Jump to content

Archived

This topic is now archived and is closed to further replies.

Скальпель

Человечество, за 120 лет, кажется, совсем не поумнело...

Recommended Posts

Джером К. Джером. Часы

 

 

Есть два вида часов. Одни, которые всегда врут и знают это и кичатся этим; другие, которые всегда ходят верно, - кроме тех случаев, когда вы им доверяетесь, а тогда они подводят вас так, как даже трудно ожидать от часов в цивилизованной стране.

Помню, как одни часы этого последнего типа, висевшие у нас в столовой, когда я был ребенком, однажды зимой подняли нас всех в три часа ночи. Без десяти минут четыре мы уже кончали завтракать, а в начале шестого я пришел в школу, сидел на крыльце и горько плакал, думая, что пришел конец света: все кругом словно вымерло.

Человек, который способен жить в одном доме с такими часами, не подвергаясь риску погубить свою душу, хотя бы раз в месяц высказывая им напрямик свое мнение о них, либо может конкурировать с Иовом - старая, известная фирма, - либо не знает достаточно бранных слов, чтобы стоило начинать ругаться.

Мечта всей жизни у часов этого типа - соблазнить вас ввериться им и попробовать попасть по ним на поезд. Несколько недель подряд они будут идти безукоризненно - настолько, что, если вы заметите несоответствие между ними и солнцем, вы будете скорее склонны думать, что что-нибудь неладно с солнцем, чем что часы нужно отдать в починку. Вы убеждены, что, если б эти часы ушли вперед хотя бы на четверть секунды или отстали бы на одну восьмую мгновения, это разбило бы им сердце и они бы умерли от горя.

С этой детской верой в безупречную точность их хода вы, в одно прекрасное утро, собираете вокруг себя все свое семейство, целуете детей, обтирая после этого рот, запачканный вареньем, тычете пальцем в глаз малютки, обещаете не забыть заказать угля, машете зонтиком, посылая последний нежный привет, и отправляетесь на вокзал.

Я лично никогда не мог решить, что досаднее: мчаться две мили что есть духу и, добежав до станции, убедиться, что до отхода поезда остается еще три четверти часа, или же все время идти не торопясь, поболтаться у кассы, беседуя с каким-нибудь местным идиотом, затем, с развальцем, не спеша, выйти на платформу и - увидеть поезд, уходящий у вас из-под самого носа.

Часы второго типа, - обыкновенные, то есть часы, которые всегда идут неправильно, - сравнительно безобидны. Вы заводите их в определенное время и раза два в неделю передвигаете стрелки, чтобы «отрегулировать» ход (с таким же успехом вы могли бы попытаться «регулировать» времяпрепровождение лондонской уличной кошки). Но все это вы проделываете не из эгоистических побуждений, а, так сказать, из чувства долга по отношению к самим часам, - из потребности сознавать, что, что бы ни случилось, вы-то уж во всяком случае сделали все от вас зависящее и никто не имеет права вас винить.

Вам и в голову не приходит ждать от них благодарности, и потому вы не испытываете разочарований. Вы спрашиваете, который час. Горничная отвечает:

- Часы в столовой показывают четверть третьего.

Но вы не поддаетесь обману. Вы знаете, что на самом деле теперь десятый час вечера; и, припоминая, что четыре часа назад - курьезный факт! - эти же самые часы шли всего на сорок минут вперед, кротко дивитесь, как они с тех пор сумели зайти так далеко, и поражаетесь их энергии.

Я сам обладатель часов, которые по своей независимости, разнообразию настроений и легкомысленному нежеланию считаться с условностями могут дать несколько очков вперед любому из приборов, предназначенных для измерения времени. Просто как часы они оставляют желать многого, но как живая, самодействующая загадка - полны интереса и разнообразия.

Один мой знакомый утверждал, что его часы ни для кого не годны, кроме как для него, так как он - единственный, кто умеет понимать их указания. Он уверял, что часы эти превосходные и на них можно вполне положиться, надо только знать их, изучить систему их хода. Постороннего же человека они легко могут ввести в заблуждение.

- Так, например, - объяснял он, - когда они бьют пятнадцать раз, а стрелки показывают двадцать минут двенадцатого, я знаю, что теперь на самом деле без четверти восемь.

Да, где уж случайному наблюдателю разобраться в таких тонкостях!

Но главная прелесть моих часов - именно в неизменной неопределенности их указаний. Они идут без всякой системы и метода: это - чистейшей воды эмоционализм. В один прекрасный день на них нападает шаловливое настроение, и они, как ни в чем не бывало, за одно утро уходят вперед на три часа; на другой день они изнемогают от усталости и еле тащатся, за каждые четыре часа отстают на два и, наконец, среди дня совсем останавливаются: жизнь им до того опостылела, что они не в состоянии ничего делать; а к вечеру, глядишь, опять повеселели и без всякого завода пошли дальше.

Я не люблю распространяться об этих часах, потому что, когда я говорю о них только правду, люди уверяют, будто я преувеличиваю.

 

Когда вы прилагаете все усилия, чтоб говорить только правду, ужасно обидно и досадно, если вам не верят и думают, что вы преувеличиваете. У вас даже появляется желание преувеличить, чтоб дать почувствовать разницу. Меня по крайней мере часто одолевало такое искушение, и если я удерживался, то лишь благодаря воспитанию, полученному мною в детстве.

Надо очень следить за собою и никогда не позволять себе преувеличивать, иначе это входит в привычку.

И привычка-то это вульгарная. В былое время, когда преувеличивали только поэты и приказчики в мануфактурных лавках, человек, «склонный скорей переоценивать, чем недооценивать факты», слыл умным и даже оригинальным. Но теперь «переоценивают» все. Искусство преувеличивать уже не считается роскошью в современном воспитании: оно входит в число обязательных предметов, совершенно необходимых для битвы жизни.

Преувеличивают все. Преувеличивают все - от количества ежегодно продаваемых велосипедов до количества язычников, которые ежегодно обращаются в христианство, уповая на спасение души и обилие виски. На преувеличении зиждется наша торговля, наше искусство и литература, наша общественная жизнь и существование нашего государства. Школьниками мы преувеличиваем наши драки, и наши отметки, и долги наших отцов. Взрослыми людьми мы преувеличиваем ценность наших товаров, наши чувства, наши доходы - за исключением тех случаев, когда к нам является податной инспектор: тут мы преувеличиваем наши расходы, - мы преувеличиваем наши добродетели и даже наши пороки и, будучи на самом деле очень скромными и кроткими, притворяемся отчаянными смельчаками и разбойниками с большой дороги.

Мы так низко пали, что теперь уже не только преувеличиваем, но и силимся поступать соответственно, чтобы оправдать нашу ложь. Мы называем это «поддерживать видимость»; сколько горечи в этой иронии и какой это удачный термин для обозначения нашего ребяческого безрассудства!..

Если мы имеем сто фунтов годового дохода, мы говорим, что имеем двести. Кладовая наша, быть может, пуста, и плиту нечем топить, но мы счастливы, если «свет» (шестеро знакомых и любознательная соседка) верит, что мы располагаем ста пятьюдесятью фунтами в год. А когда у нас есть пятьсот фунтов, мы упоминаем о тысяче, и всемогущий и возлюбленный нами «свет» (на этот раз уже не шесть, а шестнадцать знакомых и из них двое, ездящих в собственных экипажах) готов верить, что мы тратим в год не менее семисот фунтов или хотя бы имеем долгов на эту сумму; но мясник и булочник, беседовавшие по этому поводу с нашей горничной, осведомлены куда лучше.

