Jump to content

Archived

This topic is now archived and is closed to further replies.

Recommended Posts

Дорота Водецкая

 

Мнимая Польша

 

z14921090Q.jpg

 

Без суверенитета в политике внутренней и внешней, без работоспособной центральной власти – ещё задолго до разделов Польша существовала на карте, но её словно бы не было.

 

Беседа с культурологом Яном Совой.

 

 

Дорота Водецкая:

- «Я нападаю на польскую форму, поскольку это моя форма» - писал Витольд Гомбрович. Вы приводите эту цитату в своей книге «Фантомное тело короля», представляющей новый взгляд на историю Польши. Это из опасения, что поднимется крик возмущённых?

 

Ян Сова:

- Тезисы, которые я излагаю, нелегко согласовать с традиционным, «правым» патриотизмом, который жаждет доминировать в общественном пространстве. Но я не боялся агрессивных атак, потому что книга трудная, и это ограничивает число её читателей. Это не чтиво для фанатов футбола. Гомбровича я процитировал умышленно, потому что мне не хотелось, чтобы книга воспринималась как покушение на польскую историю. Я критикую польскую форму, поскольку это моя форма. Я – часть этой общности, как бы она ни функционировала и что бы меня в ней ни раздражало.

 

Дорота Водецкая:

- Вы доказываете, что Речь Посполита была фантомным государством.

 

Ян Сова:

- Я опираюсь на концепцию двух тел короля, описанную историком Эрнстом Канторовичем. Он показывает, что, согласно теолого-политической концепции, возникшей в начале новейшей истории, монарх имел два тела: своё собственное, биологическое и – как правитель – тело общественное, политическое. Можно сказать, что государство было его телом.

Проблема I Речи Посполитей состояла в том, что король был шляхтой, истинным сувереном, лишён своего политического тела – оказались уничтожен структуры и механизмы, гарантирующие существование государственности. Поэтому I Речь Посполита была государством фантомным, таким, например, как ампутированная конечность - могло казаться, что оно существует, но в реальности его не было.

 

Дорота Водецкая:

- Это произошло после смерти последнего из Ягеллонов.

 

Ян Сова:

- Тогда безвозвратно закончилась династия и наследование, и начался распад Речи Посполитей, ведущий к разделам. В современной Европе только те государства, которые оказались способны сформировать реально действующую абсолютистскую власть, были в состоянии выжить в международном порядке, определённом Вестфальским миром. Речь Посполита таким государством не была. Она была мнимостью и фантазией.

 

Дорота Водецкая:

- Она существовала на карте.

 

Ян Сова:

- Да, но это не означает, что она была государством. Согласно постановлениям Вестфальского мира, чертами государства являются: суверенитет в политике внутренней и внешней, надёжно действующая центральная власть, которая в состоянии облагать налогами и организовывать вооружённые силы для охраны своей территории и которая имеет монополию на применение насилия. Польский король был этого лишён – он не в состоянии был облагать налогами и собирать их, вести самостоятельную международную политику (магнаты охотно вступали в союзы с иностранными правителями против него), не контролировал территорию и её жителей, что доказывают многочисленные рокоши (рокош - официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод; ну, нету такого слова по-русски, что поделаешь – прим. перев.) польских аристократов.

Вестфальский мир был заключён в 1648 году. Знаменательно, что это также год восстания Хмельницкого – начала окончательного упадка I Речи Посполитей.

 

Дорота Водецкая:

- Почему, по-вашему, это знаменательное совпадение?

 

Ян Сова:

- Потому что 1648 год – это одновременно момента триумфа определённого порядка на западе Европы и поражения другой идеи организации общества и политики, согласно которой функционировала Речь Посполита. Действительно, I Речь Посполита, как утверждают её нынешние апологеты, была альтернативным государственным строем по отношению к нарождающемуся западному современному, демократическому порядку. Но эта альтернатива проиграла, потому что она оказалась не способна приспособиться к новым, вестфальским принципам.

 

Дорота Водецкая:

- Откуда эта невозможность?

 

Ян Сова:

- Расхождение между Востоком и Западом уходит своими корнями в те времена, когда экспансия римской культуры остановилась на границе Лабы. Там же примерно кончается влияние Каролингов и так называемого классического феодализма, отличающегося от средневекового общественно-политического строя, существовавшего на восток от Лабы.

