Jump to content

Archived

This topic is now archived and is closed to further replies.

Yennefer

Разрушенная память

Recommended Posts

"Przegląd"

 

13 марта 2009 г.

 

Юлия Лапиньская

 

Разрушенная память

 

От советской базы остался только дикий сад, несколько домов с выбитыми окнами и развалины

 

1009_ar.jpg

 

Когда строился дворец для генерала Фридриха фон Паулюса, никому не приходило в голову, что через несколько лет его разрушат, а на его месте возникнут советские казармы. В те времена, когда дворец еще был цел, местность называлась Вестваленгоф. Россияне, когда устраивали здесь свою военную базу в Польше, назвали эту местность Грудек. На Западном Поморье они квартировали больше полувека. Когда последние отправляющиеся в неизвестность российские части выехали в 1992 году из Польши, опустевший городок обозначали на картах как Кломино. Словно бы каждый раз тот, кто сюда приходил, хотел затереть следы своего предшественника.

 

Сегодня от городка остался только дикий сад и несколько домов с выбитыми окнами. Развалины старой школы. Ее крыша обрушилась в этом году. Солдатская столовая превратилась в груду кирпичей. Знак при въезде информирует об отсутствии крышек на канализационных люках. Новых устанавливать не стоит – снова кто-нибудь заберет. Дорогу, мощенную еще при немцах, разворовали. Хватило неполных двадцати лет, чтобы окончательно унизить этот городок воровством. Даже убежища для беженцев или наркоманов из него уже не получится. Сначала здания охраняло войско польское, потом – нанятый сторож. Когда из города исчезло все, представлявшее какую-то ценность, гмина Борне сторожа уволила.

 

Для гминных чиновников разорение Грудека – это неудобная тема. Сейчас все, что еще осталось, превращается в развалины. Битым кирпичом из Кломино засыпаются дороги в окрестных лесах. Город понемногу уходит в землю. Немного лучше, чем здания, сохраняется память. Она оживает в золотых кольцах, которые оставили здесь русские. В Сыпнево и Чесанцах у каждого есть какой-нибудь предмет, напоминающий о недавних соседях. Однако здесь неохотно разговаривают с чужими о тех годах. Совсем как о первой застенчивой любви.

 

Офицерское пианино

 

«Золотые часы «Заря» с выпуклым стеклом я у них купила, внук до сих пор ими играет», - Алиция, как любой житель Сыпнево, любила торговать с русскими. От них у нее первое колечко, перстни, на которых она выгравировала инициалы – свои и мужа, фонарик и электрический самовар. Самым ценным приобретением было черное пианино, купленное у русского офицера. Оно стоит в салоне, на нем никто не играл после смерти мужа, костельного органиста. Офицер, который его продал, часто, приходя к ним в дом, садился за пианино. Играл, потому что не любил много говорить. Иногда только у него вырывалось: «Кто пережил Афганистан, тот все переживет».

 

Совсем другое дело – его жена. Русские женщины вообще были очень общительными. Впрочем, работы для них здесь было немного. Некоторые работали учительницами или продавщицами, а остальные были просто спутницами своих мужей. Со скуки гуляли по Грудеку или по несколько раз в день ходили в единственный магазин городка. Именно здесь чаще всего завязывались польско-российские знакомства. Люба, жена офицера, который продал пианино, заговорила с Алицией в очереди. Сразу пригласила ее домой. Просто сказала: «Пошли со мной». Немногое там было – кровать, какой-то столик, к стене прибит пестрый ковер. Скатерть, на которую Люба поставила чай, был прикрыт газетой «Правда», чтобы не запачкалась.

 

В других квартирах Алиция видела раскладушки и газеты вместо занавесок. Офицеров в каждую минуту могли перебросить на другую базу. Они научились не привязываться к месту. У Любы было уютнее, она словно бы не хотела соглашаться с временностью этой жизни. Обычно русские женщины приезжали спустя полгода после своих мужей. Они были очень красивые, и на вечеринках мужчины часто приглашали их на танец. Но тогда Люба смотрела на мужа, словно спрашивая его взглядом, можно ли пойти. Потом отказывалась. Мужчина – это у них царь.

