоциклистам, даже не думал нас пропускать. Протискиваться меж рядами автомобилей на тяжелом байке утомительно. Думаю, жара была под 40 градусов. Около часа мы выбирались из города в непрерывной пробке, лавируя по узким улочкам.


Отъехав миль десять от злосчастного Ростова-на-Дону, мы пошли на дозаправку.
Я слез с мотоцикла и тут меня сильно шатнуло. Пришлось схватиться за руль, чтобы не потерять равновесие. Я зашёл в кондиционированное помещение магазина при заправке, расплатился на кассе и рухнул на стул. Залпом осушил бутылку минеральной воды. Я не мог ехать дальше.

 

Остальные отнеслись к моей слабости с пониманием. Им тоже было нелегко. Дима сказал что-то про раскалённый бензобак и про яичницу, потирая штаны в области паха. Мы взяли немного еды и оставались в кафе ещё минут двадцать.


Моё повествование затягивается и, чтобы не злоупотреблять вниманием читателя, я прокручу следующие кадры воспоминаний в сильно ускоренном темпе.


Таможню мы, вопреки опасениям, прошли примерно за час и без особых проблем. Оля на «Boulevard» на всякий случай сунула служивым красивую прямоугольную бумажку.


- Признавайся, чем будешь колбасу резать?! – выпалил матёрый украинец в форме, когда начался досмотр личных вещей.


- Нема колбасы, — говорю, — съели в мотеле за завтраком.


- А купишь колбасу, чем резать будешь?


- Зубами буду рвать.


Таможенник лениво пошарил у меня в кофре и махнул рукой – проезжай.


И так мы на Украине. Уже стемнело. Я возглавил нашу небольшую колонну.
Ехать было холодно, но останавливаться, чтобы одеться, не хотелось. Чем глубже в Украину, тем хуже дороги. Мотоцикл подбрасывало на ухабах, противно скрипели крепления кофр. Вскоре удалось дозвониться до кого-то из колонны. Ура, они в Мариуполе! Километрах в сорока от нас.


Мы остановились посовещаться. Женя предлагал не прекращать движение и идти на Севастополь. Проехать как можно больше сегодня, чтобы завтра не проводить в дороге весь день. Но все устали, решено было примкнуть к «стае».


Мариуполь сразу зарекомендовал себя чудовищным состоянием дорог. Сильно трясло, но мы были близко к цели. Почти без труда, по навигатору (нам сообщили точный адрес), мы нашли логово «волков».

 

На пляже в несколько рядов стояли мотоциклы. Теплились угли в большом мангале, справа в ресторане играла музыка. Пьяные байкеры пытались вылезти на берег из шатающегося на волнах катера, а слева на морском берегу темнел лес палаток.


Нас встретил задорный поддатый мотоциклист в татуировках и кожаном жилете, спросил, как добрались и, недослушав мои взволнованные речи, пригласил нас припарковать железных коней и… отдыхать.


Рядом с мотоциклистом стояла невысокая женщина в белом. Она подошла к моему гиганту «Kawasaki» и, прислонившись к сидению, ласковым и тихим голосом проговорила: «Какой он тёплый. Я тут погреюсь немножко?»


***


ЧАСТЬ ВТОРАЯ: На Севастополь


Отужинали в ресторане, где задорно отплясывали местные дамы. Ближе к ночи байкеров за столиками почти не стало, зато прибыло полку товарищей в беретах и золотых цепях. Пора было расходиться.


На пляже к нам подошел Борода и, говорит: «Слышали, какая музыка сейчас играла?!»


- Нет, а какая?


- Вы что, я же только что «Beatles» заказывал. Музыка у них тут совсем гавно.


- Вот бы «Slayer» им врубить сейчас, да погромче – подмигиваю Бороде. При этом, Дима-маньяк кровожадно захихикал у меня за плечом.


- Ну-у, — промычал Борода, — я предпочитаю музыку посложнее.


- Не согласен. Играть «Slayer» куда сложнее чем «Beatles».


- Так играть же не надо, — Борода заморгал, приложив ладонь к груди, — просто деньги кладёшь и кнопку нажимаешь…

Заночевали в гостинице. В номере я наскоро принял душ и — спать. С утра встал на час раньше, чем было нужно – забыл переставить часы. Не выспался. За завтраком поглазел на море и немногочисленных купальщиц.


Позже подошли остальные концессионеры и тоже принялись жевать.


Спустя минут сорок стартовали. Ехали недолго. Нас зачем-то привезли на детский праздник.

Бородатые дяди в коже некоторое время недоуменно смотрели на детей, которые танцевали в костюмах и пели: «Гномики, гномики, маленькие гномики». Я отчетливо слышал, что маленькие негодяи один раз намеренно пропустили букву «н»...


Мы прокладывали путь вглубь крымского полуострова. Пейзаж был довольно скучным – жёлтые поля, редкие деревья. Было на что смотреть, лишь когда дорога бежала близко к морю.


В колонне теперь насчитывалось машин сорок. Шли за сотню, иногда под 140, хотя асфальт был ужасным. Крепкий загорелый мужик лет сорока пяти носился взад и вперед на молниеносном “Suzuki GSX 1300” с украинскими номерами.

 

Приникнув к белоснежному мотоциклу с округлыми боками, он, словно ангел хранитель, вёл нашу стаю. Каждый раз, когда кто-нибудь съезжал на обочину обнаружив неисправность, он выяснял, в чём дело, и нёсся вперед, чтобы остановить идущих в голове колонны.


Неисправностей хватало. Не знаю зачем волкам понадобилось так спешить, но мотоциклы скоро начали сыпаться. Мои расшатавшиеся кофры ухнули назад вместе с багажником, снеся левый задний поворотник. Парень, который шёл за мной, еле успел увернуться. Хорошо ещё ребята на внедорожнике «Ford» заметили и остановились, чтобы подобрать мои пожитки.

 

Где-то за Мелитополем у байкера на старом чоппере завернуло номер под колесо вместе со всеми фонариками. Дима громыхал треснутым щитком над цепью. На мелочи, вроде отвалившихся подножек, вскоре перестали обращать внимание.


Финальным аккордом прозвучал пробитый бензобак. От удара об раму в баке образовалась дырка. Мы курили целый час возле бензоколонки, пока залепляли дыру. На том невезучем мотоцикле сидела ещё невезучая девушка. Фотограф из Удмуртии. Маленькая и смелая. Она держалась руками за багажник и вывихнула плечевой сустав, подпрыгнув на выбоине.

 

Уверен, если бы мы ехали со скоростью 80 км/ч, то приехали бы на пару часов раньше и целые. Спасибо главному байк-клубу страны. У меня в ходе этой поездки сложилось впечатление, что в Севастополе нас ждет ремонтный сервис, принадлежащий «Ночным Волкам», и они специально гонят нас по таким дорогам.


К ночи мы добрались до места. Ребята поставили палатки, а я лёг возле мотоцикла на спальный мешок. Всю ночь шла настройка звука для предстоящего концерта, а рано утром вышло жаркое солнце. Выспаться опять не получилось.


Утром я пошёл обозревать лагерь Байк-Шоу. В десятке километров от города-героя, возле озера на руинах советского завода, Хирург построил свой собственный город.


Многоярусная сцена в пятиэтажку высотой включала в себя множество причудливых металлических конструкций, напоминавших по стилю те, что стоят в московском «Секстоне», но сильно превосходивших их по размеру.

 

Метрах в десяти над землей, от сцены к стоящему перпендикулярно заброшенному зданию, прокинули своеобразный мост, тоже сваренный из различного металлолома и напичканный пиротехникой.

 

Громадный корпус подводной лодки, выполнял роль подиума. На сцене и на доме были установлены мощные прожекторы и лазеры. Напротив располагались торговые ряды, где можно было купить еду, выпивку, сувениры и даже мотоэкиперовку. Складывалось впечатление, что жить было можно.


Вскоре позвонила девушка с «Литпрома» , которая вызвалась быть моим гидом в Севастополе. Эвелина появилась на пыльной дорожке Байк-Шоу в стильной одежде чёрного цвета, и с бутылкой пива в руке.


Мы немного поболтали и поехали в город. Когда моя новоиспеченная знакомая сидела на мотоцикле, она использовала руки, чтобы держаться за меня. Но каждый раз, когда мы слезали с байка, в её руке тут же появлялась новая бутылка.


Нельзя не поблагодарить отзывчивую девочку за то, что согласилась показать москвичу красоты Севастополя, хотя надо признать, что поездка обратно на байк-шоу была наиболее опасной из тех, что я могу припомнить. Дело в том, что к трем часам дня Эвелина уже была практически невменяемая и хорошо держала равновесие, облокотившись о столб или лёжа на спине, но никак не сидя на мотоцикле.

 

К тому же, неукоснительно следуя байкерским традициям, ветреная литераторша приветствовала попадавшихся на встречу мотоциклистов высокоамлитудными взмахами конечностей и радостными криками. И если от криков я испытывал только легкий дискомфорт, то взмахи расшатывали тяжелый чоппер, грозя кровопролитным падением на асфальт.


Эвелина не обделяла вниманием мотолюбителей всех возрастов и объёмов двигателей. Особенно возбужденно она почему-то реагировала на пенсионеров, тарахтящих на старых мопедах обвешанных канистрами и другим хламом.


Отдельную благодарность хочу выразить другу Эвелины, которого она отрекомендовала как юриста. Этот всестороннее эрудированный разговорчивый человек пригласил нас на обед с рыбными блюдами в ресторане на берегу моря, любезно предоставив мне возможность расплатиться по счету, когда он, выпив изрядно водочки, заспешил на заседание суда. С теплом и пониманием вспоминаю ночные звонки на мой мобильный в Москву, когда в тишине моей квартиры, из трубки, раздавались подогретые алкоголем вопли: «Алё, Трататау?! Это мы. Хохлы!».


***


По приезду на фестиваль сразу сплавил Эвелину какому-то бородачу со шрамом на пол-лица. Это был её знакомый. Кажется…


Каждую ночь в лагере волков на Байк-Шоу громыхала музыка, а днём из соседней палатки бубнил полоумный дед. Он приехал проповедовать со своей женой.

 

Первым делом дед набросился на чешских байкеров, которым посчастливилось стать его ближайшими соседями.

 

Чехи плохо воспринимали язык церкви и, улыбаясь из вежливости, кивали головами, когда праведник обрушивал на них поток христианской информации.


Когда народ стал избегать общества деда, он принялся ругаться с женой. Из палатки доносились басовитые реплики проповедника, а что отвечала ему жена, слышно не было. Таким образом, окружающим приходилось слушать своеобразный монолог с паузами.


— Настя, скажи мне, ты свинья?.. Нет, скажи мне, ты свинья?.. Ты свинья или нет?.. Ты свинья, Настя! Ох, и свинья же ты.


Я ковырялся с мотоциклом, пытаясь присобачить трубы с помощью длинной проволоки. Кронштейн задней подножки, который поддерживал глушители, лопнул где-то на треклятых просторах между Мариуполем и Бердянском.


— Настя, мне тебя слушать не обязательно! – вдруг изрёк дед с глубоким чувством.


Я на мгновенье перестал орудовать пассатижами. Сильно сказано, подумалось мне, надо взять на вооружение.

 


..Народ купался в озере, выпивал, валялся на солнце или мотался в город в ожидании ночного шоу, а я чинил мотоцикл с двумя типами из Ялты. Типы жили в грузовичке и работали на пиве. Их звали «техподдержка».

 

Из ржавой пластины соорудили кронштейны для поддержки труб. Насверлили отверстия, зачистили болгаркой. В это время пошёл ливень и к нам в мастерскую, организованную в брошенном здании, набилось много народу. Среди них оказался фотограф из местной газеты.

 

Ребята из техподдержки предложили эффектно пустить искру болгаркой на камеру. Фотограф оставил осветительное оборудование, и убежал, попросив посторожить. Потом появилась девочка аппетитных форм и кудрявых волос. Механик говорит:
- Ну, где этот неусидчивый представитель прессы, нам уже уходить пора, мы здесь закончили.


Девочка неожиданно взялась посторожить оборудование.
- Я сама пресса, из Севастопольской газеты.


- Пресса? – спрашиваю, сидя на байке, — надеюсь свободная?


- Абсолютно, — отвечает незнакомка и протягивает визитку.


Дождь утих, а имитация лопнувшего кронштейна хорошо получилась. Дал ребятам денег и пива подогнал, в общем, мы друг друга удовлетворили.


***


Ночи полные огня и шума, я проводил в спальном мешке. Палатки не было. Ребята звали меня к себе, но я отказался. Тесно втроем в двухместной.


Я лежал в мешке и смотрел на звёзды. Надо мной возникли силуэты двух девушек из нашей мини-колонны. Это Маша и Даша. Маша приехала с Димой на «Honda BlackBird» , а белокурая Даша – второй номер на чоппере Миши из Воронежа. Им немного за двадцать, они пьяны и разговор по душам течёт, прерываясь на короткие глотки пива. Они думают, что я сплю, а я не спешу их в этом разубеждать.


— Даш, он у меня знаешь какой? Он всегда говорит: «Я знаю, что однажды разобьюсь, но это моя жизнь, мне похуй, буду ездить всё равно». А мне, веришь, очень нравятся мотоциклы, но мне уже 22, надо о семье подумать, о детях… Он, не хочет говорить об этом.


— Мы с Мишей пока не торопимся, мне ещё диплом надо защитить, там видно будет.


«Вот они, готовые диалоги для будущих сериалов», - думаю, ворочаясь в спальнике на неровной земле.


***


Проснулся ночью попить и вдруг слышу, на сцене играет «Алиса». Старую песню выводит неутомимый Кинчев: «У-у-уу аэробика, у-уу аэробика..». Взял в рюкзаке сигареты, которые нашёл в траве накануне, лег и закурил. Хотя давно уже бросил.


На следующий день, огромной колонной, все двинулись на торжественный байк-парад в Севастополь. Сотни мотоциклов, скутеры, трайки, черный грузовик, обшитый броней и исторгающий пламя, а впереди нескончаемой колонны «Ночные Волки» во главе с Хирургом.

 

Зрелище впечатляющее вне всяких сомнений. Чувствуешь себя частью металлического воинства, кавалеристом доблестной и армии и ещё черт знает кем, когда под приветственные крики толпы, въезжаешь на мотоцикле на улицы города. Только вот все эти чувства выжгла во мне дикая жара. Колонна шла медленно, солнце пекло яростно, в общем, мне не понравилось.


Вторым номером вызвалась ехать со мной на парад стройная рыжая Наташа из Твери. Она прибыла на фестиваль автобусным туром. Наташа давно увлекается байками, не пропускает ни одного шоу. Она рассказала, что есть байкеры, которые на спор проделывают весь путь от Москвы до Севастополя без единой остановки. Их называют «Стальные жопы». Я вспомнил, как добирался сам и не верю, что такое возможно. Хотя кто его знает…


ЭПИЛОГ


После закрытия Байк-Шоу, когда кончилось пиво, умолкли песни и растаял в звездном небе салют, мы с Женей и Олей на «Suzuki Boulevard» сутки отмокали в частном доме-отеле с бассейном и сауной. Крепкий сорокапятилетний Серёга держал постоялый дом вместе с мамой дочерью и женой.

 

Каждый вечер застолье и песни караоке. Каждый вечер кто-нибудь уезжает или приезжает, и нет повода не выпить. Хозяин дома от гостей не отстаёт, мешает пиво с коньяком и травит байки. В частности он по секрету поведал мне, что турки с самолётов сбрасывают на крымские горы змей, чтобы свести на нет конкурентоспособность украинского туризма.


За длинным столом, что на Серёгиной веранде, в компании дайверов из Молдавии мы пировали под трели цикад. Я вспомнил, что недавно у меня дико чесалась спина и говорю Жене:
- Так чесалось, что всю спину себе разодрал. Думал, что чесотку в местном озере подхватил.


- Нет, это не чесотка,- сказал Евгений, — чесотка совсем не так начинается.


- Симптомы другие, — подхватила Оля, врач по образованию.


- А-аа, чесотка? Была у меня чесотка, – неожиданно отозвался Серёга, который уже было начал засыпать за столом. Ехал я, помню, поездом в Ростов-на-Дону (он сделал паузу, предавшись нахлынувшим воспоминаниям). Да! Точно! У меня тогда ещё триппер был.


Оля поперхнулась домашним вином..


***


Утром мы двинулись на Москву. Ехали по 800-850 км в день. Мотоциклы на сей раз были одного класса и скоростной режим устраивал всех. Сто, сто двадцать, плавная езда без фанатизма. Всё бы ничего, да полдня потеряли в Симферополе – мой «Kawasaki» отказался заводиться. Думали, что аккумулятор накрылся, я ездил на рынок на такси, чтобы новый купить. Оказалось, контакты окислись на морском воздухе. И всего делов-то…


Первая ночевка была уже на территории РФ. Миновали Харьков и поздно ночью перешли границу в районе Белгорода. Уже светало, когда мы сняли два номера в придорожной гостинице. Проснулись же в обед и подкрепившись, снова в седло.


Всю дорогу нам попадались заправки, бессовестно использовавшие цвета и символику «Лукойл». На одной из таких заправок, логотип от лукойлового практически не отличался. Мы поддались обману и свернули с дороги (баки были почти пусты). Раз уж остановились, решили рискнуть и заправиться. Я расплатился на кассе и, обернувшись в дверях, спрашиваю кассира: «Как бензин-то у вас?». Он немного помедлил, и, выразительно глядя на меня исподлобья, процедил: «А-а-а-хуительный».


Мы отъехали метров триста, и из новенького «Boulevard» повалил чёрный дым. Мотоцикл не заглох, но, по словам Жени, плохо тянул и подергивался. Мой полуторалитровый монстр проглотил «ахуительный» бензин, не поморщившись.


К ночи, вдоволь напрыгавшись на ухабах Варшавки и основательно замерзнув, мы остановились на МКАД, чтобы прощаться. Сверкая полированными боками, ушел на эстакаду «Boulevard», а я открутил ручку газа и помчался в сторону Ясенево.


Помню то ощущение ликующей радости, когда, наконец, кинул рюкзак на пол в прихожей. Всё-таки я это сделал.

 

Махнул 100 граммов водки, чтобы не заболеть, и лёг спать. Впереди была ещё половина отпуска. За плечами лежали три с половиной тысячи километров асфальта, полуостров Крым и город-герой Севастополь.

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26017550_m.jpg

 

КолоВбок

 

 

ГринВИЧ

 

 

Справа, из-под восемнадцатилетней молоденькой печени Коли Поскребышева, радость пульсировала, слева, из сердца - изливалась решительность. Все нутряные движения соединялись примерно посередине Коляни в одну боевую молекулу, которая замирала под ложечкой. Хоть и тянуло мальчишку непонятным предчувствием, но только внимания на это Коля не обращал: общий план ситуации сообщал новизну ощущений и свежую участь.

Вы бы смогли, например, из дома ватрушечного, уютом пропахшего — да в армейскую жесткую сныть?
А Коля ушел. Ушел, потому что характером сделался борз, и тихим упрямством вскипел — так решительно двинулся, что сам до поры не поверил.


От бабули с её удушающим пылом заботы о Колиной благости. Раньше думал: не сможет отчиститься от запечной опеки, слабел под напором – так ведь жалел прародительницу! И деда любил, пускай бы старик излишне зудел воспитанием. Правда, напирал на иное — учил, как в мужском и конкретном участвовать, и другие советы давал по мелочи. Рассказывал про суровых людей и страшное время, когда лично с товарищами колыхал континент до Берлина, танком пахал и Европы, и Азии даже — с неимоверною силой.

В такие моменты Коля буравил глазами ковер на стене и вздыхал в унисон, будто бы тоже – помнил. На самом-то деле завидовал богатой истории и огорчался тому, что зря это дед разошелся в своем назидании. Ведь Коля не отморозок какой, а человек понимающий, чтущий, и с уважением редким к военным событиям.

Напомнить, что историю слушает три тысячи уж восемнадцатый раз, внуку было неловко. Признаваться, что он, Николай, тоже герой в виртуальной игре, Капрал Кейн и ваще, не хотелось. В довершение всех несерьёзностей личности Коля имел нелады с физкультурой, и в реальности мир выручался другими солдатами – словом, полезности в парне не проявлялось как будто ни капли. А как показать её Колька не знал.

И, когда принесли повестку, он не спрятался. Во-первых, служить пустяки – год. Во-вторых, опыта жизни прибавится, да и вес растрясти не мешало бы. Да и к чему отступать, когда шанс появился сделаться Кольке Поскребышеву, епт, мужиком...

«Это, ребята, не геймером пот проливать, — разослал Коля в Твиттере, — надо реальную жизнь проживать, пацаны». Печатал и явственно чувствовал, как матереет, патриотическим духом растёт.

«Вроде бородка посильнее взошла? – сам на себя улыбался Коля, — … да некогда с вами мне, несмышлёныши, в армию пора собираться, ха-ха»

А если по-честному, то парень не слишком вникал, какая планида планирует на округлую голову. Бабушка: эта армией сильно пугала, плакала даже, но волнения во внуке не сделала.

 

Дед: выслушал новости с большим уважением, налил коньяку, взялся советовать, и Коля на равных уж спорил, не тушуясь своей бесполезности. Вылупляясь по ходу беседы хоть и в желторотого, но уже за Россию — бойца.

Таким покатился Коля Поскребышев в неизвестные дали, а если точнее – в тайгу. В щедро приправленном пылью вагоне, светясь добротой и открытостью, с огромным пакетом домашней еды. Полон был Коля наивной решительности, искренней веры во всю справедливость на свете, в полезность свою боевую на благо России, единственной Pодины.

***


Ребята в плацкарте случились чужие. Из местных в вагоне Коля оказался один – остальных погрузили в соседний. Удивительно вышло.

- С Вязьмы, — сказал ему самый худой и ушастый, — Зайцев Денис. Есть у тебя? А то мы выжрали всё.
Честно сказал, обозначив лишения.


Лицо у товарища Зайцева было и впрямь измождённое, с позабытым прыщом на носу, из левой щеки его сиротливо торчали шерстины, две штуки. Очки на лице находились залапанные, от странного равнодушия хозяина к свету, да и миру, наверное.


- Мне бабушка кучу еды навалила! — выпалил Коля, и услышал обидное ржание. – Чего вы смеётесь-то?


- Ты к нам из детского садика, что ли, — спросили по-взрослому, — бабушка-шмабушка. Лучше бы водки дала. Как ехать собрался, пирожковый фанат?


Коля смекнул: дедовщина, кажись, нарождается!


И потому возразил примирительно, с юмором:
- С мясом пьяных бычков, конспиративная версия! Старшина не запалит!


- Я с капустой люблю, — Зайцев подвинулся. – Садись, доставай свои версии. Делать нечего, заценим домашнюю пищеньку. Мы-то сухпай на бухло давно обменяли. Травы тоже нет?


- Нет, - сказал Коля, — я вообще не курю. Да и отобрали бы на пункте.


- Ясно. Ботаник лирический, — этим и обозначили Колю. Но пакет от торопливо враставшего в общество радостно приняли, и больше не задирали.


Потому что понятно с порога: прочно запекся парнишка в домашнем гнезде, так, что ни горя, ни трудностей в жизни не понял, милицейским застенком не тёрся, и беды глубоко до себя не пускал. Сберегала, наверное, пацанчика вкусная корка заботы родственной жарки; предохраняла от темных волнений наивную душу.

У таких вот «Колянов» беды по мелочи: в пятом классе побили, в девятом часы отобрали. Только это рабочие, нужные для сочетания с обществом, случаи, а вовсе не горе.


Колька тоже смекнул: Заяц этот — рентген. Перед такими юлить и фантазией топорщиться дело бессмысленное, усугубляющее.

Так и поехали, осторожно знакомясь. Поначалу поговорили о будущем, об оставленных дома, с хвастаньем и поеданием свежего. Дальше устали, потому как любое безделье в дороге выматывает: да и «навсухую не штырит» (так Зайцев сказал). В вагоне тоскливо висела истома надзора: не уставая, шнырял по вагонам патруль, зловеще мелькало начальство по прозвищу Чёрный Майор.
Его опасались, тихо кроя искусно припрятанным матом.


- Вечно вынюхивает, — сказал Коле Зайцев. – Чувствую, мутный мужик.

На третьи сутки Коля стал жить через уши, питаясь рожденными пыльным вагоном дискуссиями: удивлялся и грубости излагаемых сведений, и чуждости их своему организму. Молчал, открывая всю никчемность домашности, чуя наивность героических грёз – призывник подобрался суровый, скептический. Понимал Николай, что вливаться придется не силой, а интересным рассказом и юмором. И дождался: заговорили про медкомиссию, про то, сколько стоит откос, и почём заболеть не смертельно, однако с гарантией.

- Я свой вес только там и узнал, — вступил Коля, — вообще медкомиссия страшилка какая-то. Один меня там до полусмерти затискал! Живот как тесто месил, во все дырки заглядывал, даже неловко было. А потом еще на анализы отправил какие-то трудные..


- Может, ты болел тогда чем-нибудь, — сказали ребята, — тебе, мож, отсрочка корячилась! Мог бы с призыва отпрыгнуть.


- Да нет, я здоровый, — обиделся Коля, — у меня кровь очень редкая, четвертая группа. Доктор, как выяснил, сто анализов дополнительно взял. Мол, мало ли что со здоровьем, переливание там…


Но никто не ответил. Колина исключительность повисла в стучащем безмолвии, как вагонная пыль, но и ту уже было не разглядеть в тусклом свете.


Припомнился Доктор, звероватый какой-то: будто поймали его в дремучем лесу и посадили в медицинский халат, и оттуда, из клетки крахмальной, он к Кольке принюхивался. Улыбался, как скалился: верхняя губа нервно к носу ползла, страшновато подёргиваясь. И осматривал странно: ощупывал Колю с удвоенной яростью, после чего резко отпрыгнул в комиссию, бумажками зашелестел. А потом говорит:
- Замечательный вы призывник. Наследственных заболеваний нет?


- Нет, — удивился Колян, дрогнув брюшком, — а в какие войска меня? Я просил в танковые.


- В пехоту, — сказал ему Доктор, — психолог отметил: рассеянный. Да и зрение подкачало.


Коля расстроился, чуть не до слёз. Дед зверя водил, всю войну пропахал … а он, значит, опять в арьергарде. Унизительно это, пехота.


Соскучившись в вязких предчувствиях, Коля с полки сползал, ходил по вагону, рассматривал будущих сослуживцев – вдруг улыбается кто? Искал человеческой радости в лицах, но парни мучительно, истово жмурились, сном запасаясь: на службе уже не поспишь.

 

Кольке совсем не спалось — катился по рельсам со всеми и многими, а в душе все же сам по себе. От безделья полезли крамольные, страшные версии будущего, но твёрдо сметал Николай грусть-тоску, и бодрился: будет день — будет песня, а там поглядим.

Так, одиноко болтаясь по мерно стучащему коробу, закатился Коляня к майору.

***


Личность начальства к тому времени была примелькавшейся. То ли слегка не везло, то ли графики жизни у них совпадали, только плотное тело майора шевелилось в каком-нибудь темном углу каждый раз, когда Кольке случалось иметь дефиле по вагону. Как будто следил.


Выглядел Чёрный медвежисто, увальнем. Сам не старый, а лицо все равно скуповатое, скучное, глаза тусклые, косо посаженные. Ехал один, в проводницком купе, а сейчас он возник перед Колей, закрыв ему путь от поездного титана.

Коля, привычно напрягшись при виде начальства, сочинял лихорадочно: как бы не выглядеть перед суровым майором прогнувшимся поездным элементом, ибо попался он в узком проходе с букетом горячих стаканов. Как шестерка какая-то, эх.

Что за беда, страдал Коля, притёртый майорской грудиной, постоянно позорюсь, хоть бы раз получилось представить себя как-нибудь положительно…

- Что, призывник, не спится?


«Хоть бы подвинулся!» — подумал с тоскою Коляня, однако, устыдясь подозрений на руководство вагона, лучисто спросил:
- Здра-жлаю, товарищ майор! Хожу, дело ищу! Ребята заснули, поговорить не с кем даже. К Бикину подъезжаем?

- То-то и оно, — сказал Чёрный Майор. – Чай кому, если спят? Что вы здесь делаете?

- Так на утро, — воскликнул хозяйственный Коля, — спят они, точно. Я-то спать не могу, волнуюсь как-то.

Чёрный Майор посверлил его странно глазами, и приказал:
- Входите ко мне, пообщаемся.

Дальше ночь пошла криво, качаясь, как пьяная удочка, хоть и началась по-мужски. Чёрный Майор оказался молчаливо-внимательным, водки сразу налил для «расслабьтесь, Поскребышев». Колька немедленно выпил, пускай Заяц завидует!


Спрашивал Чёрный Майор осторожно, кивая-поддакивая, только глаза у него какие-то скучные были, будто стеснялся чего-то, побаивался. Сам-то не пил.

Всего ничего и хлебнул призывник, но кровь разошлась до того, что печали, что нажил за жизнь, стали из Кольки, как зверьё из тумана, выпрыгивать. Замахали Колянины страхи суетными лапами, и потому изъяснялся он многословно, торопливо и сбивчиво. Одурманенный, заговорил по-домашнему, словно деду на кухне жаловался; не боялся уже, что прищучат за несуразное изложение мыслей:

- А что за часть, товарищ майор, как к новобранцам? Расскажите пожалуйста, это важно. Я бы бабушке смс-ку послал, успокоил. Сам-то я не скучаю, не думайте. Да что год, товарищ майор, только "калашников" разбирать-собирать научишься. А марш-броски у вас часто бывают? А ботинки дадут, или в сапогах придется?!

Чёрный Майор на всё соглашался, двигал беседу в иное:
- В личном деле написано, ты сирота?


- Мама с папой погибли, я тогда маленький был, не запомнил. А знаете, товарищ майор, мне нужно деду письмо накатать, ну, нормальное. Он считает, что в пехоте служить несолидно. Скажите, что мне ему написать?

«Что-то я странно пьянею, что значит — опыта нет..», — пунктиром давала понять голова.

Не вдаваясь в ответы, завернул призывник на тропинку мечтаний о будущем, про Автодорожный, на который деньжат не хватило, но это пустяк! На автомойке работал — немного, но на чаевых набегало. Неа, девушки нет, в интернете с одной переписываюсь, из Новосибирска, в скайпе сидим. А интернет у вас в части есть?