В нашей части Европы доминирует так называемая алоидальная собственность, в отличие от ленной – неотъемлемая. Земля – собственность шляхтича, которой никто не может лишить его. Между тем на западе монарх-феодал имел контроль над ней. Каждое новое поколение должно было возобновлять свои обеты перед ним и присягать ему. На Востоке земля – это была наследственная собственность.

Отсюда у нас фундаментальная независимость шляхты и невозможность учреждения абсолютистской монархии с сильной центральной властью. Возникают независимые магнатские владения, квази-государства. Например, родовое имение Замойских площадью в 70 тысяч кв. км. Это около четверти нынешней площади Польши.

 

Дорота Водецкая:

- Грехом шляхты была алчность.

 

Ян Сова:

- Одним из многих, и речь идёт не только о земле. В I Речи Посполитей эффективное обложение налогами доходов и имущества шляхты – это около 5%, потому что шляхта была слишком сильна, и власть никогда не была в состоянии успешно обложить налогами подданных. Те, которые требуют, чтобы Польша стала налоговым раем, должны помнить, что она уже была им, и у короля не было денег на ведение какой-либо политики. Шляхта считала, что это хорошо, потому что король должен быть слабым. Чем это кончилось, все мы знаем.

 

Дорота Водецкая:

- У короля не было ни власти, ни денег, ни армии, которые помогли бы ему эту власть взять.

 

Ян Сова:

- Генриковские артикулы (законы, с 1573 года определявшие условия, на которых вновь избранный король будет управлять государством, - прим. перев.) запрещали королю иметь более 3 тысяч солдат, и так было до самого конца I Речи Посполитей, в то время как сопредельные государства имели по 100 тысяч солдат. Армии в Речи Посполитей были частные, шляхетские. Считается, что, например, Вишневецкие постоянно имели под ружьём 10 тысяч человек. Такие армии иногда воевали вместе с польским королём в интересах государства, а иногда на стороне другого правителя против польского государства. Это ещё одно проявление не существования польского государства.

 

Дорота Водецкая:

- Чем был шляхетский патриотизм?

 

Ян Сова:

- Самолюбием. Шляхта полностью отождествляла Речь Посполиту с собою, несмотря на то, что составляла всего 10-20 процентов населения, в ней проживающего. Отсаётся лишь восхищаться её изобретательностью, последовательностью и свирепостью в реализации собственных групповых интересов.

Ян Казимир отказался в 1668 году от польской короны, поскольку был не в состоянии провести реформы, позволяющие эффективно управлять государством. За несколько лет до этого в речи в сейме он предсказал, к чему может привести сопротивление шляхты реформам. Он сказал: «Москва и Русь обратятся к племенам одного с ними языка и Литву себе уготовят; границы Великопольши отверзнутся для Бранденбуржца (…). И наконец, Австрийский Дом, алчно взирающий на Краков, не упустит благоприятной для себя возможности и при всеобщем растерзывании государства не удержится от захвата». Именно так всё и произошло почти сто лет спустя.

 

Дорота Водецкая:

- Что ответила ему тогда шляхта?

 

Ян Сова:

- Что таковы пути Господни - как Христа убили, так Польша должна пасть, но воскреснет, потому что покровительствует ей сам Господь Бог. Возникший впоследствии романтический мессианизм – это в немалой степени эхо такого мышления шляхты. Это, однако, была лишь идеологическая защита её собственной позиции, которой угрожали реформы Яна Казимира.

 

Дорота Водецкая:

- Однако дети её получали образование на Западе. Они не проникались реформаторским духом?

 

Ян Сова:

- Когда в XVIII веке шляхта заметила, что возвращающиеся из Франции или Италии молодые шляхтичи привозят новые идеи, она предложила проект закона, который запрещал поездки на Запад. Чтобы умов не портить.

Шляхта, которая не позволяла отнять у себя ни крохи свободы, сама хотела ограничить её, потому что видела в этом свою выгоду. Получение опыта и новых знаний за границей было сочтено опасным для традиционного порядка. На это повлияла антиинтеллектуальная позиция шляхты, которая до сих пор откликается в польском политическом дискурсе.

Достаточно вспомнить один из ярких элементом проекта IV Речи Посполитей – категорию «образованцев». ПиС отважился на её использование, зная, что большинство одобрит это, потому что в Польше нет уважения к интеллигенции. Это парадокс, потому что, с одной стороны, опросы свидетельствуют о том, что наиболее престижной профессией является профессор университета, а с другой, мы - культура глубоко антиинтеллектуальная, в которой царит убеждение, что излишние рассуждения, знания, размышления, рациональность – вредны.