 

Когда женщины встречались, они любили пить самогон. Правда, у Любы он хорошо получался. А какие пельмени она готовила! Алиция пробовала сделать такие же, но у нее никогда не получался такой вкус. Именно за вкусом, связанным с русскими, в Сыпнево тоскуют сильно и явно. Что сладко, то и в самом деле сладко, как огромные шоколадные конфеты. Запаха рыбных консервов Алиция тоже не забудет – сочные, большие куски, погруженные в масло. Каждая банка – почти литровая. «У них всегда все было больше, чем у нас. Когда ты покупал в Грудеке смалец или масло, тебе его продавали порциями по 12 килограммов». Алиция помнит, как в офицерских окнах сушилась на нитках рыба. Завернутую в газету, ее потом привозили в закусочную в Сыпнево и закусывали ей водку. В эти же вечера кто-нибудь из военных часто заглядывал к Алиции и ее мужу. Один раз их навестил командир ракетчиков с каким-то политическим, из КГБ, которого звали Иван. Алиция как раз купила сыну на день рождения магнитофон. Гости выпивали, весело пели, а она записывала. Перед выходом они все старательно стерли.

 

Один раз она по глупости заговорила с одним офицером о вере. «Бога нет», - ответил он. Это было незадолго до того, как в Сыпнево состоялись тайные крестины. Муж Алиции, костельный органист, «в миру» работал в госхозе кладовщиком. Там была закусочная, куда приходили русские. Один из них потихоньку договорился с мужем Алиции о крестинах. В церемонии участвовала только мать-украинка с грудной девочкой. Малышка тихонько лежала в кроватке, словно бы знала, что она не должна вредить отцу.

 

Больше всего Алиции было жалко обычных солдат. «Я смотрела - дети на плацу стоят. В армию призывали восемнадцатилетних. Один раз в Грудеке батальон – 200 таких солдат – бежал в полной амуниции. Я остановилась в тени дерева. В этот день была страшная жара. За батальоном медленно ехала черная «волга», в ней офицер с водителем. Ноги в офицерских сапогах выставил в открытое окошко, рубашка вся расстегнута. Он же за несколько дней перед этим ударил щуплого солдата только за то, что у него пуговица была расстегнута. Я видела. Солдат даже звука не проронил. Русские – это закаленный народ».

 

Лучше иметь дело с прапорщиками

 

Рядовым солдатам было запрещено покидать часть. Они выезжали, только если офицер брал их с собой как водителей. Офицер зайдет к полякам, а солдат в машине ждет по несколько часов. Даже зимой в мороз не соглашается зайти в дом, потому что нельзя. Зарплаты у него нет. Единственный его заработок – это обмен товарами. И при этом нужно рисковать. И вот он выносит бензин и консервы из столовой, потом меняет их на сигареты, порно-карты, модные зеркальца с обнаженными женщинами или на еду. Иногда даже меняли тушенку на тушенку – только чтобы шла торговля. К пану Эдмунду из Сыпнево солдаты стучались только ночью. Иногда он что-то у них покупал, иногда нет, потому что обмануть они тоже умели, продавали несвежее мясо. Благодаря торговле с русскими Эдмунд выстроил себе два дома. Лучше всего было иметь дело с офицерами, которых здесь называли прапорщиками (ну так в тексте! – Прим. переводчика). У них была зарплата по 5 тысяч. Из России они навезли золота и телевизоров, будто бы для себя. Очень любили «познакомиться».

Более 30 лет Эдмунд каждый день ездил туда после работы. Уже с обеда он не знал, чем заняться, дома делать нечего. А так поедет человек на три часа. Поговорит с одним, с другим. В магазин зайдет. Спросит, нет ли у того, который только что приехал из Союза, чего-нибудь на продажу. Попасть в Грудек обычно не было проблемой. Проходя мимо поста, нужно было только сослаться на кого-нибудь из городка. А кое-кто попроворнее и пропуск себе организовал.