С течением времени, научившись этому фокусу, мы уже распускаем все паруса и сорим деньгами, как индийские раджи, или, вернее, делаем вид, что сорим, ибо теперь мы уже умеем покупать кажущееся на кажущееся и приобретать видимость богатства при помощи видимости денег. И милый старый «свет» (благослови его Сатана, как свое родное детище, - в чем я и не сомневаюсь - сходство неоспоримое, во всех деталях) свет смотрит и рукоплещет, и смеется нашей лжи, и поддерживает обман, и втайне радуется при мысли о том ударе, который рано или поздно должен нанести нам тяжкий, как у Тора, молот Истины.

И все веселятся, как на празднике ведьм, пока не забрезжит серое утро.

Истина и факты устарели, друзья мои; они несовременны, ими способны жить только скучные и вульгарные люди. Мы все теперь поумнели. Что нам реальность! - подавайте нам видимость. Мы презираем серо-бурую твердую землю и строим нашу жизнь и наши воздушные замки в такой прекрасной с виду радужной стране грез и химер.

Для нас самих, засыпающих и просыпающихся по ту сторону радужного моста, в таком замке нет никакой красоты - один лишь холодный, влажный туман и вдобавок неотступный страх, что вот-вот золотое облачко растает и мы упадем на жесткую твердую землю и, без сомнения, ушибемся.

Но что такое наш страх, наше тяжелое самочувствие, когда наш призрачный замок в облаках кажется другим прекрасным и радужным! Труженики полей смотрят на нас снизу вверх и завидуют нам. Раз они убеждены, что нам стоит завидовать, как же нам не быть довольными. Ведь нас же учили жить для других, а не для себя, - и мы добросовестно поступаем так, как нас учили.

О, мы очень самоотверженны и лояльны в своей преданности этому новоиспеченному царьку, детищу Принца Обмана и Принцессы Претензии. Не было еще на свете деспота, внушавшего такую слепую преданность. Ни один земной властелин не имел такого обширного царства.

Человек, по натуре своей, должен перед чем-нибудь преклоняться. Он озирается кругом, и что, в пределах его кругозора, покажется ему самым великим и прекрасным, перед тем он и падает ниц. Для того, кто впервые увидел свет в девятнадцатом веке, может ли быть во всей вселенной образ благородней, чем фигура Лжи в краденом платье, умной, ловкой, бездушной, бесстыдной? Это ли не идеал его души? И он падает ниц, и лобызает ее костлявые ноги, и клянется ей в верности до гроба.

Да, Король Притворства - поистине могущественный самодержец. Так будем же строить храмы из черных теней, где можно поклоняться ему, надежно укрывшись от дневного света. Вознесем его высоко на бутафорском щите. Да здравствует наш трусливый, двоедушный владыка - достойный вождь для таких воинов, как мы. Да здравствует Царь Лжи, помазанник божий. Да здравствует бедный Король Видимости, перед которым весь мир преклоняет колени!

Но только эту видимость действительно надо «поддерживать». И даже очень старательно. В нашем бедном кумире нет ведь ни жил, ни костей. Если мы примем руки, он опадет, превратится в кучу старых лохмотьев, которые подхватит сердитый ветер и унесет с собою. А мы осиротеем. Будем же проводить свою жизнь в том, чтобы поддерживать его, служить ему, возвеличивать его, надувать его воздухом и ничем, пока он не лопнет - и мы с ним вместе.

Потому что всякий пузырь когда-нибудь да лопнет, особенно если он слишком уж раздулся, - на то он и пузырь. Но пока что он властвует над нами, и мир, чем дальше, тем больше становится миром преувеличения, и лжи, и притворства, и тот, кто всех искусней преувеличивает, и притворяется, и лжет, - тот и больше и сильнее всех.

В мире точно на ярмарке - каждый стоит перед своим балаганом и бьет в барабан, указывая на ярко раскрашенные картинки и зазывая публику:

- Эй, господа почтенные, к нам заходите, покупайте наше мыло, и вы никогда не будете казаться старыми, или бедными, или несчастными; и у вас вырастут волосы на лысине и даже там, где никогда не росли. Только наше мыло настоящее. Остерегайтесь подделок.

- Покупайте мою микстуру все, у кого болит голова, или живот, или ноги, у кого разбиты физиономии или сердца, или у кого сварливая теща; пейте по бутылочке в день, и все как рукой снимет.

- Заходите в мою церковь все вы, желающие попасть после смерти на небо, подписывайтесь на мою еженедельную копеечную газетку, платите за место и, умоляю, не слушайте моего заблуждающегося брата, вон там, напротив. Мой путь - единственный путь к спасению.

- О, голосуйте за меня, мои благородные, разумные избиратели! Дайте нашей партии стать у власти, и мир преобразится, и не будет в нем места ни скорби, ни греху. Для каждого свободного, независимого избирателя, специально для него, у нас изготовлена с иголочки новая Утопия, приспособленная к его идеям, и просторное, сверхнеуютное чистилище, куда он может послать всех, кто ему не угоден. Не упускайте такого случая!

- О, внемлите моей философии: она - самая лучшая, самая глубокая! О, внемлите моим песням: они - сладчайшие в мире! О, покупайте мои картины: это настоящее искусство; все остальное никуда не годится! О, читайте мои книги: они - самые умные, самые интересные!

- Я - лучший в мире сыровар. Я - величайший полководец. Я - умнейший государственный деятель. Я - величайший поэт. Я - искуснейший фокусник. Я - лучший редактор. Я - величайший патриот. Мы - первая нация в мире. Мы - единственный хороший народ. Одна наша религия истинная.

Батюшки! Как все мы кричим, бьем в барабан и выхваляем свой товар! И никто не верит ни единому нашему слову, и люди спрашивают друг друга: «Как нам узнать, который из этих хвастунов самый умный и самый великий?»

И отвечают друг другу: «Ни одного тут нет ни умного, ни великого. Умные и великие люди не здесь: им не место среди этих взбесившихся шарлатанов и крикунов. Люди, которых вы видите здесь, не более как горластые петухи. Кто из них кричит всех громче и дольше, тот, должно быть, и лучше всех: это единственное мерило их достоинств».

Что же нам остается делать, как не кричать по-петушиному? И кто из нас всех громче и дольше кричит, выхваляя себя, на этой навозной куче, которую мы называем миром, тот и выше и краше всех.

 

Однако я отвлекся. Я хотел рассказать вам о наших часах.

Это была фантазия моей жены - приобрести эти часы. Мы обедали у Баглсов, а Баглс только что купил часы; они ему попались в Эссексе - так он выразился. Баглсу вечно что-нибудь «попадается». Он способен стать перед старинной деревянной резной кроватью, весящей около трех тонн, и сказать: «Да, недурная вещица. Она мне попалась в Голландии». Как будто он нашел ее на дороге, незаметно поднял и сунул в зонтик, чтобы никто не видел.

Баглс все время трещал о своих часах. Это были славные старинные часы, - футов восемь в вышину, в резном дубовом футляре; звучное, басистое, торжественное тиканье их было приятным аккомпанементом к послеобеденной беседе и придавало комнате особый уют и достоинство.

Мы долго обсуждали его покупку, и Баглс рассказывал, как ему нравится это медлительное, серьезное движение маятника и как, когда он сидит наедине с этими часами в вечерней тишине, с ним словно беседует мудрый старый друг, повествуя ему о былых временах, когда и люди были другие, и думали, и жили по-другому.