 

Дорота Водецкая:

- Это единственные реликты сарматизма?

 

Ян Сова:

- Отнюдь. Достаточно вспомнить лозунг президентской кампании Бронислава Коморовского.

 

Дорота Водецкая:

- «Согласие созидает».

 

Ян Сова:

- Он иллюстрирует фундаментальную черту нашей культуры – убеждённость, что лучше озвучивать отсутствие разногласий, потому что конфликты – свидетельство слабости. Главное – это единомыслие, а не плюрализм.

Сегодня в Польше мало уважения к переговорам, обсуждениям и компромиссу. Если англичане говорят «взойти к компромиссу», так, словно бы они говорили о покорении горной вершины (to reach a compromise), то в Польше компромисс ассоциируется с поражением (пойти на компромисс). Нынешнее общество слишком дифференцировано, чтобы позволить замкнуть себя в единомыслии. Если мы не разрешим озвучить антагонизмы в общественном пространстве и не согласимся на их столкновение на символическом уровне, единомыслие станет движущей силой для экстремистов.

 

Дорота Водецкая:

- Правых и левых.

 

Ян Сова:

- Уравнивание левого и правого экстремизма – это гигантское злоупотребление. Ярослав Говин обвинил левых в том, что они издают произведения Ленина, и не заметил, что левые не в состоянии вывести на улицу 20 тысяч хулиганов, которые разносят вдребезги центр Варшавы, как это было 11 ноября два года тому назад. Никакие левацкие группировки не делают у нас того, что расисты.

 

Дорота Водецкая:

- Положительной чертой шляхетской демократии был эгалитаризм.

 

Ян Сова:

- Но исключительно в рамках единственного сословия – шляхты. Для других была либо маргинализация (мещанство), либо рабство (крепостные крестьяне). Шляхта культивировала сарматский миф о своём происхождении. Согласно ему, она вела свой род от рыцарей и воинов, которые пришли с юга или с востока Европы и, обнаружив племена земледельцев, взяли их под своё владычество. Определение «поляк» относилось к шляхтичу, мужик был всего лишь рабом.

Здесь видна огромная разница между шляхетской демократией и парламентаризмами, которые постепенно формировались на Западе. В современной парламентской демократии место власти пустует. Ни одну группу нельзя идентифицировать со всей полнотой государственного бытия. В шляхетской демократии место власти было абсолютно заполнено коллективным телом шляхты. Кроме того эгалитаризм, присутствующий в девизе «шляхтич на загроде равен воеводе», был всего лишь идеологической маской, потому что разница имущественного статуса между беднейшим и богатейшим шляхтичем была огромна.

 

Дорота Водецкая:

- Когда на Западе крепостничество уходит в прошлое, в Речи Посполитей наступает его обострение.

 

Ян Сова:

- Ещё в XVI веке на запад от Лабы крепостная зависимость крестьян постепенно исчезает. Причин было много – демографические перемены, географические открытия, дающие возможность инвестировать ресурсы и силы в торговлю, а не в сельское хозяйство, крестьянские бунты и т.п. Крепостничество перестаёт быть рентабельным. Появляются новые социальные классы, например, городской пролетариат.

На восток от Лабы – прямо наоборот. С середины XVI века крепостные обязательства крестьян постоянно растут, достигая в XVIII веке в некоторых частях Речи Посполитей десяти дней в неделю – семья тоже должна была работать в счёт обязательств, возложенных на мужика. Так что давайте не будем удивляться тому, что во время разделов мужики, рекрутированные в армии оккупантов, воевали против шляхты, убеждённые, что они «защищают императора от поляков». Январское восстание на Кресах потерпело поражение, главным образом, потому, что крестьяне считали, что это восстание поляков, то есть шляхты, которая хотела защищать свои интересы, в частности, права на эксплуатацию крестьян. Сегодня для нас восстание поляков значит – восстание польского народа, но тогда значило – дело шляхты.

 

Дорота Водецкая:

- Разделы были единственным шансом на создание развитого государства?

 

Ян Сова:

- Разделы – это результат того, что I Речь Посполита не смогла найти своего места в Вестфальском порядке. И опять мы видим интересное совпадение дат. Разделы приходятся примерно на тот период, когда имеет место революции американская и французская – два великих триумфа прогресса. Я полагаю, разделы были третьим триумфом – уничтожением остатков того, что до-прогрессивно и анти-прогрессивно.