 

В Борне было труднее, но и там иногда торговали. Один раз, уже в начале девяностых годов, Эдмунд поехал в Борне со своим знакомым Владеком, владельцем большого швейного ателье. Заведующая магазином при их виде выставила за двери нескольких солдат, которые, чтобы убить время, осматривали фуражки и погоны. Заслонила окна. Эдмунд и Владек выпили с толстыми продавщицами две бутылки водки. Выпивка перед началом сделки служила для разрядки напряжения с обеих сторон. Когда все уже расслабились, завмаг выглянула наружу. Строго крикнула проходящим мимо магазина двоим солдатам, чтобы они погрузили товар. Без возражений солдаты загрузили «жук» свертками тканей.

 

Рядовые на полигоне были тогда по иерархии ниже, чем продавщица. Стресс, унижение и перегрузки время от времени заканчивались громким побегом. То, что сбежал солдат, можно было понять по усиленным патрулям на дорогах. Не всегда такого солдата удавалось вернуть в часть. Иногда беглец был быстрее - до того, как его поймают, он успевал покончить жизнь самоубийством.

 

Исчезли в одну ночь

 

Весной 1968 года в Грудек ехали танки – ехали, ехали и не могли перестать. Эдмунд видел, как их тянут на больших транспортерах. Понаехало солдат с Украины и Белоруссии. Везде говорят, что на учения. Раскинули большой лагерь с кинотеатром и столовой. Два месяца Эдмунд пас в околицах коров и наблюдал за лагерным бытом. А однажды пришел, а луг уже опустел. Все исчезли в одну ночь.

 

Когда Эдмунд осматривал траву, примятую палатками, солдаты были уже в Чехословакии. Утром вылетели с военного аэродрома. Те, кто об этом догадывался, ничего не спрашивали у русских. Поляки тоже знали, что есть вещи, о которых не нужно говорить. За разговоры о войне или о Сталине русским грозила бы высылка. «Мы сами не знали, что с этой политикой, зачем бы мы у них спрашивали?» - пожимает плечами Эдмунд. Ну и вел разговоры об угле или о горючем. С некоторыми людьми разговаривал и о свиньях, но потихоньку, потому что нарушение было серьезным.

 

«У русских был большой свинарник, - Эдмунд даже сегодня, когда об этом рассказывает, беспокойно оглядывается. – Они хотели заработать, и привезли в Сыпнево подросших свиней. Крестьяне давали им поросят – лишь бы количество штук совпадало. Конечно, добавляли и денег. Русские уезжали с поросенком, которого потихоньку выпускали в свинарник. Обе посвященные стороны были довольны. Не то, что повара в Грудеке, которые все время обсуждали, почему свиньи так плохо растут.

 

Русские приезжали в Сыпнево не только ради бизнеса. Их привлекали западные фильмы. В Грудеке, несмотря на то, что там были два кинотеатра, было запрещено показывать «Челюсти» иди «Вход дракона». А здесь можно было по нескольку раз смотреть Брюса Ли.

 

В конце 80-х годов Эдмунд все реже ездил в Грудек. Тогда там появилось много таджиков и кавказцев. После выхода из Афганистана их перебросили на отдых в Польшу. «Они даже не умели говорить по-русски, - вздыхает он с огорчением. – Это были в основном такие хитрецы, что с ними не стоило говорить о бизнесе».

Последние полгода перед ликвидацией базы были несчастливыми для русских. На повороте в Сыпнево много их тогда погибло. И все из-за старых «волг», которые им позволили покупать. Ну и садиться за руль после выпивки было нормой. Губила их и самоуверенность. Как того лейтенанта, который командовал расстановкой боевых машин в гараже: «Как вы едете, товарищ! Ближе, ровнее... Ко мне, ко мне...» И так он ругался, что неопытный водитель, который хотел выполнить приказ, впечатал офицерское тело в стену гаража.