Часы эти произвели большое впечатление на мою жену. На обратном пути она была задумчива и молчалива, а когда мы поднялись к себе наверх, сказала мне: «Почему бы и нам не купить такие часы?» Это было бы чем-то вроде старого друга, который заботится обо всех нас, - ей казалось бы даже, что он присматривает за малюткой.

У меня есть один человек в Норхемптоншире, у которого я иногда покупаю подержанную мебель, и я обратился к нему. Он немедля ответил, что у него есть как раз то, что мне нужно. (У него всегда все есть. Мне в этом отношении везет.) Чудеснейшие старинные часы, каких ему давно уже не встречалось; он прилагал фотографию и подробное описание и спрашивал, можно ли прислать их мне на дом.

По фотографии и подробному описанию мне показалось, что это именно то, что мне нужно, и я написал ему: «Присылайте».

Три дня спустя раздался стук в дверь. Разумеется, это бывало и раньше, но я рассказываю только о том, что имеет отношение к часам. Горничная доложила, что меня спрашивают внизу двое мужчин, и я вышел к ним.

Это были носильщики. Заглянув в накладную, я убедился, что это мне прислали часы, и небрежно бросил: «Ах да, хорошо, снесите их наверх».

Носильщики возразили, что они очень сожалеют, но в том-то и беда, что они не знают, как им снести это наверх.

Я спустился вниз и увидал втиснутый клином поперек площадки ящик, по первому впечатлению - тот самый, в котором была в свое время доставлена в Лондон Игла Клеопатры.

Оказывается, это и были мои часы.

Я принес топор и лом, мы принаняли двух дюжих оборванцев и впятером работали полчаса, пока ящик, наконец, не поддался нашим усилиям, после чего движение по лестнице восстановилось, к великому удовольствию других жильцов.

После этого мы внесли часы наверх, собрали их, и я поставил их в углу столовой.

Вначале они обнаруживали сильную наклонность валиться вперед и падать на людей, но благодаря тому, что я не жалел гвоздей, винтов и дощечек, жизнь в одной комнате с ними сделалась возможной, но к этому времени я совершенно выбился из сил и, перевязав свои раны, улегся спать.

Среди ночи меня разбудила жена: она была очень встревожена тем, что часы пробили тринадцать раз, и спрашивала меня: как, по-моему, кому из наших близких это предвещает смерть?

Я ответил, что не знаю, но надеюсь, что - соседскому псу.

Жена уверяла, что у нее предчувствие - это умрет малютка. Я всячески старался утешить ее, но не мог, пока, наконец, она не наплакалась вдоволь и не уснула.

Все утро я убеждал ее, что она, вероятно, ошиблась, и она, наконец, подарила меня улыбкой. Но под вечер часы снова пробили тринадцать.

Все ее страхи возобновились. Теперь она была убеждена, что и малютка и я обречены на смерть и что ей суждено остаться бездетной вдовой. Я попытался обратить это в шутку, но она еще больше огорчилась, уверяя, что и я думаю то же самое и только притворяюсь легкомысленным, чтоб успокоить ее; но она постарается быть мужественной.

Больше всего она бранила Баглса.

Ночью часы снова повторили свое мрачное предсказание; на этот раз жена решила, что опасность грозит ее тетке Марии, и, по-видимому, примирилась с этим. Но все-таки жалела, что я купил часы, и сокрушалась о моей страсти наполнять дом всевозможным хламом.

На следующий день часы четыре раза били по тринадцати раз, и это развеселило жену, - она сказала, что если все мы умрем, то это еще не так страшно. По всей вероятности, разразится эпидемия и унесет нас всех. Она была почти довольна этим.

А часы между тем приговорили к смерти не только всех наших родственников и друзей, но и соседей.

Несколько месяцев подряд они целыми днями проделывали одно и то же, пока, наконец, нам не надоела эта бойня и в окрестностях нашего дома не осталось ни единой живой души.

Тогда они, видимо, сами решили начать новую жизнь и стали бить уже безобидно, по тридцати девяти и по сорока одному разу. Любимое число их - тридцать два, однажды они отбили целых сорок девять ударов. Больше сорока девяти они никогда не били. Не знаю почему - никогда не мог понять, - но только не били.

И бьют-то они не через правильные промежутки времени, а когда им заблагорассудится. Иной раз бьют три и четыре раза в течение одного часа, а то целых полдня не бьют совсем.

Что называется, чудаковатые часы, с придурью.

Мне не раз приходило в голову отдать их в починку и превратить в порядочные, знающие свое время часы, но я как-то привык к ним и полюбил в них это насмешливое, ироническое отношение к времени.

Почтения они к нему не питают и как будто нарочно стараются оскорбить его. Например, в половине третьего пробьют тридцать два; а через двадцать минут бьют час!

Или они действительно прониклись презрением к своему господину и хотят дать ему это почувствовать? Говорят, нет героя для его слуги. Быть может, мутному взору своего старого слуги и суровое Время с его каменным ликом кажется слабым и смертным - лишь несколько более долговечным, чем другие смертные? Быть может, эти часы, тикая и тикая столько лет подряд, убедились в ничтожности Времени, которое представляется таким великим и могущественным нашему робкому человеческому взору?

Быть может, угрюмо посмеиваясь и отбивая по тридцати пяти и по сорока ударов, они говорят ему: «Я тебя знаю, Время. Хоть ты и кажешься богоподобным и грозным, но на самом деле что ты, как не призрак - греза, - как и все мы? И даже меньше того, потому что вот ты прошло, и нет тебя. Не бойтесь же его, бессмертные люди. Время - лишь тень мира на фоне Вечности».

Share this post


Link to post
Share on other sites

Спасибо , что напомнили о старине Джероме !

Надеюсь , следующий пост будет о дядюшке Поджере , который забивал гвоздь для картины !

Прочту с удовольствием !

Share this post


Link to post
Share on other sites
Человечество, за 120 лет, кажется, совсем не поумнело...

 

А был повод?

Если на вершине мира - несмотря на все перипетии 20-го века - как и 100 лет назад стоят англосаксы, их мышление и культура, которые вросли в нас так крепко, что мы и не замечаем этого

 

Восторг британского мещанства

 

http://schwalbeman.l....com/76912.html

 

Есть у Чуковского критическое эссе «Нат Пинкертон и современная литература». В целом, текст в копилку «Заката Европы», даром что написан на десять лет раньше, в 1908. Корней Иванович жалуется на деградацию... гм... всего. Старые жанры и формы сохраняют еще по инерции верность каким-то приличиям, а новомодное искусство синематографа, не заставшее славных времен, уже и родилось вульгарным и отвратительно пошлым. Стоит почитать этот текст; он иллюстрирует, насколько общими, распыленными в атмосфере были идеи, ныне прочно монополизированные сконденсировавшим их Шпенглером. Во всяком случае, именно таково, без сомнения, противопоставление культуры и цивилизации.

 

Но я, собственно, не об Untergang'ах, у меня другие интересы. Одним из которых является тема взаимоотношений рациональности и культуры. Я на эту тему уже неоднократно отписывался; вот теперь и еще одно лыко в ту же строку. Чуковский пишет, в том числе, о том, как Шерлока Холмса, сыщика-аристократа, почти донкихота от уголовного сыска сменяет неандерталец Нат Пинкертон (нынешнему читателю, впрочем, почти неизвестный), ищейка с логическими способностями олигофрена. Буш с ним, с Пинкертоном, тем более, что он действительно оказался тупиковой ветвью, а вот пассаж о Холмсе нужно цитировать, и цитировать полностью:

 

Доброе старое мещанство! Каково б оно ни было, -- оно было социология, а Нат Пинкертон -- ведь это уже зоология, ведь это уже конец нашему человеческому бытию -- и как же нам не тосковать о мещанстве!