 

Дорота Водецкая:

- Триумфом Польши?

 

Ян Сова:

- Во многих аспектах они означали прогресс и модернизацию. Конечно, на каждой оккупированной территории дела обстояли по-разному, но я не согласен с утверждением, что на территории, захваченной Россией, были исключительно разрушение и грабёж. Ведь области Варшавы и Лодзи были одним из наиболее экономически развитых регионов всей Российской Империи. Это здесь возникли первые массовые, современные политические партии.

Только оккупантам удалось массово обложить налогами шляхту и создать административные механизмы. Только они отменили крепостное право, освободив «польских» мужиков от поляков. Они реформировали экономику.

Польская экономика опиралась на экспорт зерна, что было главным источником доходов шляхты. Историк Витольд Куля показывает, что парадокс этой экономики состоял в том, что она опиралась на низкоурожайное производство зерна. Примерно с XVI века на Западе производительность всё более растёт, а на территории Речи Посполитей – либо стагнация, либо прямое падение. Только во времена разделов урожайность растёт – захватчики оказались в состоянии производить в Польше зерно лучше, нежели поляки.

В эпоху разделов на территории бывшей I Речи Посполитей развивается инфраструктура и меняются общественные отношения. Но происходят также и социально-культурные перемены – прогресс формируется как сила антагонистичная по отношению к традиционному польскому самосознанию. Антагонистичная не только потому, что все эти перемены осуществляют оккупанты, но также и потому, что реформы касаются традиционных норм жизни: отношений между шляхтой и остальными жителями, связей между городом и селом, позиции государственной администрации и т.п.

 

Дорота Водецкая:

- Однако оккупанты осуществляют эти реформы в своих собственных интересах.

 

Ян Сова:

- Конечно. Они стремились ослабить польскую шляхту, чтобы эффективнее править захваченными территориями. Но из-за паразитической позиции шляхты действия, направленные против неё, имели позитивные результаты. Для всех.

Заметьте, что в межвоенное двадцатилетие, когда поляки имеют, наконец, собственное государство, проблема села и сельского хозяйства возвращается. За 20 лет не была эффективно проведена земельная реформа. Крестьяне, во многих регионах II Речи Посполитей крайне бедные и голодающие, требовали раздела имений. Под их влиянием в 1920 году был принят закон по этому вопросу, довольно радикальный и идущий навстречу ожиданиям крестьян, однако противникам этого закона удалось отменить его. Следующую реформу проводит Сейм в 1925 году, однако её реализация идёт со скрипом. Считается, что в 1939 году, то есть почти 15 лет спустя, удаётся разделить чуть более половины имений, которых касалась реформа. В конце концов проблему решит только манифест Польского Комитета Национального Освобождения в 1944 году, постановления которого быстро – в течение трёх, четырёх лет – входят в жизнь. То есть опять чужакам пришлось помогать нам.

Культуролог Гаятри Спивак, анализируя британское господство в Индии, предложила понятие enabling violation, насилия, которое несёт позитивные последствия. Так, например, в результате изнасилования женщина беременеет, решается родить ребёнка, и в конце концов, питает к нему искреннюю любовь. Ребёнок для неё – источник счастья, что не значит, что само изнасилование было благом, однако определённые его последствия можно счесть позитивными.

Спивак относит понятие enabling violation к дискуссии на тему модернизации Индии во времена колониализма. Защитники колониализма указывают на многие инвестиции и социально-политические реформы, которые оказались полезны впоследствии для независимой Индии – это строительство железных дорог, создание суррогата парламента и т. п.

Точно так же я предлагаю воспринимать разделы – доза насилия, которая была необходима для их совершения, не заслуживает позитивной оценки, однако, можно указать на множество позитивных последствий. Потому что – разве отмена крепостного права была плоха? Ведь она была равна отмене рабства, и в этом смысле было чем-то хорошим уничтожение элемента традиционного самосознания польско-сарматской культуры, которой не было бы без дарового, рабского труда мужиков.

 

Дорота Водецкая:

- Как я понимаю, вы полагаете, что разделы не были следствием сиюминутной политико-военной ситуации в XVII веке?