 

Попугаи на ракетной базе

 

В начале 70-х годов недалеко от дороги, связывающей Сыпнево с селом Швеция, в лесу началось строительство. Его оградили тремя рядами колючей проволоки. Даже надпись «строго секретно» не была нужна. Один раз Бронек Вернер из Чесанца пошел по грибы и забрел в эти околицы. За первым рядом колючей проволоки росли замечательные лисички. Еще шаг – и его бы застрелили. К его счастью, не сделал этого шага. Дело закончилось в милиции.

 

Охраняемая значительно строже, чем близлежащий Грудек, местность называлась Колония Бжежница. В народе, однако, ее называли «ракетовкой». Что там держали русские, до сих пор неизвестно. Остались шахты и пустые бункеры, в которых спят летучие мыши. На стене одного бункера видно оборванный провод от счетчика Гейгера, Недавно специалисты из Познани измерили внутри радиоактивность - было 0,5 µSv/час. Ходили и слухи, что в Бжежнице дети рождаются не такие, как нужно. Немного там было обитателей – может, человек 300, которые не могли «познакомиться», как те в Грудеке. Временами люди только видели, как россиянки выскакивали из кустов, чтобы попасть на автобус до Вальча. Рисковали, потому им было запрещено покидать базу. Однако для женщины покупки – вещь наиважнейшего значения.

 

Иногда пан Эдмунд, направляясь в четыре утра на работу в поле, видел, как солдаты возвращаются с маневров. Их проводили только по ночам. Тогда ревели самолеты. Время от времени со стороны «ракетовки» из Сыпнево было видно обширное зарево. Поговаривали, что это химические учения. Один раз, после того, как зарево повторилось несколько раз, племянник старосты выгнал на пастбище сельских коров. 20 из них пало. Три – еще на полигоне, остальные – спустя несколько дней. Все молочные, с хорошим аппетитом. Племянник старосты десять лет тому назад умер от рака, но кто может сказать, от этого ли. Говорят, что офицеры из «ракетовки» держали в каждом доме попугая. Как только попугаи дохли, поднималась тревога. Но что-то, наверно, там испарялось, потому что у каждого офицера были такие глаза, будто он всю неделю чистил лук.

 

Кшиштоф из Чесанца, которого прозвали Толстый, видел Колонию Бжежница еще перед самым уходом россиян. Один знакомый полковник – фамилию он не помнит – сказал: «Кшись, если захочешь, возьмешь отсюда ненужные вещи». Они с братом въехали в ворота на тракторе. Одно окно в постовой будке было выбито. Посреди соснового леса стояли три многоэтажных здания и десять офицерских домов. Недалеко сад, яблоня, баня. Толстый иначе себе это представлял.

 

Нагрузили они с братом на трактор извести и разных железок. Столько этого там было, что они три раза в день ездили за новыми партиями, пока польский майор, который приехал принимать базу, не пригрозил им, что ими займется специальная группа. Перепуганный Толстяк пошел к русскому. До сих пор он не забыл, как офицер тогда улыбнулся: «Я тут командую еще три дня. Они пока могут тут все только осматривать» - и похлопал Толстого по плечу. Толстый Кшисек из Чесанца не скажет о русских плохого слова. Это были ближайшие соседи.

 

Однажды на их подворье въехал на «газике» майор.

Представился и объяснил, что приехал «познакомиться». Возле сарая как раз лежали распиленные колоды. Смотрят, а майор уже рубит дрова - ради нового знакомства. За час наколол целый прицеп. Майор часто их навещал. Потом его послали в Афганистан. Через полгода вывезли отсюда его жену и детей. Наверно, погиб.

Все время находятся какие-то памятки о русских. Хоть бы это поддельное обручальное колечко, которое должно было быть золотым. К утру оно посинело – было сделано из латуни. Мать купила его для Кшиська у какого-то рядового. Может быть, поэтому Кшись до сих пор холостой? А сколько ворот поставлено в Чесанце из русского материала. На одних по-прежнему гордо топорщатся красные звезды. По селу бегают коты-метисы. Русские привозили таких огромных сибирских кошек с пушистыми хвостами. Можно, наверно, сказать, что наиболее стойкая память о русских осталась в кошачьих генах.