- Нет ничего, — неожиданно резко ответил Майор. — тайга, глухомань. Выпей еще.

Но Колю без дубля вело. Уже опустился рубильник надуманной радости, и замкнулась цепочка беды, чёрным током врастая в сознание – привет, рядовой, вот и житуха настала…

Колька расплакался.
Не сдержался по-детски излиться в жалостный трафик сочувствия, предоставляемый Богом, Мегапровайдером тех человеческих душ, что испуганы жизнью в отрыве от родины-бабушки.


Оглушенный напитком, не слышал, как Чёрный Майор позвонил по мобильнику – тихо слезы точил призывник, бодая столешницу. А потому глубоко, словно нож в размягченное масло, вошла в одурманенный мозг майорова хрипловатая речь:

- Что ж ты домашний какой, — загудел над ним голос, — ты хоть дрался по жизни, Поскребышев? Хочешь, ударь меня?


- Заче-е-ем? – вперемешку с соплями промычал призывник, — я же вас глубоко уважаю, товарищ май-о-ор. Я…ик… с людьми добром расхожусь.


- А ты возьми и ударь, — зло захрипел, — сам ударь, или я тебе сам сейчас врежу. Дашь мне сдачи… мне, глядишь, полегчает. До тебя все дрались. Все дрались до тебя, кто как мог.

Чёрный Майор, данный Всевышним модем-проводник, теперь колыхался напротив, изменившись лицом, будто мучаясь. Удивлённый Коляня пытался всмотреться – но Майора внезапно закрыло густым вязким паром. Таким, какой валит из разорванных холодом теплоцентралей.

 

Колька почувствовал, как кренится вправо, и удержаться не знает возможности. В тоске и испуге потянулся к Майору, полез, точно жадный телёнок до матери – достал-таки, крепко вцепившись в жестокую ткань камуфла на груди. За шею обнял и пополз, ослеплённый, по майорову телу, за каким-то спасением….

Чёрный Майор тихим-тихим вдруг стал. Словно каменным.

Вон оно что, понял Коля. Вот почему мне так плохо…

Последним усилием стряхнул с себя смертную скуку, ту, что шептала ему по уставу заснуть и смириться. Замотал головой, замычал и боднул неподвижного идола.
- Товарищ майор, а… зачем? Что я вам сделал?


Схватился за ноги майоровы, хоть тело валилось в пространство, в блаженную тьму… не сдаваться. Выбраться нужно отсюда, из купе, от майора, на воздух. Бежать!
Выпрыгнуть прямо на рельсы, еще не остывшие, чтобы по ним — домой, навсегда…


- Помогите, — тонко воскликнул, пытаясь ползти, — пацаны, помогите, — всхлипнул и мёртво уткнулся в проход.
- Что ж ты хороший такой, — глухо сказал и Майор.


***


Тело, повесившегося вроде бы призывника, сняли с ночного в Бикине. Домой Коля приехал спустя пару недель, в закрытом гробу, зашитый от горла до паха большими стежками.


Гроб не казался тяжелым, скорее, как школьный пенал: в теле не было крови, не было печени, почек и драгоценного юного сердца. Деду, сумевшему не отступить от раскрытого ящика, объяснили, что – так полагается, иначе бы не довезли.
Целовать на прощание оставалось немного и много: как будто улыбку на добром, наивном лице.


Впрочем, Коля знал свою тайну. Он понял в тот миг, когда, чудом осилив залитый в здоровую вену наркотик, проснулся. Лихорадочно сделав повторный укол, похожий на рыжего лиса хирург громко выхаркнул правду, открывшись во всей простоте запредельного мрака реальности. В напавшей на мир тишине Лис сказал на прощание Кольке:

- Ну-ка спи, колобок. Целым ты части зачем? Служи по частям, солдат..

Share this post


Link to post
Share on other sites

26040988_m.jpg

 

Гитлер

 

 

Дмитрий Дарин

 

Ничего более занимательного в жизни не бывает, чем встреча с интересными людьми. Особенно в поезде, где необязательность будущих встреч развязывает души, а хороший коньячок или беленькая – языки.

 

При нынешнем сервисе все это разносят по вагонам и не нужно, как в добрые советские времена, договариваться с буфетчицей вагона-ресторана или запасаться спиртным впрок и с загадочным видом фокусника выниматьпотом заветную бутылочку из пухлого портфеля командировочного.

 

В этот раз в купе поезда Москва – Волгоград собрались одни мужчины, правда, разного возраста, но почти сутки пути и отсутствие женского общества обещали наибыстрейшее взаимопонимание. При женщинах мужчины не то чтобы глупеют, но начинают говорить совсем не на те темы, которые интересуют остальных мужиков, причем так делает каждый, то есть о присутствующих дамах. Вот дамы умнее – они всегда говорят о себе.

 

Разговор и вправду занялся быстро. В купе ехали доктор каких-то гуманитарных наук, обычный доктор – хирург, студент и пожилой мужчина-пенсионер. Все профессии выяснились сразу, при знакомстве, только про пенсионера не было точно известно, что он пенсионер, так решили по умолчанию, потому что пожилой мужчина сразу забрался на верхнюю полку и участия в разговоре не принимал.

 

Ну, чем люди моложе, тем коммуникабельнее, старикам труднее понимать свое предыдущее поколение, чем людям зрелым, но не старым – свое. Незадолго до этого наша сборная по футболу каким-то чудом попала в финальную часть чемпионата Европы – более благодарную тему для скрашивания пути разговором и придумать сложно.

 

В футболе, как и в политике, разбираются у нас все, но никто, правда, не может ответить на один вопрос – почему наши так плохо играют и почему нами так плохо управляют. Прояснением этих вечных российских тайн и занимались наши пассажиры несколько часов с небольшими перерывами на перекур.

 

Студент оказался подкованным не меньше, чем хирург и гуманитарий, и даже уместно цитировал что-то умное. Это, конечно, когда разговор шел про политику – про наш футбол цитировать можно разве что Мао Цзэдуна. Но человек интересен тем, что знает именно он, а не все, и постепенно беседа стала черпаться из профессий попутчиков.

 

– Я вам точно говорю, что у России серьезных шансов выбиться в мировые державы просто нет, – доказывал после тоста за Родину ученый, оказавшийся экономистом-международником.

 

– Это почему же? – обиделись за державу собеседники.

 

– Потому что сидим на углеводородах. Сырьевых сверхдержав в XXI веке в принципе быть не может.

 

– А какие могут?

 

– Постиндустриальные. То есть такие, чья экономика базируется на новых технологиях. И не просто базируется, а именно производит. Кто производит технологию, тот и определяет стандарты их применения по всему миру. Одна Америка тратит на НИОКР больше сорока миллиардов долларов, то есть только на научные разработки.

 

– А Россия?

 

– А Россия-матушка – меньше миллиарда, то есть около одного процента своего ВВП. Это значит, что мы Запад, куда еще и объединенная Европа входит – со сходными показателями, кстати, – не только догнать не можем, но и обречены на прогрессирующее отставание. А это, в свою очередь, значит, что сырье будет занимать все большую долю в доходной части бюджета, короче говоря мы – мировой сырьевой придаток. А как нефть начнет заканчиваться – годков через пятьдесят, – превратимся в классическую колонию. И пока вся страна в поте лица удваивает ВВП для ВВП, технологический разрыв становится непреодолимой пропастью.

 

Хирург и студент задумались.

 

– Вот мобильные телефоны у нас российские? – продолжал экономист. – Нет, конечно. Компьютеры? Сами знаете. Наши компьютеры, наши автомобили, как и наш футбол, построены на одном принципе – конкурентоспособность за счет дешевой себестоимости в ущерб качеству. Это все годится для внутреннего употребления, так сказать, то есть на внутренний рынок.

 

Экспортировать это все можно, если наказывать страны, которые это все купят. Вон даже тренер сборной – иностранец, потому что мыслит по другой технологии – не учить играть в футбол, что уже поздновато на уровне сборной, а учить учиться, причем по ходу игры. Я в этом не специалист, но, думаю, и здесь все решит технология подготовки, а не индивидуальное мастерство.

 

– И то сказать, у нас в медцентре – ведомственном – самое современное оборудование, от томографов до УЗИ, и ничего нашего производства, – покачал головой хирург. – А вот мозги и руки… – хирург вытянул свои изящные пальцы пианиста, – отечественные. Человека до винтика собираем и разбираем, а компьютеры собрать не умеем. А один винтик не доглядишь – и душа на небеса.

 

– Да… – неопределенно вздохнул экономист.

 

– А у вас были люди знаменитые какие-нибудь? Ну, на операционном столе? – поинтересовался студент.

 

– Да нет, чиновники всякие, бизнесмены. Один депутат был – из патриотов, кажется. Но так, чтоб совсем уж знаменитые, нет.

 

– То есть никто из знаменитых на операции не умирал? – уточнил студент.

 

– Да Бог с вами, вообще никто не умирал… пока, во всяком случае, – замахал руками хирург, – а с чего такой вопрос, собственно?

 

– Да я историк…будущий. У меня хобби такое есть… с недавнего времени – собираю предсмертные высказывания великих людей. Ну и известных тоже, – ничуть не обинуясь, объяснил студент.

 

– Ну-ну, – заинтересовался экономист, – например?

 

– Странноватое хобби, – сказал себе под нос хирург, но тоже внимательно посмотрел на молодого собеседника.

 

– К примеру, когда умирал Наполеон, его последние слова были «Франция… армия… авангард», правда, он произнес их в бреду. Когда умирал император Август, он был в полном сознании и произнес следующее: «Коль хорошо сыграли мы (имелось в виду – комедию жизни), похлопайте и проводите добрым нас напутствием».

 

Другой император, Нерон, который, как всем известно, любил петь под кифару, перед тем, как заколоться, сказал своим рабам: «Какой актер умирает…» Сократ же, когда принял чашу растертой цикуты по приговору афинского суда, лег на топчан, закутался в тунику, потом сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха».

 

– А при чем тут петух? – поинтересовался экономист.

 

– Асклепий – имеется в виду Эскулап? – со знанием дела спросил доктор.

 

– Именно. Имелось в виду – умирая несправедливо, мы излечиваем душу. Поэтому петуха и нужно было зарезать в знак душевного выздоровления. А Александр Македонский сказал на смертном одре, что он умирает от помощи слишком многих людей. Ну и так далее.

 

Экономист хмыкнул, хирург покачал головой.

 

– А еще интересно, как вообще люди умирают. – Чувствуя заинтересованность аудитории, студент воодушевился. – Я читаю или слышу в новостях, так что иногда жутковато становится, какому какой конец предназначен. Одного кстати в Волгограде, убило во время салюта неразорвавшейся салютинкой, представляете, попала прямо в темечко, другой умер от электричества, что пошло от троллейбусных усов. Помню сообщение, как человек гусарил в ресторане, выпил без рук, зажав фужер зубами, хрусталь треснул, ну и осколок не в то горло попал – умер на руках у официанта.

 

– Оптимистичная у нас тема, – заметил доктор, который ученый.

 

– К слову сказать, бывает с точностью до наоборот, – подхватил врач, – помню, у нас случай был. Я еще хирургом работал в районной больнице. Один майор решил свести счеты с жизнью, ну, жена бросила, со службы уволили и все такое.

 

Он встал на перила балкона пятого этажа, накинул на шею петлю, привязав веревку к тем же перилам, достал табельный «Макаров» и пустил себе пулю в висок. Так вот, пуля прошла вскользь, наверное, рука дрогнула, он свалился с балкона, веревка порвалась, а он упал на ветки дерева, растущего под его окном. Его к нам привезли с переломом всего двух ребер, ну и ожогом эпителия височной доли. Видно, не судьба ему была помереть..

 

– Вы вот о смерти сейчас, – неожиданно раздался хрипловатый голос сверху, – я вам тоже кое-что расскажу.

 

Все подняли головы, а студент даже вздрогнул. Пенсионер, о существовании которого все уже, кажется, забыли, кряхтя, слез со своей полки. Студент пододвинулся к окну, пенсионер положил руки на столик. Руки были старческие, с проступающими узлами вен и пигментными пятнами на сморщенной коже. Доктор потянулся было к бутылке, но пенсионер покачал головой. Не налив никому, хирург поставил бутылку на место.

 

– После войны я был мальчишкой, десятилетним пацаном. Все на фронт мечтали попасть, хоть немного фрицам кровь попускать, да наше поколение не успело уже. Поэтому в войну играли с утра до вечера. Школу прогуливали частенько. Но не в этом суть.

 

Пенсионер тронул себя за тощее горло, ощупывая острый кадык, хищно выпиравший из-под дряхлой желтой кожи.

 

– Все пацаны были одинаковые, только я отличался, причем с их точки зрения – в худшую сторону. Дело в том, что я знал немецкий – мой батя был до войны переводчиком с немецкого, потом учителем в школе, где и я потом учился. Ну, конечно, меня с детства учил, так что я шпрехал для своих десяти лет очень и очень сносно.

 

Старик опять потрогал горло. Все внимательно слушали.

 

– И вот один раз, когда опять делились в игре на Красную армию и фашистов – а фашистами, как вы понимаете, никто быть не хотел, назначали самых слабых и малознакомых ребятишек, – один местный заводила, до сих пор помню, как звали – Васей, предложил, чтобы я был Гитлером. Ну, раз немецкий язык, то уж, точно, фашист, а поскольку еще и батя немецкий знал, то уж, точно, Гитлер. А то, что отец «Славу» за разведку имел, это никого не интересовало. Ну, а Вася – конечно, Сталиным себя назначил… Усы себе пробкой жженой нарисовал – во всю морду. Сталин, в общем.

 

Ну и начали. То мы, фашисты, наступаем, то Красная армия. Камнями из окопов друг в друга кидались, досками, палками, что под руку попадало. Разведка даже была с каждой стороны – все по-взрослому. Ну вот и подбил Васе камнем глаз кто-то из нашего окопа. Тот захныкал вроде поначалу, ну а потом озверел. Поднял своих красноармейцев и в атаку на наш окоп попер. Ну дальше – рукопашная пошла, тоже всамделишная, без штыков разве. Кому охота битым быть – вот и отбивались, стиснув зубы.

 

Я еще потом вспомнил – молча бились, без крика, без воя, так насмерть обычно бьются. Ну разбили нас, понятно. Так всегда и бывало – во фрицы же самых щуплых записывали. Ну разбили и разбили, разошлись бы по домам, как обычно. Но тогда Васю – «Сталина» чего-то уж серьезно заклинило. Разогнали они пацанов, которые за фрицев дрались, а меня связали и решили надо мной Нюрнбергский трибунал учинить.

 

Рука пенсионера опять нашла горло. Старик обвел аудиторию выцветшими голубыми глазами, будто убеждаясь, что его рассказ никому не наскучил. Все смотрели с вниманием, студент даже рот приоткрыл.

 

– Ну так вот. Трибунал назначил, конечно, сам Вася – кого Жуковым, кого Вышинским, ну и так далее. Лежу я связанным посреди всей этой кодлы, они костер развели и расселись вокруг меня, как каннибалы вокруг добычи. Долго не говорили, порешили меня как главного военного преступника повесить.

 

– В шутку, что ли? – не выдержал студент.

 

– Я так тоже подумал, да вот Вася – «Сталин» по-другому рассудил. Правда, ребят долго уговаривать пришлось. Порешить-то порешили, а исполнять – дело другое. Живого человека все-таки вешать. Но Вася пацанов на «слабо» взял – мальчишки ведь. Трусом и предателем никто быть не желал, ну и развязали меня, чтобы на этой же веревке вздернуть, а руки ремнем за спиной перетянули.

 

Стою я и сам себе не верю, что смертный час приходит – игра же, с одного двора, с одной школы многие. Но глаза у них злые, от костра какие-то проблески в зрачках – нечеловеческие. И меня начинает жуть забирать – кажись, все всерьез. Кто-то картонку нашел, той же пробкой написал – «Гитлер» и мне на рубашку прикрепил.

 

Тут заминка вышла – на карьере-то дело было, деревьев нет, на чем вешать? Не виселицу же сооружать. Долго спорили, потом так решили – повесить на доске над обрывом, и на доску ту встать всем, чтобы, значит, вес удержать. Сволокли меня к самому краю с петлей на шее да и без лишних разговоров веревку на доску накрутили и спихнули меня с обрыва. Никаких последних слов там или лозунгов, ничего не было, я даже и «мама» не успел сказать – в каком-то оцепенении был.

 

До сих пор забыть не могу, как веревка мне в горло впилась. – Тут старик опять пощупал кадык. – В глазах потемнело, и только слышу смех сверху. Вася смеялся – так тебе и надо, мол, Гитлер недорезанный.

 

Ну и все. Я сознание потерял, очнулся уже на дне карьера. Потом мне на следствии рассказали, что не устояли они все на доске, места не хватило – узкая доска-то оказалась, из-под ног ушла.

 

Старик снова пощупал горло и замолчал, глядя на столик. В тишине купе особенно громко стучали колеса на стыках. Хирург покачал головой, взял бутылку и разлил водку по пластмассовым стаканчикам.

 

– Ну, отец, сто лет тебе жизни – в рубашке родился. Да и история твоя не про смерть все-таки, а про жизнь, за это и выпьем.

 

– Да я не пью. Совсем, но компанию поддержу. Тем более – история-то моя про смерть как раз.

 

– Так вы же живым остались. – Экономист удивленно обвел всех глазами. – Раз нам все рассказали. – Как будто и без рассказа это было не очевидно.

 

– Я-то остался. А вот Васю той самой доской убило – гвоздь там был. Когда доска у них выскочила, то этим самым гвоздем ему прямо в висок попало – умер на месте. Следствие-то как раз по этому вопросу было. Долго тянули – все политику искали, но отстали потом – несчастный случай, и шабаш.

 

Старик пригубил водки самую малость и полез к себе на верхнюю полку. Больше в этот вечер не разговаривали, улеглись, свет выключили, только студент записывал что-то в записную книжку под своей лампочкой почти до утра.

Share this post


Link to post
Share on other sites

3c55c9a8bd4048c9b60853c9615552f4.jpg

 

1986-й

 

 

mamontenkov dima

 

 

Я жил тогда в ФРГ - Фешенебельный Район Гражданки, так называлась земля от станции метро "Академическая" до Муринского ручья. Дальше была территория ГДР - Гражданки Дальше Ручья.


Хрущевские дома без чердаков с большими квадратными окнами. Целые города построены из таких пятиэтажек, это я знал из прогноза погоды после программы "Время". В Перми плюс восемнадцать, в Набережных Челнах плюс двадцать пять...


Весна восемьдесят шестого, мне семнадцать, третий курс ПТУ, в сумке от противогаза одна тетрадь на все предметы, на обложке «PUNK», «999», «Кино», «Аквариум». В ПТУ вкусно и плотно кормили завтраками и обедами, на переменах можно было натрясти денег на бутылку.


Я и Бок учились в одной группе, вместе прогуливали практику. Утром покупали две трехлитровые банки разливного пива в ларьке у "Академической" и шли в гости к старому мажору Лёхе Марычеву.


Все стены у Марыча были увешены плакатами из вражеских журналов "Браво" и "Попкорн". Пока разливали, я, обычно, в сотый раз перелистывал старые, январские номера, новые Лёха в руки не давал, говорил - «покупай, смотри, семь рублей».


Хит парад январь восемьдесят шестого - "Модерн токинг" уже на десятом месте, на первом - «Си Си Кетч» со своей "Ва сива янг", следом "Бэд Бойз Блю", дальше не помню. Фото такие яркие, глаза режут, "Френки едет в Голливуд" - солист в широченных клетчатых штанах и кепке, как у Гавроша.

 

"Депеш мод" - Мартин Гор белокурый в кожаной фуражке и огромным крестом на чахлой груди.
Тончайшие глянцевые страницы, рисунки типа комиксов, какие-то гопники такие же как мы, только там далеко, где-то в Европе за железной стеной.

 

Готическая улица, вечер, полосатый тент над витриной, тени в магазине, булыжная мостовая, вертикальная надпись желтыми буквами, подворотня, мусорные бачки с крышками.

 

Один гопник говорит что-то смешное другому, оба в драных джинсах, кедах, куртки на молниях. Их диалог в белом облачке, как это рисуют в комиксах, парни смеются, никто не знает о чём. Пытаюсь перевести, ни хрена не получается, мы и русский-то язык не учили, какой уж там английский..


Однажды мы принесли три бутылки "Агдама", налили по стаканам: нам по половинке, хозяину - целый. Лёха радовался - счастье принесли, он называл крепленое вино "счастьем". Помню была открыта форточка, тепло, за окном падал последний в ту зиму снег. Из динамиков над кроватью "Скотч" легендарный кашель - агху, агху, лаптапду - бобмагду!

 

Леха поставил на стол бутерброды - булка, плавленый сыр.
- Ну, давайте.


Выпили, прикурили по сигарете. Кончилась кассета, Леха попросил Бока:
- Переверни.


Щелкнула кнопка, шуршание пленки, тишина.
Сочная барабанная дробь...
- Токинь ё вэй...


Я такого еще не слышал, судорога счастья пронзила моё тело, тупо уставился на ролики кассеты, медленно крутящиеся в кармане магнитолы. Это было лучшее, это было самое лучшее.


- Леха, кто это?


- Что?


- Кто поёт?


- Аха.


Леха и Бок о чем-то пиздели, неужели им всё равно?


- Тэ-э-эйк о-он ми-и-и...


Мой стакан остался не тронутым, мне нужно вашего "счастья", мои глухие друзья, пока тянут батарейки и крутится кассета...


Так было прошлой осенью, когда я услышал "Модерн токинг". До октября восемьдесят пятого были остопиздевшие "итальянцы", две песни "Лэйд бек", "Газебо", я болел "алюминиевыми огурцами", гопники балдели от «Примуса» и «Альфы», девочки слушали «Форум».


Апражка. Не этот зверинец, что сейчас, тогда здесь был комиссионный магазин самый большой в городе, мы дети рабочих ездили сюда "позырить на технику".

 

"Сони", "кенвуд", "саньо", "хитачи" магнитолы серебренные с круглыми динамиками, двухкассетные, блестят, мигают, чистота звука умопомрачительная. Одни магнитолы на полках размером с чемодан, есть средние, маленькие. У прилавков постоянно толпа, покупателей нет, народ только смотрит. И слушает музыку.


Тридцать лет, а я даже помню лица в той толпе, продавец вставил в карман магнитолы кассету, хлопнул крышечкой, нажал на кнопку... Все замерли, неслыханная ранее музыка, новый ритм, отбиваемый клавишами синтезатора, долгое вступление, дум-дум, и женский голос запел:
«Дип ин май харт из э файя, бенин ха-арт. Дип ин май харт ин дизайё фо ё ста-ат...»


- А кто поёт?!


- Голубые.


- Кто?


- Моблнтобинг.


- О-о-о...


И всё. Потом никто больше ничего не слушал. В каждом приличном доме была кассета на одной стороне "Модерн", на другой "Бэд Бойз Блю"...


Пришел дружбан Лёхи Марычева, толстый мажор, спекулянт по прозвищу Тэд. У них у всех были такие погоняла - Сэм, Тэд, Рейган. Он каждый день приходил, где-то после двух часов, предлагал нам "кишки":
- Купи "робингуды" жабе своей, сто писят.


"Робингуды" - нейлоновые женские сапожки, почему-то только красного цвета.


- Бл@дь! Вчера линию с "тупорылыми" нахлобучили, товара я ебу!


"Линия" - это автобус "Интуриста", "тупорылыми" фарцовщики называли финнов и финские шмотки.


- Купи куртку.


- Чья?


- Тупорылая. Триста пятьдесят.


- Да нет, спасибо.


Леха убегал сразу что-то жарить на кухню, а нам надо было сваливать. Мы шли по домам, прощались до вечера.


Вечером на скамейке у первой парадной компания, гитара, "восьмиклассница". На всех углах в Ленинграде, на всех таких скамейках от Купчино и до Муринского ручья только и пиздели - "Кино", "Аквариум", рок-клуб, и пели "восьмиклассницу".


- Вчера кореш рассказывал - Алекса видел из "Народного ополчения", идёт такой в пальто путяжном, варежки детские, такой гуммозный, пойду, говорит, попью чёрной воды, это значит пепси-колы. Если, пойду, попью белой воды - значит, водки.


- У Свиньи день рождения было, жабам пизды дали, на стол насрали.


- Гребень сейчас ходит в серых джинсах и кроссовках найк...


«Кино», фотографии уже чёткие, профессиональные, не из-под мышки. Толпа на сцене, музыкантов в смысле, два ударника, четыре гитариста. Новый альбом "Это не любовь" тяп-ляп, это уже было не «Кино», Цой для меня умер тогда весной восемьдесят шестого. Настоящее «КИНО» волшебная какофония ревербератора и драммашина вместо барабанщиков. Через три года они станут мега-популярны, будут собирать стадионы. Я считаю так - если твою музыку начинает слушать мурло с "финским домиком", значит, пора что-то менять.


- И у меня есть "Кино" - говорит мурло, и на кассете на одной стороне "Группа крови", а на другой ансамбль "Мираж"...


«Аквариум», «Зоопарк» я не слушал, это для взрослых волосатых дядек у "Сайгона". Зато были Свин, Вишня и "Странные товарищи шестьсот литров пива" - ты гавно, я гавно, будущего нет. Ты дрянь, я дрянь будущего нет. Ты ушла для меня будущего нет...


Разумеется, самые одаренные из нас тоже сочиняли:
- Дышать тяжело и кончилось пиво, сквозь дым сигаретный я вижу тебя. Вот так бы всю жизнь прожить нам красиво, но вырубаюсь медленно я. И вновь я брожу по лабиринтам снов...


Простецкий квадрат - лестница, второй блатной, первое баре, второе баре - до, ля, фа, соль. Песня Пети Матвеева, наш гимн.


У Пети день рождения, у него уже есть усы, но он всё равно просит меня сходить с ним в "бублик", я самый высокий, мне продают. И мы пошли за вином.


Ещё не было грандиозных очередищ, так, минут на двадцать-тридцать. Петя говорил, что собрал рок-группу, музыканты есть, хорошо было бы заиметь саксофониста. Бля, думаю, нам еще всем в армию, едва бренчим "восьмиклассницу", какой, на хер, саксофонист!..


- Группа будет называться "Подарок".


- Да ну нах...


..Прошло тридцать лет, этот человек есть в "Википедии" вместе со своим коллективом "Внезапный Сыч", только Пети уже нет с двухтысячного года. Где-то в начале девяностых я их видел в метро, Петя был в кожаном пальто, потертым на швах и с широким ремнем с двойными дырочками.

 

Свита человек десять, по его лицу я понял, что он меня узнал, я сделал глазами - не парься, всё нормально, я всё понимаю.


Царство тебе небесное, твои песни будут в моем телефоне, пока я жив. И тебе царство небесное Свин Панк Всея Руси, я следую вашим заветам - жизнь проебана ха-ха, будущего нет.


Как-то я набрался смелости, решил прогуляться, зашёл с Пяти углов. Самая обычная улица, тот же серый асфальт и вонь из подворотен, телефонная будка без стёкол, алкаши у магазина, бабушка смотрит из окна на первом этаже. Сердце замерло - дом номер тринадцать, улица Рубинштейна, никого..


Я шёл по Невскому просветленный и мудрый - я был, я видел эту табличку "Дом народного творчества" и эти двери, и длинную деревянную ручку с бронзовыми набалдашниками...


Люди, люди, люди на Невском все одинаковые старые и молодые, алкаши и непьющие, но всё равно одинаковые. Как мои родители и родители моих друзей, нормальные и обычные, со всем согласные. Идут, почти маршируют.


Гостиный Двор, спекулянты в "тупорылых" куртках, кроссовках "минакат". Думской переулок заставлен "жигулями", деловой мир - официанты, таксисты, "мамины хуи", толстые дядьки в клетчатых кепках, выскакивающие из подсобок Елисеевского со свертками под мышкой. И я, такой, в голубой болоньевой курточке, выданной в ПТУ стою, курю..


Безумный был этот восемьдесят шестой, грохочущий. Челленджер, Чернобыль, комета Галлея. Как-то нам было насрать на все катастрофы мира. Мы ходили в клетчатых рубашках и варёных в хлорке джинсах, кеды варились в одной лохани вместе с джинсами. Мажоры щеголяли в гавайских рубахах, белые такие в пальмах с коротким рукавом, это было очень круто.


Через два года в первое после армии лето, я встретил Лёху Марычева всё в той же рубахе. Пальмы завяли, и сам Лёха выгорел настолько, что не узнал меня. А может просто подходила его очередь - я шёл мимо "стекляшки", везде очереди, за любой фигней, талоны - талоны на водку, хлеб, стиральный порошок.

 

Я пошёл дальше по улице Софьи Перовской, из всех окон "Ласковый май", в сумке приятно булькало "счастье" ноль пять и две по ноль семь, мне западло было маяться в очередях. До самой эпохи "Рояля" я покупал бухло у спекулянтов. Помню, обернулся, "стекляшка" опоясанная тройной очередью, Марыча уже не видно, засосало толпой в кафельные недра магазина. Вернуться? Налить? Интересно же, как они тут два года.


Я махнул рукой и пошагал дальше.


Осенью того же года я женился и переехал к жене на проспект Большевиков, никого с ФРГ я больше не видел.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26095093_m.jpg

 

Х А Т Т А Б Б Ы Ч

 

 

"Хорошему следователю важно в конечном итоге не выйти на самого себя.."

 



СПРАВКА:

ТЕМНЯК - (глухарь, висяк и. т.д.) - преступление, совершенное в условиях неочевидности;


ИЗНОС - изнасилование (ст. 131, 132 УК РФ);


Жмур - мертвый человек;


ЛОБ ЗЕЛЁНКОЙ - серийный убийца, осужденный к исключительной мере наказания (расстрел);


ЯВКА С ПОВИННОЙ – прямая дорога в тюрьму.
 

 


Веселые 90-е.
Наша могучая Империя прямо на глазах как-то внезапно стала разваливаться. Замечательные братские республики бодро отламывались от родного айсберга и уходили в автономный самостоятельный дрейф на встречу к свободе и грядущему счастью.
Хотя жизнь при этом нигде не останавливалась.


……………………………………


Короче, дело было так.


В хате два жмура - коммерсантша и её сожитель.
Квартира на сигналке. Трупы неделю гнили. Около ста ножевых на двоих. Убивали их сонных, прямо на супружеском ложе. Кровищи реально до потолка.