 

Доброе, старое, британское мещанство -- создавшее Дарвина, Милля, Спенсера, Гексли, Уоллеса, -- оно так любило нашу человеческую культуру, что, создав из себя и для себя Шерлока Холмса, оно и в нем, в вольнопрактикующем сыщике, возвеличило эту культуру: силу и могущество логики, обаятельность человеческой мысли, находчивость, наблюдательность, остроумие.

 

О, конечно, Шерлок Холмс нелеп и смешон со всеми своими силлогизмами, но важно то, что именно силлогизмы восславили в нем доброе, старое, британское мещанство.

 

Вы помните, -- это на каждой странице, -- Шерлок сидит, сидит у себя на Бэкер-Стрит, глядит на постылого своего Уотсона, да ни с того, ни с сего и скажет:

 

-- Вы уже стали заниматься медицинской практикой.

 

-- Откуда вы знаете? -- вопрошает неизменно Уотсон.

 

-- Оттуда же, откуда я знаю, что у вас неуклюжая служанка.

 

-- Все, что вы говорите, верно, но откуда, откуда вы это знаете?

 

Холмс тогда улыбается, потирает свои длинные, нервные руки и говорит:

 

-- Это очень просто! На внутренней стороне вашего левого сапога, как раз в том месте, куда падает свет, я замечаю шесть царапин, идущих почти параллельно одна другой. Очевидно, кто-то весьма небрежно снимал засохшую грязь с краев каблука. Отсюда два вывода: во-первых, вы выходили в дурную погоду, а во-вторых, у вас в доме имеется скверный экземпляр лондонской прислуги, не умеющей чистить сапоги. Что касается вашей практики, то надо быть уж очень большим тупицей, чтобы не причислить к корпорации врачей человека, от которого несет йодоформом, у которого на правом указательном пальце черное пятно от ляписа, а оттопыренный карман сюртука ясно указывает на местонахождение стетоскопа... Кроме того, я хорошо вижу, что окно в вашей спальне находится с правой стороны.

 

-- Откуда вы знаете? -- снова спрашивает Уотсон, который для того и существует, чтобы спрашивать: откуда вы знаете?

 

-- Друг мой, это очень, очень просто. В это время года вы бреетесь при дневном свете. С левой стороны вы выбриты хуже, а около подбородка совсем скверно. Ясно, что левая сторона у вас хуже освещается, чем правая.

 

Конечно, в этих милых силлогизмах все посылки на костылях, но все же, как-никак, это силлогизмы. Доброе, старое британское мещанство здесь, как умело, выразило свой восторг пред умом человеческим, пред его беспредельной силой. Для своих читателей Шерлок велик именно такими силлогизмами.

 

 

Что смущает при виде этого потока насмешек? Наверное, то, что мы, живущие через сто лет после эссе Чуковского, уже совершенно не настроены воспринимать силлогизмы Холмса милыми в своей хромоте. То есть мы, в целом, понимаем, что доказать что-либо на практике при помощи таких построений невозможно, но чувство благоговения перед талантом британского сыщика вытеснило в нас весь здоровый скепсис...

 

Все экранизации холмсианы направлены именно на увековечение этого благоговения: из них вычищено все, что могло бы скомпрометировать Холмса в наших глазах, а рациональность его построений выпячена еще сильнее.

 

Сто лет назад Холмс был смешон.

 

Сейчас над ним не смеются: это супермэн без страха и упрека. Британское мещанство победило насмешку К. И. Чуковского, оставив последней в удел безнадежную партизанскую войну на территории пьяных анекдотов. «Элементарно, Ватсон». Но ведь это андеграунд. Публичная, принятая в обществе, культура совершенно по-британски «выражает свой восторг» перед тем, что раньше считалось подлинным умом лишь на нескольких болотистых островах, а теперь заменило все прочие формы умствования для всего мира. В 1908 году неуклюжая логика Холмса, творец которого всегда имел возможность заглянуть в конец задачника, была всего лишь проявлением забавной экзотической культурной традиции. Она была этнической, как матрешка, как баварская сосиска. В 2008 году это уже норма, не только единая для всего прогрессивного человечества, но и вообще абсолютная.

 

Две мировые войны отгремело за сто минувших лет. Две мировые плюс одна холодная. И в каждом из этих глобальных конфликтов англо-саксонский атлантический мир наносил удар за ударом по континентальной европейской культуре: французской, немецкой, советской. Последствия этой цепи фатальных поражений настолько грандиозны, что их невозможно окинуть взглядом со столь близкой перспективы. Мы точно в тени огромной горы, и совершенно не представляем себе, насколько она высока. Психически здоровому человеку больно даже задумываться об этой трагедии; нужно быть натуральным психом, чтобы оперировать такими масштабами духовных утрат, этими гигантскими язвами, которые не болят, а только зияют пустотой.

 

Иначе почему, как вы думаете, доктор Свасьян, великий армяно-советский германофил ударился в эту вальдорфскую чепуху, во вздорную антропософию? Уж не было ли это методологическое раблезианство (затрудняюсь выразиться по-другому) принятием на себя подвига юродства в какой-то высокой академической форме? Здоровый человек не может написать того, о чем пишет Свасьян, но беда в том, что пишет-то он правду! Такую правду, которая не под силу человеку, покуда он, бедненький, не свихнется (у британских сыщиков свои донкихоты, у немецких философов — свои). Тут либо Р. Штайнер, либо вообще молчком и рот на замок.

 

Я, мои дамы и господа, пока еще не готов становиться истины ради безумцем. У меня двое детей растут, родители старенькие. Поэтому громаду англосаксонских эстетики, рациональности и социальности, подмявших под себя континентальный Запад до того, что только жалкие окровавленные клочки торчат из-под этой глыбы, я предпочитаю обозревать по маленьким кусочкам. Так как-то попроще, и сердечко не ёкает.

 

Вот, взгляните на Шерлока Холмса, ныне совершенно несмешного. Чувствуете восторг пред умом человеческим? Это восторг перед гордо развевающимся стягом наших мучителей.

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites
Человечество, за 120 лет, кажется, совсем не поумнело...

 

А был повод?

Если на вершине мира - несмотря на все перипетии 20-го века - как и 100 лет назад стоят англосаксы, их мышление и культура, которые вросли в нас так крепко, что мы и не замечаем этого

 

Восторг британского мещанства

 

http://schwalbeman.l....com/76912.html

 

Есть у Чуковского критическое эссе «Нат Пинкертон и современная литература». В целом, текст в копилку «Заката Европы», даром что написан на десять лет раньше, в 1908. Корней Иванович жалуется на деградацию... гм... всего. Старые жанры и формы сохраняют еще по инерции верность каким-то приличиям, а новомодное искусство синематографа, не заставшее славных времен, уже и родилось вульгарным и отвратительно пошлым. Стоит почитать этот текст; он иллюстрирует, насколько общими, распыленными в атмосфере были идеи, ныне прочно монополизированные сконденсировавшим их Шпенглером. Во всяком случае, именно таково, без сомнения, противопоставление культуры и цивилизации.