 

На танке на вечеринку

 

Все 50 лет мужчины из Грудека страдали от дефицита женщин на базе. Ну и «знакомились» с ними у польских соседей. Сегодня пожилые уже женщины из Сыпнево и Чесанца молчат об этом, как могила.

«С коротким флиртом проблем не было, - отвечает за них Эдмунд. – У офицеров, сержантов и гражданских из Грудека была свобода действий. Достаточно было одной сельской вечеринки. А в Чесанец они могли приехать на вечеринку даже на танках. Знали, как произвести нужное впечатление. Но даже ни к чему не обязывающие романы бывали небезопасными. 30-летний кинооператор из Сыпнево, когда ехал лесом, получил пулю. Откуда она прилетела, до сих пор никто не знает.

 

По официальной версии это был рикошет. Некоторые, правда, поговаривают, что его молодая жена закрутила роман с русским. Ну да, любви тут нужно было избегать. Бывала она опасной. Ведь если кто влюбится, то захочет жениться, А властям это не нравится. Вдруг он захочет в Польше остаться? Слишком много знает. Поэтому предусмотрительная власть отправляла влюбленных офицеров в Россию.

 

Только один из них, полковник Махайко, опередил власть и сыграл свадьбу в Грудеке. Сразу же после этого он получил назначение на Сахалин. Много лет скитался по конфликтным и отдаленным базам. Должен был отслужить запрещенную любовь. Только после распада СССР он пенсионером вернулся с женой в Сыпнево. Тут и умер. Похоронен на местном кладбище.

 

Год тому назад Эдмунду позвонила девушка, которую ее мать-одиночка вырастила в Сыпнево. Сказала, что хочет встретиться и поговорить об отце. Красивая такая. Смуглянка с вьющимися волосами. Теперь живет в Берлине, познакомилась там с грузинками. Они ей говорят: «Как ты на наших похожа». Приехала, чтобы найти отца. Эдмунд припоминает, что в конце 70-х был тут такой грузин, заведовал котельной. Они часто разговаривали в баре. Нс что с ним сейчас, Эдмунд не скажет, ведь он даже не знает, какая у него была фамилия. «Я там фамилий старался не спрашивать. Прозвища были лучше. Если, например, кто-то из Чехословакии служил, мы его звали Чех», - улыбается. Хотя девушку ему жалко. Ни с чем вернулась в Берлин. И через русских искала – тоже не помогли. Говорят, что бумаги затерялись. Эдмунд считает, что это матери должны были позаботиться о том, чтобы записать адрес и фамилию. Но у некоторых тогда было другое в голове. Одна пани из Сыпнево вместо алиментов потребовала цветной телевизор. И получила его.

 

Специалисты по неразорвавшимся снарядам

 

Когда русские выехали, местные кормились за счет неразорвавшихся снарядов. «Русские их 50 лет бросали. Масса этого была», - Толстый помнит, как снаряды привозили на тракторах с полигона, иногда их набиралось по две тонны в день. Тогда все это лежало и мхом зарастало. Это сейчас надо искать под землей. Собирали снаряды с восьми до четырех часов в местах, где когда-то стояли мишени. За это получали около 400 злотых в день на человека.

 

Олаф из Чесанца объясняет, что собирал снаряды с детства. Здесь каждый – сапер. Знает, что если не нажмешь туда, куда не следует, ничего не случится. Хотя один чудак насобирал снарядов и держал их в сарае. Один взорвался. Пол-Чесанца полиции приехало. Второй разряжал снаряд. Он взорвался, когда мужик держал его между ногами. Курицу разорвало на мелкие кусочки, «полонез» сильно повредило, а с мужиком, кроме небольшой раны на голени, ничего не случилось. На металлургическом комбинате в Щецине один раз тоже здешний товар взорвался. Развалил печь. Такое случается, когда запал не вывинчен. Снаряды шли в Чесанце не только в скупку металлолома. Еще два года тому назад ими взрывали бобриные плотины. А как-то озеро в селе замерзло, и один рыболов-экспериментатор решил снаряд в лунку заложить. Рвануло на несколько метров вверх. У соседей стекла повылетали.