 

Хозяйка барыжила в те славные 90–е, как и вся страна. Ей челноки шмотьё со всей страны тащили из ближнего и дальнего зарубежья.


Сожитель весь расписной, посиделец с богатой криминальной биографией.
Бывший муж потерпевшей – полковник госбезопасности в отставке, он же директор ресторана «Центральный».


Сынок потерпевшей – плотно на герыче.
Одним словом, для творчества, в плане версий, прям букет.


Да ещё в СМИ по данному трагическому случаю резонанс большой случился и банкиры даже официально назначили премиальные тому, кто злодеев изловит.


Осмотр места происшествия делал почти неделю, не выходя из квартиры, благо холодильники были забиты буржуйским спиртным и деликатесами. Мои опера, как добрались до халявного алкоголя, так плотно и забухали, а я ползал над каждым кв. см… ну, как учили.


Из улик заслуживал внимания чёткий кровавый отпечаток ладони на балконном стекле и случайный клочок бумаги с литовским телефонным номером.

 

Я на удачу сделал по нему звонок. И попал практически в цвет. На другом конце провода подтвердили, что неделю назад два коммерса из Вильнюса действительно выехали в наш город к убиенной.


Это была зацепка, хотя и почти безнадёжная. Никаких соглашений по поводу правовой межгосударственной помощи у нас не было. Прибалты бились в припадке эйфории от обретённой независимости.


В подобных ситуациях обычно закидывались через нашу Генпрокуратуру запросы, в ответ формальные отписки, дело приостанавливали и в архив на века.


И командировка была, по сути, абсолютной авантюрой, почти как в космосе искать неведомых пришельцев.


В группу поддержки мне дали двух отмороженных оперов из убойного отдела - Палтуса и Домпелона.


Палтус – Игорёк Лауцус с прибалтийскими этническими корнями, при комплекции за центнер и совершенно благодушной бандитской рожей, производил исключительно приятное впечатление, особенно когда на спор, не отрываясь, мог спокойно забулькать прямо из горла бутылку водовки.


Дима Домпелон прибыл к нам из Сибири в Сибирь из мест вечной мерзлоты и тундры, где его родичи, похоже, до сих пор пасли оленей и отбивались от полярных волков. Диман внешне смахивал на беглого шамана-эвенка с вечно застывшей полуулыбкой на лице и глазами человека «под мухоморами».


Из всей компании только я местный с кержацкими и чалдонскими кровями.


Не смотря на экзотический вид моей зондеркоманды, я был в курсе, что пацаны настоящие профессионалы и у каждого за плечами достаточно раскрытых серийных убийств.


Шеф проинструктировал на дорожку:
- Вы там с чухонцами не особо беспредельничайте, а то нам щас только не хватало международного скандала..

…………….


В чужой стране нас действительно не особо ждали. Сказать честно, «лесные братья» слегка прихуели, когда я в приемную к генпрокурору вломился без предварительной записи.


И самое интересное, что общий язык нашли почти сразу.


- ВЫ, по-жалуйста, нам да-а-аай–те возможнасть допросить К-К-К-рючкова и Горбайчёва… а мы вам разрешим здесь работать легально.


Ну я и им - мол то, да сё… "не местные мы, из Сибири к вам на перекладных добирались, а от нас до Горбачёва дальше чем от вас.."
 


..Минут через двадцать раздобыли единственную раритетного вида печатную машинку с русскими буквами, и я, как заяц на барабане, настучал отдельное поручение для придания некоторой видимости легальности нашего беспредела.


Ну… т.е., я им отдельное поручение на проведение следственных действий, а устно договорились, что злодеев искать сами будем.
Забавные, уверены были, что мы тут ничего не нароем..


В адрес мы зашли без проблем. Хозяина не застали, но жёнка оказалась дома. Зайти–то зашли, а выходить-то никак. Только ждать.


..В засаде мы почти месяц просидели и когда водка и сало практически закончились, злодей, хозяин квартиры, сам в квартиру пришёл. Такой весь белый и пушистый. Мол, был в Новосибе вместе с дружком, товар постоянно туда возил к убиенной, но по поводу мокрухи ничего не знает.


Нам терять-то было нечего, тем более клиент явно без криминального опыта. И времени у нас было в обрез до приезда полиции местной и адвакатов модных.

 

Я тупо взял его на понт - якобы отпечатки кровавые его в цвет, а Домпилон с Палтусом его уже просто дожали. Игорёк ему популярно объяснил возможные варианты судьбы. Плохой и очень плохой.

 

И Домпелон очень убедительно подтвердил, что щас мы его тупо берём в плен и вывозим через Белоруссию к нам на Родину, а там… Окромя двойного убийства, в довесок ему пару износов и лоб зелёнкой прям однозначно. Или он щас рассказывает, как всё было, рисует явку с повинной, и мы его сдаём местным лесным братьям.

 

Не знаю, что больше повлияло - понты по поводу отпечатков или добрые лица моей интернациональной банды, но покололся он почти сразу до самой жопы.


Рассказал, что несколько лет таскали тряпки из Польши к нашей потерпевшей, она им доверяла. А в этот раз их по пути в поезде грабанули и они приехали без товара и денег. Ну… позвонили коммерсантке, попросились переночевать, а утром довезти товар из камеры хранения.


Она их впустила, приголубила, отогрела.. А ночью они их спящих и пошинковали.
Забрали всё ценное и бабки, какие были в хате.
И сказал, что подельник щас в городе ждёт его звонка..


Дальше мы уже с местными операми поехали брать подельника тёпленького.
Взяли без шума, хоть и с мелкими приключениями, он тоже покололся, да отпираться уже было бесполезно - бабло и тряпки при нём.
Удивительно, что уроды раньше никакого отношения к криминалу не имели..

P.S.
Премию от коммерсов мы так и не получили.
Зато дома мне были очень рады.


Спустя пару недель Домпилон уехал в служебную командировку на Северный Кавказ. Там его снайпер и достал. По непроверенным слухом - это баба была какая-то, из Прибалтики.


Палтус позже отбыл на историческую родину предков и его следы потерялись. Может где-то на личном хуторе разводит коз или кроликов.

А я... ну, шаманю потихоньку.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

63db2a38a2.jpg

 

Памятный случай

 

 

Ёж

 

 

«Уважаемый Иван Никанорович, это всё конечно интересно, но не могли бы вы рассказать фронтовой эпизод наиболее запомнившийся вам, случай который вы никогда не забудете, вспоминаете который чаще всего», - румяная девчушка (по всему видать-отличница) оттарабанила заранее заготовленный вопрос и, аккуратно расправив платьице, уселась на своё место за первой партой.

 

А класс наполнился гулом, смотрел требовательно ожидая истории о "языках" или, на худой конец, о жарких боях и фронтовой дружбе.

Иван Никанорович задумался, тень воспоминаний скользнула по его лицу: «Случай? Был такой... Мы вот тут вот прямо, под деревней стояли, на месте которой город наш теперь, а тогда деревенька была в три дома.

 

Вам не верится сейчас, конечно, нынче в окно глянь – мясокомбинат и вокруг дома да школа ваша, а тогда чисто поле да три трубы и мы лежим в окопах. И день такой же тёплый, май на дворе. А нам тушёнки привезли на роту, да только осталось нас всего пол-роты так мы за двоих умяли и кверху пузом лежим.

 

Хорошо! Одежда на солнце жарится, а санинструктор наша, Катей звали, жмётся. Мы ей, мол, давай, скидавай одежонку-то, жарь вшу пока солнышко, а сами гильзами от снарядов по швам катаем, вошь она лопается, аж треск стоит».

 

Тут рассказ прервал громкий кашель покрасневшей классной руководительницы.

 

«Кашляла она, прям как ты, дочка... Шутка в деле, в окопах то сидеть сырых больше года, хочешь не хочешь, а закашляешь... Ну поломалась она немного, да вошь не тётка, скинула гимнастёрку да прочее и на солнышко тоже. А нам и то радость, что хоть поглядеть. Про озоровать и не думали, ротного пэпэжэ, да и дни у неё видать тогда были, газетки кровавые хоть и выкидывала она подальше от нас да от особиста глаз, а краешек-то свежей из-под исподнего виднеется.

 

Это сейчас ваты-аптеки, а тогда мы шутили, мол "у баб дни бывают когда газеты пиздой читают", а куда им деваться - марли на раненых не хватает..»

 

Кашель учительницы стал пулемётным, но ни дети, ни Иван Никанорович не обращали на него никакого внимания.

«..И вот я лежу сытый-довольный, на Катю поглядываю, вшей бью и мечтаю себе о разном, а вдалеке танки появляются. И пока мы думали да вглядывались, они уже рядом совсем и кресты на башнях и взрывы. Так и бились голышом.

 

..Не знаю сколько бились, только оглушило меня, очнулся уже ночью. Кровь на мне, ног не чую, ползу по земле перепаханной и вою. Не помню сколько полз я так, только наткнулся я на Катю, лежит она ничком, я её стал переворачивать, а вместо лица у неё, у неё, у неё...»

Иван Никанорович побелел, замахал рукой перед лицом отгоняя от себя память, надеясь слабо, что молоденький боец так и не перевернёт Катю в далёких фронтовых воспоминаниях, засипел перехваченным спазмою горлом.

 

Учительница кинулась к окну, распахнула его, но вместо свежего майского ветерка пополз в проём смрад от заднего двора мясокомбината.

 

Дети привычно зажали носы, а Иван Никанорович втянул воздух ноздрями пористого носа и перевалилось на спину Катино тело...

 

Где-то далеко во времени исторгал двойную порцию тушёнки отвыкший от сытости желудок бойца Вани, а в залитом светом и смрадом просторном классе вылетали из, так и не сподобившегося привыкнуть к той же сытости, желудка Ивана Никаноровича куски сервелата перемешанного с баклажанной икрой и прочим содержимым ветеранского пайка.

Класс ошеломлённо молчал, борясь со рвотными спазмами, а Иван Никанорович отдышался, посмотрел на забрызганное и уже не такое румяное личико отличницы и сказал: «Никогда не забудете, говоришь? Рад бы забыть, да не могу... А про героев я вам в другой раз расскажу, сегодня плохо мне что-то, извините..»

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26139717_m.jpg

 

Волхвы идут

 

 

Mavlon

 

 

Спаситель родился. Убежденность в этом всё чаще посещает в последнее время. А может, ощущение убеждённости. Как единственное утешение, благой искрой пролетающее в тяжёлой, похмельной голове. В наглухо убитой бытом голове.

 

Время наверное уже пришло. Подумать о душе. Раньше были только сны. Однотонные, цвета свинца. Будто выплывающие из ада. Часто меня преследовали злые дети в тюбетейках и цветных азиатских халатиках. Мерзко хохоча загоняли на козырёк подъезда. Или куда-нибудь в заброшенный гараж.

 

Я отбивался чем мог. Гаечными ключами, огнетушителем, тем что под руку попадётся. И просыпался в холодном поту. Синька - чмо. Но как быть с осознанием того, что только в наглухо бухущем состоянии, ты становищся тем, горячо любимым тобой долбоёбом, которого уже давно нет. Что от него остались одни воспоминания.
 


..Знакомые инкассаторы дали нам тогда интересную информацию. Телефон в Москве, потом через Ростов-на-Дону и так далее. И мы с Серёгой твердо решили, выпили и облизнулись. На разное облизнулись, правда. Серому нужно было поправить свое финансовое положение.

 

Ну это меня не особо удивило. Этот человек видел реку Пяндж. Потом Гудермес. А туда, куда мы собирались, наряду с идейными и искателями приключений было полно и банальных зароботчиков, которым плевать на моральный аспект дела.

Мы с ним вместе были на далеком юге, в очень неспокойное время. В одной роте. И кое-что там повидали. Чаще, не совсем хорошее.

А вот мне нужно было опять поверить, что я не тварь дрожащая, а право имею.
Язык у пьяного, как помело. Да и чего греха таить, я хотел выглядеть героем в её глазах. Я тогда совсем не планировал на ней женится. А она уже втихаря поддерживала связь с моей матерью.

 

Женщины коварны. И для них не важно, что Северный Кавказ это мягкое подбрюшье. И что проткнуть это подбрюшье уже пытались в восьмом году с помощью генацвалей. И Крым нужен именно, чтобы его не проткнули. И чтобы не проткнуть подбрюшье с северо-запада, неплохо бы создать на территории вражьего саттелита буферную зону, где каждый миллиметр пристрелян и на территори которой находится армия, по факту нашей не являющаяся, но являющаяся ею по сути. Идиотские мысли. Как из больного коньюктивитом мозга.

И я её послушался тогда. И теперь являюсь тем, кем являюсь. Заплывшим жирком, пузатеньким подкаблучником. Всегда сытым, выносящим мусор в пакетах, лазающим в погреб за картошкой и вывозящим семью на выходные за город.


А Серёга вернулся, принял ислам и женился на таджичке. Я позвонил ему тогда и он мне что-то бухой орал про вонь и говно, про разгрузку снарядов под Дебальцево. Я больше не стал лезть ему в душу. Мы почти не общаемся.

Я ждал волхвов. Но ко мне вчера пришла огромная птица. Где-то в два человеческих роста, с головой страуса на длинной шее. В зимнем лесу. Она хотела меня клюнуть. Я перерубил ей шею лопатой и проснулся, нащупывая крестик на груди.


Утром, седьмого, в который раз родится Спаситель. И Он подскажет, что мне со всем этим делать. А сейчас тихо всем. Волхвы идут.
 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26141534_m.jpg

 

Твёрдая работа

 

 

Sparky-Uno*

 

 

Смена экипажа была в Питере. Приняли дела от постоянного экипажа. Подписали акты. Как водится, выпили по рюмке - и расстались до весны.

 

Бело всё вокруг. Им, в этот раз, выпало зимой отгулы и отпуска на колючий ветер кидать, а мы – предвкушая летний отпуск, впряглись в зимнюю работу. Какие-то четыре месяца и мы, уйдем отдыхать в лето, в растаявшее мороженое, в теплый дождь, в радугу, в выездные шашлыки и в грядки с морковкой.

 

Ерунда ведь. Сто двадцать суток. Уже скоро. Рукой подать. Хотя, глядя на монолитный лед за бортом, неизбежное лето казалось чем-то сугубо фантастическим.

 


..Вышли из Питера, назначением на финскую Сайму, двоюродную сестру нашей родной Вуоксы. Но, родство вовсе не означало дружеских объятий и ледовая обстановка лишний раз подтверждала это. Ледовые карты и рекомендации ледоколов, предписывали следовать ближе к финским берегам, но, капитан наш, Михаил Алексеевич, рассудил по-своему и, используя отжимной ветер от берега, пошел ближе к Березовым островам, держась своих вод.

 

Молодой совсем мужик, едва сороковник стукнуло, но, он успел поработать на Севморпути, старпомом на ледоколе, в зимних мореходах обосновался окончательно и, вполне обладал опытом для принятия самостоятельных решений.


Ледок за бортом слабенький, отжало его ветром, смолотило волнишкой, особых трудов для нашего судна, построенного знающими финскими ребятами – проход под островами не представлял. В те годы, добрых три четверти советского флота, обладающего хорошим ледовым классом, было построено финскими корабелами. Эти ребята знали толк в хорошей финской зиме и строили суда по высшему разряду ледовой проходимости.

 

Поэтому, пока, грызли мы твёрдую воду небрежно и не особо напрягаясь. Ближе к Выборгу, обстановка начала меняться не в лучшую сторону. Торосы, сплоченность ледовых полей, — все сильнее и сильнее, мешали вольготному плаванию. Ночь. Нули. Второй штурман заступил на вахту. Условия тяжелые, капитан на мостике, в машинном отделении — вахта усилена старшим механиком.


На экране радара появилась группа судов. Вроде и делать им там нечего, а стоят как лошадки в конюшне. Никакого движения — собой не обозначая.

 

Подошли к ним ближе. Осмотрелись. Голландцы, немцы, итальянец. Всего семь — восемь пароходов. Понадеялись они на свои силы и на то, что погода дала им шанс пройти без ледокольного сопровождения. Которое, как вы понимаете, весьма дорогое удовольствие. Но, зимняя погода переменчива, как настроение второклашки и подперло импортных ребятишек между островами, как пробкой бутылку.

 

Глубины небольшие и им ждать помощи со стороны мелкосидящего ледокола – можно недели. Вроде как – не наше это дело. Всё у голландце-немцев в полном порядке, помощи не просят, припасов в достатке – кури бамбук и считай зарплату. Но, погода может подбросить сюрпризы в виде навального на острова ветра и тогда, тишина и спокойствие мгновенно перерастут в аврал. Да и положа руку на сердце, стоят они аккурат на нашем судовом ходу, никак не помогая нашему продвижению к Сайме.


Капитан принимает решение помочь морякам. А заодно и самим, пробиться к цели.


- «Катарина», это «Ладога». Мы сейчас у вас по левому борту пройдем. Готовьте машины к работе.


- «Ладога», это «Катарина», понял вас. Работаю полным вперед.


«Ладога» наша, как голодный зверь, вгрызается в сплоченно-торосистое поле льда. Крупная дрожь по всему корпусу судна. Хороший лед. Злой. Держит. Лбом в нас упирается. Такой попробуй, купи за рупь двадцать. Полный вперед. Скорость падает. Как будто плывём в сгущёнке. Всё. Уперлись как в бетон. Стоп-машины.


- «Катарина», работайте назад. Я отхожу.


«Семеныч! Давай, дружок, на бак. И дистанцию до судов мне постоянно докладывай». Боцман мелко трусит на нос. Обосновался там. Холодно. Прячется от ветра в тулуп.


«На связи, Михаил Алексеевич. До «Кати» полста метров».

 

Добро. Отошли назад, сколько смогли. Присели. Разбег. Вперед. Полный ход.


- «Катарина», работайте вперед.


- «Йес, мастер, фул спид».


Ещё тридцать метров отвоевали сообща. Упёрлись. Назад. Разбег. Чуть дальше, чем были, продвинулись снова. Час ночи.


- «Катарина» — вперед, вперед.


- «Ладога – стэди соу».


Боится. «Семёныч, как там?». «До «Кати» двадцать метров, дистанция уменьшается».

 

Вперед. Назад. Разбег. Давим лёд инерцией и массой. Вперёд. Назад. «Катя» волнуется. Опасно сближаемся.


Вперед, вперед. Назад, назад. Замечаю, что когда работаем машинами вперед, я наваливаюсь телом на переборку, толкая её от себя. А когда отходим, вцепляюсь в неё ногтями до боли и тяну на себя, тяну, тяну.

 

Здоровенное поле льда подаётся и отрывается за нами следом. На всех застрявших судах включили наружное освещение. Прожектора сверлят лед. Все, как могут, помогают нам с «Катериной».


- «Ладога», это «Стэна», помогай вам Бог. Вы – хорошие моряки. Но! Про нас не забывайте».


Это "сыр голландский" прорезался. Рядышком с «Катей» стоит. Шапки дыма из трубы пускает. Всем своим видом показывает решимость достичь свободной воды.


- «Стэна», я «Ладога», вайтин фор».


Жди. Жди голландец. Будут тебе твои булочки с маком.


На мостике уже все забыли про то, что груз нас ждёт, что рейсзадание жесткое по срокам и прибытию. Вперёд. На лёд. Назад. Вперед. Реверс. Назад.

 

Поле льда отошло ещё дальше. Три часа ночи по Москве. «Катарина» выскочила как намыленная. Даёт длинный сигнал тифоном, ещё один, ещё, ещё. Благодарит. Прощается. Мы ей вторим. Застрявшие суда приветствуют морскую взаимовыручку.


- «Ладога», это «Катарина». Мы благодарны вам. Бутылка «Белой лошади» при встрече на берегу».


Кой чёрт «Белая лошадь»??? Не до вас. Идите с миром.


- «Стэна»! Работайте вперед. Я подхожу к вам.


Разбег. Удар. Назад. Четыре утра. Смена вахты. Заступил старпом. Второй штурман не уходит отдыхать. Замечаю, что он, как и я, давит и тянет переборку. Помогаем с ним судну, как можем. Давай, «Ладога», давай. Капитан снял китель. Даже в темноте видно, что форменная рубаха облепила его тело влажной салфеткой. Вперёд. Назад. Разбег, удар, откат. Разбег. Укус. Жуём лёд. Сплевываем его через щеку.


- «Стэна»! Полный ход, полный!


И пошла «Стэна», пошла, мать её! Следом за «Катей», пошла родимая.

 

- «Ладога», благодарим вас, информируем нашего судовладельца…»


Да идите вы уже. Не до вас. У нас тут работы ещё выше трубы.


- «Анна», «Иматра»! Полный ход, околеем вас с правого борта».


Вперед. Назад. Пальцы толкают судно. Вперед.


- «Ладога», это «Иматра». Мы благодарны вам».


- «Иматра», «Анна», счастливого плавания».


«Ливорно», ну, ты чего, макарон объелся? Полный ход. Давай, давай дружище, рвись наружу, там вода жидкая, там ветер свежий, там твоя теплая Италия. Вперед. Назад. Лед обдирает борта, лущит краску как семечки, вдавливает обшивку в ребра шпангоутов. Рык, грохот, радуга в прожекторах. Вперед. Реверс. Назад.

 

Восемь утра. Снова смена вахты. Никто не идёт спать. Мы все здесь. Каждый, по десятой доли лошадиной силы, но, вкладываемся в мощь винтов. Как можем, тянем родную «Ладогу» взглядом, ногтями, шмыгаем носами, встаем на цыпочки. Вперед, назад. Вперед… это когда-то закончится, когда-то… реверс… назад. «Ливорно» — это последний из застрявших. И самый маленький, самый дохленький, и отдать ему должное, самый упорный. Кидается к нам навстречу, не боясь опасных сближений, верхним чутьем понимая минимальные зоны рисков. Вперед. Назад. «Ливорно» молчит в эфире. Молчим и мы. Нам говорить не о чем с ним. Мы с ним одно целое. Понимаем друг друга и без слов. Вперед. Реверс. Десять утра. Назад.


- «Ладога»! «Брависсимо! Грация!», …пошёл, пошёл, пошёл ускоряясь. Всё, выскочил. Да черт с тобой, макаронная твоя душа. По тону понятно, что случись такое с нами, ты бы нас зубами вытащил, пиццовая ты морда.


«Михаил Алексеевич, вы идите отдыхать, мы тут с третьим штурманом — как-то сами». Мастер, тяжело отвалил от машинного телеграфа. Довольный весь такой, глаз хоть и усталый, но, орлом смотрит.

 

«Видали? Вот как мы их! Что-то я подустал малость, пойду, прикорну часок до Выборга. Чиф, я на звонке, если что».

 

Ушёл. Старпом, глядя в задающийся день на востоке, вообще, ни к кому не обращаясь…. «А почему? Да потому, что все моряки – братья! Ну… не родные – так двоюродные!»

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

e12009b6c804858ddb4eed13f6849aab.gif

 

Русский дзен: конечная остановка

 

 

дервиш махмуд

 

 

Ничего не происходит. Разве что снег идёт. Просто падает с неба – без смысла и пафоса, вне всяких контекстов. 20-й микрорайон тих и безлюден: местные жители не являются в большинстве своём любителями пеших прогулок – не тот пейзаж, не тот климат, не та страна, не тот «дух времени». Да и сами люди – не те, и лица у них хмурые и подозрительные. Короче, факт: прохожих, совершающих неторопливые променады и моционы, нет. Есть тени, шмыгающие туда-сюда в сумерках, каковые в это время года имеют обыкновение почти сразу после обеда наваливаться на белый свет со всех шести сторон и его поглощать, жирнея и густея.

Редкий автобус доедет до конечной остановки микрорайона. Номера этих маршрутов, упирающихся как бы в земной предел, я, в знак уважения к водителям и кондукторам, озвучу: Восьмой, Двадцать пятый-А, Двести четвёртый. Остановка носит имя «Универсам». В пристанционном киоске можно купить пирожок и стаканчик растворимого кофе. И, попивая раскалённый напиток маленькими глотками и откусывая от вялого, неудачно реанимированного в микроволновке пирожка, постоять на ветру.

Безграничные угрюмые пространства. Одинаковые здания, образующие стройные геометрические ряды – это если смотреть сверху, например, из иллюминатора бомбардировщика или с плеча ангела, проносящегося мимо нашей юдоли в иные страны. Жилища в виде многоэтажных ульев, в которых человеческие существа живут лишь потому, что в детстве их разум подвергли страшным, отвратительным превращеньям. Здесь никто никого не любит. Благо, на свете есть вещи сильнее и важнее любви. Здания стоят, открытые всем стихиям и ждут. А чего они ждут – я не ведаю.

За рядами домов располагается обширный, похожий на заброшенный ядерный полигон, пустырь, который далеко-далеко на линии горизонта прерывается чахлыми лесопосадками. Периодически (чаще весной) там, на пустыре, находят человеческие трупы – да всё какие-то ущербные и неказистые, безголовые, словно личинки. И больше ничего интересного в местной природе нет.

Покойно и скучно здесь у нас. Как на Марсе. Разве что вот снег пошёл. Октябрь почти закончился. Зима почти началась. Говорят, кинорежиссёр Роман Полански, выйдя из кинотеатра после премьеры фильма с Брюсом Ли, испытал такой катарсис, что бросился бежать куда глаза глядят – и бежал, пока не обессилел и не свалился в канаву. И мне тоже хочется отсюда побежать, только по другой причине – ввиду голой, как смерть, тоски. Только дисциплина и инерция удерживают меня на месте.

Универсальный магазин – сердце микрорайона. Не только место, где совершаются покупки, но и своего рода храм, посещение которого придаёт любому прожитому дню местного жителя как бы дополнительное измерение. Приходящий сюда автоматически становится участником спектакля, имитирующего хотя и не саму жизнь, но призрак жизни, а большего нам, скромным и терпеливым, и не нужно. Люди снуют вдоль прилавков с тележками и корзинами, о чём-то друг с другом переговариваются, мусолят в пальцах мятые купюры: кое-как, но всё же существуют в ярком свете ламп.

Особенно любят посещать магазин старики и старухи. Увы, они не производят впечатления благообразных счастливых людей на заслуженной пенсии, а выглядят, как старые больные животные, которые скоро умрут и будут закопаны в мёрзлую землю. (Кладбище тут, кстати, недалеко: если ехать по трассе вдоль пустыря далее за черту города, оно будет по левую руку.) Не надо пожилых, намаешься с ними. Проигнорируем и местную молодёжь – озлобленных зверьков, явившихся в этот мир незваными гостями, как бы по недосмотру и халатности, а то и совершеннейшему равнодушию судьбы: вот они и шатаются здесь, живут, как могут, а могут гнусно, криво и невпопад.

Возьмём человека средних лет. Вот он – в чёрной вязаной шапке, надвинутой на глаза, в куртке нараспашку, в мокрых ботинках. Никуда не торопясь и никому не улыбаясь, он прохаживается среди полок с товарами в алкогольном отделе. Обычно в этом закутке ажиотаж, но в данный момент немного схлынуло – одни уже опохмелились, другие ещё не начали; тайм-аут, 4 часа пополудни. Мой человек находит, наконец, то, что искал – водку, которая стоит ровно 101 рубль, другую он не берёт: пунктик.

Мужичок – его зовут Владимиром – вышел из магазина. Снег продолжал спокойно падать: оттуда, сверху,– сюда, вниз. Было приятно, что ложась на грунт, снег не таял – земля словно прихорашивалась, одеваясь в китайский траур. Владимир резко свернул во двор одного из близстоящих девятиэтажных параллелепипедов. Там он закурил сигарету и дальше пошёл уже медленнее, наслаждаясь процессом вдыхания и выдыхания дыма.

Группа подростков, лица которых скрывали капюшоны, прошмыгнула мимо. В детской песочнице спали тревожно бродячие псы. Владимир докурил, запустил окурок в небо и вошёл в подъезд, приложив таблетку магнитного ключа к глазку замка. В подъезде горели лампы, тускло и жёлто. В маленькой нише под лестницей который месяц разлагался кем-то не донесённый до контейнера мешок с органическими отходами. Владимир подошёл к дверям лифта и вызвал оный, нажав на оплавленный пластмассовый пупырь. Где-то там наверху отозвалось. Кабина поехала вниз с потайным гудением, и ехала долго: Владимир успел стряхнуть с сапог снег, громко топая по бетонному полу.

Он ехал в лифте, дыша через раз (в углу кабины кто-то наложил нехилую кучу) и читая надписи на стенах. По поводу одной из них (свежей) сплюнул. Владимир вышел на девятом этаже, проследовал мимо обитого материей сундука, в котором, бывало, ночевал, и позвонил в дверь нужной ему квартиры. Ему открыл Николай – немолодой, но крепкий ещё мужик, бугай с аккуратной, как у капитана дальнего плавания, бородкой. Молча впустил гостя. Володя снял обувь, верхнюю одежду, головной убор и прошагал, мягко ступая шерстяными носками по ковру, на маленькую, но удаленькую кухню. Там уже был накрыт стол – простые закуски, холодные и горячие, лежали по тарелкам, как родные.

- Взял?- спросил Николай хриплым баском.

- Ну обижаешь, Колян, - развёл руками оказавшийся лысым Владимир, вынимая из кузовка покупки, - как не взял? Взял.

Друзья сели за стол. Николай принял из рук Владимира бутылки, одну положил в холодильник, другую осмотрел со всех сторон и свинтил ей щёлкнувшую предохранителем головку. Разлил по гранёным стаканам. Выпили. Стали закусывать.

- Ну что там, сыпет?- спросил, жуя кусок сардельки и показав взглядом на окно, Николай.

- Сыпет, хули,- ответил Владимир. - И не тает. Ебунцово, однако.

- Покров день сегодня. Зима, значит, морозная будет.

- Ага. А у тебя ведь, Николай Иваныч, рождение, вроде, скоро – в ноябре, или я путаю?

- Не путаешь, 28 ноября. Приглашаю.

- Приду, - Владимир улыбнулся – впервые за время моего с ним знакомства. - Наливай по второй, Коль.

Здоровяк Николай Иваныч, двигая плечами, как паровозными шатунами, разлил ещё по пятьдесят. Выпили. Похрустели солёными огурцами.

- Хорошие у жинки твоей огурчики получаются, изумительные!- восхитился громко Владимир. -У моей похужей – квёлые какие-то выходят, так-то вроде и ничего: если в салат там или в рассольник, то сгодятся, но эти…- он подержал в пальцах маленький изогнутый зеленец, закрыл глаза, поместил его в рот и, разжёвывая, помотал головой, изобразив неземное блаженство. -Ух!