 

Но я, собственно, не об Untergang'ах, у меня другие интересы. Одним из которых является тема взаимоотношений рациональности и культуры. Я на эту тему уже неоднократно отписывался; вот теперь и еще одно лыко в ту же строку. Чуковский пишет, в том числе, о том, как Шерлока Холмса, сыщика-аристократа, почти донкихота от уголовного сыска сменяет неандерталец Нат Пинкертон (нынешнему читателю, впрочем, почти неизвестный), ищейка с логическими способностями олигофрена. Буш с ним, с Пинкертоном, тем более, что он действительно оказался тупиковой ветвью, а вот пассаж о Холмсе нужно цитировать, и цитировать полностью:

 

Доброе старое мещанство! Каково б оно ни было, -- оно было социология, а Нат Пинкертон -- ведь это уже зоология, ведь это уже конец нашему человеческому бытию -- и как же нам не тосковать о мещанстве!

 

Доброе, старое, британское мещанство -- создавшее Дарвина, Милля, Спенсера, Гексли, Уоллеса, -- оно так любило нашу человеческую культуру, что, создав из себя и для себя Шерлока Холмса, оно и в нем, в вольнопрактикующем сыщике, возвеличило эту культуру: силу и могущество логики, обаятельность человеческой мысли, находчивость, наблюдательность, остроумие.

 

О, конечно, Шерлок Холмс нелеп и смешон со всеми своими силлогизмами, но важно то, что именно силлогизмы восславили в нем доброе, старое, британское мещанство.

 

Вы помните, -- это на каждой странице, -- Шерлок сидит, сидит у себя на Бэкер-Стрит, глядит на постылого своего Уотсона, да ни с того, ни с сего и скажет:

 

-- Вы уже стали заниматься медицинской практикой.

 

-- Откуда вы знаете? -- вопрошает неизменно Уотсон.

 

-- Оттуда же, откуда я знаю, что у вас неуклюжая служанка.

 

-- Все, что вы говорите, верно, но откуда, откуда вы это знаете?

 

Холмс тогда улыбается, потирает свои длинные, нервные руки и говорит:

 

-- Это очень просто! На внутренней стороне вашего левого сапога, как раз в том месте, куда падает свет, я замечаю шесть царапин, идущих почти параллельно одна другой. Очевидно, кто-то весьма небрежно снимал засохшую грязь с краев каблука. Отсюда два вывода: во-первых, вы выходили в дурную погоду, а во-вторых, у вас в доме имеется скверный экземпляр лондонской прислуги, не умеющей чистить сапоги. Что касается вашей практики, то надо быть уж очень большим тупицей, чтобы не причислить к корпорации врачей человека, от которого несет йодоформом, у которого на правом указательном пальце черное пятно от ляписа, а оттопыренный карман сюртука ясно указывает на местонахождение стетоскопа... Кроме того, я хорошо вижу, что окно в вашей спальне находится с правой стороны.

 

-- Откуда вы знаете? -- снова спрашивает Уотсон, который для того и существует, чтобы спрашивать: откуда вы знаете?

 

-- Друг мой, это очень, очень просто. В это время года вы бреетесь при дневном свете. С левой стороны вы выбриты хуже, а около подбородка совсем скверно. Ясно, что левая сторона у вас хуже освещается, чем правая.

 

Конечно, в этих милых силлогизмах все посылки на костылях, но все же, как-никак, это силлогизмы. Доброе, старое британское мещанство здесь, как умело, выразило свой восторг пред умом человеческим, пред его беспредельной силой. Для своих читателей Шерлок велик именно такими силлогизмами.

 

 

Что смущает при виде этого потока насмешек? Наверное, то, что мы, живущие через сто лет после эссе Чуковского, уже совершенно не настроены воспринимать силлогизмы Холмса милыми в своей хромоте. То есть мы, в целом, понимаем, что доказать что-либо на практике при помощи таких построений невозможно, но чувство благоговения перед талантом британского сыщика вытеснило в нас весь здоровый скепсис...

 

Все экранизации холмсианы направлены именно на увековечение этого благоговения: из них вычищено все, что могло бы скомпрометировать Холмса в наших глазах, а рациональность его построений выпячена еще сильнее.

 

Сто лет назад Холмс был смешон.

 

Сейчас над ним не смеются: это супермэн без страха и упрека. Британское мещанство победило насмешку К. И. Чуковского, оставив последней в удел безнадежную партизанскую войну на территории пьяных анекдотов. «Элементарно, Ватсон». Но ведь это андеграунд. Публичная, принятая в обществе, культура совершенно по-британски «выражает свой восторг» перед тем, что раньше считалось подлинным умом лишь на нескольких болотистых островах, а теперь заменило все прочие формы умствования для всего мира. В 1908 году неуклюжая логика Холмса, творец которого всегда имел возможность заглянуть в конец задачника, была всего лишь проявлением забавной экзотической культурной традиции. Она была этнической, как матрешка, как баварская сосиска. В 2008 году это уже норма, не только единая для всего прогрессивного человечества, но и вообще абсолютная.

 

Две мировые войны отгремело за сто минувших лет. Две мировые плюс одна холодная. И в каждом из этих глобальных конфликтов англо-саксонский атлантический мир наносил удар за ударом по континентальной европейской культуре: французской, немецкой, советской. Последствия этой цепи фатальных поражений настолько грандиозны, что их невозможно окинуть взглядом со столь близкой перспективы. Мы точно в тени огромной горы, и совершенно не представляем себе, насколько она высока. Психически здоровому человеку больно даже задумываться об этой трагедии; нужно быть натуральным психом, чтобы оперировать такими масштабами духовных утрат, этими гигантскими язвами, которые не болят, а только зияют пустотой.

 

Иначе почему, как вы думаете, доктор Свасьян, великий армяно-советский германофил ударился в эту вальдорфскую чепуху, во вздорную антропософию? Уж не было ли это методологическое раблезианство (затрудняюсь выразиться по-другому) принятием на себя подвига юродства в какой-то высокой академической форме? Здоровый человек не может написать того, о чем пишет Свасьян, но беда в том, что пишет-то он правду! Такую правду, которая не под силу человеку, покуда он, бедненький, не свихнется (у британских сыщиков свои донкихоты, у немецких философов — свои). Тут либо Р. Штайнер, либо вообще молчком и рот на замок.

 

Я, мои дамы и господа, пока еще не готов становиться истины ради безумцем. У меня двое детей растут, родители старенькие. Поэтому громаду англосаксонских эстетики, рациональности и социальности, подмявших под себя континентальный Запад до того, что только жалкие окровавленные клочки торчат из-под этой глыбы, я предпочитаю обозревать по маленьким кусочкам. Так как-то попроще, и сердечко не ёкает.

 

Вот, взгляните на Шерлока Холмса, ныне совершенно несмешного. Чувствуете восторг пред умом человеческим? Это восторг перед гордо развевающимся стягом наших мучителей.

 

 

 

Спасибо, великолепный текст про британское мещанское мышление! И ведь правда, сейчас даже у нас большинство верит в силу конандойлевской дедукции, забывая насколько разнообразен, многопластовен и многозначен мир.

Во истину и мы поддались этому дурману думая, что вот америкосы имеют какие то супер тайные планы и потому мы не можем поверить в откровенный идиотизм их действий в мире.

Всё проще - "британский мещанский" способ мышления шагает по миру безжалостно отрезая и выкорчовывая всё что не вписывается в их "силлогизмы".

Share this post


Link to post
Share on other sites

Спасибо, великолепный текст про британское мещанское мышление! И ведь правда, сейчас даже у нас большинство верит в силу конандойлевской дедукции, забывая насколько разнообразен, многопластовен и многозначен мир.