 

Ян Сова:

- Не были. Они были следствием социально-культурных процессов, которые следует рассматривать, предполагая их длительное существование: определённые базовые формы социальной, культурной или экономической организации имеют тенденцию существовать долгое время – 200, 500 и даже 1000 лет – и чтобы оценить их влияние и последствия, надо принять подобную временную перспективу. 200 лет – это очень много с точки зрения индивидуальной жизни, однако в существовании общества или народа – относительно краткий период. Поэтому мы можем с успехом объединять события, разделённые двумя веками, в одну причинно-следственную связь.

Таким образом, я предлагаю рассматривать вместе начало и конец I Речи Посполитей, то есть – примерно – первые свободные выборы короля и разделы. Вторые заканчивают то, что первые начинают, а разделяет их как раз 200 лет. Королевство, а позднее Речь Посполита, было могущественным государством, может быть, самым могущественным в Европе. Ведь это время, когда мы уничтожаем крестоносцев, заключаем унию с Литвой, покоряем огромные территории на Украине и доходим до самой Москвы. Такое могучее государство не может исчезнуть вот так запросто, в одно мгновение. Гигантское тело должно гнить долго. Первая Речь Посполита – это время загнивания структуры, которая была могущественной, но уже не могла функционировать, потому что изменились реалии вокруг неё. Разделы – это кульминационный момент, окончательный. С тех пор Польши уже нет на карте, но на самом-то деле её не было гораздо раньше, примерно с конца XVII века.

 

Дорота Водецкая:

- С перспективы длительного существования следует допустить, что если бы не разделы, то Речь Посполита всё равно исчезла бы с карты Европы, потому что не была развитым государством?

 

Ян Сова:

- Наверняка были бы гигантские проблемы с созданием единого и развитого государства и народа. Впрочем, ещё в эпоху разделов некоторые осознавали это. Словацкий заметил в 1847 году: «Польша, если бы выжила, была бы такая, как сегодня в Испании. – Скшинецкий – диктатор. – Хлопицкий и Круковецкий – как Нарваэсы. (…) – Вильно с Мицкевичем пошло бы под военные законы, как Барселона. Автор «Небожественной» (Зигмунд Красинский – прим. перев.) мешался бы во всё и потрясал дворец, полагая, что пьесу с королями разыгрывает. – Сейм погряз бы в пустословии, как кортесы».

Проблематичным также наверняка было сформирование повсеместно разделяемого национального самосознания. Категория «поляк» существовала задолго до XIX века. Она, однако, охватывала, повторим ещё раз, только шляхту. Так что следовало не столько создать с нуля определённую категорию, сколько открыть уже существующую, но герметичную и прямо определяющую себя через эту герметичность. Это было бы бОльшим вызовом, нежели формирование национального самосознания в странах Запада. Легче создать новую группу из людей, которые не составляют никакого конкретного целого, и в которой никто не обладает сильным самосознанием, нежели склонить уже существующую к тому, чтобы она открылась и впустила других. Разделы в каком-то смысле облегчили задачу, создав внутреннюю угрозу, перед которой проще было сформировать общее оппозиционное самосознание.

 

Дорота Водецкая:

- В эпоху разделов Польша перестаёт быть фантомным бытием, несмотря на то, что её уже нет на картах.

 

Ян Сова:

- Перестаёт быть фантомом, потому что её не существование становится несомненным для всех. Взгляд романтиков на действительность был гораздо точнее, нежели нынешний образ могущества Речи Посполитей: захватчики были сильнее, они нас разгромили, польского государства нет!

 

Дорота Водецкая:

- Это очень польский подход – мыслить о себе в категориях жертвы.

 

Ян Сова:

- Между тем мы сами, главным образом, сотворили это с собой, а точнее, элита государства – со всеми остальными. Так было во многих аспектах, не только в политическом. Обратим внимание, например, на миф спаивания народа захватчиками и оккупантами. Шляхта делала это значительно раньше. Только и исключительно она имела право производить алкоголь и налагала на крестьян обязанности относительно его потребления. И если, например, мужик женился, он обязан был купить у пана определённое количество алкоголя. Он не мог пить в корчме в деревне, которая не являлась собственностью его пана, но исключительно там, где прибыли от его питья шли пану. В интересах шляхты было спаивание крестьянства. Давайте поразмыслим, каков был наш собственный вклад в формирование такого типа социальной реальности. То же самое касается разделов, отсталости Польши и её экономического упадка.

 

Дорота Водецкая:

- После выхода в свет «Фантомного тела короля» вас обвиняли в том, что переписывание польской истории не имеет смысла.