- Да, хорошие, - согласился Николай.

Владимир подвинул к себе блюдце, на котором лежало нарезанное тонкими ломтиками сало. Взял один кусочек, съел его, взял другой и, понюхав, тоже приговорил.

- И сало у тебя всегда отменное. За одно сало и люблю к тебе ходить, - тут Владимир посмеялся немного, приглашая повеселиться и Николая, но тот шутку друга пропустил, ибо глядел задумчиво в окно, за которым интенсивно сгущался мрак.

- Сало у тебя, говорю, доброе! - не унимался шебутной Владимир. - Две прослойки мяса – смори сюда: одна потоньше, другая потолще, и солёно, как надо – ни «пере», ни «недо» — а в аккурат! И шкурка, гляди – не мягкая, но и не резиновая, а точно по ГОСТу – приятная такая на укус, да терпкая! Чесночок, перчик, пряности! Объедение! - Обмакнув в блюдце с горчицей, он скушал ещё один кусок. - Тесть у тебя умеет солить, умеет, старый хрыч!

- Да, это у него выходит, - снова согласился Николай.

Владимир дожевал сало и перешёл к поеданию из кастрюльки отварной картошечки, щедро политой маслом, посыпанной укропом и ещё горячей. Жуя, он притоптывал от наслаждения ногой.

За окном стемнело совсем, вдоль дороги внизу зажглись слабосильные, словно чахотошные, фонари. Неслышимые отсюда, ехали по шоссе игрушечные автомобили.

Выпили ещё по одной: за зимушку-зиму.

- Слушай, Николя,- молвил Владимир, откинувшись на спинку стула, - а ты в бессмертие души веришь?

- Чего?- не понял друг, нюхавший в этот момент чёрный хлеб.

- Ну в Страшный Суд там, в Небеса? Вообще, веришь во что-нибудь?

- А, ты вон про что.. Нет, не верю. Туфта всё это. Бога – нет! - и Николай для пущей убедительности стукнул кулаком по столу, так что приборы трусливо звякнули.

- А я верю, Коля! Недавно окончательно уверовал. После случая одного.

- Ну-ка, ну-ка, - Николай нолил, и они синхронно вздрогнули, опрокинув.

- Да ничего особенного. Так, пустяки… - Володя достал сигарету: закурить как можно позже во время застолья было его любимой игрой с самим с собой; он этот момент всегда оттягивал до последнего – тем приятней было начинать первую после начала пития, когда в голове уже плывёт волнами уютная эйфория. - У меня, как ты знаешь, тётка недавно померла… Так вот, я тебе поведаю, как родному, Коля: тётка эта была мне не просто тётка, а по молодости, да и по зрелости тож, ещё и полюбовница – она, ты знаешь, ненамного старше меня и только в конце старухой-то стала, а раньше была ядрёная баба…

- Вот как, значит.

- Ага. А закрутили мы тогда ещё, когда я только из армии пришёл в 79-ом, и жена моя в больнице лежала не помню с чем. Тётка по какой-то надобности домой к нам явилась, ну выпили мы с ей (она этим делом не брезговала), и так получилось, что… познал я её, короче, в библейском смысле слова.

- Ну ты кобель, Вован, с тёткой родной… того, не погнушался! - усмехнулся Николай без осуждения.

- Да что такого, Коля! Жизнь! Она баба хорошая была, тётка-то, ласковая, одинокая. Ты слушай дальше… Шло время. Дети у меня росли. И периодически, когда возможность представлялась, с тёткой мы это – поёбывались тайно; было какое-то особое наслаждение, Николай, в этой запретной связи. Чем-то она меня как баба очень возбуждала, до помрачения ума прямо – какие предлоги я только не выдумывал, чтобы свидания наши осуществить… Ну так вот, померла она полгода назад. Схоронили. Я горевал, конечно, но виду не подавал. Пить стал больше, это да,- Володя показал ладонью на бутылку, стоявшую на столе, будто призывая её в свидетельницы.- И вот какая штука, Коля. Стала мне Киса (это я тётку так называл в приватной, как говорится, обстановке) во сне являться, но не как смутный образ, а как наяву – совершенно живая, тёплая, даже пахнущая так, как она пахла – конфетами мятными! И ум у меня в этих снах не сонный, а такой, как сейчас, нормальный и ясный, мать его! То есть связь наша, друг ты мой, не прервалась, а продолжается и по сей день – как видишь, уже наполовину по ту сторону земного существования! А ты говоришь – туфта.

- Ну, это… другое что-то, причём тут Бог, - возразил Николай. - И если на то пошло, то, Володя, вынужден тебя огорчить, это не тётка твоя вовсе, а… такой демон, суккуб называется. Церковь, кстати, не одобряет.

Володя посмотрел на Николая с недоумением.

- Не, не, Коля, ты меня не пугай! Не разрушай моей гармонии. Какой демон – баба обыкновенная. И лучше даже стала, чем при жизни была. Поэтому я в загробное существование безоговорочно теперь верую. Давай хлопнем!

- Давай… Да я пельмени варить поставлю.

Они выпивают и разговаривают ещё – хорошо, обстоятельно разговаривают.

Проходит два часа. Почти всё выпито. Друзья переместились в комнату. Володя, отодвинув занавеску, стоит у окна с видом на божью бесконечность: голый двор, пустырь, кромка леса на горизонте, как расчёска с обломанными через один зубцами, и дальше – грязное ватное одеяло неба. Николай сидит в кресле у противоположной окну стены и, глядя на Владимира, хлопает глазами.

В комнате сумрак, но электрическое освещение не включено. Снег бросает внутрь помещения отблески, создавая мистическую, трепетную атмосферу. Снаружи немного вьюжит, ветер подхватывает снег и кружит его на пустыре, будто танцуя с ним вальс. Изредка пересекают прямоугольник окна медленные чёрные птицы. Отсюда, с девятого этажа виден почти весь мир, в который когда-то пришли и в котором теперь живут, из одного небытия вынырнув и в небытие другое, не менее забубенное, направляясь, два человека – Николай и Владимир.

Пауза, возникшая сама собой в их разговоре, длится уже очень долго – настолько, что предмет беседы забыт и похерен обоими, да и бог с ним: суть вещей бессловесна.

- Ну что, Коля, - решается вдруг нарушить молчание Владимир, не оборачиваясь к другу, а продолжая глядеть на прострел в тоскливую даль,– пойдём отпиздим кого-нибудь?

- Не болтай, - чуть пошевелившись в кресле громадным телом, только и отвечает Николай.

И снова настаёт тишина, и в ней, звенящей и уютной тишине, нарушаемой только тиканьем часов, да еле слышным бормотанием телевизора за стеной у соседей проходит и этот вечер, и эта ночь, и всё остальное, о чём я умолчал или просто не сумел поведать.

Пульсирует и кружится вихрями за окном ближний космос: белым бело у меня в голове.

Share this post


Link to post
Share on other sites

839b6fc303ed2582fe93d02e7569b265.jpg

 

СИРЕТОКО

 

 

Х А Т Т А Б Б Ы Ч

 

 


(курс выживания в экстремальных условиях)

Ист. Справка:

Кита–Сиретоко - японское названия Мыса Терпения, расположенного на самой восточной части о.Сахалин
Эрвин Шрёддингер – основоположник квантовой механики, Нобелевский лауреат.
Пьер Кюри – учёный-физик, один из первых исследователей радиоактивности, лауреат Нобелевской премии. Кроме того, основал второй принцип симметрии Пьера Кюри.

 


Даже сейчас мне сложно установить причинно-связь между некоторыми событиями и парадоксами жизни.


Возможно всё началось с Э.Шрёдингера и его проклятой волновой теории, когда я, на третьей попытке, завалил экзамен по квантовой механике.
И по этой причине оказался на сборном мобилизационном пункте «холодильник», среди нескольких сотен полупьяных весёлых призывников.


На этот «невольничий рынок» со всех уголков нашей необъятной родины приезжали «купцы» и набирали очередную команду…
И надо же было поверить тому весёлому козлу сержантику с «мандавошками» на петлицах, сладкоголосопевшему про море и чаек.


А может это судьба–злодейка забавлялась так изощрённо – собрать в одном месте, на кусочек отрезанной от мира территории, двадцать молодых половозрелых охламонов и посмотреть со стороны, как они там в экстремальных условиях будут выживать… А может, просто, так кто-то проверял второй принцип Пьера Кюри….

 


- Бойцы!!! Мать вашу, уроды, проебали самое святое..! Да вас всех завтра всем составом в дисбат и… нас. Да какой дисбат, к высшей мере за измену Родине..!!

 


Капитан Попеску, багровый от ярости, казалось сейчас лопнет на части. Ему до его золотого офицерского дембеля оставались считанные деньки плюс выходной бонус в качестве майорской звезды.. А тут… пропали коды «свой-чужой», причём бесследно исчезли все, хотя хранились, как и положено по инструкции, в несгораемом сейфе и печатью на РЛС «Дубрава».


Накануне мой весенний майский призыв с размахом отметил вступление в "фазанство", т.е. год службы. Браги наготовили с запасом и, как только борт с дембелями оторвался от земли, приступили к празднику. При этом все, по сути, совершили уголовно-наказуемые воинские преступления – самовольно оставили места боевого дежурства и собрались у меня - на радиопередающем центре. А вместо себя оставили молодняк необстрелянный, для профилактики дав им пиздюлей.


Гульнули от души, а когда надурачились, то к утру Витька Берендей, мой земляк, обнаружил пропажу кодов.
На дежурстве он оставил молодых из Мордовии, трёх колхозных бугаев, слабо говорящих по-русски..


Сутки мы самостоятельно пытались из них выбить показания, но те тупо ушли в глухую несознанку. Божились, что ни при делах и молча плакали.


А всё это время наши восточные рубежи были, по сути, полуслепые. Коды менялись каждые двенадцать часов по всей стране на всех РЛС ПВО и, соответственно, и на самолётах.


К югу от Сахалина, с амерокосовской военной базы на Хоккайдо, часто подымались вражеские самолёты-разведчики и баражировали над нашими территориальными водами. В нашу задачу, собственно, и входила обязанность установить чужаков и поднять с Совгавани на перехват "миги".


Короче, это было настоящее ЧП. Наши командиры в полк не сообщали, тянули время и…


Надо было что-то срочно придумать.


Я знал среди этого ебанутого молодого призыва двух вменяемых пацанов. Объяснил, что жопа будет всем, и попросил помощи в плане, как "поколоть" их земляков. Пацаны, благо были городские, из Чебоксар. Они и сказали, что пиздить этих колхозников бесполезно, единственный выход – сильно чем-то напугать, а чем - не знают..


Я взял чебоксарских в качестве переводчиков-переговорщиков и мы пошли пугать уродов.

 

Подозреваемую мордву мы, для подстраховки, накануне закрыли в кунге - от греха подальше.


После долгих безрезультатных переговоров, я, наконец, уже без всякой надежды попросил пацанов перевести на язык эрзя, что если не отдадут коды, то "сейчас поеду и привезу Шрёдингера вместе с Кюри, и тогда им точно пиздец. И времени им - до утра."


НЕ знаю что уж там на них подействовало, но утром кто-то подбросил ящик с кодами к курилке у столовой..


С кодами обошлось, но несчастья и приключения не закончились.
Зимой загорелся наш клуб. При ветре сгорел минут за пятнадцать, вместе с нашими парадками.
Потом мы проебали уже наш суперновый Миг-25 - ушёл в Японию. Просто Миг-то был наш, пилот оказался чужой...


P.S. Пьер Кюри в 1903г. получил Нобелевскую премию по физике за исследования в области радиоактивности. Умер в 1906 г. – попал под трамвай.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

f5e1b09fc1f3902a097d46254256b909.jpg

 

Ситуация

 

 

krоt

 

 

Вечер был чудным. Ярко светило весеннее солнышко и группка пенсионеров, наконец-таки выбралась из своих квартир на свежий воздух позабивать козла. Всё было готово к приятному времяпрепровождению: на столе уже стояла бутылка и некое подобие закуски.

 

Тут же на столе разлёгся огромный рыжий кот Барсик, принадлежавший бабе Маше с восьмого этажа. Притворяясь спящим, он одним глазом косил в сторону закуси, терпеливо ожидая, что, возможно, и ему чего-то перепадёт.

 

Однако, у Барсика был очень опасный конкурент, в лице его злейшего врага дворового пса Шарика, лежащего у стола и дремлющего в ожидании подачки.


Старая ворона, летавшая неподалёку, вошла в крутое пике, усмотрев на столе нечто блестящее, однако при ближайшем рассмотрении это оказалось обычной пивной лужицей, блеснувшей на солнце.

 

Обозленная от неудачи, ворона прицельно обдала стол помётом, попав аккуратно в глаз Барсика, решившего посмотреть, что за шум раздаётся над его головой.

 

Обалдев от жидкой разъедающей глаза субстанции, котяра с диким мявом пронёсся по столу, разметав при этом костяшки домино, бутылку и закуску, спрыгнул на землю и понёсся в сторону дома, пробежав при этом по спине ничего не подозревающего Шарика.

 

Очнувшись от дремоты, пёс узрел перед собой спину убегающего врага, и с места в карьер ринулся в преследование. Ощущая на своем хвосте погоню, Барсик прибавил ходу и пулей выскочил на проезжую часть перед домом.


***


Автолюбитель Покрышкин, выруливая на своем "жигулёнке" из-за угла, только в последний момент увидел рыжий пушистый комок прямо перед колесами своей машины и резко ударил по тормозам. От этого "жигулёнок" занесло и он прямиком втюхался в "БМВ" местного авторитета Коляна, стоявший неподалеку.

 

Закрыв глаза от ужаса и проклиная тот день когда он вообще решил купить эту проклятую колымагу, Покрышкин ожидал пока Колян приблизится к нему.


- Ну, братан, ты попал!.. - огромная туша, заслонив полнеба, склонилась в окно.


- Да я... Да тут просто кот пробегал... Я не хотел... Честно.., - пролепетал Покрышкин, глядя на Коляна.


- Да чё ты мне тут фуфло гонишь?.. Ты смотри повреждения какие! минимум штуки три! Сам вот посмотри!..

 

С этими словами Колян вытащил Покрышкина из машины и повёл к раздолбанному "БМВ".


В это время Барсик, запрыгнув на дерево, с показным равнодушием наблюдал как внизу заливается лаем Шарик.

 

Баба Маша, вышедшая на балкон подышать свежим воздухом и увидевшая потенциальную угрозу для своего любимца, немедленно решила действовать.

 

Схватив оставшийся от покойного мужа валенок, она прицелилась и запустила им в проклятую псину, однако не учла поправку на ветер, в силу чего валенок аккуратно стукнул по затылку активно жестикулирующего Коляна, и тот, с неописуемым удивлением на лице, упал, предварительно стукнувшись лбом о капот машины...

 

Наблюдавший всё это Покрышкин, напряжённо размышлял, что ему сейчас лучше сделать и когда совсем уже было собрался сделать ноги, как Колян ожил.
- Э-э-э... Братан, а чё случилось-то? Нифига не помню... - Колян чистыми как у младенца глазами смотрел на автолюбителя.

 

Покрышкин, решивший, что терять ему больше всё равно нечего, решил пойти ва-банк.
- Как чего?! Совсем, что ли, ничего не помнишь?

 

Колян отрицательно покачал головой.


- Ну ты задом сдавал - и прямо мне в морду и въехал! А ремонтировать кто, спрашивается, будет??

С показным возмущением Покрышкин выставил вперед хилую грудь.


- Ну лан, лан, брателло, ты чё! Мы ж соседи! Сколько лет друг друга знаем. На сколько тут разбито-то?

 

Покрышкин мельком осмотрел покореженную морду и, прикинув что ремонта там баксов на 300, заявил:
- Ну, 500 баксов минимум, и то, потому что у меня ребята знакомые в автосервисе.


- Базара нет, братан!

 

Колян полез в кошелёк и, вытащив оттуда пять стодолларовых бумажек, протянул Покрышкину.
- На, только зла на меня не держи, ладно? Соседи все же...


..В это время баба Маша, промахнувшись с первой попытки, взяла второй валенок и, прицелившись более тщательно, запустила им в Шарика. Тот, при звуках летящего в его сторону предмета, поднял голову кверху и не успел среагировать, как валенок голенищем аккуратно налетел на его морду, вобрав в себя пса вместе с передними лапами. Обалдевший от случившейся с ним неприятности Шарик, используя оставшиеся свободными задние лапы, поскакал на них не разбирая дороги.


..Потомственный алкоголик Ландышев, приобретя в ближайшем магазине бутылку водки, в прекрасном расположении духа направлялся домой, когда из-за угла на него выскочил и понёсся большими скачками скулящий валенок. Обалдев от открышейся ему картины и смутно осознавая приближении белочки, Ландышев поднял глаза к небу и, узрев там внезапно нерукотворный образ, недрогнувшей рукой выкинул бутылку в помойку, и, твердо глядя перед собой, зашагал домой.


***


Тем временем Барсик, убедившись в позорном бегстве своего врага, решал сложную задачу, как ему спустится с дерева. Вариантов было два: первый, заключавшийся в том, чтобы спрыгнуть на землю с высоты шести метров, Барсику определенно не нравился, в связи с чем он решил пойти другим путем, а именно - прыгнув в люльку с маляром, красящим дом, потом оттуда уже спрыгнуть на крышу подъезда.

 

Изготовившись к прыжку, Барсик бросил свое тело вперед, однако именно в этот момент маляр Ковригин, поставил на место приземления Барсика ведро с краской. Четко, как пловец на соревнованиях, нырнув в ведро, котяра и так обалдевший от всего за сегодня с ним произошедшего, белой молнией выпрыгнул из ведра прямо на Ковригина и, оттолкнувшись от него, влетел в ближайшее открытое окно.

 


..Местный наркоман Козюлькин забивал уже третий за сегодня косяк, когда к нему в комнату медленно вплыло нечто, напоминающее летающего кота, только без крыльев.

 

Пролетев через кухню, это нечто зависло около холодильника, после чего приземлилось в углу. Несмотря на своё пристрастие к наркотикам, Козюлькин был человек начитанный и моментально опознал посланника инопланетного разума.

 

Помня по прочтенным когда-то книжкам о том как надо вступать в контакт с инопланетянами, Козюлькин докурил косяк и, нарисовав на лице самую обаятельную улыбку на которую был способен, широко раскинул руки в знак своих добрых намерений, пополз на коленях налаживать первый контакт.

 

Барсик же, увидев перед собой страшное и перекошенное ебало с раскрытыми руками, явно намеревающееся его схватить, быстро прошмыгнул между ног Козюлькина и, запрыгнув обратно на окно, пробежал по подоконнику и спрыгнул с него на крышу подъезда.


***


Усмотрев открытое окно на лестнице между первым и вторым этажом, он нырнул в него и попал аккурат в новый костюм некоего Федотова, с цветами в руке и серьёзным выражением лица, направлявшимся на третий этаж знакомится с родителями своей невесты.


Основательно обтеревшись об попавшуюся преграду, Барсик, ведомый инстинктом, быстро полетел на родной восьмой этаж, под защиту бабы Маши.


- Убью, суку!!!!!! Стой падла!!!!! - взревел Федотов и, оплакивая безнадёжно испорченный пиджак, кинулся в погоню за котом.


- Вася! Васенька! Ты куда?! - Леночка, вышедшая на лестничную площадку встречать любимого, никак не могла понять, почему он вместо того, чтоб её поцеловать, ринулся куда-то вверх.


- Ща, Ленка, погодь! Только эту падлу кастрирую и вернусь!..


- Ну стой же! Что такое? - Леночка крепко взяла жениха за рукав и, увидев на пиджаке четкий белый отпечаток кота, ойкнула, однако быстро придя в себя разрешила проблему.
- Ладно, снимай пиджак и галстук, пойдёшь в одной рубашке. Не так уж и видно будет белую краску на рубашке...


Барсик же, подгоняемый всеми ужасами сегодняшнего дня, влетел через прорезанную для него дырку в двери в квартиру и бросился к бабе Маше.


- Барсик, хороший ты мой! Где ж ты так извазюкался-то? - и, покачав головой, баба Маша понесла кота в ванну.

 

Однако, по прошествии получаса усилий, она поняла, что ни мылом, ни шампунем нитрокраску не ототрёшь. Единственным выходом из сложившейся ситуации оставалось только стрижка.


***


Вечер заканчивался и пенсионеры-доминошники, сходившие за новой взамен разбитой бутылкой, с удовольствием наблюдали за закатом.

 

Около них лежал освободившийся от валечного плена Шарик и с удовольствием грыз данную ему кость.

 

Потомственный алкоголик Ландышев сидел дома перед вытащенной с антресолей репродукцией Казанской Божьей матери и благоговейно взирая на нее, шептал под нос молитвы, осеняя себя крестом.


Пострадавший мозгом Колян задумчиво ходил вокруг своей машины и качал головой, недоумевая с какой же скоростью он сдавал задом, что нанёс такие повреждения своему железному коню..?

 

Автолюбитель Покрышкин в кругу друзей, предварительно отложив деньги на ремонт, отмечал удачное завершение своей аварии.

 

Наркоман Козюлькин задумчиво тянул косяк, размышляя о том, что мы все же не одиноки во Вселенной.

 

Федотов с Леночкой, посидев с её родителями, отправились к нему домой, теперь уже вполне официально, а на балконе восьмого этажа лежал обстриженный Барсик, больше напоминая своим видом лишайную крысу и довольно смотрел во двор.
Завтра будет новый день, значит, будут и новые приключения....

  • Haha 1

Share this post


Link to post
Share on other sites
232ccc49b244e34b06568bf6d5565f65.jpg

Игра в казённом доме

 

 

Анатолий Елинский

 

 

С телефонной связью здесь сложно. Заходя в зону, мобильные сдают вместе с пропуском. Стас Патриев долго уклонялся. Ставил вибровызов и при сигнале спешил уединиться, чтобы зэки не видели.

 

Однажды забыл поставить. А он зазвонил. В зоне. Шел Патриев по плацу с оперативником Горбатюком. Опер покосился, но ничего не сказал. Вскоре девушки-часовые стали намекать, что честные глаза Стаса - лгут. Пришлось сдавать. Позже приметил, что мобильники оставляют на КПП Большие Звёзды. Это немного утешило.

 

   В колонии внутренняя АТС с номерами трёхзначными. Номера на единичку - телефоны в зоне. На двоечку - за. Для психологов свободного нумера не нашлось, дали с двойкой. Список телефонов лежит на рабочем столе Стаса, психолога-стажёра. Колонка цифр что-то смутно напоминает, но он не придаёт этому значения. Однажды переводит взгляд на раскрытый "Уголовный кодекс". И понимает, что.

  

   Завис ПК. Нужно вызывать специалиста.

   Стас набирает 1-37 (статья 137 УК РФ - "Нарушение неприкосновенности частной жизни"). В трубке бодрый голос: "Информцентр, осуждённый Цаплин".

 

   Андрею 20 с чем-то. До ареста печатал деньги на струйном принтере. Разбирается в компьютере, знает, где ударение в слове "осуждённый". И первое, и второе пока редкость.

 

   Ежедневно Андрей выходит в эфир с колонийскими новостями. Его голос слышен на улице и в каждом отряде - громкую связь невозможно отключить. Так Цаплин нарушает неприкосновенность частной жизни зэков, если здесь уместно говорить о частной жизни. Он их насильственно информирует.

 

Кроме этого, Андрей - стукач (часть первая статьи 137-й - "Незаконное собирание или распространение сведений о частной жизни лица, составляющих его личную или семейную тайну, без его согласия либо распространение этих сведений"). Сведения Цаплин и собирает, и распространяет - среди сотрудников оперотдела.

 

   Миша Афанасьев в штабе жилзоны набрал и распечатал письмо знакомой. Цаплин жил с Мишей в одной секции. Он выкрал конверт и сбегал к оперативникам. Афоню примерно наказали - зэк не должен иметь доступа к множительной технике.

  

   В два часа Цаплин поднимается в дежурную часть (телефон 1-30. Ст. 130 УК - "Оскорбление"). Через стеклянную стену наблюдает "кипеш" в жилой зоне. Вчера в ОСУСе (телефон 1-59. Статья 159 УК - "Мошенничество") пятеро понарошку "вскрылись" - порезались заточенной железякой от одноразовой зажигалки. Сегодня в жилке куча полковников из управы и журналистов, у штаба за зоной стоит нежно-золотистый "Lexus" генерала. Вся зона - "на фокстроте". Или "на ребре".

 

   Старший дежурной смены берёт микрофон: "Кто там по броду плавает? В локалку! Бегом, блядь!" - и отдаёт его зэку Цаплину. До эфира - три минуты.

 

   В колонии ни души. Замерли у локалок "козлы" с огромными красными повязками на рукавах телогреек. Появляется хозяин, полковник Сарапкин. Папа Сара. За ним журналисты.

Останавливаются возле ОСУСа. Начальник, спрятав руки за спину и наклонив голову, говорит на телекамеру. Пальцы правой руки нервно массируют пальцы левой. Андрей прокашливается, щёлкает тумблером: "Здравствуйте! Говорит информационный центр нашей колонии. Главная новость дня - обострение арабо-израильского конфликта..."

 

   Голос в эфире звучит убедительно, с легким бархатным придыханием. Андрей озабочен несовершенством мира. Таким тембром хорошо располагать к себе женщин. Человек опытный сразу поймёт - это прохиндей. Он хочет воспользоваться вами или обмануть.

 

   Журналистов ведут к выходу. Папа Сара отстал, разговаривая с подбежавшим к нему завхозом этапки. У завхоза вид виноватый - вчера начальник (номер телефона 1-17. Статья 117 УК - "Истязание") ударил его зажатой в кулак рацией за антисанитарию в отряде. Рация "Motorola" древняя, под килограмм. Скула ещё болит. Зато чисто стало в этапке, как в операционной.

  

   Завхоз идёт по броду в училище. В кармане пачка заявлений.

   Здесь обучают вождению конвойных осуждённых. Есть группы вальщиков, трактористов, рамщиков и автослесарей.

 

   Телефон училища 1-15. Статья 115 УК "Умышленное причинение легкого вреда здоровью".

   Номер - в цвет. Директор Стаевич многим в лагере кровину свернул, заставил с собой считаться.

 

   Пётр Петрович - требовательный руководитель. К работе относится серьёзно, у профессионала не бывает мелочей. Автодром не выведут, бензин урежут, зэк-прогульщик принесёт из санчасти фальшивое освобождение - Петрович звонит, ругается, информирует начальника. Спуску не даёт никому.

 

   Свою ржавую гвардию из девяти мастеров производственного обучения держит он в ежовых верхонках. Мастера люди опытные, зрелые, самому молодому - 60. У них постоянный понос от мандража - вдруг уволит Стаевич. У каждого в столе левомицетин и по флакону валерьянки.

 

   В училище занятия до 12. Колонийская школа, дав уроки, уезжает в город. Главное в работе её педагогов - схватить сумку и удрать на трёхчасовой рейсовый автобус. А мастера сидят в пустых классах до шести - читают учебные пособия, пишут конспекты. Обсуждают посещаемость и работу по профориентации. С Морфеем борются. Каждый день у них часовая планёрка, утром - совещание.

 

   Забрав заявления у завхоза этапки, Стаевич продолжает работать с документами. В правой руке карандаш острым грифелем вверх, левая поглаживает кружку с чаем. На столе - планы, графики, отчёты.

 

   В кабинет втискивается долговязый парень в прыщах, уныло спрашивает:

   - Вызывали?

 

   Петр Петрович отставляет чай:

   - Почему не ходишь? Занят - чем? Опять мужикам давать стал?

 

   Прыщавый тушуется:

   - Да не, это Трифон...

 

   Петрович, перебивая:

   - Трифону давать стал? Трифон тебе всю жопу разворотит!

 

   - Петр Петрович, я хожу! Это Трифон ошибся!

 

   - Ошибся? Ошибки нам дорого стоят! Ленин ошибся - страна пошла по другому пути развития! Сталин ошибся - двадцать миллионов расстреляли! Понял?! Иди, и упаси тебя Бог! еще раз пропустить занятия!

  

   ...Раздаётся звонок. Замполит Зудин приглашает Петровича в штаб жилой зоны на административную комиссию.

 

   Жене Зудину звонить 2-10. Статья 210 - "Организация преступного сообщества".

   На службу Патриев едет с ним и Стаевичем в одном автобусе. Утром на Жене куртка грубой кожи, воротник поднят, на голове антрацитно блестящая "формовка". Похож на молодого бандита, "братка".

 

   С зэками беседует так - глаз прищурит, рот кривой, спрашивает отрывисто: "По жизни - кто?"

   Т.е. на какой ступени лагерной иерархии.

 

   Вот надо же это ему. Это он подражает кому-то.

 

   Комиссия ещё не началась, и сейчас Женя распекает подчиненных: "Работники?! Титьки вы мнёте, а не работаете!"

 

   Без пяти минут майор! Стас шепчет Стаевичу:

   - Петрович, сколько Зудину?

 

   - 29. Молодой, перспектирующий...

  

   Сегодня рассматривают дела по переводу в ОСУС (отряд строгих условий содержания) и ПКТ (помещение камерного типа).

 

   Стоит перед комиссией ладный, в чёрной шелковой рубашке и безукоризненных брюках, азербайджанец Гадазиев. Объясняет, за что наложено взыскание: "Когда я прибыл в зону, мне сказали, что у нас все азеры и чичены проходят через штрафной изолятор. И если я не хочу, чтоб в моих вещах нашли психотропные вещества, я должен подписать бумагу, что препятствовал проведению досмотра во время приема этапа, и отправиться в ШИЗО".

 

   Его сменяет чеченец Байбасаров: "Почему метлу в руки не взял? Потому что с метлой на плацу стоят черти, опущенные.

 

   Мне директор производства сказал: раз чичен, иди чисти картошку. Преступление сделали 45 лет назад мои родители, тем, что родили меня чиченом..."

  

   Психолог-стажёр листает серые листы в шершавой обложке - копию приговора. Убийца, срок - 15. В цифрах года освобождения что-то от Герберта Уэллса.

 

   Слева тихая возня и шёпот. Это зам начальника отдела безопасности Дима Рахманов флиртует с психиатром Вереснёвой: "Доктор. Мой организм разрушен алкоголем в годы коммунистического рабства. Доктор! Помогите!" Телефон Димы - 1-21. Стас открывает кодекс. 121-я УК - "Заражение венерической болезнью". Ирина, предельная бдительность!!