Во истину и мы поддались этому дурману думая, что вот америкосы имеют какие то супер тайные планы и потому мы не можем поверить в откровенный идиотизм их действий в мире.

Всё проще - "британский мещанский" способ мышления шагает по миру безжалостно отрезая и выкорчовывая всё что не вписывается в их "силлогизмы".

 

Разнообразен не только мир, но и способы мышления, и методы познания, и философия, проводимые через культурный код.

 

А за последнее столетие мы незаметно для себя настолько хорошо усвоили англосаксонское восприятие жизни, англосаксонское мышление - причем, даже не аристократии, а среднего класса - что просто не знаем, что можно смотреть на мир иначе, кроме как с позиции рационализма, дедукции, дарвинизма и социал-дарвинизма (пусть и припудренного "толерантностью"), многомудрых экономических теорий, индивидуализма ("мой дом - моя крепость", "свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого", "личная жизнь - неприкосновенна!") , парламентаризма, частной собственности, физического благополучия человека, как самой высшей ценности ("только жизнь - в этом теле, этой форме и этом мире - имеет значение") и пр. То есть мы можем быть знакомы с такими теориями и людьми, но теории будут списываться, как устаревшие и ложные, а люди - как оригинальничающие чудаки или сектанты, которые думают и ведут себя не как "нормальные люди".

Share this post


Link to post
Share on other sites

У Джерома в "Трое в лодке, не считая собаки" есть весьма ценные соображения, облаченные в шутливую форму. Например:

"Джорджу иногда приходят в голову дельные мысли. Просто удивительно! Эта его мысль, несомненно, была мудрой — причем не только по отношению к данному случаю, но и по отношению ко всему нашему странствию по реке жизни. Сколько людей, плывущих по этой реке, рискует затопить свои ладьи, перегружая их всяким нелепым скарбом, который, как им думается, сделает путешествие приятным и удобным, а на самом деле оказывается просто-напросто ненужным хламом.

Чем только не нагружают они свое утлое суденышко, заваливая его до самой верхушки мачты! Тут и нарядное платье и огромные дома; бесполезные слуги и толпы светских знакомых, которые ценят вас не дороже двух пенсов и за которых вы не дадите и полутора; пышные приемы с их смертной тоской; предрассудки и моды, тщеславие и притворство, и — самый громоздкий и бессмысленный хлам! — опасение, что о вас подумает ваш сосед; тут роскошь, вызывающая только пресыщение; удовольствия, набивающие оскомину; показная красота, подобная тому железному венцу, который в древние времена надевали на преступника и от которого нестерпимо болела и кровоточила голова.

Все это хлам, старина! Выбрось его за борт! Он делает твою ладью такой тяжелой, что ты надрываешься, сидя на веслах. Он делает ее такой неповоротливой и неустойчивой, что у тебя нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха, которую ты мог бы посвятить мечтательной праздности; тебе некогда взглянуть ни на легкую рябь, скользящую по отмели, ни на солнечных зайчиков, прыгающих по воде, ни на могучие деревья, глядящие с берегов на свое отражение, ни на зеленые и золотые дубравы, ни на волнующийся под ветром камыш, ни на осоку, ни на папоротник, ни на голубые незабудки.

Выбрось этот хлам за борт, старина! Пусть будет легка ладья твоей жизни, возьми в нее только самое необходимое: уютное жилище и скромные радости; ту, которая тебя любит и которая тебе дороже всех; двух-трех друзей, достойных называться друзьями; кошку и собаку; одну-две трубки; вдоволь еды и вдоволь одежды и немножко больше, чем вдоволь, питья, ибо жажда — страшная вещь.

И ты увидишь тогда, что ладья твоя поплывет легче, что ей почти не грозит опасность перевернуться, да и не беда, если она перевернется: нехитрый, добротный груз ее не боится воды. Тебе хватит времени и на размышление, и на труд, и на то, чтобы насладиться солнечным светом жизни, и на то, чтобы слушать, затаив дыхание, Эолову гармонию, которую посланный богом ветерок извлекает из струн человеческого сердца, и на то, чтобы… Прошу прощения, я отвлекся." Люблю его перечитывать, для меня - это образец английского юмора. Утверждение же, что англосаксонская культура не дала человечеству поумнеть, в моих глазах что-то вроде уверенности во всемирном масонском заговоре. Да еще на примере Конан Дойля... Не знаю, то ли посмеяться, то ли пожать плечами. Чувствую, таким макаром скоро здесь дойдет до призыва запретить английских и американских писателей, дабы сберечь от окончательного оглупления внушаемое российское население.

Share this post


Link to post
Share on other sites

... Не знаю, то ли посмеяться, то ли пожать плечами. Чувствую, таким макаром скоро здесь дойдет до призыва запретить английских и американских писателей, дабы сберечь от окончательного оглупления внушаемое российское население.

Монокультура всё-таки вредна в конечном итоге...

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

 

Все утро писала вам ответ - но браузер дважды его сбрасывал. :kolobok_cry:

 

Поэтому, вкратце - человечество не поумнело, в том смысле, что все еще не сняло розовых очков по отношению к англосаксонской цивилизации, восхищения перед ее властью, богатством, чистоплотностью и культурностью (которые по большей части - дутые или обеспечиваются за счет умелого ограбления тех, кто англосаксами восхищается), отбрасывая ради подражания ей свою культуру, организацию быта, общества, философию и прочее, причем часто беря самые худшие или поверхностные ее черты. Мол – установим у себя конституционную монархию или выборную демократию, или проведем экономические реформы по советам гарвардских спецов – и тут же у нас станет, «как у них» (несмотря на разницу в ресурсах, климате и прочем). И так везде – от пост-СССР до арабов и китайцев.

 

7a7e6abf695f.jpg

 

 

Невежество Холмса было так же поразительно, как и его знания. О современной литературе, политике и философии он почти не имел

представления. Мне случилось упомянуть имя Томаса Карлейля, и Холмс наивно спросил, кто он такой и чем знаменит. Но когда оказалось, что он ровно

ничего не знает ни о теории Коперника, ни о строении солнечной системы, я просто опешил от изумления. Чтобы цивилизованный человек, живущий в

девятнадцатом веке, не знал, что Земля вертится вокруг Солнца, - этому я просто не мог поверить!

- Вы, кажется, удивлены, - улыбнулся он, глядя на мое растерянное лицо. - Спасибо, что вы меня просветили, но теперь я постараюсь как можно

скорее все это забыть.

- Забыть?!

- Видите ли, - сказал он, - мне представляется, что человеческий мозг похож на маленький пустой чердак, который вы можете обставить, как хотите.

Дурак натащит туда всякой рухляди, какая попадется под руку, и полезные, нужные вещи уже некуда будет всунуть, или в лучшем случае до них среди

всей этой завали и не докопаешься. А человек толковый тщательно отбирает то, что он поместит в свой мозговой чердак. Он возьмет лишь инструменты,

которые понадобятся ему для работы, но зато их будет множество, и все он разложит в образцовом порядке. Напрасно люди думают, что у этой маленькой

комнатки эластичные стены и их можно растягивать сколько угодно. Уверяю вас, придет время, когда, приобретая новое, вы будете забывать что-то из

прежнего. Поэтому страшно важно, чтобы ненужные сведения не вытесняли собой нужных.

- Да, но не знать о солнечной системе!.. - воскликнул я.