 

Ян Сова:

- Есть историки, которые считают, что история – это свод фактов, которые свершились, и точка. Для меня как культуролога такая перспектива неприемлема. Мне ближе взгляды Марии Янион, согласно которым, призраки прошлого посещают нас, а их позиция прямо-таки сильнее, нежели живых.

 

Дорота Водецкая:

- И что же сегодня эти призраки хотели бы сказать нам?

 

Ян Сова:

- Они подсказывают нам, например, так называемую ягеллонскую идею, то есть убеждённость, что Польша должна быть региональным гегемоном, в особенности на территориях бывших Кресов. Между тем из-за нашей восточной границы доходит до нас множество сигналов, что жители былой нашей империи не только не хотят видеть в нас покровителей или опекунов, но активно нас не любят. На это указывает сопротивление польскому написанию фамилий и географических названий в Литве или недавний скандал с забросанным яйцами Брониславом Коморовским на Украине.

Мы слишком легко забываем, что «ягеллонская идея» для наших восточных соседей означает «идею колониальную». Хуже того, её сторонники в Польше видят в ней альтернативу интеграции в рамках Евросоюза, где наше государство не имеет шансов на позицию, подобную позиции, например, Германии. Такого типа мечтания о могуществе были основой внешней политики ПиС и Леха Качиньского, отсюда, например, его маниакальный интерес к Грузии.

Согласно этой логике, Польша всегда предстаёт по отношению к государствам, расположенным на востоке от неё, как арбитр между Востоком и Западом.

 

Дорота Водецкая:

- Это ошибка?

 

Ян Сова:

- Это следствие исторического мышления, например, о роли Польши на Кресах и убеждённости, что она была государством, которое несло высшую культуру. Между тем колониальный проект Польши был не только этически сомнителен (французский историк Даниэль Бовуа показывает, что польская экспансия на восток означала там усиление отношений рабовладельческого характера), но также и неэффективен.

Записанное в Люблинской унии решение об экспансии на территорию юго-востока, на Украину, было бессмысленным. Восстание Хмельницкого, которое было результатом, в частности, пагубной социальной политики, проводимой польской шляхтою на Кресах, оказалось поражением и для поляков, и для казаков. Последние, оказавшись между молотом и наковальней, принуждены были выбрать альянс с Россией, чтобы воевать против Польши. Этот союз быстро превратился в русское господство. Польша же между серединой XVII века и концом Второй мировой войны систематически утрачивала контроль над этими землями.

При такой крайне неэффективной центральной администрации и политическом разброде трудно было воплотить в жизнь проект колонизации. Польша не имела административно-политически-общественного аппарата, чтобы удержать такую обширную империю.

 

Дорота Водецкая:

- Вы видите другие последствия фантомности Речи Посполитей в нынешней общественной жизни?

 

Ян Сова: pokiereszowani

- В нас глубоко укоренилось убеждение, что можно обманывать своё государство, потому что оно никогда не было нашим. И тот, кто жульничает с налогами, незаконно получает пособие по инвалидности, по знакомству обеспечивает себе больничный лист, не считается мошенником. В Польше, например, исключительно высокий процент пенсионеров по инвалидности. Не потому, что мы так искалечены физически, а потому, что известно, как у нас это устраивается – взятка или приятель, или семейственные связи. Сколько раз мы видели, как на месте для инвалидов паркуется дорогущая машина, из которой вылезает молодой, спортивный япишон (польская форма слова яппи – прим. перев.)?

Это проявление позиции, что государство – элемент паразитирующий, который нам вредит и угрожает. И что чем больше мы обманываем его, чем больше денег оставляем в своём кармане, тем лучше, потому что государство их только попусту растратило бы. Конечно, разделы, оккупации и ПНР, когда государство было воспринимаемо как чуждый объект, тоже поспособствовали такому подходу, однако источники его следует искать в куда более давних эпохах.

 

 

Ян Сова – доктор наук, родился в 1976 году, социолог и культуролог. Адъюнкт в Институте Культуры Ягеллонского Университета. Опубликовал, среди прочих, книги «Радуйся, поздний внук! Колониализм, глобализация и радикальная демократия» (2008) и «Фантомное тело короля. Периферийная борьба с современной формой» (2011).

 

 

 

 

Gazeta Wyborcza

 

Dorota Wodecka

 

Polska urojona

Share this post


Link to post
Share on other sites

×