 

   Третий узник оказывается инвалидом. Зудин перезванивает в медсанчасть. (Набрать 1-35. Статья 135 УК - "Развратные действия". Возможно, групповой онанизм при виде мясистых чресл медсестры Мирославы.) В МСЧ инвалидность подтверждают.

 

   Четвёртый грязен, с лицом олигофрена. Стаевич озабочен комплектацией училища: "Специальность не желаете получить? Кто по профессии?"

 

   - Резчик... резчик по горлу, - неожиданно шутит зэк.

 

   Отрывается от писем начальник ОВР Бобков: "Ну всё, хорош вату катать. Давайте выносить решение".

 

   Оперативник Горбатюк поднимает круглую голову: "А выносить отсюда ничего нельзя..."

   Это резчик по горлу всех расслабил, захотелось шутить и улыбаться.

  

   Горбатюк был в Чечне. Поехал бы ещё - не берут. Горбатюк просится.

   Министр юстиции Чайка звонит начальнику областного ГУИН: "Всё могу простить, любой косяк. Но если ещё раз Горбатюка в Чечню отправите..."

 

   Желающие пообщаться с опером набирают 1-23. 123-я статья - "Незаконное производство аборта". Выкидыши Горбатюк аккуратно подшивает в папки.

 

   "Бьёт явки" чистосердечных признаний и вербует информаторов Горбатюк на пару с оперуполномоченным Кошевым. У Кошевого тоже забавный номер телефона - 1-54, а это в УК "Незаконное усыновление". И станет пасынок "кумовкой оперской", получит "погремуху" сексота и будет периодически "сливаться".

  

   А Саша Бобков (отдел воспитательной работы) - старательный, исполнительный, водку не пьёт. Штабные девушки ему пылко симпатизируют. Саша обязательно станет полковником. Это дежурная фраза Стаевича. Бобков отшучивается: "Эти бы не сняли да в лицо не кинули!"

 

   На комиссии он говорит мало и только по делу. Успевает перлюстрировать письма осуждённых (заболела цензор) - зэки обязаны подавать их в распечатанных конвертах. В списке Патриева номер Саши 1-38. Статья 138 - "Нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений". Чудо!

  

   Выходят из штаба. На грязноватых газонах разбросан навоз, скоро они станут грядками. В миксере неба дым кочегарки, удушливый фтор, запах печеного хлеба и кислых щей. Ветер подхватывает запахи и уносит на мёртвое поле между заводом и лагерем, на металлический лес, на урбанистические кружева линий электропередач, почерневших от въевшегося фтора.

 

Убийца-завод по разлиновавшим небо проводам пьёт электрический сок. Вдоль дороги в зону страшненькие столбы освещения без плафонов, как виселицы с сорвавшимися мучениками. В пяти верстах отсюда - суматошный город.

  

   Стас и директор училища выводят за зону социальных работниц и кадровичку - Будину, Зудину и Юдину. "Девки соцзащитные, - говорит о них Петрович и добавляет загадочно: - Однофилы..."

 

   - Лида, - спрашивает Патриев Юдину, - какой у вас в кадрах телефон?

 

   - 2-67. А что?

  

   Статья 267 Уголовного Кодекса - "Приведение в негодность транспортных средств или путей сообщения". Это аналог знаменитой статьи 1081-й Уложения о наказаниях Российской Империи (смотреть рассказ Чехова "Злоумышленник"). По ней у Антона Павловича Денис Григорьев привлекался, откручивавший гайки от рельсов "на грузила".

   И никак эта партизанская статья с девушками не стыкуется.

   Посему игра закончилась.

  

   Ушли служебные в город, в лагере только дежурная смена и часовые на вышках.

  

   Афанасьев давно вышел из изолятора, он в отряде. Лежит на шконаре и читает полученное с оказией письмо. Пишет ему семейник из колонии-поселения: "Хай, пиплы! Я уже на поселухе в Шишкарях. Есть девки, правда, хозяйские. В магазине всё - от гандона до батона. А как ты? Как там сука Цапля? Как живёт эта большая птица на тоненьких ножках, которые легко можно переломать?"

  

   Журналистка Маша Мишкина варит крепкий кофе в просторной квартире. Ногам приятен пол с подогревом. Маша вспоминает скульптуры в зоне, картины в комнате свиданий. Усы начальника колонии, липкие взгляды зэков. Взяв чашку и сигареты, садится за компьютер.

 

Пальцы балетно прыгают по клавиатуре. "Зона, - набирает Маша, - похожа на сказку. Но это страшная сказка".

  

   "Вы умница, Маша", - подумает Стас, закрывая газету.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26290937_m.jpg

 

День Авиации

 

 

Saddam

 

 

Первый раз мечта полететь на самолёте, нет, не то что-бы пассажиром - я и так всю жизнь летаю, а за штурвалом, возникла у меня года в три. Всё детство я грезил мечтой, что когда-нибудь стану ЛЁТЧИКОМ. Все книги про авиацию были зачитаны до дыр, я знал названия и ТТХ всех самолётов (ну тех, о которых можно было что-то знать..) и шёл семимильными шагами к своей мечте.

 

Мечта была разрушена посещением офтальмолога в третьем классе, который сообщил, что результатом моего чтения под одеялом (когда меня гоняли родители) и в транспорте, стала близорукость. Я долго переживал, плакал и всё такое, но увы. Лётчиками становятся только со стопроцентным зрением….

Пару лет назад, от своих Московских партнёров, я узнал, что счастье, оказывается, возможно. Всего за пару сотен ты можешь подняться в воздух на неплохом чешском учебном самолёте, где инструктор по первому времени передаёт тебе управление только в воздухе, а впоследствии, при определённом налёте, отпускает тебя в СВОБОДНЫЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОЛЁТ!!!!! Зрение твое, при этом никого не ебёт. Пиzдец..!!!!!

 

Что может быть слаще исполнения детской мечты, на которой был поставлен крест?


Я нашёл такую же историю и в Питере. Ну разве что.... "дым пожиже и труба пониже".

 

..Вполне сносные ЯК-52, сработанные, всего-то, в году эдак 56-ом по виду, призывно помахивали мне красными звёздами и облупившейся краской на крыльях, на одном из бывших военных аэродромов Ленобласти.

- Господи сегодня я полечу!!!!!

Сказать, что я счастлив, не сказать ничего.


И вот. Небольшая процедура по заполнению бумаги, содержание которой ввергает в легкое уныние. Я одеваюсь, в порванный во всех возможных местах, комбинезон, и выхожу на взлётное поле.

 

Нас, а таких долбоёбов оказалось ещё три человека, выстраивают в колонну, что к слову было не так просто, ибо социальный статус курсантов, как нас обозвали, и инструкторов несколько разнился. После того как один из инструкторов едва не получил в ебло, за некорректное обращение к одному из нас, мы, всё же, самоорганизовались и, прослушав инструктаж, (минут пять, от силы) разошлись к машинам.


Сажусь в кабину. Милая девушка, лет восемнадцати от роду, пристёгивает меня к парашюту, потом затягивает ремнями. Одевает на меня шлем с переговорным устройством. В кабину садиться инструктор.
– Ну что, милок, с парашютом-то прыгал?


- Да нет, вроде не приходилось..


- Ну, глядишь и попрыгаешь. Гы-ы-ы....

Команда «от винта». Запуск двигателя. Самолёт окутывает шлейф сизого дыма. Грохот и вибрации такие, что, по ощущениям, он должен развалиться ещё на земле..

 

Выруливаем на взлётную полосу.. и.... вот ОНО!!!!! Я сижу за..., ну, хорошо, У штурвала самолёта, готового оторваться от земли. Очень короткий разбег, и на скорости, наверное, километров 80-100 в час, мы отрываемся. Восторг! Набор скорости и высоты.


- Ну чо, как там по ощущениям?


- Полный кайф!


- С "вистибюляркой" порядок?


- Вроде да..


- "Вроде", или "да"..?


- Да, Да, ёб твою мать!..


- Ну тады ладно. Тока руками ничего не трогай. Будешь блевать, постарайся на себя, а то техники матерятся сильно. Заебались уже..

Началось. Нет, НАЧАЛОСЬ такое, что я, будучи действительно довольно спортивным и ни разу в жизни не испытывающий ни головокружения, ни прочей хуйни с морскими и авиа-болезнями, чуть не припустил жиденького.

 

Я не в курсе, как называются те пируэты, которые он вытворял, но по моим ощущениям, это должен был быть мировой рекорд, занесённый в книгу рекордов Гиннесса и издаваться в учебниках по авиации, с подзаголовком, НЕ ДЕЛАЙТЕ ТАК НИКОГДА!!!

И вот я слышу ту фразу, которую ждал всю жизнь, ради которой я терпел все эти издевательства над своим организмом.


- Передаю управление на тебя.


- Чего?..


- В чело! Ручку бери, ёб твою мать! Только не дергай резко…

Как описать чувства исполнения момента, который ты ждал всю жизнь?!
Оставлю, ибо мой писательский дар не позволяет это раскрыть. Двадцать минут счастья, детского, восторженного, до слёз…

 


..Далее события развивались не столь радужно. Инструктор берёт на себя управление и заходит на посадку. Метрах в ста над землей, он, неожиданно, даёт форсаж и уходит вверх. Второй заход, та же ху..ня..

 

Я начинаю потихоньку нервничать. И тут я слышу сакраментальное:
- Слыш, браток, у нас невыход шасси.


- И… это… чего теперь?


- Чего-чего?! Или прыгать, или на брюхо садиться.


- Да я же х..й отстегнусь, да и прыгать я не умею..


- Н-да… Ну тогда хули, готовься. Садимся на брюхо… Да…. ну и.. это. Ты там не бзди сильно, я уже эту ху..ню проделывал пару раз..

Ёб твою мать, это как, интересно, я должен приготовиться?!


Мы кружим ещё минут пятнадцать, пока подгоняют пожарную и скорую машины, ну и, как я понимаю, жгём лишнюю горючку.


Происходящее далее воспринимается мной как дурной сон. Заход на посадку на разделительный газон, снижение скорости. Земля всё ближе и, в принципе, подлетаем мы довольно медленно, если бы не знать, что происходит, так и не страшно вовсе… Но увы, я знаю… По-моему, уже перед касанием, он глушит двигатель, хотя я точно не помню… Удар….
 


..Врачи говорят, что мне повезло. Всего-навсего - множественный перелом голеностопа и сотрясение мозга. Лодыжка, чашечка ещё там, х..й знает чего. В институте Скорой помощи, где я нахожусь в этот момент, довольно сносно. Отдельная палата и всё такое. Во вторник меня оперируют. Будут вставлять какие-то штыри, с которыми мне придется прожить, как минимум восемь месяцев.


Конечно, всё это обидно и крайне не вовремя, НО! Что может быть дороже мечты твоего детства?!

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

26292030_m.jpg

 

За жизнь

 

 

Saddam

 

 

Родители не должны хоронить своих детей. Просто не должны. Как вода не должна быть сухой. Это не правильно.

Зачем-то я заглянул в глаза своего дяди. Такую ужасающую глубину пустоты нельзя представить.

 

Мы стоим у гроба моего двоюродного брата, его сына. Он не видит его. Не видит свою жену, по-женски причитающую над гробом и привычными, скорее механическими движениями, поправляющую пиджак и галстук на сыне.

Не видит дочек, постаревших на несколько лет за один день.

Не видит добродушно-суетливых таджиков, споро, привычными движениями забрасывающих землей то, что раньше было смыслом, гордостью и надеждой.

Он не чувствует, что уже десят минут, или больше, стоит в глубокой луже и, конечно, ноги его промокли и замёрзли.

Он с СЫНОМ. Его жизнь никогда не станет прежней. НИКОГДА…


Это не правильно.
 


...Сашке было двадцать семь. Не доходя двухсот метров до метро, ему стало плохо с сердцем. Он упал. Время было около одиннадцати вечера.

 

..Его подняли в шесть утра. Вдумайтесь, В ШЕСТЬ УТРА. Врачи зафиксировали время смерти около четырех…


Вокруг ходили люди. Такие как ты… такие как Я, блять! Ни у кого не возникло мысли поинтересоваться, что случилось? Ведь это так просто, перевести всё в формулу - "нажралсо, атдыхает" и.. перешагнуть.

 

Я задал себе вопрос, что сделал бы ты, проходя мимо? Прямо там, два дня назад, у метро N-ская, в одиннадцать тридцать. Знаешь ответ?
Это не правильно…

Прости меня братишка.
Увидимся.

Share this post


Link to post
Share on other sites

26293359_m.jpg

 

БЕГСТВО

 

 

Француский самагонщик

 

 

Памяти А.Я.С.

 

 

Лине было страшно.
Бабушка давно уже уложила Мишку и закрылась с мамой в кухне. А про Лину как будто забыли.
Если закрылись – входить нельзя, хотя и страшно, и спать хочется. Нельзя. Не маленькая уже, целых двенадцать лет. Надо терпеть.


Большая квартира почти пуста. Раньше в ней жили Лина с мамой, папой и бабушкой, и двоюродная сестра Рита со своими мамой и папой. Теперь почти все уехали. Первым ушёл на фронт дядя Аля, потом тётю Асю с Риткой отправили куда-то на Урал. Последним провожали папу.

 

Он раза три ходил в военкомат, но на фронт так и не попал. Лина слышала, как он рассказывал маме: «Говорит – ещё раз придёте, партбилет положите. Со всеми вытекающими последствиями. Я ему – я беспартийный. А он мне – значит, последствия будут сразу же. Под суд, говорит, хотите? Чёрт знает что!»


Папа уехал с заводом, тоже в направлении Урала. Писем пока ни от кого не приходило. Да теперь уж и вряд ли – немцы ожидались в городе со дня на день.
Город тоже опустел. И военных почти не осталось.


Лине было страшно, потому что жизнь разрушилась. И ещё потому, что она всё понимала. Или – почти всё.


До Лины докатился тошнотворный запах. «Обкакался,» – подумала она и почти обрадовалась. Появился уважительный повод для того, чтобы напомнить о себе.


Лина вышла из их с Мишкой комнаты в длинный темный коридор. Из-под двери в кухню пробивалась полоска света. Лина прислушалась. Что-то – не разобрать – говорила бабушка. Мама молчала.


Лина тихонько прошла по коридору, осторожно открыла дверь и вошла. В последние дни мама с бабушкой всё время вели какие-то тайные разговоры, но стоило Лине войти – останавливались на полуслове и прогоняли её. Теперь же словно не заметили. Бабушка тихо и мерно говорила:
– …и даже речи об этом быть не может. Пойми, наконец, Люся, его никуда везти невозможно. Он просто не выживет, это гарантированная гибель. Причем для всех. Ему семнадцать, а разум и психика – пятилетнего, да ты же и сама всё понимаешь.


– Господи… – прошептала мама. – Понимаю, понимаю. Но не могу… Подождать еще день…


– Нельзя больше ждать, – мягко произнесла бабушка. – Ты же видишь: от Гриши – ничего, от Аси – ничего. И нет больше времени. А есть возможность хотя бы Линку спасти.
Тем более сказала же Анна Михайловна – двоих может взять, а больше – нет. Последний же эшелон, ну, возьми же себя в руки! А иначе – пешком, а пешком мы и двух вёрст не пройдем…


Мама – мама, светлая королева! – молча плакала.
– Будь проклят тот день, – выдавила она, – будь проклята та акушерка…


– Не гневи Бога, – сказала бабушка, – да, родовая травма, да, несчастье. Но ты-то сделала всё, что могла. Двенадцать лет по врачам, себя не щадя, всю жизнь на Мишеньку положила. Так что не гневи Бога. А может быть, ещё обойдется. Вот закончится всё, вернётесь, всё образуется…


– Господи, Александра Яковлевна, – мамин голос стал неожиданно звонким, – господи, что обойдётся? Что образуется?! Вы тоже про то, что немцы – культурный народ? Да та же самая гарантированная гибель! Лина, ты что тут делаешь?!


Лина вздрогнула.
– Мама, бабушка, – дрожащим голосом сказала она, – там Мишка обкакался.


– Вот, Люся, – сказала бабушка. – Вот. И куда, и как ты собираешься всем вместе? Всё, хватит! Поезжайте, а мы, даст Бог, пересидим.


Мама закрыла лицо руками. Все замолчали. Потом мама выпрямилась, положила руки на колени и повернула голову к Лине.


– Есть ещё одна возможность, чтобы всем вместе, – произнесла она неожиданно твёрдо. – Лина, ты уже большая, ты имеешь право знать и участвовать. Через несколько дней сюда придут немцы. Они звери. Нам будет очень плохо. Я даже не могу тебе объяснить, как нам будет плохо. Мы можем с тобой уехать: Анна Михайловна – военврач, она берет двоих в последний поезд до Краснодара. Мы с тобой уедем – бабушка и Миша останутся здесь. Скорее всего, они погибнут. Ты понимаешь меня?


Лину бил озноб, хотя и в квартире, и на улице было тепло. Она с трудом кивнула и повторила:
– Там Мишка обкакался…


– Ты понимаешь меня? – повысила голос мама.


– Люсенька, – начала было бабушка.


– Подождите, Александра Яковлевна, – прервала мама. – Подождите. Вы уже готовы к своему решению. А мы – нет. Я – то есть мы – мы не знаем, какое решение хуже. Лина, ты понимаешь меня?


– Да, мамочка, – прошептала Лина.


– Но есть другое решение, – продолжила мама. – Все вместе. Понимаешь? Вот газовая плита. Мы откроем газ и ляжем спать. И всё кончится. Ну, Лина? Тебе решать. Ну?


– Мама, мы никогда не проснёмся? – спросила Лина.


– Никогда, – ответила мама. – Но больно нам не будет. Просто заснём. Ну?


– Мама, я не хочу, – прошептала Лина. – Мама, бабушка, мне страшно…


– Всё! – крикнула бабушка. – Люся, прекрати это! Собирай вещи, поезд завтра, и другого не будет!


Она решительно встала со стула и вышла из кухни. Слышно было, как она прошла по коридору, открыла дверь к Мишке и закрыла её за собой.


Мама ещё немного посидела глядя перед собой.
– Собирай свои вещи, – сказала она безжизненным, чужим голосом. – Я пойду к Анне Михайловне договариваться.


На следующее утро они простились с бабушкой и с Мишкой. Лина почти не запомнила, как это было. Сохранился в памяти одинаковый, совершенно серый цвет маминого и бабушкиного лиц. И обрывки слов – бабушка всё повторяла, что они постараются как-нибудь пересидеть. Потом обнимались – без слов и без слёз, плакала только она, Лина. Да ещё Мишка – он раскапризничался в это утро.


Потом был вокзал, хлопочущая Анна Михайловна, молчаливая мама, долгий путь до Краснодара.
Потом – ещё много чего. Осень и зима в Краснодаре, и никаких вестей из их города. Паническое бегство из Краснодара в Сочи – пешком, по ночам, в толпе таких же беженцев. Несколько бомбежек. Потом поезда: из Сочи в Тбилиси, из Тбилиси в Баку. Неделя на привокзальной площади. Голод. Грязь. Жар. Из Баку в Красноводск на пароходе. Много-много дней и ночей из Красноводска в Чимкент.

 

По дороге – работа в каком-то колхозе, где её пытался купить у мамы узбек-председатель – в жёны своему девятилетнему сыну. Два мешка риса давал!.. И ещё – старуха, отставшая в Голодной степи от их эшелона. Поезд остановился, все, как всегда, повыскакивали из вагонов – кто воду вскипятить, кто надобность справить. Поезд тронулся, и старуха отстала. Как она бежала, как кричала, как рыдала! «Верная смерть», – сказала мама. Эту картину Лина запомнила навсегда.


И бабушкино лицо – тоже. А Мишка почему-то расплывался в памяти…


Потом был Чимкент. Потом папа каким-то чудом нашёл их, и они перебрались к нему в Билимбай.


Их город освободили в сорок третьем. Папа стал хлопотать, но вестей долго не было. Только в начале сорок пятого пришло письмо от соседей, которые жили этажом выше и уже вернулись в город.


Бабушке и Мишке отсидеться не удалось: их расстреляли на Тракторном в конце сорок первого.
Жаль, Мишкино лицо никак не вспоминается…

Share this post


Link to post
Share on other sites

26320478_m.jpg

 

1980 (как бы...

 

 

mamontenkov dima

 

 

...Падают кляксы с моей воображаемой чернильной ручки и, с инертностью рассыпавшихся из градусника ртутных шариков, собираются в фигурки людишек. Вот бабуся с авоськой, алкаш на костылях и маленький человек лет одиннадцати. Я назову его Александром, почему бы и нет, мне нравится своё имя.


И вижу я заснеженный город, бледно-фиолетовое утро, жёлтые окна, дым из труб завода "Вулкан", взрослые второго января уже шли на работу. Дома никого. Тишина, по радио булькает синтезатор, в перерывах между мелодиями слышно, как скрипит паркет у соседей...


Александр достал из холодильника миски с новогодними салатами. Тщательно проверил "оливье" нет ли в салате осколков елочной игрушки, в новогоднюю ночь разбили стеклянную шишку прямо над столом, соседка закусила салатом и заорала, изо рта полилась кровь.

 

Александр очень боялся битого стекла. Иногда оно завораживало, как однажды осенью они с другом Мишкой познакомились с пацанами с Рыбацкой улицы, гуляли у них во дворе, когда возвращались, видели аварию. Катастрофа произошла минуту назад, может больше, уже успел собраться народ. Кого-то сбили насмерть, судя по крикам. Грузовик снес и светофор, водитель сидел на паребрике, он был пьян.

 

Друг Мишка нырнул в толпу - айда позырим! Но Александр смотрел на разбитую голову светофора, выкорчеванный мощным ударом, он лежал на асфальте. Зелёное стекло рассыпалось, и он увидел внутри всего лишь обыкновенную лампочку, а стекло было просто выкрашено зелёной краской. Как всё просто, а он думал, что это сложнейший механизм.

Шофер курил "Беломор", это был старый дед в штанах галифе, сапогах и ватнике...


Вымыл за собой тарелку, делать больше не фиг, оделся и вышел на улицу. Он единственный в классе кто ещё не смотрел "Каскадеров", голубой билет за двадцать копеек на четырнадцать тридцать...


В садике на углу Большого проспекта и Лахтинской незнакомый мальчишка лепил снежную крепость. Вместо пальто, как у Александра и его друзей, болоньевая куртка, вязаная шапочка с помпоном, а не шапка-ушанка, и вместо валенок с галошами - ботинки. Снежную крепость строить очень легко, если снег мокрый и липкий, накатал шаров и складывай себе.


С проспекта на тропинку между сугробами свернули гопники человек пять, вязанные "петухи", длинные шарфы до колен, керзачи. Александр их знал, это "хунта", так они себя называли, восьмой "Б" из их школы - Мики, Шпагат, Варшавский.


Александр спрятался за дерево, гопники шли мимо крепости, первый щелкнул пацана в нос, другой ударил ногой в живот, третий сорвал шапочку и закинул ее на дерево. И пошли дальше, не прерывая разговора, будто мусор с тропинки пнули, их гогот эхом в подворотне. Ушли.


- Эй, не поможешь достать?


Мальчишка улыбался, из носа текла кровь, он вытирал её снегом, на животе белый отпечаток от керзача, он показал на дерево.
- Мне никак, руки замёрзли..


Александр залез на дерево, стряхнул шапку с ветки, спрыгнул на землю.


- Спасибо. Ты с какой школы?


- Пятьдесят шестой.


- Я с пятьдесят первой. Какой класс?


- Пятый...


- Я тоже. Как зовут тебя?


- Саша.


- Я Женя.


Этого парня всегда будут бить, подумал Александр, вот хули он улыбается, волосы длинные глаз не видно, разрешают же некоторым, и этот браслетик под рукавом из каких-то разноцветных пластмассовых камешков.


- Я вообще-то в кино...


- Я тоже!


И Женька достал мокрую желтую бумажку. Рубль.


- У вас классная кто?


- Англичанка.


- У нас историчка. Хорошая тётка, старенькая уже. А ещё, прикинь, училка пения каждый урок закрывает дверь на ключ и ставит нам пластинки слушать "абба-бониэм"...


Женька подробно описал учительницу - молодая, пьяница, блестящие сапоги-чулки на высокой подошве, пластинки такие голубые, на одной стороне нормальные ансамбли, на другой "Ялла" или "Гунеш".


..В буфете они купили лимонад и бисквитные пирожные, Женька достал вкладыши, вывалил пачку на стол, Александр закашлялся. Не может быть у одного человека такого богатства. Микки Маус, Дональд, ещё какие-то волшебные животные, запах жевательной резинки...


- У меня отец в "Астории" работает, на возьми парочку.

 

 

- Меняю на гильзы..


Это единственное, что было в карманах Александра. Женька засмеялся:
- Не надо, зачем? На вот ещё, возьми.


Гильзы от патронов были у всех, пистолетные, ружейные, разные. Валялись везде, всего-то тридцать лет после войны.


Когда вышли из кинотеатра стемнело, было многолюдно, к вечеру улицы оживали, катили троллейбусы по проспекту один за одним, набитые народом.


Очереди везде в каждом магазине, жёлтый снег от витрин, пирожковая в подвале около "Ремонта часов", они присели на корточки, заглянули в окна.


Бабуля в марлевом колпаке наливает горячий кофе в гранёные стаканы, заворачивает в бумажную ленту пирожки. Всё в жиру, всё блестит, толпа мужиков друг за другом, меховые шапки на затылках, каракулевые воротники. Круглые столы "стоячие", мужики льют портвейн по стаканам, закусывают. Дверь не закрывается - народ туда-сюда, смех, пар, звон посуды, двупалая вилка мечет пирожки из кастрюли в бумагу, пирожок с мясом - 10 коп., беляш 22, пирожок с морковью - 7 копеек. Давно остыли пирожки с морковкой, никто не берет, лежат себе горкой на подносе. Кушать хочется...


Женьку встречала мама как раз в том самом сквере на развалинах снежной крепости. Красивая женщина, похожая на "кавказскую пленницу".


- Кто этот мальчик?


- Из пятьдесят шестой школы...


Женщина улыбнулась, Женька не попрощался, слышно было, как он что-то объясняет, Александр пару домов шёл за ними, пока не свернул во двор, к себе на Гатчинскую.


Потом они виделись один раз в очереди за апельсинами в "Диете" перед восьмым марта. Женька улыбнулся, пожал плечами, он был с родителями и большой хозяйственной сумкой. Из сумки торчали макароны, зеленый лук, "городской" батон...


В мае месяце на последнем уроке классная руководительница, стуча перстнями по столу и чеканя каждое слово, предупреждала:
- Каждого! Внимание, класс! Что бы. Все. На лето. Уехали из города. К бабушкам. Дедушкам. Пионерские лагеря. Куда хотите. Чтобы. Никого в городе не было! Все слышали?


Александр сидел за первой партой, буфера Нины Васильевны колыхались у него над темечком.
- У иностранцев ничего не клянчить! - Нина Васильевна даже гавкнула на букве "я" и бум-с перстнем об парту - точка, то есть восклицательный знак, конечно же.


Олимпиада...


..Александр вернулся в конце июля, в лагере остались нищеброды из многодетных семей и дети пьяниц. Александр видел, как они плакали, когда колонна автобусов выезжала через распахнутые ворота. За два-то месяца всё остопиздело: и черника, и теплый песок берега Вуоксы, и жареный на костре хлеб. Прощайте! Увидимся!


Никого еще в городе не было. Гулял один, вечером мать разогревала ему ужин, и говорила:
- Сегодня по телевизору очень интересный фильм. Завтра не забудь в магазин, деньги на холодильнике.


Ночь. Александр борется со сном, суббота, храпят за стенкой родители, форточка открыта, где-то далеко проехала машина, чьи-то шаги эхом во дворе колодце. Кончилась программа "Юность", еще пятнадцать минут новостей...


- Добрый вечер, уважаемые радиослушатели. Ленинградское радио продолжает свои передачи, в эфире "Ваш магнитофон"


Звучит божественная ария номер пять из "Бразильской бахианы".


- Сегодня вашему вниманию мы предлагаем записи английского вокально-инструментального ансамбля "Смоуки"...


- ...Стоп. Запись окончена. Проверьте имена исполнителей и названия песен. Я живу по соседству с Алисой, иголки и булавки, ты нужна мне в полночь...


Опять заснул. Чуть не плачет, со злостью выдернул шнур из розетки, радио заткнулось.
Утром никого дома, мелочь и записка: "картошка - 3кг, лук - 1кг, батон"


В овощном прохладно, тянет землей из дыры в подвал, оттуда конвейерная лента, мужик в синем халате качает рычаг, грохот картошки на весы.
- Три кило! - орёт мужик, - дальше!


На мраморном прилавке тыква, уксус, зеленый лук, пачки соли.


- Сорок копеек, второй отдел, - поёт кассирша и стучит по клавишам, - дальше!


В винном отделе толкотня, быстрое, четкое обслуживание, люди не задерживаются. Звенят бутылки в деревянных ящиках, тетка сдувает стружки, принимает чеки.


- "Изабелла" две. Дальше. Не спим, бабуля!


Настоящая очередь на улице, даже не очередь, столпотворение рядом магазин "Мелодия", дают Джо Дассена.


- Эй, привет!


Женька... Заросший глаз не видно, волосы до плеч. У него тоже авоська, он за яблоками, но уже передумал.

- А, плевать, скажу нет.


Друзья зашли домой к Александру, оставили картошку на кухне, Женька попил воды из-под крана, снова вышли на Большой проспект.


Просто пошли куда глаза глядят, Женька был все лето на Украине у бабушки под Харьковом, чуть не утонул в какой-то луже, когда возвращались в Ленинград, пьяный папа подрался с солдатами в поезде.

- Еле разняли...


Зашли в "Олимпиец", спрятаться хоть на несколько минут от палящего солнца зависшего над проспектом. Поглазели на лыжи, баскетбольные мячи в корзинах, Александр померил коньки, прогулялся в них, опираясь на вратарскую клюшку. Почему-то во всех спортивных магазинах в большом избытке были вратарские клюшки.


- Не жмёт? - спросила продавщица.


- В самый раз.