- На кой черт она мне? - перебил он нетерпеливо. - Ну хорошо, пусть, как вы говорите, мы вращаемся вокруг Солнца. А если бы я узнал, что мы

вращаемся вокруг Луны, много бы это помогло мне или моей работе?

 

"Этюд в багровых тонах"

 

 

V6A4lLOf5n4.jpg

 

Кажется, американцев у нас за такое отношение к знаниям называют «тупыми»? :kolobok_confused:

 

Но, несмотря на это, у нас все же заменяют классическое образование на узкоспециализированное. Холмс был бы счастлив.

 

Про школу еще скажу, что социальные, экономические и гуманитарные науки излагают именно англосаксонское видение мира и соц.законов, отчего мы на выходе имеем «маленьких гайдарчиков», и если такого «гайдарчика» отдать в ВУЗ, где преподают все те же науки (и, ессно, все с тех же позиций) – то к 25 годам мы получим «большого гайдарчика» (креакла) – это к вопросу, откуда они берутся. Разговаривать с таким человеком – все равно, что с гранитной плитой или слепому объяснять, как выглядит радуга.

 

Изменился и сам подход к образованию, отношения учеников между собой и с учителями – их ближайшие аналоги вы можете увидеть в фильмах про американские школы.

 

По американским же образцам изменилась спортивная культура – фанатские движения, склонность оскорблять и провоцировать болельщиков других сторон, размалевывать себя, как дикари, выводить группу болельщиц с сисьгами и мишурой. Советскую школу хоккея похоронила североамериканская. Совершенно иным стало и отношение к спорту со стороны спортсменов и организаторов.

 

Изменилась корпоративная культура, культура взаимоотношений с соседями, друзьями, родственниками, отношение к праздникам. Изменилась политическая, социальная и морально-этическая культура.

 

С люльки и до могилы нас сопровождает англосаксонский контент или подражания ему. Откройте афишу кинотеатров или телепрограмму – много ли вы найдете там вещей неамериканского производства, совместного или созданного не по лекалам Голливуда – от техники до смыслов и воззрений на исторические события?

 

Мы склонны обвинять наших режиссеров и писателей, что он гонят «чернуху» про Россию – но они просто переняли стиль работы американцев ("деньги, ничего личного") и их взгляд на нашу историю и Россию (именно с точки зрения англо-саксов на то, каким должна быть хорошая страна и государство, Россия – отвратная страна и отвратное государство).

 

Можно утешить себя тем, что у нас осталась наша классика и советские фильмы, но они все же имеют свойство устаревать и быть непонятными новым поколениям или не соответствовать их эстетике, к тому же человек всегда воспринимает изложенные старинным автором события через призму своих современных убеждений. Если мы смеемся от называния повести Гоголя «Вий» - ужасами или триллером, а "Они сражались за родину" или "А зори здесь тихие" - боевиком, то многим детей и подросткам это уже смешным не кажется – они мысленно вкладывают эти произведения в созданные англичанами и американцами жанры и «отсекают все ненужное».

 

Еще сильнее уродуют нас фильмы про супер-героев, которые в одиночку спасают мир или им тайно управляют. У меня (и у тех, кто старше), когда я слышу в рекламе «русский супергерой» начинается зубовный скрежет – так как и само это понятие, и идеи, которые привели к возникновению этого жанра, нам не только чужды, но и вредны. И не из-за своей примитивности и невсамомеделишности.

 

Но про этот феномен хорошо высказались другие люди и я их просто процитирую:

 

 

 

В 16 веке протестантская теология в лице Жана Кальвина осчастливила мир учением о Невидимой Церкви.

 

Основывается это учение на идее предопределения. Всё очень логично, рассудочно и неопровержимо. Бог всемогущ и всеведущ. Раз он всеведущ, значит, ещё до падения Адама и Евы он знал, кто из наших современников спасётся, а кто попадёт в ад. Бог всемогущ, и раз не предотвратил этого, значит, он этого не хочет. Бог также не меняет своих решений, потому что всегда знает как лучше и поступает соответственно. Отсюда следует, что обреченные аду обречены на это по воле божьей и ничего с этим поделать не могут. Отсюда же следует, что обреченные раю также обречены на это по воле божьей и также ничего с этим поделать не могут. Бог знает заранее всё, что ты сделаешь, и если тебе судьба спастись, то можешь убивать, воровать, грешить как угодно, это ничего не изменит, ибо кто ты такой, чтобы изменить волю Господа? И наоборот, если тебе суждено попасть в ад, можешь совершить сколько угодно добрых дел, ты не изменишь волю Господа, ибо она неизменна.

 

Из этих полутора простых мыслей, если их додумать до логического конца, получается концепция Невидимой Церкви. Среди обычных людей, большинства, обреченных на гибель, живут и действуют немногие избранные, которые спасутся. Среди всех христиан, видимой церкви, они составляют церковь невидимую. По каким критериям отличить избранных? Кальвин честно отвечал, что не знает и узнают люди об этом только на Страшном Суде, однако его последователей такой ответ не устроил, они хотели знать прямо сейчас и ввели множество остроумных критериев, позволяющих заглянуть в эти тайны уже при жизни. Самое важное в данной теме, что эти критерии не имеют никакой связи с христианской моралью, как и следует из изложенного в предыдущем абзаце.

 

Несколько стёбный тон этого краткого пересказа известной работы Макса Вебера о протестантсткой этике выражает моё личное отношение к данной теории и не означает недоказуемости того, что всё вышеизложенное имело место в действительности. У Вебера приведена огромная библиография с длиннейшими цитатами, которые подтверждают, насколько это было и есть серьёзно в протестантских странах.

 

Разумеется, такая краеугольная концепция не могла не повлиять на западную массовую культуру. Отметим ещё раз её основные признаки: люди делятся на избранное меньшинство и всех остальных; избранные состоят в особых отношениях с Господом (или мистическим миром в широком смысле слова); критерий разделения не имеет отношения к морали и вообще недоступен нашему пониманию (как сказал Лютер, та сторона поступка, по которой о нем судим мы, никогда не бывает той его стороной, по которой о нем судит Бог).

 

Самый яркий пример воплощения идеи Невидимой Церкви в искусстве это конечно же "Люди в черном". Все основные признаки налицо. Церковь реально невидимая: вспомним, как с экрана стирается имя, герой надевает черный костюм под слова за кадром "тебя больше нет, тебя никто не знает", и такой ценой оказывается в команде избранных, которые общаются с внеземными силами и пасут подопечных, которым нельзя открывать правду, чтобы не сошли с ума.

 

 

 

***

 

Изложенная в предыдущем посте концепция Невидимой Церкви нашла отражение еще в одном западном культурном феномене, а именно в представлении о супергероях.

 

Не будет преувеличением сказать, что это чуть ли не сквозная тема западного масскульта. Супермен, Бэтмен и Баффи, истребительница вампиров демонстрируют все отличительные черты данного мифа: это представители избранного меньшинства, которое стоит в особых отношениях к мистическому миру, резко отделено от простого народа по сути, но внешне супергерои такие как все. Заметим этот момент. Супергерои не раскрывают себя и свои подвиги, супергерои должны прятаться, сливаться с толпой, не дать никому заподозрить, что они не такие (Суперсемейка сюда же). Это воплощение художественными средствами представления о невидимости церкви. Обратим внимание на разительный контраст с обычными допротестантскими сказками всех времен и народов.