Женька смеялся, как девчонка. Минут на пять засахарились у витрины с сувенирами. Записная книжка в "золотом" переплете, брелоки с олимпийским мишкой. Продавца не было, вероятно здесь ничего не покупали, всё очень дорого.


- Пошли в канцелярский.


- Айда.


Самый волшебный магазин, здесь всегда многолюдно. Ручки, чернила, мелки, транспортиры, линейки, фломастеры "Союз", контурные карты, альбомы, обшитые чёрным бархатом готовальни, бумага. Много самой разной бумаги - копирка, калька, рыжая клетчатая миллиметровка, ватман в рулонах.

 

Душно, магазин маленький. Женька и Александр загибая пальцы подсчитали, что и сколько им нужно, покупать надо как можно скорее, через несколько дней сюда будет не войти.


Дворами пошли обратно, пересекли улицу Ленина, "сталинская" высотка, Женькины окна на последнем этаже. Большой двор с фонтаном, детский садик забором на Лахтинскую улицу, гопники играли в "слона-и-мильтона". Хунта - волосатые, как "бременские музыканты", джинсы-клёш, широкие ремни, на пряжках портреты "АВВА", "Чингис Хан".


Они обогнули на всякий случай опасный квартал, вышли по проспекту Щорса к "лысой горе", Александр надеялся встретить здесь кого-нибудь, но на горе было пусто, зато под горой...


Два пивных ларька, напротив магазина "Океан", оживление, перезвон пивных кружек и Гриша.
Гриша алкаш на костылях в пальто и огромных ботинках, при ходьбе он задирал одно колено, будто вечно переступал через кучу говна.
- Да я двадцать пять лет в братской могиле пролежал! Все зубы сгрыз! У меня на спине противотанковый снаряд разорвался! Эй, хуенэ из балета Гаянэ! Мая очередь!


Насосавшись пива пошел домой, очень медленно, Женька и Александр выбегали из подворотни, как бы навстречу.


Гриша махал костылями, рычал диким матом, блевал не нагибаясь, прямо себе на грудь. Друзья хохотали, исчезали в подворотне, выскакивали из следующей, дворов много. На Чкаловском Гриша упал, костыли в небо, будто зенитки, самому не встать.
- Поднимите меня! Ебаный в рот!


Приехала милиция, еще какая-то старуха прибежала, началась ругань...


Они поднялись на грохочущем лифте на последний этаж, две квартиры на лестничной площадке, скользкий мозаичный пол, широкий подоконник.


- Красиво, правда?


Солнце переспелый цитрус раскидало по крышам оранжевые корки. Шпиль Петропавловской крепости отсвечивал до боли в глазах, антенны, голуби загорают на карнизах.


- Ладно, пойду.


- Заходи завтра.


- Посмотрим.


Следующий день они тоже были вместе. На первом этаже во дворе дома Александра, в зассаном тупике с окном прямо на круглые помойные баки, жил сумасшедший Кирилл. Александр слышал как его забирали, он орал, выбил стекло в единственном окне. Сумасшедший любил путешествовать, зимой и летом в сандалиях на босу ногу и длинном до колен пиджаке. Старухи рассказывали, когда его в последний раз сняли с поезда, где-то под Москвой, он Кирюшей Андроповым назвался..


Александр выдернул фанеру, которую дворник вставил вместо стекла, и друзья залезли в жилище несчастного. Весь пол в комнате был усеян детскими игрушками, головы кукол насажены на горлышки пустых бутылок.

 

Здесь было очень много банок и бутылок из-под иностранно пива, в глазах рябило от этикеток, там были львы и лошади, целые произведения - картинки, как в книгах о приключениях. Сумасшедший набирал эти сокровища на помойке у посольства на улице Бармалеева, его почему-то не гонял милиционер который сидел в стеклянной будке.


Кухни не было, умывальник тут же и крохотный засранный унитазик в углу, на вбитом в стену гвозде висел тот самый пиджак. Александр пошарил в карманах, нашел три копейки. Подобрали несколько самых красивых бутылок, солдатиков индейцев, Женька нарыл импортную модельку "Альфа Ромео" с открывающимися дверями и журнал "Нэншнл джиографик".

 

Разглядывали голые жопы папуасов, поделили журнал пополам. Александр урвал себе с рекламой "Мальборо" - усталый ковбой на лошади, джинсы, сапоги, седло, аркан, красная пачка сигарет в кармане рубашки.


- Отдай мне, я нашёл.


- Пососи помолодеешь.


Женька заплакал, Александр удивился.
- Ты чего? Да бери, ладно...


Они расстались на углу Щорса и Лахтинской.


- Заходи завтра.


- Посмотрим.


- Приходи, пожалуйста.


- Хорошо-хорошо.


Но вечером к Александру пришел дружбан Мишка, про Женьку он сразу забыл.
Последние дни лета они носились по улицам играя в войнушку, смотрели "капитана Врунгеля" у Мишки дома, Мишка показывал новые изобретения. Подводные лодки, космические корабли, палубы, каюты, пушки, лазерные пулеметы, все четко красной и зеленой авторучкой на альбомных листах.


Мишка вообще много чего знал, например, что Терешкова обосралась когда приземлилась, что Райкин еврей, Демис Русос кастрат, да много чего.


Утром первого сентября Александр вышел из дома в восемь пятнадцать, вокруг цветы, пионерские галстуки, все счастливы. Впереди пара - мама и дочка. Улица кончилась, перекресток, красный свет. Всем стоять, пропустить автотранспорт, они замерли, пропуская трамваи и грузовики.


Сначала он узнал маму, мама узнала Александра, что-то сказала дочке, девочка обернулась, это был Женька. Волосы собраны на бок заколоты железной божьей коровкой, школьное платье, белый передник, голые коленки, белые носки, туфли.


- Ха-ха, - сказал Александр, - ха-ха. Бл@дь...


Трамвай фыркнул бенгальским огнем, поворачивая на проспект Чкалова. Зажегся зелёный, дороги их разошлись - пятьдесят первая школа налево, пятьдесят шестая прямо. Женька ещё раз оглянулась, её взгляд - извини, так получилось.

 

И Александр сразу вспомнил: браслетики и слёзы из-за какой-то хуйни, и дурацкий смех и это "проводи меня". Тогда зимой он принял её за мальчишку, а она не стала возражать, может, разосралась со всеми сразу подружками, может быть...


Он очень плохо соображал в этот день первого сентября, на уроках смотрел только в окно, где в пяти минутах ходьбы, стоит точно такой же казенный дом, и слышал грохот трамваев прямо под окнами её класса.


После последнего урока он побежал туда, увидел её за школой, там гуляла группа продлённого дня. Мальчишек не было, девочки скакали по квадратикам, нарисованным розовым мелом на асфальте.

 

Женька была с ними, но не прыгала, сидела на скамейке. Он спрятался за тополем, разглядывал её, будто видел в первый раз, но он и видел её впервые.


Побежал домой. Родителей еще не было, записка на столе, кастрюля и сковородка в холодильнике...


Александр вспомнил кровь на снегу, гопников, как летом она сидела на подоконнике и смотрела на него, обижалась до слёз из-за какой-нибудь ерунды. Заплакал и он. Это было совсем другое, он совсем не понимал что с ним происходит, просто очень хочется плакать, и всё.


И он спрятался. После школы не выходил на улицу, в выходные сидел дома, если шёл гулять, то в другую сторону от её дома...


Через два месяца острая боль прошла, он отпросился с физкультуры, побежал к пятьдесят первой школе. Нашел её класс по расписанию уроков, дождался звонка на перемену. Знать бы еще фамилию. Распахнулись двери кабинетов, стало шумно, тесно, её нигде не было...


Утро седьмого ноября, на кухне чад, стук ножей, женщины в нарядных кримпленовых платьях, воздушные шарики под ногами, телевизоры на всю катушку - ура! ура! ура!


Улицы пустынны, праздник грохочет в центре, Александр весь день гулял из кинотеатра в кинотеатр. Обедал на кухне на подоконнике, в комнате много народу - пришли гости. И снова на улицу.

 

Когда стемнело добрался до улицы Ленина, свернул во двор с фонтаном. Поднимался пешком, несколько раз возвращался, прыгал вниз через две ступеньки. Шёл обратно.


..Дверь была опечатана, белая полоска бумаги и жирная печать - герб Советского Союза.

Громыхнул лифт внизу, вздрогнули канаты, кабина поехала вверх, остановилась, вышла старушка, стряхивая зонтик. Александр поздоровался.
- Здравствуйте!


- Напугал, идол! Ты к кому?


- Сюда...


- Они уехали.


- Далеко?


- К себе, - пожала плечами старушка.


Уехали. Печать с гербом. Он всё понял, тогда многие уезжали "к себе", это действительно очень далеко и навсегда, как на другую планету, оттуда не возвращаются.


Шёл дождь. Шёл домой Александр прямо по середине улицы, ни машин ни трамваев, город парализован праздником. Окна превратились в оранжевые кляксы в этих электрических колодцах пили, ели, смеялись и танцевали, а он один, шёл и плакал. А может и не плакал, это дождь склеивает ресницы и стекает по щекам.


Он увидел своих родителей через витринное стекло в одном из "близняшек" на Большом проспекте кафе между Гатчинской и Лахтинской. Им хорошо, друзья отца с работы усатые мужики, графин с коньяком, отец наливает, все курят, свободных мест нет.


Мимо него в сторону Васильевского острова люди шли на салют компаниями большими и маленькими, кого-то волокли, подхватив подмышки. Милиционеры на перекрестках поднимали упавших, подталкивали, направляли...


Дома смрад от пустых бутылок и грязной посуды, стол не убран, пластинки на полу...


- Хорошо, - сказал Александр, - осталось три класса, каких-то три паршивых года.


И в мореходку, в первом же порту на том берегу Атлантики, он тихо уйдет. Будет искать её пока не умрёт в картонной коробке от голода и холода у подножия какого-нибудь небоскрёба. А мимо будут ходить туда-сюда "простые американцы, которых ждёт новый виток инфляции и скачок безработицы, повышение цен на лекарства и товары первой необходимости"...


А может не ждать? Есть же автобус 128-й с Петроградской на Васильевский, кольцо в Гавани, бюст пограничника в стеклянном кубе, турникет. И голубая акватория мирового океана. А вдруг, а может быть. Ведь сколько раз он проходил незамеченным мимо билетеров в "Молнии"
Фантик её от жевачки "Ригли" - Бруклинский мост несколькими пронзительными штрихами...


Громыхнуло, чёрное небо стало розовым и сразу желтым - салют начался, с праздником дорогие товарищи! Ура!


Память заедает, дёргается будто кадры на пленке испорченного кинопроектора...

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

9b4bde2b6dd0c03d4efa6a8f81ab6cb9.jpg

 

The Kids: Красная майка с номером "девять"

 

 

Paranoid

 

 

В баскетбол я пришел, можно сказать, случайно. Мы, в ту пору четвероклассники, сидели на ненавистном уроке математики и выписывали в тетрадках малопонятные формулы. И тут дверь класса отворилась, и на пороге возникла Вагида (классная) с какой-то невысокой женщиной.

- Я – Наталья Сергеевна, тренер ДЮСШ-2 по баскетболу, набираю мальчиков 72-73 годов рождения в секцию. Если кто-то желает заниматься баскетболом – я жду вас в коридоре.

Надо ли говорить, что из класса с радостью выбежало все его пацанячье население, на зависть девчонкам, вынужденным продолжать долбить формулы.

До первой тренировки добралось около половины из первоначально заинтересовавшихся. Переодевшись в трико с отстроченными «стрелками» и лямками на пятках и какие-то футболки, обутые в кеды «Два Мяча», мы, взяв в руки по мячику, нестройной шеренгой выстроились вдоль площадки.

 

На дальнем от нас кольце, всячески игнорируя нашу разношерстную компанию, деловито стучал мячом какой-то длинный пацан старше нас. Мяч у него, в отличие от наших безлико-коричневых полуистертых «клизм», был болгарский - восхитительно оранжевого цвета, с желтой овальной этикеткой, и был самым ярким пятном в спортзале. «Длинный» ловко попадал мячом в кольцо разными способами и с разных дистанций, чем заслужил наше всеобщее уважение.

- «Мастер» – уважительно перешепнулись мы. И мяч у него мастерский. Такой, наверное, выдадут, если будешь хорошо играть.

Тут из тренерской вышла Наталья Сергеевна, свистнула в свисток и мы, неумело шлепая ладонью по мячу, побежали вокруг площадки на своей первой в жизни тренировке.

С течением времени нас оставалось все меньше, - кому-то надоедало, кому-то запретили родители по причине поздних тренировок на другом конце города. Через пару месяцев из сорока-пятидесяти человек осталось не более двадцати. Среди них - я, Сидор (одноклассник) и Альфон из соседнего подъезда. Позднее к нам примкнул Дэн – еще один одноклассник и сосед по парте. Так мы и шли вместе до восьмого класса, пока нас не начала раскидывать по свету судьба.

Мне было особенно трудно играть, так как при своих -6 я не отличался особой зоркостью, а контактные линзы появились у меня только через три года - чехословацкие мягкие линзы, купленные по страшному блату в областной больнице. Играть же в очках было небезопасно как для меня самого, так и для окружающих. Я пытался привязывать очки в толстой роговой оправе непосредственно к голове при помощи резинки «от трусов», напоминая при этом Шурика из «Кавказской пленницы» или Знайку-переростка. Однако баскетбол - очень контактный вид спорта, и в пылу борьбы мне регулярно прилетало по лицу то чьей-нибудь пятерней, а то и мячиком. В результате очки мои часто оказывались на полу, и мы всей командой собирали с паркета осколки стекол. Было решено играть «наощупь».

Также моим занятиям баскетболом мешала музыка, точнее скрипка, на которой я играл уже четвертый год, и особо бросать не хотел. Впрочем, совместительство это продолжалось недолго, так как играть на струнном инструменте с выбитыми пальцами было абсолютно невозможно. Выбор был сделан окончательно и бесповоротно в пользу баскетбола.

Я продолжал тренироваться, быстро рос и за пару лет стал одним из самых длинных в команде, догнав в росте даже того «Мастера». Несмотря на плохое зрение, я научился играть вслепую, неплохо ориентировался по оранжевому пятну, летающему в воздухе, стабильно попадал из-под кольца, то есть делал все, что положено было делать центровому. Да, центровому, ибо расти стал ну просто с космической скоростью и за два года вырос на 35 сантиметров. Но стоило отойти от кольца на пару метров, как мои снайперские качества куда-то улетучивались. Так что штрафные я пробивал тогда из рук вон плохо - гораздо хуже, чем это делает сейчас Шакил О’Нил.

И вот в один прекрасный день, усадив нас на скамейку, Наталья вышла к команде и огласила интересную новость: мы едем на соревнования. И не просто соревнования, а «Республика» для 69-70 годов. Стала называть фамилии тех, кто поедет, и это был самый адский кастинг в моей жизни.

В команду я попал. Попали также Сидор и Альфон.

В процессе сборов выяснилось, что нам не в чем ехать – старая форма была в буквальном смысле старой, а на новую ОБЛОНО не выделило денег. Выход был очевиден – ввиду абсолютной пустоты на полках спортивных магазинов будем мастерить форму из подручных материалов.

Я высказал предположение, что мой отец сможет помочь нам раздобыть трусы. Отец отнесся к просьбе с пониманием и достал. 15 комплектов черных сатиновых трусов… презент от взрослой заводской хоккейной команды. Меня с этими трусами вся команда во главе с тренером дружно послала нахуй, и, в общем-то, они были правы. Видуха у нас была еще та… в каждую штанину (или в данном случае – «труснину») запросто помещалось по одному юному баскетболисту. Для прикола мы попробовали в них нарядиться и устроили феерическое шоу с бегом по поляне, криками, улюлюканьем, прыжками и прочим дурдомом. Наталья Сергеевна внимательно посмотрела на нас и сказала – «чтоб духу этих трусов тут больше не было».

Но мир не без добрых людей. Трусами с нами поделилась дружественная «первая» спортшкола. Синими. Не то чтобы «семейными», но очень похожего дизайна и фактуры. На них не было никаких наворотов и украшений, и, по тренерскому замыслу, наши многострадальные матери должны были пришить к ним по три красных полоски, чтобы было типа «адидаса». Не знаю, кто как, а моя мама встретила тренерский креатив без особого энтузиазма, однако, поворчав, села-таки за швейную машинку. Полоски для моих «адидасов» были выкроены из старого пионерского галстука. Как потом выяснилось – у остальных тоже, и только у пары человек был материал типа того, которым обшивают трибуны к первомаю и прочим праздникам.

Чьи-то родители увидели в магазине «Одежда» майки-«алкоголички» ярко-красного цвета. Других цветов не было в наличии, зато красных было в достаточном количестве. Их и приобрели.

После тренировки инициативная группа во главе с Натальей Сергеевной осталась в подсобке рисовать на майках номера. То есть рисовали мы, а Наталья руководила процессом. Нам была выдана олифа, желтая масляная краска и трафареты с надписью «Актюбинск» и порядковыми номерами от «4» до «16».

Изрядно перепачкавшись краской, мы развесили получившиеся шедевры на веревке и с чувством выполненного долга принялись их разглядывать. Нам всем очень понравилась наша будущая форма: во-первых, она была собственноручно изготовлена, а во-вторых, другой все равно не было.

На следующей тренировке мы принялись делить майки и распределять номера. «Шестым» номером не хотел быть никто, поэтому номера решили вытягивать из шапки, чтобы было все по честному. Мне достался номер «9».

Дальнейшие сборы были недолгими, и, потренировавшись пару недель в усиленном режиме, на самолете «ЯК-42» наша команда вылетела на свои первые по-настоящему серьезные игры – первенство Республики.

В аэропорту нас встретили организаторы турнира и провели в Автобус. Персональный Автобус «Икарус» для нашей команды и тренеров. Мы почувствовали себя весьма крутыми спортсменами, и с нарочито-презрительными кислыми минами, какие, по нашему мнению, должны были быть у спортсменов, взирали из окон автобуса на достопримечательности г. Караганды.

Соревнования прошли для нас не особенно удачно: мы проиграли абсолютно все игры. Надо сказать, что два года разницы в детском возрасте значат очень много. Это сейчас 72, 70 или 74 год рождения мало что значит, а тогда это было принципиально. Во всех без исключения командах против нас выходили едва ли не двухметровые игроки, тогда как в нашей команде я со своими 170 был центровым. Да и два лишних года тренировок по сравнению с нами тоже давали свои плоды. Нас забрасывали дальними бросками, ломали под кольцом, переигрывали в технике. Однако тренера поддерживали нас в любом матче до самого последнего свистка.

Одну из тех игр проиграл я. На последней минуте игры я не смог забить ни одного из четырех подряд штрафных бросков, и мы проиграли всего одно очко. В раздевалке я плакал навзрыд, вытирая слезы и сопли той самой красной майкой.

Потом были другие соревнования и другие города.

Ташкент, где я впервые прокатился в Метро и от восторга и радости навернулся с эскалатора. Также там продавалась апельсиновая жвачка по 50 копеек и острое блюдо со странным названием «кукси».

Самара, в которой у меня и еще двоих в паровозе украли зимние ботинки. Мы ехали в плацкарте с какими-то зэками, и я думаю, что это их рук дело. Наталья из своих денег купила нам новые ботинки, ибо ходить неделю в кедах в 30-градусный мороз было невозможно.

Оренбург, в котором свободно продавалась пепси-кола. На радостях накупив диковинного лимонада с изрядным запасом, мы вывесили излишки за окно, погрузив их в «авоську». Надо ли говорить, что в 20-градусный мороз пепсикола наша очень быстро замерзла, и наутро мы обнаружили за окном куски коричневого льда вперемешку со стеклами.

Чирчик (рядом с Ташкентом), где мы едва не огреблись по полной программе от местных баскетболистов и их «фанатов». Там же, во время утренних пробежек мы обнаружили небольшой пруд, даже не то чтобы пруд, а большую лужу, кишащую лягушками и жабами. После игр мы всей компанией отправлялись к этому пруду и нещадно лупили земноводных камнями. «Мастер» как-то свалился в эту лужу (не помню, сам ли он захотел искупаться, или кто помог). Когда он встал из воды, весь покрытый тиной и водорослями, словно Водяной, держа в руках огромных размеров каменюку, которой он, по всей видимости, хотел прихлопнуть сразу несколько лягушек, то вызвал сначала наше всеобщее охуение, а потом дикий, истерический ржач.

В те времена у меня завелись первые карманные деньги – остатки от талонов на питание. А кормили спортсменов в те времена неплохо – на 3,50 в день. За неделю соревнований, особенно если они проходили в родном городе, можно было сэкономить приличную сумму, которую я с удовольствием тратил на кассеты. Так в моем магнитофоне появились AC/DC, Мановар, Акцепт, Iron Maiden и другие «металлисты».

Тогда же на телевизионных экранах появился Большой Баскетбол. Атланта Хоукс, «Лучшие игры НБА», финал «ЦСКА» - «Жальгирис», матч «Россия-Греция». Сабонис, Куртинайтис, Йовайша, Ткаченко, Тихоненко и Тараканов, Мэджик Джонсон и Ларри Берд, Карим Абдул-Джаббар и Спад Вэбб, Никос Галлис и Дражен Петрович. Сейчас я не знаю многих современных звезд, а в те годы мог наизусть назвать стартовые пятерки многих европейских и американских команд.

Где бы я ни был, в каких поездках, я всегда возил с собой ту самую первую майку. В ней я играл на тренировках в Универе, а также за сборную факультета. А зачастую просто выебывался, надевая ее просто так, на улицу. Боевая, выцветшая и растянутая, порванная в некоторых местах и небрежно зашитая, она была для меня памятью о тех наивных годах из далекого детства.

***

Моя не очень звездная спортивная «карьера» окончательно завершилась в Универе, после третьего подряд гипса на голеностопе. Кроссовки были повешены на гвоздь, а красная майка была сдана на хранение родителям и покоилась в одном из шкафов со старыми тряпками.

Однажды я приехал к родителям на летние каникулы. Было лето, я сидел на кухне и пил пиво. Неосторожно дернув локтем, я смахнул бутылку со стола, и она, естественно, разбилась. Я пошел за веником и тряпкой, чтобы собрать стекла и вытереть пол.

То, что я увидел в ванной, повергло меня в замешательство. На полу лежала серая, выцветшая тряпка, которая неуловимо напомнила мне что-то очень знакомое и важное. Развернув ее, я увидел вытертую цифру «9» и надпись «Актюбинск» полукругом по спине.


Со стороны это, наверное, выглядело глупо: здоровый мужик сидел в ванной, держа в руках половую тряпку, а в глазах предательски блестели слезы.


Альфон сейчас по прежнему живет в Актюбинске. Сто лет не виделись.
Дэн обосновался в Новосибе, отец двоих детей и совладелец агентства недвижимости.


Сидор, поиграв за несколько российских профессиональных баскетбольных команд, уехал по контракту в Турцию. Недавно он звонил мне из Штуттгарта, где сейчас живет на постоянке, преподает в колледже. Говорит, что полысел и носит очки.


Наталья Сергеевна, по слухам, живет в Алма-Ате и продолжает тренировать детишек.
Автор в настоящее время проживает в городе-герое Москве.

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

f35fd104703342db0a7417251fa74248.jpg

 

Полный гроб мечтаний

 

 

mamontenkov dima

 

 

Закусочная «Вальс Бостон», перезвон посуды, никотиновый туман и Розенбаум из невидимых колонок.


- …В прошлую субботу побоище было, столы летали. У меня, смотри, все кулаки разбиты об чьи-то зубы. Не заживает ни хрена.


Повар с мужиком в белых нарукавниках выкидывают на улицу старуху, за волосы и пинком под зад. Бабка подралась с компанией пожилых джентльменов. Молодой, солнечный дибил прибежал, весело купил все, что нужно – единственное свободное место старухино. Он поздоровался, сел.
- Кто бабульку обидел?


И через секунду сблеванул водку на пол. Я наблюдал за ним, наверное, не надкусанные оладушки в целлофане, и не жирный волос, размазанный по столу мокрой тряпкой, привели в замешательство его желудок, а этот нагретый стул, тепло старухи, ее задницы.


Снова крик, уборщица толстая узбечка по прозвищу Рабыня Изаура бежит с тряпками…
Надо убить эти сумерки, эти несколько часов, идти все равно больше некуда, а потом в гости.

Меня ждут, ровно в двадцать два ноль – ноль.


Он позвонил рано утром:
- Придёшь?


- Я же сказал.


- Ты должен прийти…


Еще он сообщил, что приехал насовсем, что в Германии тоска, особенно если есть деньги.


Мы познакомились много лет назад на уроке химии, первого сентября в десятом классе. Учитель коротко представил его:
- Алексей… фамилию не помню, потом узнаем.


Все захихикали. Он покраснел и плюхнулся за парту, рядом со мной. Я всегда сидел один, нет, это не принцип, просто так получалось. Он сразу шепотом объявил:
- Я умею гобелены рисовать.


- Что?


- Подожди.


Минут через десять он подвинул мне изрисованный тетрадный листок. Картина называлась – «Жмайты убивают Гарри Купера». Я заржал на весь класс, меня выгнали до конца урока…


Потом было легендарное полотно «Очередь в военкомат» в тетради по истории, сгинувшее вместе с тетрадкой где-то на столах в учительской. Потом мы разбежались по путягам, я тренькал на гитаре, и даже сочинял песенки, и собирался после армии сколотить «команду». Алекс слушал и постоянно говорил:
- Не тот вельвет.


Он никогда не смог бы быть музыкантом, он слишком хорошо рисовал.


После армии мы совсем не виделись, он как-то сразу стал известным. Снюхался еще на службе с какими-то джазменами, подозрительными поэтами с улицы Восстания. Тусовки, беготня, нелепая конспирация, последняя подпольная выставка, последняя в этом повороте мировой истории, потому, что уже тысяча девятьсот восемьдесят девятый, и завтра все будет можно, и надо хлестать винище до состояния аффекта, пока оно, винище, еще по два рубля. А следующая выставка уже в Гамбурге…


Последний раз мы виделись в его студии на Фонтанке весной, и я впервые увидел его картины. Настоящие, профессионально выполненные, в рамах, как положено.


Я был поражен, каждую картину разглядывал минут по пять, если я точно выражаюсь, Алекс писал в манере реализма, что-то типа картин – «Опять двойка», «Письмо с фронта», или «Ленин на каком-то там съезде комсомола». Выхваченные мгновения из жизни, как фотографии.


Вот, например – «Барсеточник и Губочан». Я сразу узнал Заневский проспект, пузатый автомобильчик, передние двери настежь, рядом мальчишка лохматый, глаза круглые, в спортивном сине-бело-голубом костюме с эмблемой «Газпром» на груди. Он растерян. В двух шагах преомерзительнейшая личность, то ли цыган, то ли кавказец затягивается сигаретой, пальцы длинные, изящные, как у пианиста. Он «сочувствует». Прохожие, у всех головы повернуты в одну сторону, секунду назад кто-то улизнул мимо них за угол. Водитель автобуса отвернулся, он все видел, ему жалко футболиста, но хули тут сделаешь, здоровье дороже.


Еще «гобелен» – «Италия, мозги ссыктым!» Задний двор рынка, два армянина, один сидит на ящике и показывает товарищу ботинок, подошва отклеилась наполовину. Он жалуется. Товарищ слушает в пол уха, глядит в сторону, там идет девушка, очень молодая, не красавица, грустная, в общем, стопроцентная девственница. За забором – рабицей кипит рынок – люди, узбеки, собаки, арбузы.


Самая потрясающая картина – «Кожновенерический диспансер № 14». Здесь словами трудно описать. Вот равнодушная баба в белом халате выходит из кабинета, два придурка счастливых, в руках бумажки – все в порядке! Поодаль, в кресле у окна, чрезвычайно красивая, молодая женщина, в глазах ужас, смотрит в одну точку, ей в другой кабинет. И в центре картины диван, сидит очередь из нескольких человек. Надо видеть эти лица. Потрясающе.


Было еще много разных «рисунков», но Алекс куда-то спешил, уже на улице он спросил:
- Пишешь?


- Пишу…


- Тебе надо издаваться. Я приеду осенью, поговорю кое с кем, у меня много друзей.


- Буду ждать.


- Я видел Ю в Берлине…


- Чего?..


- Она собирается в Питер, только еще не решила когда. Родители погибли во время теракта в Иерусалиме, а так ничего, выглядит лучше нас.


- Ты увидишь её?


- Конечно, может даже очень скоро, я улетаю в субботу.


Таксист посигналил, Алекс пожал мне руку.
- Все, до сентября, я передам от тебя привет!


…Народ в рюмочную прибывал, мужики пили уже стоя, кто-то приперся с ребенком, кто-то с собакой. Я вышел на свежий воздух, бабка валялась в зассаной подворотне. Она попросила:
- Вызовите, пожалуйста, скорую помощь.


Я ничего не ответил, ушел.


Благородная набережная Мойки, тысяча огней и удивительные витрины – «Стинг Рэй», «Джулиано Маркони». У входа в ресторан (бывшее казино) «Кури бамбук» светло, как днем, блеск умытых автомобилей и веселая тусовка персонала – швейцар, охранник с пистолетом и несколько мужчин в клетчатых финских кепках, вероятно таксисты. Перекур.


Неожиданно из зеркальных недр ресторана выскочил очень жирный молодой человек в двубортном костюме и запищал:
- Братва! Гангрена нахерачилась, кривая, как саксофон, желает в гости ехать, кто повезет?!


Смех оборвался, таксисты изменились в лице.
- Идёт!


- Ой, мама…


Все, и швейцар с охранником, и парковщик и остальные бросились к «мерседесам» с «шашечками». Захлопали двери, машины плавно отъехали за угол. Толстый юноша понял, что не влезет в авто с той скоростью, какой нужно в данной ситуации, юркнул за выступ фасада здания в пяти метрах от входа. Из-за гранитной вертикали торчала его пухлая щека, хитрый глаз и полукруг живота. Он едва сдерживал смех.


Через мгновение на ступеньках нарисовалась пьяная, пожилая женщина. В кожаной куртке, типа «жук», брюках галифе и позолоченных сапогах. Она шла медленно, держась за стену, парик съехал на бок.
- Толик! Где все, а? Падлы…


Она с размаху уселась на капот мирно дремавшего автомобиля. Машина заверещала и, казалось, в негодовании зашевелила зеркалами. Леди Гангрена кое-как вытащила из кармана брелок с ключами, сигнализация погасла. Взгляд упал на меня.
- Толик, — ласково позвала она, — что ты там стоишь, вези меня к подруге моей…


Толстяк, срывающимся голосом, прокукарекал:
- Уж не к той, у которой морда, как цветной телевизор?