 

В обычных сказках подвиг никогда не бывает тайным в принципе. Герой может какое-то время скрывать своё имя, но не сам подвиг. Змей Горыныч не тайно разоряет поля и ворует людей, и никто убив Змея Горыныча не стремится выдать это за естественное происшествие. Победив дракона, герой женится на красавице и становится королем - подвиг вознаграждается открыто, в мире дневного света и повседневной реальности. У обычных людей хватает смелости не свихнуться от ужаса зная, что дракон разоряет их селения, хватает ума понять героизм их защитника, и хватает правильного взгляда на вещи, чтобы вознаградить героя за подвиг высшим местом в социальной иерархии.

 

Итак, в народной сказке героизм вписан в структуру общества. Все основные моменты, необходимые для включения подвига и героя в социум, ясно очерчены, хорошо разработаны и доступно изложены. Не то с западной концепцией героизма как тайного хобби. Спасать мир - ужасно тяжелая, грязная, неблагодарная работа, которая никогда не кончается и за которую ты ничего не получаешь. Кто из супергероев не согласился бы с этим? И кто из королевичей минувших времен согласился бы?

 

Причина этого контраста в том, что критерий разделения на невидимую и видимую церковь людям неизвестен (см. предыдущий пост), другими словами, мы не можем судить о принадлежности человека к героям или злодеям по его поступкам.

 

***

 

 

 

Я успел выпить две чашки кофе и съесть плитку белого шоколаду, прежде чем натолкнулся на коммерческое предложение, заставившее меня всерьез задуматься.

 

Речь в нём шла о написании сценария для фантастического фильма по предложенному либретто. В качестве целевой аудитории, указывалось в письме, избрана офисная аудитория 25-35 лет. Сюжет мне предлагался такой: простой клерк, прозябающий в московском офисе на третьестепенной должности, узнаёт, что принадлежит к роду древних Воинов Справедливости. Он обладает нечеловеческими способностями, кои нужно просто пробудить. С помощью наставника -- улыбчивого якутского шамана -- он познаёт самого себя и побеждает злодейскую организацию, вершащую исподтишка судьбы мира. А победив, вновь уходит в тень.

 

Прочитав это, я вздохнул. На моём веку Внеземные Цивилизации, видимо, никогда не уймутся в своих попытках морально опустить Человечество. В последние десятилетия их козырным оружием по дезориентации землян стало вколачивание в них неисправных геройских историй, заведомо не рекомендованных к воспроизведению. Проф. Инъязов назвал это "синдромом Особо Опасной Панды", или, сокращённо, ООП.

 

ООП развился и успешно паразитирует на классическом сказочном сюжете об Иване-дураке, в силу своей доброты и отваги взбирающегося по социальной лестнице до самой принцессы в башне. Однако между ООП и Иваном-дураком есть ряд различий, делающий их антиподами. Под тлетворным инопланетным влиянием в сюжет вкралась повторяющаяся из книжки в книжку и из фильма в фильм неисправность, сделавшая историю о превращении последнего человека в первого -- историей о тайном хобби последнего человека.

 

Эту мысль необходимо проиллюстрировать. Как я уже отмечал в эссе о Воббблах, только людям от природы богатым и знаменитым дозволено быть богатыми и знаменитыми супергероями. В случаях же с людьми обычными современная культура вдруг отказывается от succes-сюжета и не дарит их никаким повышением социального статуса. Чаще наоборот: супергерой, начавший с офисного кьюбикла, становится разыскиваемым преступником, или сидит в канализации, или с неимоверными усилиями скрывает свою вторую жизнь, трудясь днём в газете или адвокатском бюро для бедных. Его супергеройство -- ненастоящее, ночное, сновидческое. "Днём он обычный человек..." -- этими словами можно выразить главную мысль ООП-сюжетов. Никакой принцессы не предусмотрено -- она уже застолблена летающими миллионерами или просто приличными людьми беловоротничковых профессий (последнее замечательно выражено в х/ф "Хэнкок" о несчастливом летающем бомже).

 

Мессидж, адресуемый ООП-произведениями современнику, безжалостен и очевиден: награды не будет. Никакими ночными полётами за Правдой свой социальный статус не изменить. Никакая личная доброта не сделает Иванушку-дурака процветающим Иван Иванычем. И вообще супергеройство -- это настолько катастрофическая участь, что герои впрягаются в него, как правило, только в результате несчастных случаев.

 

В итоге зритель, ассоциирующий себя с героем неисправного ООП-мифа, начинает считать себя Особо Опасной Пандой. Толстоватым, смешным, непочтенным созданием, в котором зато дремлет могучая сила. Если татуированная красавица и мудрый монголоид сами спикируют на него с небоскрёба, чтобы обучить -- эта сила пробудится. И лишь тогда ООП предстоит решить, нужны ли ему все эти проблемы.

 

Пассаж со сваливающимися с неба наставниками, разумеется, чушь. Я обзвонил около сотни Героев Советского Союза и России с вопросом, пикировал ли на них кто-нибудь. Все уверяют, что ничего подобного не было. Их единственной суперсилою и единственным наставником всегда были их собственная отвага и упорство, поднявшие их до полковничьих или генеральских погон.

 

Таким образом, настало время сказать людям правду. Никакой гуру на вас с неба не свалится. Никаких суперсил вы в себе не таите, не считая своих собственных. А ваш мускулистый наставник, он же татуированная наставница, ежеутренне чистят зубы в вашем зеркале.

 

Дерзайте.

 

 

 

***

 

 

 

В американских комиксах (и фильмах по ним) и аниме - герои ходят в масках и действуют вопреки правительству или параллельно ему (то есть вводится идея о том, что оно или враждебно людям или не справляется со своими обязанностями), или же получают мега-ум, мега-силу, а с ними "вино, красоток и т.д." без какого-либо приложения собственных сил и методичного обучения и преодоления себя, просто достав волшебное зеркало и крикнув что-то типа "Лунная призма, дай мне силу!" или "Властью Серого черепа!" И щелк! - ты уже не симпатичная, но туповая дева 14-ти лет, а защитник мира, которому полагаются подруги, принц и власть над всей Землей (причем, даже в уже положении королевы ты так и не научишься банальной грамотности), просто за красивые глаза.

 

С одной стороны подается идея, что на месте супергероя может быть любой человек, но с другой - она фальшива, бо никому в реальности не удастся спасти мир или хотя бы дворовую кошку, пользуясь методиками этих самых супергероев. То есть это банальное развлечение и "почесывавшие" эго зрителя, а не пример для подражания или воспитания.

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вообще, предлагаю хороший тест на то, сколько в вас англосаксонской культуры.

Надо ответить себе на пару вопросов:

 

Какое государство было лучше для своих граждан - Третий Рейх для немцев или СССР для русских? И с такой точки зрения какое из них по-настоящему хорошее государство?

 

Правильно ли проводили свою национальную политику РИ и СССР, позволив сохранить малым народам свою культуру и автономии вместо того, чтобы их уничтожить и тем самым спасти страну от распада?

 

Стоило ли советской армии остановится в 1944 году на своей границе и "нехай они там все пропадают"?

 

Правда ли, что страны Восточной Европы имеют право на компенсацию за "преступления советского режима", только в том случае, если победят Россию? То есть верно ли утверждение, что правда всегда на стороне победителя, а проигравший виновен в том, что проиграл, а не в том, что совершал преступления?

 

Оправдано ли уклонение человека от долга защищать "плохое государство"? И вообще, какое государство - хорошее, а какое плохое? Каковы их признаки?

Share this post


Link to post
Share on other sites

×