- Шо?!


Тетя не в состоянии была даже обернуться, она бросила мне ключи, я нажал на самую большую кнопку на брелке, щелкнул центральный замок, усадил хозяйку на заднее сидение, сам сел за руль. Повернул ключ зажигания, кабина вмиг стала похожа на рубку авиалайнера, все вспыхнуло – какие-то кнопочки, лампочки, задергались стрелки на приборах. Нащупал заднюю передачу, выехал из ряда, развернулся, и мы тихо поехали.


Конечно, я знал дорогу, времени еще навалом, успею. Дворцовый мост, стрелка Васильевского острова, еще мост, а там налево.


…Один уличный фонарь на весь переулок, мусорные баки у подворотни, четыре окна на втором этаже. В двух свет, второе ее комната. Кто-то ходит на кухне – тень шевелится. Кто там сейчас? Мы звали ее Ю, она уехала много лет назад, но обещала вернуться, когда будем можно. Раньше уезжали навсегда, и Ю ничего не могла тогда сделать – семнадцать лет, она была лишь дочь своих родителей. На следующий день я сел за стол и начал первое письмо, и не могу остановиться, уже две спортивных сумки «писем»…


В кармане постоянно со мной четыре листа с текстом, рожденным еще под клавишами печатной машинки. Не знаю, почему всегда таскаю их с собой много лет, перекладываю из кармана в карман вместе с паспортом. Потертые грани сгибов лоснятся, буквы кривые, первые мое письмо, первый залп одиночества, «глава первая».


Мы тогда постоянно бегали от кого-то, или за кем-то, гремело железо в карманах, носили джинсовые куртки и в магазинах расплачивались долларами…


Глава 1


«Грабануть «Аметист», ювелирный маг на углу Большого проспекта и улицы Ленина, мы додумались неделю назад, был день моего рождения, на троих кастрюля с коктейлем «полспирта – полводы», булка и майонез.


- За тебя, Толстый.


- Давайте…


- Ну, за Победу!..


- Давай.


- За твою собаку…


- Давай…


Пили лениво, по очереди, с одной поварешки. «Рояль» уже не лез в глотку, Толик продолжил начатый ранее разговор.

- Я все продумал, одиннадцать шагов от дверей до самой дорогой витрины. Стекло – клац! Сгребаем камни в мешочек, уходим.


- А милиционер сидит и подсказывает – быстрее, ребята, золотишко не забудьте.


- Чего-нибудь придумаем...


- Толстый прав. Если не мы, кто-нибудь всё равно щипанет этот «Аметист», опередят, сволочи, какие-нибудь «воркутинские».


Красиво все это было планировать, рисовать план на бумажке, стрелочки, крестики…


- Может, дождемся октября, будет темнее вечерами, дожди, собака след не возьмёт.


- Нас опередят, — повторил Толик, — в Москве, что творится, ни одного живого «обменника», дым – война – не видно ни х..я. Скоро у нас начнётся.


В тот день действительно под вечер пошёл дождик, и стало чуть темнее. У меня под плащом автомат Калашникова с запаянным стволом, украденный много лет назад из кабинета НВП в родной путяге. Толик взял веревку для милиционера, Мишка «спецпакеты».

 

План такой – в подворотне у магазина напяливаем парики и чёрные очки, заходим, я пугаю милиционера автоматом, Толик его связывает, Майкл в это время расправляется с витриной, сгребаем всё что нужно в пакетики, ложем всех на пол и уходим.

 

На Лахтинской улице нас ждет Мишкин «Запорожец», прыгаем в машину и уезжаем. Так положено. Бл@дь, я прекрасно знал, этот «запор» ездит медленно, как трактор, я чувствовал себя героем какого-то идиотского мультфильма. Мишка сбегал на разведку, сказал, что народу никого.
И я решительно вошел в магазин…


— Ну, что же вы так долго! — всплеснула руками толстая тетка в сиреневом платье, с янтарными бусами на пышной груди, ее очки в красивой золотой оправе негодующе поблескивали.

Милиционер в бронежилете сидел в кресле, сложив руки на паху, и смотрел на нас.


— Вы же знаете, что мы по субботам раньше закрываемся, это безобразие! Я позвоню Давиду Яковлевичу. Идите, проверяйте контейнер.


Механическим шагом, как послушные роботы, скрипя мозгами, мы прошли за теткой в кабинет. Там на столе ждал кого-то маленький черный чемоданчик. В нем, утопая в бархатных нишах, переливались на свету драгоценные камушки.


— Закрывайте, опечатывайте, – командовала тетка. Толик не дрогнувшей рукой закрыл чемодан, утопил контрольную нитку в сургуче, вытащил из кармана стопку и оттиснул донышком нашу печать.


- Распишитесь!


- Есть!


Толик взял в одну руку чемодан, вторую прижал к бедру, мы с Михаилом тоже замерли по стойке «смирно», вытянув подбородки и преданно глядя на хозяйку.


- Кругом! Ать-два, ать-два, сначала на месте, потом с левой ноги, и! Ать-два, ать-два, ать – к – такой-то – маме – два.


Глядя, друг другу в затылок и высоко подымая колено, мы звонко промаршировали через зал…


В магазин вошли, загораживая нам выход три здоровенных парня в черных плащах. Один изумленно уставился на чемоданчик, второй заорал:
- Что такое? Мы от Давида Яковлевича!


Третий красноречиво полез за пазуху. И тут я вытаскиваю автомат и как заору:
- А, ну-ка лежать всем падлы, убью на хуй!


Эти трое падают на колени, а тетка, ещё закатив глаза, валится на бок.


— Но это наши бриллианты, – замычал первый, а третий, все-таки рванул руку из-за пазухи, но Толик, как саданет ему чемоданом по башке.


Чемоданчик раскрывается, брюлики с нежным пением прыгают по полу, тетка визжит, милиционер куда-то пропал, «третий» в обмороке, двое других бросились на животах собирать камни. Дверь заблокирована, Мишка хватает какое-то дерево в кадушке, и словно молотом вышибает витрину. И мы бежим по разным улицам, подальше от этого странного магазина…


…Аня моя, спрячь меня. Я слышал только топот ног своих, грохот ботинок по асфальту, задыхался. Нагнав на себя страху, метался по дворам и переулкам. Наконец, её парадная. Женюсь, конечно, женюсь, только бы ты сейчас была дома.


Дверь открыла бабушка Ани, и очень удивилась.
- Вы к кому, мужчина?


- Дима, проходи.
Аня вышла из кухни.
- Это ко мне. Привет.


- Здорова. Дашь позвонить?


- Телефон в комнате, чего это на тебе одето?


- А, черт!..


- Снимай свой балахон, тапочек, правда, нет, но пол чистый. У меня гости.


- Сейчас, сейчас…


Паркет под ногами уютно потрескивал под ногами, пахло пирожными. В комнате, в большом кресле развалилась Анина одноклассница Лера.


- Гуд ивнинг, мадам.


- Салют, Дмитрий.


На полу сидит мальчик в застиранных джинсах и клетчатой рубашке с длинными рукавами, рубашка навыпуск. Мальчик разглядывает видеокассеты, черные волосы, короткая стрижка, лица не видно, челка до подбородка. Он оборачивается, смахивает ладошкой волосы на бок. Это не мальчик.


- Это Юля, — говорит Аня и убегает, бабушка чего-то нервничает на кухне.


- Здравствуйте…


Я вспомнил, там, в коридоре, на коврике, это её «топ-сайдер», маленькие ботинки, с мою ладонь…


Потом, кажется, Лера спросила, где я был этим летом.
- …И я нигде не была. Еще год учиться, как вспомню. Замуж, что ли выйти, возьмешь меня, Дима? Вот подарок родителям будет.


- Иди ты в жопу.


Аня прибежала, услышала, мои последние слова.
- Тише, бабушка идет!..


Бабуля пришла с чайником.
- Аня поставь еще кружку, ну-с, молодой человек…


- А может он кушать хочет.


- Ну, не знаю, вот были пельмени, но уже все слопали…


- Простите, — я поднял руку, — а пельмени были со сметаной или майонезом?


- Да, что вы! Кто же ест пельмени с майонезом, конечно, со сметаной. Я на Сытном всегда беру по двадцать два пятьдесят.


- Да-да, конечно, простите…


Девочки захихикали, бабуля и чайник вышли. Анечка подвинула мне сахарницу и вазу с пирожными.
- Мы уже пили.


Я боялся взять чашку – руки еще дрожали. Лера хлопнула в ладоши:
- А давайте кино посмотрим!


- Комедию!


- Дима, ты видел последний фильм с Джимом и Кэрри?


- Туфта. Самый смешной фильм, это «Место встречи изменить нельзя» на казахском языке, никогда не забуду. Я тогда живот надорвал от смеха, он потом неделю болел. Я в армии служил на Байконуре.


- Ты убивал казахов?..


Теперь я заржал.


- Тише, бабушку напугаешь.


- А, что ты ересь несёшь, там нет войны.


- Откуда я знаю.


Девочки нарыли в тумбочке под телевизором какую-то кассету в обшарпанном конверте, и, хохоча в ладошки и озираясь, вставили в пасть «видаку».


- Тихо, эротика!..


- Лера, если бабушка заходит, переключай сразу на кабельное. Дима, бабуля пьёт на кухне свой любимый кокосовый ликер, если будет предлагать, не соглашайся, а то потом придётся идти в магазин.


- А у меня денег нет.


- У неё есть.


Кино началось, гнусавый голос переводчика объявил:
- «Эротические приключения Зорро!»


Блин, шаги в коридоре, Лера мгновенно щелкнула пультом, переключила на «музыкалку».
- Бабушка, а, правда, ты рэп любишь?


- Рэб?


- Ну, да. Вот мальчик с косичками поет, ты еще доказывала, что это девочка. Слушай!


- А-а-а…


Бабуля, подслеповато щурясь, уставилась на экран, теперь я заметил, что бабулька-то косая.


- Давайте вместе! Вечеринка у Дэцела дома, это круто!..


Лера, бабушка, Аня встали в ряд, обняв друг друга за талии, начали танцевать – правой ножкой все вместе в сторону, потом вверх, шаг вправо, потом, левой ножкой в сторону, вверх, шаг влево.


Мы с Юлькой смотрим друг на друга. Мы как будто испугались той первой секунды, потому, что сразу поняли — все решено, теперь все будет по-другому. И до этого было все не так. Вот Аня – моя «невеста», вот целый мир под ногами, и мы все ещё очень молоды…


Я забыл о своих друзьях и магазине. Вечер переломился пополам. Я и Юля шагали по Большому проспекту. Из подворотни выскочил пьяный мужик с бутылкой «Шампанского», и спросил:
- Хотите я себе бутылкой голову разобью?


Юлька звонко хохотала, её смех отскакивал эхом от каменных стен. Ночь раскачала город в своей колыбели, было тихо, как в лесу. Я подождал пока зажгутся два окна в Юлькиной комнате, и пошёл домой»


Она хотела, что бы все было «по-настоящему». Мы пошли гулять на Горьковскую, где Планетарий и Зоопарк. Ю была в свадебном платье, купленном «комиссионке» и пожелтевшем от времени, я в костюме из магазина «Литл Вудс». Мы, как бы молодожены, как бы гуляем вот после ЗАГСа, не смотрите так.


Обратно решили поехать на метро. В вагоне какая-то старуха уступила Юльке место:
- Ой, совсем маленькая...


«Невеста» улыбнулась и закрыла глаза.


Это был наш единственный вечер и ночь, и мои руки совсем не помнят её тела. Алекс успел написать наш портрет, назвал его – «Красавец и Чудовище». Потом – беготня, слезы, домашний арест, шестнадцатое октября, четыре автомобиля такси. Какие-то бородатые дядьки помогают таскать чемоданы, Юлька с фингалами от слез под глазами, вертит головой, меня нет. Я спрятался, смотрю на всё это из окна подъезда через улицу…


Мадам Гангрена звонко пукнула, я очнулся, пора сваливать.


- Заходи.


Алекс открыл дверь.
- У меня сейчас важный разговор, посиди пока с товарищами, потом лбы придут, пойдём все в «Атлантиду».


Лбами он называл девушек. На диване пять человек, в руках стаканы хрустальные, на столике бутылка, пицца, бутерброды, много салфеток. Тихо. На экране телевизора замер какой-то человек с гитарой – DVD на паузе. Я сел в кресло, мне протянули стаканчик:
- Наливайте сами.


Они продолжили начатый разговор.
- …Да потому, что проснулась однажды вот такая кокаиновая голова, опохмелилась жирной дорогой, так! Будем снимать про русского Шварценннегера! И, что бы точь-в-точь, как «Командо»! Все плачут от смеха, но работают, потому, что голова платит. Не, я люблю Пореченкова и всех ваших ленинградских, даже Хабенского, но помилуйте. Нет, уйду на фиг, поеду вон с Алексом в Германию, буду там пластилиновые мультики снимать! Давно зовут…


Как я потом понял этот невысокий человечек московский кинорежиссер, был здесь проездом из Хельсинки, ездил в Финляндию «за кроссовками».
- …Здесь ничего не купишь достойного, я вот всю жизнь таскаю «Адидас», найди, попробуй, магазинище отгрохают – будьте любезны, витрина, вывеска, а внутрях – кошмар! На полочках одни «утюги» из красной и желтой резины…


- Не, вьетнамцы нормально шьют.


- У меня вот вьетнамский «адик».


Режиссер задрал ногу, показал всем «луковицу».
- Может, досмотрим?


- Давайте, конечно.


Чрезвычайно красивый молодой человек, сидевший рядом с режиссером, хлопнул в ладоши, грохнула музыка из телевизора, на экране все завертелось, мелькнуло чье-то лицо, лицо запело, что-то типа – «Шняги звон, как звон гитары-ы-ы. Бумс!» Пальцы застыли на струнах, это последний аккорд и последний кадр. Ролик закончился.


- Ну, что ж, не плохо, не плохо.


Все загалдели, чрезвычайно красивый молодой человек потянулся к бутылке, я подставил свой стакан.


- А помните первые клипаки?


Режиссер вскочил с дивана, выбежал на середину комнаты, в одной руке коньяк, другой он дирижировал.
- Помню! Помню! Помню! Падает роза. Свеча горит. Медленно из тумана выезжает «девятка». Из-за руля вылазит усатое или волосатое уёбище, весь «вареный» и в белых тапочках с «лапшой». У, мрази! Бездари…


Он махнул коньяк, подхватил протянутую ему дольку лимона, шкурку метнул в угол, и продолжал, немного успокоившись.
- А потом был тоннель, серебристый, там танцевали и Губа и Орбакашка, а хули, дешево, тогда быдло все хавало…


Я ел пиццу, гадал, кто из этих почтеннейших мой будущий редактор, смотрел в телевизор, прислушивался к разговору за столом. Алекс ни разу не появился из соседней комнаты.


- …А «Бумер»? Помните там, в деревне пьяный мужичок в тельняшке, десантник не доделанный? В оригинале нет никакого «на пищеблоке два года кишку набивал», это был обычный солдатик, повоевавший и раненый в голову. И концовка – никого не убивают, все живы, здоровы, смываются на своем «катафалке» за поворотом, и конец фильма. Налей мне ещё.


Симпатичный попытался сменить тему.
- Да много загадок в большом кино. Кто вот такой Шурка Плоскин в «Бумбараше»?


- Это стёб. Обязательный ребус, так все раньше делали.


- А «Бриллиантовая рука»? Эти загадочные морды в «Плакучей иве», Борис Савельич, я заказал Феде дичь! Очень прошу вас.


- Яшка бомбу бросил, революцию сделал, Шурку Плоскина убило!


…Последние минуты. Я отлично их помню, вижу, как Алекс закончил разговор, сложил телефон – раскладушку пополам, посмотрел в окно, вышел к нам.
- Вам скучно.


- Да, нет, присаживайся, я давно тебе налил.


- Нет, вам скучно. Я вижу.


- Да, брось, скоро пойдём уже…


- Нет. Человеку никогда недолжно быть скучно!


- Что ты заладил…


Никто не заметил, откуда он вытащил пистолет, огромный такой револьвер. Алекс устроился поудобнее в кресле и выстрелил себе в подбородок…


У меня заложило ухо, красивый завизжал, как старуха:
- Ой – ой – ой!


Все вскочили, забегали, кто-то опять захихикал. Режиссер командовал, будто он с рупором на своей съемочной площадке.
- Ты! Успокойся. Ты, звони куда надо, всем звони!


Кровь везде. На телевизоре, зеркале, на люстре. Два глаза сползают вниз по мокрым обоям, медленно, как улитки…


Реж подошел ко мне.
- Иди отсюда. Тебе здесь делать нечего, скоро милиция приедет, без тебя обойдутся.


Качнулись улицы, в ухе звенело, в переулке знакомый автомобиль. Мадам Гангрена блюёт на асфальт, рядом парень в кожаной куртке, спокойно курит. Это Толик, наверное.


Полночь. На Невском проспекте пробки, музыка, люди, на Садовой темно и страшно, где-то на Апражке поёт пьяный мусульманин…


Вот так вот, в пыль, в дым, в кровавый веер на стенах! Может оно и к лучшему, может не надо больше. Ведь можно ещё всё исправить, женится второй раз, уйти из охраны, найти работу, и всё будет хорошо!..


Утром я сложил все свои блокноты, рукописи в старую наволочку, туда же портрет, завязал узлом. Компьютер подарю кому-нибудь…


Звонок! Телефон, старинный аппарат в коридоре, я даже и забыл, как он звонит. Я отклеил трубку, и в шёпоте эфира услышал её голос:
- Аллё?..

 

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

f4646a3bf18a781ab1632895801ec1bd.jpg

 

 

Херба

 

 

Виталик припарковал свою «Тойоту» прямо возле подъезда, неторопливо вылез из машины и огляделся. «Вроде здесь», - подумал он.

 

Дом, возле которого он встал, был абсолютно новым. Высокое кирпичное здание в виде свечки горделиво возвышалось над облезлыми девятиэтажками, оттеняя собой убожество старого спального района, голые старые тополя, гаражи-ракушки местных любителей отечественного автопрома и престарелых разномастных иномарок – блестя свежезастеклёнными лоджиями-эркерами.


Серёга Кривцов, старый кореш Виталика, приобрёл здесь квартиру. Полгода мучался с ремонтом, потом ещё полгода выбирал мебель и технику. Постоянно выискивая что-то в интернете, разъезжал то по мебельным салонам, то по каким-то рынкам, ссорясь с женой то из-за цвета занавесок, то из-за паркета в зале..

 

Ютились они временно у мамы Серёгиной жены, в старой двушке в Измайлово. Наконец, с облегчением вздохнув, они въехали в новые апартаменты, и решили устроить новоселье, пригласив старых друзей, которым было поручено купить всяких мелких ништяков, вроде бокалов, наборов вилок и ножей, открывалок и прочей дребедени, которая всегда необходима в хозяйстве, и которую самому, обычно, покупать влом.


Серёгину жену Виталик никогда не видел – они сыграли свадьбу около года назад, знал только что её зовут Елена, и что Серёга нашёл её во время командировки в Махачкалу - она была наполовину дагестанкой, но новоиспечённого мужа это не обламывало.

 


..Открыв багажник джипа он кряхтя вытащил ящик «Старопрамена», по ходу намотав на руки несколько пакетов с вином, водкой и соками – затарился он знатно, с запасом на завтра.

 

Нажал на брелок сигнализации и, тяжело отдуваясь, поковылял к подъезду.

 

«Тьфу, чёрт! Сигареты забыл в салоне..» – он поставил ящик с пивом около подъезда, достал из салона блок «Кента», глянул на бумажку с кодом, - «та-а-к, 64, нажать «ключ» - 12. Ага..»

 

В подъезде пахло свежей штукатуркой, лифт оказался просторным, бесшумным, с зеркалом на стене и вмонтированным внутренним телефоном, легко вознесшим Виталика на двенадцатый этаж.


Привалив ящик пузом к знатной, отделанной деревом двери с видеоглазком, он, свободной рукой, нажал на кнопку звонка. Где-то в недрах квартиры мелодично зазвенел колокольчик.

 

«Полифония, прям..» – подумал Виталик, придерживая непослушный ящик.


Дверь открыла симпатичная дамочка кавказского вида, лет тридцати – «Наврал Серёга, что Лена наполовину дагестанка. Стопроцентная шахидка, хоть и симпатичная…»


- Привет-привет, новосёлы..! Неплохо устроились! - загрохотал Виталик, снимая ботинки на ходу.

- Где у вас тут холодильник?..

 

Шахидка смотрела на него непонимающим взглядом.

 

- А где Серёга-то? – Виталик запихивал водку в недра морозильника. – Поди в сортире сидит, никак от нового толчка отклеится не может, хы-хы-хы..!

 

Женщина продолжала смотреть на Виталика, как на инопланетянина, но в этот момент в коридоре появился коренастый мужик в спортивном костюме, тоже кавказского вида.

 

- Во! Родственников пригласили? На, тогда поставь на стол, – Виталик протянул пакет с бутылками, которые не удалось запихнуть в холодильник.


Мужик дикими глазами посмотрел на Виталика, и, поставив пакет на пол, спросил что-то на гортанном наречии у женщины, которая стояла в полном ступоре, глазея на Виталика.

 

Она ему ответила сдавленным голосом на том же непонятном языке. Родственничек перевёл взгляд на Виталика: – Ты кто? Тебе чего здесь надо? – с акцентом спросил он, сверля Виталика чёрными глазами.


Виталик стушевался.

 

- Ну это, а Серёга-то где? Вы что, ещё не начинали..?


- Начинали, – ответил родственничек, – давно начинали. Пойдём-ка в комнату, поговорим, кто ты, зачем пришёл, куда шёл...

 

Виталик зашёл в комнату и остолбенел. За столом сидело несколько человек. Серёги среди них не было. Все были одеты в чёрные одежды, в тяжёлых армейских ботинках. На диване сидели две молодые девушки в чёрных платьях, смотря куда-то в пустоту. На столе были разбросаны бумаги, какие-то свёртки, мотки проволоки, венцом натюрморта служил огромный пистолет с глушителем, небрежно брошенный поверх бумаг.


- Э-э-э, а где Серёга? - Виталика словно деморализовала картина происходившего. – Где новоселье-то?..


- Какой такой Серёга, какой такой "новоселье"? Слушай, ты зачем сюда пришёл? Кто-нибудь с тобой пришёл ещё? – пролаял родственничек.

 

Сидящие за столом смотрели чуть в сторону, разглядывая ноги Виталика в дурацких белых носках «Найк».

 

До Виталика стало доходить происходящее.

 

- Извините, это же квартира 64, не так ли? Я шёл в шестьдесят четвёртую, у меня там кореш, у него новоселье, друзья собираются старые..


- Дарагой, ты совершил самую большую ошибку в своей жизни, - произнёс блёклым голосом один из сидящих за столом. Он повернулся к Виталику абсолютно мёртвым лицом, не выражавшим никаких эмоций. – Ты на какой этаж приехал, дарагой?


Виталик сглотнул.

– На двенадцатый, - выдавил он, - я ошибся этажом? Вы извините меня, пожалуйста, я тогда пойду, заберу из холодильника пиво, и вам оставлю чего-нибудь в качестве компенсации, две бутылки водки – нормально? Ну ошибся, ну бывает, вы простите, мужики. У друга новоселье, наверно заждался уже, бухло-то всё у меня!..


- Заждался.. ничего - подождёт ещё, бухло-мухло.. – родственничек достал огромный армейский нож из-за пояса.

– Гульнара, принеси полотенце, – бросил он одной из девушек на диване.

Edited by KPOT

Share this post


Link to post
Share on other sites

26363422_m.jpg

 

Трактирщик

 

 

Южанин

 

 

Чего изволите, господин хороший? Графинчик «очищенной» да грибочков солёных? Сейчас, Андрейка подаст. С вами за стол сесть? Поговорить? Слышали обо мне много? А, Вы, откуда будете, не из Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии? Не похоже. Глаза чистые – не легавого пса. Писатель? Вот оно как… Ну ладно – поговорим. Метель за окнами воет. Под её музыку хорошо, в тепле, беседы вести. О жизни рассказать? Можно. Только слово мне дадите – что книжку свою выпустите, когда я под иконами, на лавке, навсегда успокоюсь. Договорились?

Ух, как метель завывает! Прям – как на каторге, в Нерчинске. Да, бывал я там. Ледяной ад. Кожа на руках и ногах чернеет от мороза, полосами сходит. Зубы выпадают от цинги да побоев охраны жестокой. Буханку хлеба топором рубишь – лезвие звенит и сталь крошится. Мало кто выживает. За что кандалами звенел? За дело. Да, впрочем, по порядку…

 


..Родился в южном городке. Сонное купеческое царство, благодатный юг. Море ласковое, вишни да абрикосы цветущие. Домик свой, семья хорошая. Родители богобоязненные, любящие. Бедные, правда. Но для меня ничего не жалели. Папенька – скромный чиновник в городской управе, так и не научился взяток брать. Всё говорил – «жить надо по совести». Чего мы всю жизнь и нищенствовали. Матушка хозяйство домашнее вела. Торговали грушами да яблоками из собственного садика. Копейка к копейке.

Подрос я – отдали меня в гимназию. На «казённый кошт»… денег ни хрена не было. Товарищи мои, после учёбы в кондитерские да магазины заходили. Накупят булок хрустящих, да иных сладостей. А я – домой бегу. Пятачок последний в кармане пальцами зажимаю. Копейка к копейке… Книжки покупал разные. Читать любил. Мир другой, волшебный со страниц бумажных сходил в комнату мою маленькую. И не стены белённые вокруг меня были – а моря чужедальние да звери невиданные.

Время шло. Рос я, взрослел. Девицами стал интересоваться. Запала одна мне в душу. Как щас лицо её помню. Волосы волною светлой, глаза – омут зелёный, фигурка – ладная… А смеётся – будто ангел колокольчиком в душе звенит. Лизонька, дочь купца Багатяновского. В золоте ходила да соболях. Меня слушать любила. Я, тогда, зело красноречив был. Да не будешь сыт – со слов красивых. Меня как-то в гости позвала. Чай с её папенькой и маменькой пили. Посмотрели её родители на меня, переглянулись, и головами кивнули друг другу. Отвёл её папенька меня в сторонку, хлопнул по плечу и сказал – «Не пара ты нашей Елизавете. Не пара». А, вскорости, они её замуж выдали. За сынка генеральского. Да Лизонька-то и не особо по мне горевала. Жизнь есть жизнь. Вот только – обида мне в душу села, птицею чёрной.

Думал я много. О мире этом. Почему одни богатые, сыром в масле катаются, а другие бедные, хлебушку черному рады. Не согласен я был с этим мироустройством. На ловца и зверь бежит. Познакомился я с людьми, что тоже мир этот переделать хотели. «Народная Воля» себя они называли. Стал я участвовать в делах их. Литературу запрещённую распространял, людям правду нашу нёс. А потом…

Потом приказ пришел от руководства нашего. Местного градоначальника извести. Взяточник он и сатрап. Я молодой, горячий был. Согласился палачом стать. Да только Третье отделение не дремало. Когда я на площади городской пистолет достал и в жирную тушу градоначальника целиться начал, налетели на меня со всех сторон. Руки за спину - и в жандармерию. Допросы, битьё… Своих не сдал. Не приучен к такому. А потом суд и каторга Нерчинская.

Не вернулся бы я оттуда. Да случай помог. Брёвна осклизлые посыпались. Я успел брата- каторжника выдернуть из под града смертельного. Иван Осина человек благодарный оказался. Взял он меня в своё воровское братство. Супом из собачатины откормили меня полудохлого. Одежонку подкинули – что б от холода не околел. Охране деньжат сунули – меня бить перестали. Стал я снова человеком – а не доходягой.

Почему Осина имя у Ивана? Заслужил он сие прозвище. Был он в ватаге вольной. И сумел предателя подлого, что братьёв своих полиции сдавал, из угла тёмного на свет божий вытащить. Он его к осине старой гвоздями кованными прибил и кишками, из пуза предателя, ту осину и обмотал. Братья ему имя новое и присвоили, на сходке воровской. Страшен Иван в гневе был. Как-то раз собаку караульную разорвал. Как? Да вот так. Зрелище ещё то. До сих пор в ушах визг той собаки.

Поверили мне братья лихие. Весной с собой «кукушку слушать» взяли. Ну, в побег – если по культурному. Тогда у охраны ружья были, не винтовки как сейчас. Пока солдатик затвор откроет да патрон стрелянный вытащит… А тут уже и я с ножичком… Вырезали мы охрану и на волюшку вырвались. Ох и сладок запах волюшки! Пьянит хлеще водки очищенной. Сколотили мы ватагу да в места обжитые подались. Стая волчья, по сравнению с нами, щенками игривыми казалась. Лютовали мы здорово.

На тракте лесном орудовали. Дерево подпилим, на макушку верёвку накинем и ждём. Только повозка богатая появится – Осина свистит –аж в ушах закладывает. Мы за верёвку дёрг – дерево поперёк дороги. И к повозке. Когда как… Когда насмерть купчишек валили, когда отпускали. По разному. Добычу своим трактирщикам да перекупщикам сдавали. А потом гуляли…

Эх! Как мы гуляли, господин хороший! Сапоги, начищенные из кожи яловой, рубахи алые с поясами шёлковыми… Деньги ручьём золотым лились. Водку вёдрами брали, угощали всякого встречного-поперечного. Дорожки ковровые, в грязь, перед нами расстилали. А девки гулящие… Губы алые шепчут – «жги, сокол!» ну и жжёшь. Прогуляем всё до ниточки и – снова в лес, на дорогу проезжую. И опять волчий вой да воронье карканье.

Ночь одну помню осеннюю. Снежок уже мухами белыми срывался. Пора нам было на зиму в город переселяться. Зимой в лесу больно холодно. Решили последнее дело провернуть. В засаде сидим, зубами клацаем. Слышим – кони копытами стучат. Осина свистнул. Дерево могучее поперёк дороги рухнуло. Мы к повозке. Фрол Кривой из пистоля выстрелил. Бабий вскрик. Купец молодой с двух рук по нам из пистолетов. Двое наших лицами в грязь уткнулись. Купец пистолеты пустые бросил и кистенём машет. А лицо у него… Кистень свистит – не подступишься. Я с обреза ему в грудь и выпалил. Вынесло картечным зарядом его из повозки в грязь осеннюю. Мы к повозке. А там баба лежит мёртвая, жена его. Баул с деньгами взяли – а под бабой пищит что-то. Перевернули мы её… Господи помилуй! Дитё малое! Делать то что? Осина кричит – «Брось выблядка! Уходить пора!» …Не смог я его бросить. Взял с собой. В селе богатом вдовице одной отдал, да денег отсыпал на прокорм им обоим. Да и потом не оставлял я их. Щедрую часть с добычи им отсылал. Вырастила она мальчонку. Выучила. Теперь он священник в нашем приходе. Отец Димитрий. Ко мне захаживает, душу мою спасти пытается. Всё к покаянию призывает. Да как я ему скажу – что родителей его я с дружками порешил?! Как?! Вот и молчу, смотрю в глаза его чистые. А передо мной та ночь осенняя. Отец его с кистенём, мать его мёртвая. Помирать буду – позову его. Всё расскажу, а пока…

Время шло. Надоели наши шалости правительству. Прислали они сотню донских казаков. Ох, и круто за нас донцы взялись! Прижали они нас к обрыву. Помню, помирать буду – не забуду день тот. Лес весенний, цветы, птицы… жить бы да радоваться. А мы волками загнанными клыками щёлкаем, словно от стаи собачьей отбиваемся. Шашки – как молнии блещут. Кровь по траве зелёной. Кони казачьи хрипят, казаки молча с потягом рубят. Осину вахмистр пополам развалил. Меня безусый казачишко шашкой достал. Плечо разрубил. Наши все полегли. А я… Я с обрыва в реку сиганул. Разбился вдребезги. Течение меня понесло куда незнаемо. Только не сгинул я.

Там где река поворачивает перед сосновым бором, где места глухие, непролазные, руки сильные меня из воды вытащили. Я в тумане был. Помню ветки надо мной качались, да ворон в небе кружил. Очнулся в избушке невысокой. Плечо перевязано, нога в лубок замотана. Приподнялся, гляжу вокруг. Ни икон, ни лампадок. Кто-то суровый, из дуба вырезанный, на меня из угла смотрит. Перекрестился я.

 

Дверь скрипнула. В избёнку старик седой вошёл. Борода длинная, рубаха белая. Воротник коловратами вышитый. Поклонился старик углу, где стоял тот неведомый. Молвит «Слав будь, Перун, бог огнекудрых». На меня потом глянул. Душу мою насквозь увидел он.

 

Присел на лавку и говорит – «Вылечим мы тебя, брат-русич. Хоть и веры ты греческой, да живешь неправедно – брат ты нам. Не по законам Прави – брата в беде бросать. Небесной Ротой клянусь – вылечим».

 

Лечили они меня травами да наговорами древними. Быстро раны зарастали. Немного их в том лесу спряталось. Да лица у всех открытые. Глаза ясные. По правде люди живут. Нет там ни злобы, ни зависти. Из века в век детям своим веру древнюю, славянскую передают. Душу народа нашего берегут. По вечерам песни да сказы слушал я ихние. Про остров-Буян и Алатырь-камень… Книгу Влесову читал старик тот. Понял я многое. Хоть и остался христианином православным, а за них, если надо – на виселицу пойду! Братья они мне.

Вылечили они меня. Из леса топкого вывели. Вернулся я в мир. Призадумался. С ножом на дорогу большую идти – душа не лежала. Спину гнуть на кровопийц-богачей не могу. Опять за нож возьмусь. Достал я захоронку старую. Построил вот этот трактир. Людей пою-кормлю. Славянам лесным помогаю. Патроны, спички, соль, мелочь всякая. Среди молодого ворья имя Осины легендою покрыто. А я ж в той ватаге гулеванил. Ну и уважают они меня крепко. Нет, хабар на продажу не приносят. Но трактир мой берегут и за еду-питьё, не торгуясь, щедро платят. А вечерами долгими любят истории мои послушать про старину, каторгу Нерчинскую, да атамана Ивана Осину.

Годы идут, здоровье уходит. Жизнь песчинками мелкими в часах просыпается. Скоро уж пойду на суд к Господу. Что заслужил – то и приму с благодарностью. Кости битые так болят – псом брошенным вою. Помощника себе взял - Андрейку. Хороший малец, проворный. Ему трактир оставлю, когда глаза навеки закрою. Только б успеть перед отцом Димитрием покаяться. Камень этот с души снять. Должен, должен я ему все свои грехи рассказать. А отпустит ли он их – про то мне не ведомо.

Стал мне сниться часто городок, где я на свет появился. Будто улица наша вся цветущая. Пчёлы жужжат. А из окна домика нашего матушка моя выглядывает, улыбается. Рукой манит. Ждут они с батюшкой меня непутёвого. Ну, даст Бог – скоро встретимся. Жалко вот пса моего старого, да Андрейка парень хороший – на улицу не выгонит. Доживет пёс в тепле и сытости. Вот такая жизнь трактирщика, господин хороший. Жизнь – как жизнь. Человеческая. Слово ты мне дал, писатель, что миру про меня поведаешь – когда я этот мир покину. Верю тебе. Ты сиди, кушай-пей. Никто не обидит, а надо – братва и до дому проводит. Я им знак дал. Теперь ты под защитой. А я пойду. Что-то стальной обруч сердце давит, да в глазах темнеет. Полежать надо. Взвару лечебного выпить – что братья из лесу прислали. Выпей чарку, писатель, за трактирщика… Помолись за душу мою грешную…

 

  • Thanks (+1) 2

Share this post


Link to post
Share on other sites

a3742591.jpg

 

Конвой фюрера

 

krоt

 

 

 

Ленке посвящается

 

 

 

И всё же, даже когда объявили посадку рейса Нью-Йорк – Рио де Жанейро, я всё равно не мог избавится от охватившего меня с начала полета мандража.

 

Встреча с нацистским преступником само по себе уже было преступлением против памяти всех, погибших в той ужасной бойне пятнадцать лет назад, однако желание получит материал для книги превысило эти соображения, когда мне пришло письмо от неизвестного, где меня, как специалиста по Германии 30-40 годов и внештатного корреспондента «Нью-Йорк таймс», пригласили на встречу с человеком, «который сможет пролить свет на ваши исследования посвященные «Базе 211» и «Новой Швабии».

 

Должен сказать, что ещё со времён прошедших со дня того, как антарктическая экспедиция адмирала Бэрда вернулась на родину, после которой самого адмирала, в связи с его секретным докладом Конгрессу упекли в психушку, а всех учавствоваших в экспедиции принудили подписать расписку о неразглашении, я, более всего на свете, интересовался сведениями о тайной нацисткой базе в Антарктиде под названием «База 211», расположенной на объявленной Гитлером своей территории Новой Швабии, более известной сейчас, как Земля королевы Мод.


Может быть я был и не прав, когда не раздумывая написал ответное письмо с согласием, даже не подумав передать письмо в ЦРУ или центр Симона Визенталя, с целью разоблачить засевших в Южной Америке нацистов, но вы должны понять меня, интерес к теме, по которой я собирал материалы более десяти лет, пересилил всё.


Когда жаркий воздух Рио впился мне в лицо, и я, как и остальные пассажиры, кинулся к зданию аэропорта, чтоб хоть там укрыться в тени, я уже не помышлял ни о чём, кроме спасения от чудовищной жары, когда мой локоть подхватили чьи-то мягкие пальцы, владелец которых на ужасном английском спросил:
- Мистер Райт?


- Да, а в ёдело?


- Дело в «Базе 211». Надеюсь, вы меня поняли?

 

Моментально осознав ситуацию, я кивнул головой и позволил увести себя к машине, а позже, с завязанными глазами (не исключаю, что это был тот же самый аэродром), завести на борт самолета, отправившего меня в путешествие в дикие края Бразилии, о которых даже и не подозревает цивилизованный человек.

Когда с посадочной полосы меня провели в дом и позволили снять повязку с глаз, первое что я увидел, был высокий блондин лет пятидесяти, саркастически ухмылявшийся при виде меня в столь беспомощном состоянии.
- Мистер Райт..


- Да, это я, с кем имею честь разговаривать?


- Хм, ну зовите меня, скажем, герр Шульц.


- Мистер Шульц, - решив с самого начала не отдавать инициативу в руки собеседника, я с независимым видом закурил сигарету. –У меня прекрасная память на лица, и неужели вы думаете, что по приезду домой, я не подниму архивы нацистских преступников, чтобы идентифицировать вас?


- А вы уверены, мистер Райт, что вы вообще уедете отсюда? – голос Шульца казался просто сосредоточием всего мёда и патоки в этом мире, и моя уверенность несколько поколебалась.


- Вы мне угрожаете?


- Нет-нет, что вы! Если б вы были для нас опасны, мы бы устранили вас в считанные минуты.


- Чем же, тогда, я могу быть полезен скрывающимся нацистам?

 

Шульц в задумчивости посмотрел на меня и прошёлся вокруг стола.
- Вы когда нибудь слышали об организации под названием «ОДЕССА» ?


- Организация бывших членов СС, помогающая своим товарищам избежать возмездия за всё совершенное ими, верно?


- Не совсем.. Я бы предпочел формулировку - "помогающая братьям по оружию избежать несправедливой кары"…


- Полно те! По-вашему преступления, совершенные CС на Востоке и в оккупированной Европе, это детские штучки?


- Мы были солдатами и выполняли приказ…


- Самое распространенное объяснение в Нюрнберге, не правда ли?


- Ладно, вы проделали столь большой путь вовсе не для того, что бы напомнить мне рекламации нюрбернгского фарса, верно? Вы пишите книгу о «Конвое фюрера»? Тогда давайте обойдемся без идеологии…


- ОК, только один вопрос…


- Да?


- Зачем вам, бывшему нацисту, надо всё это рассказать мне, американскому журналисту?

 

Шульц в задумчивости заходил по комнате
- Понимаете… Нам, немцам, после всей той грязи, которую на нас вылили, тоже хочется хоть немного обелить нацию… Вам, американцу, этого может и не понять, но с 33-го года фюрер действительно выражал чаяния большей части населения Германии…


- Ближе к делу, мы говорим об антарктических экспедициях Третьего Рейха, а не о его идеологии…

 

Шульц устало присел на свое кресло и посмотрел на меня:
- Вы хотите знать о «Конвое фюрера»? Ну что ж, слушайте…

***

То, что немцы ещё с конца 30-х годов проявляли повышенный интерес к Южному полюсу, и даже объявили территорию, ныне известную как Земля королевы Мод, частью Третьего Рейха, под названием Новая Швабия, всё это я знал и до этого, однако то, что рассказал мне Шульц, было поистине удивительным.


Уже к 42 году самые реалистично мыслящие из нацистских главарей поняли, что война явно закончится не в их пользу, и вопрос стоит только в том, сколько времени Германия сможет продержатся против союзников. Поэтому уже тогда, постоянно окутанного мистическим туманом Гиммлера, боявшегося даже вздохнуть не посоветовавшись со своим личным астрологом, настойчиво начали подталкивать к созданию в Антарктиде немецкого форпоста, более известного как «База 211» или, как её еще называли, «Новый Берлин».

 

Аккуратно действуя через шарлатанов-мистиков из Анненербе, из рейхфюрера удалось выбить средства на этот проект. Тогда же был сформирован и, так называемый, «Конвой фюрера» - соединение из 30 самых больших океанских подлодок, куда, кроме субмарин обычного типа, были включены и шесть огромных транспортных лодок, втайне от всех построенных на верфях в Киле.

 

Общее руководство всеми операциями было возложено на группенфюрера Майнцигера, человека мало известного в Третьем Рейхе, однако обладавшего абсолютной властью во всех вопросах, которые касались интересов антарктической базы немцев. На проект были выделены огромные, по тем временам, средства в сорок миллионов рейхсмарок, не считая людского ресурса из числа узников концлагерей, которых вообще никто не считал.


Рьяно взявшись за руководство проектом, Майнцигер уже к середине 44 года возвёл в одном из так называемых «оазисов» - мест, где Антарктида была свободна от ледяного щита, благодаря термальным источникам, вулканической активности и обнаруженных ещё в ходе экспедиций 38-39 годов, целый подземный город, куда из Рейха было перевезено огромное количество оборудования, которое позволяло обеспечить полностью автономное существование поселения в двадцать тысяч человек.

 

Там фюрер рассчитывал, вывезя из Германии молодежь Гитлерюгенда, вывести новую расу, которая должна была править миром.


Полностью все работы были завершены к концу 44 года, и к февралю 45 года туда было окончательно переброшено население будущей «колыбели расы господ».


Сам Майнцингер (к тому времени уже обергруппенфюрер) всю весну последнего года войны провел в Киле, с несколькими оставшимися в Германии подлодками из «Конвоя фюрера», ожидая высших руководителей нацизма для эвакуации их в Новый Берлин.

 

Только в конце апреля, когда пришло известие о том, что фюрер решил остаться в осажденном Берлине, он отдал приказ на отплытие больше никого не дожидаясь, приняв на борт лишь несколько второстепенных персонажей и груз ценностей. После этого лодки взяли курс на Антарктиду…


- И почему вы тогда оказались здесь, в Бразилии, герр Майнцингер, а не на «Базе 211»? – перебил я Шульца. Тот внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.
- А вы умный человек, мистер Райт. Да, вы правы, в Антарктиду я не поехал. Когда мы оказались уже в Атлантике, я отдал остальным лодкам приказ следовать курсом на Новый Берлин, а сам отправился сюда, в дельту Амазонки. Я, знаете ли, человек трезвомыслящий - и кроме крепости на Южном полюсе ещё дополнительно оборудовал себе убежище и тут, в Бразилии…


- Но зачем? Ведь там у вас были и значительные ресурсы, как человеческие, так и материальные. В силу того, что никто из высших руководителей Рейха, в Антарктиду не уплыл, вы были там несомненным главой всей колонии, располагавшим всей полнотой власти?


- Эх, молодой человек.… Это поначалу, в молодости, упиваешься всей этой мишурой с полнотой власти и прочими атрибутами славы, когда же ты разменял шестой десяток и понимаешь, что времени осталось не так уж и много, то хочется просто спокойного существования, обеспеченной старости и тишины, со стаканчиком чего-нибудь крепкого, сидя у камина. Понимаете меня?
Что я забыл в ледяной пустыне Южного полюса? В том последнем рейсе из Киля я вёз ценностей на такую сумму, что их с лихвой хватит не только мне и моим детям, но и внукам останется достаточно. Так зачем, спрашивается, мне надо было себя заживо хоронить во льдах Антарктики? Нет, Бразилия, всё же, гораздо приятней. Пусть идиоты из Анненербе и дальше изучают там свои концепции «Мирового льда» и полой Земли, налаживая связь с Высшими Силами, воспитывая новую арийскую расу, а я уж лучше проведу остаток своих дней тут. Мне тут нравится значительно больше. Понимаете меня?


- Да, в какой то степени…


- Вот вам документы, – Майнцингер пододвинул мне пухлую папку, – тут реальные доказательства, которые могут вам понадобится для вашей книги о «Базе 211», единственная просьба - не афишировать источник, откуда вы их получили. Ясно?


- Конечно. Можно последний вопрос?


- Валяйте..


- Всё же, для чего вам всё это было надо? Вы же сами говорили о том, что хотите покоя и тишины, а ввязываете себя в новую авантюру?

 

Майнцингер вздохнул.

- Мне сложно это вам объяснить… Если угодно, то это некий вид очищения собственной совести от тяжести, лежавшей на ней много лет… не спрашивайте меня более подробно, я вам всё равно не отвечу, просто потому, что не смогу это и сам внятно объяснить.


- Ну что ж, герр Шульц, - я поднялся с кресла и взял со стола папку, – надеюсь, что больше мы с вами не увидимся. Жаль, что дальнейшая судьба обергруппенфюрера Майнцингера и его людей вам неизвестна…


- Да уж, мистер Райт… Я тоже надеюсь, что меня больше никто не потревожит тут, в этой глуши. Да и сам я, если потребуется, смогу найти возможности укоротить особо несдержанные языки, – Майнцингер внушительно посмотрел на меня.


- Да, не бойтесь, вы дружище! – засмеялся он и хлопнул по плечу, увидев моё замешательство. - В конце концов, вы не знаете, где вы именно были, а дельта Амазонки - это сотни тысяч квадратных километров, да и вообще вам ещё придется доказать, что всё это вам не привиделось в горячем бреду.


- А это? – я показал взглядом на папку. – Это не доказательство?


- Мой юный друг, подобные документы вы вполне можете найти в, скажем, архиве ВМФ ФРГ. Тут нет никаких секретных документов, они просто систематизированы и посвящены одной тематике. Я вам просто облегчил работу, сократив время на копания в архивах. Цените! – Майнцингер вновь засмеялся и протянул мне руку. – Удачи вам, мистер Райт, в ваших исследованиях!


- Спасибо, вам тоже всего наилучшего! – Я пожал ему руку и, повернувшись, вышел из комнаты в коридор, где меня уже ждал всё тот же молчаливый головорез, надевший мне повязку на глаза и проводивший до кресла в самолете, а после, уже в Рио, отвезший меня на машине в аэропорт. Через два дня после встречи с Майнцингером я уже был снова в Нью-Йорке.

***

- Ганс! – Майнцингер откинувшись в кресле, закурил сигару. Возникший в дверях личный секретарь коротко, по-военному кивнул головой:
- Да, обергуппенфюрер.


- Эх, Ганс, Ганс… Сколько лет прошло, а ты всё ещё не избавишься от этой привычки именовать меня как было принято в СС…


- Я думал, что среди нас, старых товарищей по партии, это не возбраняется…


- Ладно, это непринципиально. Оставим диспут об этом на другое время… Американец ушёл?


- Да, обергруппенфюрер. Шольтке проводит его прямо до аэропорта в Рио и посадит на самолет, проследив, чтоб он не вздумал обратится в американское или израильское посольство.


- Он и не обратится. Он слишком занят тем, как бы прославится этой своей книгой, чтобы упустить этот кусок ради какой-то нелепой идеи возмездия за прошлые преступления. Теперь мы можем вздохнуть спокойно. После выхода его книги, кстати, Ганс, проследи за тем, чтоб она вышла в кратчайшие сроки, нас, наконец таки, перестанут искать, сосредоточив всё внимание на «Базе 211».


Пусть ищут Новый Берлин, если им угодно, - Майнцингер саркастически ухмыльнулся, – мне с самого начала не верилось даже, что рейхсфюрер поверит во весь этот бред… Хорошо, что я ещё смог выбить себе финансирование через швейцарские банки, а всё оборудование удачно сплавил в Аргентине местным промышленникам… Рискованно тогда получилось, правда, Ганс?


- Да, обергруппенфюрер. Тогда мы действительно сильно рисковали, хотя средства, полученные за это, позволили нам тут неплохо устроится.


- Это да, но всё же денег у нас и так было хоть отбавляй. Всё это жадность, Ганс, обыкновенная человеческая жадность. Хорошо ещ, что никто из этих крикливых шавок из высшего руководства не заинтересовался этим.


- Обергруппенфюрер, меня всё время мучил один вопрос…


- Да, Ганс?


- А если бы тогда, весной 45-го, фюрер всё же бы решился уплыть в Новую Швабию, что было бы?

 

Майнцингер закурил очередную сигару и, посмотрев на Ганса, с сожалением покачал головой:
- Боюсь, ему бы там не понравилось, Ганс. Холодно, людей нет и кругом одни пингвины...

  • Thanks (+1) 1

Share this post


Link to post
Share on other sites

27dce6ee2.jpg

 

Особенности национальной наводки

 

 

Акмаль Имамбаев

 

 

БТРД, мягко рявкнув движком, плавно покатился по бетонке на Кандагар. Впереди, хищно выставив орудия БМД-шек, шла парашютно-десантная рота. Лёха, испытывая задом непривычную броню, сидел в люке БТРД и тихо матерился. Кому нужна эта секретность? Ехал бы сейчас спокойно на БРДМ-ке, без напряга, среди своих, но комбриг строго настрого запретил использовать привычный транспорт разведчиков – секретность! А она – залог успеха операции.

Накануне Лёху вызвали в кунг комбрига для постановки особо важной задачи. Так выразился «оператор» Володя, шёпотом передавая приказ. Бригада в тот момент проводила очередную операцию в районе Калата, уже две недели сидела в предгорьях, перекидывая мотострелковые батальоны с места на место.

 

Результата особого не было, если не считать двух минометов, захваченных заблудившимся ротным, выехавшим на духовские позиции. Он от души  обрадовался, что нашёл родную минометную батарею и каково же было его удивление, что позиции пусты а минометы – «духовские». Все размышления о превратностях его судьбы компенсировало волевое решение комбрига представить ротного и головной дозор к орденам и медалям.


А дальше – опять полный ноль. Нет результата, нет героев. А тут советники - хадовцы привели этого «духа», неизвестно где выловленного, но оказавшегося жителем  южных пригородов Кандагара, и готового показать склад оружия и базу душманов. Предварительный допрос пленного показал, что он несколько дней назад пришел с караваном из Пакистана в кишлак Нахуни, привезли  оружие и мины. Он видел где их спрятали и готов показать. Попытки нарисовать с его слов план местности ни к чему не привели, сказывалась его полная неграмотность.


Комбригу это показалось заманчивым, но в расположении не было ни одного боеготового подразделения – все задействованы в Калатском рейде. Один только парашютно-десантный батальон 317-го полка ВДВ, размещенный на территории Бригады, находился на зимних квартирах. Но это – не проблема. Два звонка в Кабул и вопрос был решён. Батальон получил приказ и идёт на реализацию разведданных по наводке. А Лёха с пленным «духом» летит в Кандагар для разведобеспечения этой операции.

- И запомни, - сказал комбриг глядя прямо в Лёхины глаза, - если с головы этого клоуна хоть один волос упадёт, лишишься своей. Понятно?


- В каком смысле, товарищ подполковник..?


- А в смысле того, что последние твои пленные сначала пропали, а потом их нашли возле госхоза, присыпанными в мандехе. Если и этот «случайно» будет пристрелен при попытке к бегству – отдам в прокуратуру.


- Так те действительно бежали, товарищ подполковник, - начал оправдываться Лёха.


- «Бежа-а-али..»,- передразнил Шатин, - после пинков твоих гавриков. Короче, я тебя предупреждаю. Целого в ХАД-е берёшь, целого обратно и привозишь. Ясно?


- Так точно! – выпалил Лёха и, вздохнув с облегчением, вышел из кунга.
«Вот влип, - подумал он, - вложили, сволочи!..»

Лёха, получив этого пленного духа, совсем был не рад. До утра его надо было куда-то деть. А куда? В Бригаде – только губа. Там оставить – утром забирай мешок с костями. И начкар убедительно докажет, что данный дух сам, по собственной воле пятнадцать раз упал в выделенную ему трехметровую яму. И никто из караула его даже пальцем не тронул, а все только старались его накормить, напоить и дать отдохнуть. А кроме, как на «губе», больше мест нет.


Всё. Решение принято. «Самый оптимальный вариант – оставить его в строящейся техкаптерке..» - подумал Лёха.


Техническая каптерка – мечта нашего техника роты. Туда он планировал поместить весь ЗИП с машин и оборудовать «нычку», где мог бы спокойно провести время до замены. Она представляла собой простую лагерную палатку, установленную на полутораметровой яме и обшитую изнутри досками от артиллерийских снарядов. Пол и стеллажи готовы еще не были, да и двери не было, как таковой. Но это – не проблема. В роте остались больные – хромые, будут нести караульную службу. Да и сама палатка находится в самой дальней линейке палаточного городка, так что наш «дух» на глазах мелькать не будет - так думал Лёха по пути из Калата в Кандагар.


На аэродроме их встречал ротный «газончик», в кузов которого и был быстренько спрятан столь ценный груз. В Бригаду заехали через дальнее КПП (которое существовало пока только в планах) и осторожненько, не привлекая лишнего внимания, подъехали к этому детищу старшего прапорщика Веселова.

 

Если бы он знал в тот момент, да и потом, по какому предназначению использовал Лёха его творение архитектурного зодчества - он бы к нему на пушечный выстрел не подошёл, а облил бы бензином и сжёг напрочь! Но он этого не знал, чему Лёха был очень рад.


Подъехав к палатке и выгрузив «духа», Леха нос к носу столкнулся с особистом 3-го батальона старшим лейтенантом Зубовым.


«От ты, попался..» - подумал Лёха.


«От ты, попался!» - радостно подумал особист.


- Так, всем стоять, это кто такой? – грозно спросил Зубов.


- «Дух» - сокрушённо ответил Лёха.


- Откуда, почему здесь?


- Из Калата. Распоряжение комбрига, завтра его в качестве наводчика ёв Нахуни, базу брать.


- Я спрашиваю, почему он здесь, в расположении Бригады?


- А куда его девать?!


- А вот это я хочу вас спросить.


- На «губу»?


- Да хотя бы туда.


- Товарищ старший лейтенант, если это Ваш приказ – я его выполню. Но если этот «дух» до утра не доживёт – ответственность с меня снимите. В карауле ДШБ стоит.


- Это точно.. - задумчиво сказал особист. – Но ведь так не положено, пленный – в расположении Бригады!


- Так куда мне его девать?


- Куда хочешь. Я тебя – не видел. И ты меня.. – завершил разговор Зубов и, развернувшись, пошёл в сторону штаба. Лёха задумчиво посмотрел ему вслед, затем на своего афганца.


..Надо сказать, что наш «дух» выглядел достаточно колоритно на фоне армейского палаточного городка. Среднего роста, на вид лет сорока, борода с проседью, одет в традиционную афганскую одежду: широкие шаровары, длинная рубаха, узенькая жилетка, галоши на босу ногу. Типичное пуштунское вытянутое лицо, тонкий нос, глубоко посаженые глаза. Голову его украшала клетчатая чалма (признак невысокого рода), на плечах – кусок ткани, заменяющей ему накидку от солнца летом и пальто зимой. А ведь на дворе – февраль месяц, ночью иногда подмораживает. Он весь разговор Лёхи и особиста так гордо и простоял в сторонке, укутавшись в накидку.

 

Вообще афганцы очень приспосабливаемые к изменениям погоды люди. В жару они спокойно работают на полях, не замечая иссушающих суховеев и палящего солнца. Зимой они могут обходиться простенькой одеждой и обувью на босу ногу. Некоторые совсем босиком бегают.

 

Сколько раз такое было: едешь по бетонке, а вдалеке, на придорожных столбах, вроде как большие птицы сидят. Подъехав поближе - видишь, что это местные ребятишки укутались в куски тёмной ткани и на солнышке греются. Набегаются по снегу босиком – потом сядут на корточки на прогретый столбик – вроде и тепло становится.

 

 


«Дух» продолжал стоять в сторонке, гордо глядя куда-то вдаль, казалось, совершенно не обращая внимания на всю происходящую вокруг его персоны суету. Лёха в это время  «нарезал» задачи суточному наряду, назначал охрану пленного, инструктировал их.
- Запомните, если с ним что случится – нам всем комбриг пасти порвёт. Смотрите, чтобы ни один волосок с его бритой головы не упал, - убеждал наряд Лёха. – Возьмите на ПХД каши, откройте ему банку «самоварной» рыбы, дайте хлеба и чая. Скажите Бахрому (переводчику), пусть предупредит – это его ужин и завтрак. Я – к десантникам. Потом буду в своей палатке, если что – будите..


Пленному выделили старую плащ-палатку и завели в «зиндан». Ротный переводчик-таджик Бахром принёс ему еды и чая и оставил на попечение часового.

Ночью Лёху разбудил дневальный.
- Товарищ лейтенант, нашему душману плохо!


- Что случилось?


- Стучится, говорит что-то, я не понимаю, - шёпотом сказал солдат.


Лёха вскочил, быстро оделся и выбежал на улицу. Шёл сильный дождь. Возле палатки с пленным уже стоял поднятый по тревоге Бахром.


- Баха, что там? – спросил Леха.


- Вода.


- Какая вода?


- Дождь залил яму, ему уже по колено будет..


- От тыж, ёптрсть…


Открытый полог палатки Лёхиному взору представил грустную картину: яма на четверть наполнилась водой, а «дух» залез на угловые доски и сидел там, как курица на насесте, весь мокрый, трясущийся, но, самое главное, в руках он держал котелок с едой и чайник с чаем!


Как рассказал дневальный, вечером наш пленный помолился, поел принесенной каши и рыбы, выпил чаю, постелил плащ-палатку в уголке и лёг спать. Потом начался дождь и стал заливать его «зиндан». Он терпел, сколько мог, потом забрался на угловые доски и стал плакать. Часовой услышал не сразу, а только когда он стал выть.  Пришлось срочно звать переводчика и взводного.


«Духа» выловили из воды, вытащили его калоши и мокрую плащ-палатку. Что делать? Куда теперь его?


- Поднимайте каптёра, возьмите одно старое одеяло, плащ-палатку и давайте его в канцелярию, – распорядился Лёха.


Канцелярией этот выгороженный в приспособленном под каптерку строении закуток можно назвать очень условно. Там стоял сколоченный из снарядных ящиков стол и солдатский табурет. Больше ничего. Даже ящики с документацией хранились в ротной каптерке. Канцелярию потребовал «соорудить» начальник разведки, заявив ротному, что "рота должна иметь канцелярию. Неважно какая, но чтобы это была канцелярия роты".


Вот в этот закуток и определили нашего бедолагу. Бахром разъяснил ему, что котелок и чайник он может поставить на стол, а спать он должен на полу. Или сидеть на табурете. Афганец понятливо закивал и, чтобы показать свое понимание, тут же сел на табурет. Правда котелок и чайник из рук не выпустил..


- Закрывайте, - устало произнёс Лёха, - всем спать. Часовой – охранять..!

 


..Утро началось с предрейдовой суеты. Лёха быстро собрал свои немудрёные пожитки и закинул их в подъехавший прямо к палаткам БТРД. Это было оговорено с комбатом десантников с вечера – чтобы не «светить» наводчика. Бахром вывел закутанного в плащ-палатку «духа».


- Товарищ лейтенант, - взмолился подбежавший каптерщик, - он котелок и чайник с собой забрал. Пусть вернёт! Мне старшина голову оторвет!


- Баха, скажи, если точно покажет базу – получит это барахло как бакшиш. А сейчас пусть вернёт каптеру..


Афганец вытащ