 

В Сыпнево, говорят, было проведено несколько операций Центрального следственного бюро. Сначала там вертелись арабы, искали контактов с русскими. Потом что-то покупали варшавяне. Похоже, что удачно, потому что тогда все время что-то взрывалось в Марках (под Варшавой. – прим. Переводчика).

Парни из Надажице из-за этой коммерции сидят в тюрьмах. Продавали мафии порох. Одному парню на этой работе оторвало руки. У Олафа тоже был несчастный случай со снарядами. Он работает в лесном хозяйстве. На самоходке разгребал ветви в лесу. Вдруг бухнуло. Потом – тишина. Олаф думал, что оглох. Оказалось, что под колесом взорвался минометный снаряд. Разорвало шину, а она 12 тысяч стоит... Об этом случае писали даже в центральной прессе. Когда Олаф пошел, чтобы застраховаться от неразорвавшихся снарядов, услышал, что никто за это не возьмется.

 

Некому яблоки оборвать...

 

«Когда русские уезжали, они плакали, - вздыхает мать Толстого Кшиштофа. Двое солдат неделю прожили у них в доме. Спали на том самом диване, на котором она сейчас сидит с сыном. – Не знали, где будут жить в России, боялись». Один из них, таджик, даже оставил им черно-белый снимок, как бы хотел этим жестом подкупить их память. Фотография, стоящая на комоде, живет здесь с ними 15 лет. Паренек в армейской форме серьезно смотрит нс большой фотографии на семью Толстого Кшиштофа.

 

В Борне лежало много застреленных собак. Не могли их забрать с собой, и пристреливали, чтобы животное не оставалось беспризорным. Большинство имущества вывозили на свалку. В этом мусоре даже кинопроектор можно было найти. Все бросились тогда на эту свалку, чтобы после русских что-нибудь выгрести.

Алиция думала, что они не уедут. Столько их тут было. Ходили по этим красивым улочкам. Большинство зданий были еще немецкие. Теперь аж страшно ездить туда на велосипеде по грибы. В окрестностях городка растет множество яблонь, еще довоенных. Нет русских, некому яблоки оборвать.

 

Алиция помнит, что оставлено все было в хорошем состоянии. Каждому, кто спросит, она скажет, что Грудек разграбили поляки. Даже довоенный элеватор пал жертвой польской жадности. В околицах говорят: «Элеватор пережил Гитлера, пережил коммунизм, а демократии не пережил». Разбирали его ночью «спецы» из Сыпнево. Сначала один пошел красть, за ним другие. Всю ночь ездили эти машины. Только видно было, как оборудование блестит.

 

Алиция предпочла бы, чтобы воинская часть здесь оставалась, потому что она не может смотреть, как городок уходит под землю. Сначала люди думали: что-то здесь будет. Полгода охраняла здания польская воинская часть. Потом – сторож, который не очень-то и старался. Люди увидели, что ничего не происходит, начали растаскивать. Алиция считает, что ничего не надо было охранять, «просто наше государство не умеет управлять». Достаточно было в каждый многоэтажный дом вселить по две, по три семьи с детьми. Разве таких мало? Иногда в единственное еще пригодное здании гмина пытается кого-то поселить, но даже самые бедные не хотят тут долго оставаться.

 

Эдмунд рассказывает, что настоящей золотой жилой здесь был кабель. На полигоне он был проложен как шахматная доска. Еще русские здесь были, а люди уже кабель воровали. Тракторами его вытягивали. В Колонии Бжежница за одну ночь можно было заработать даже 5 тысяч. С метра получали четыре килограмма меди. Чтобы не ударило током, лучше всего развести костер с двух сторон. Потом можно без опаски вытягивать пережженные кабели. В прошлом году кабель закончился, но парни выкопали подстанцию. Один при этой операции устроил короткое замыкание. Выжил. Сердце крепкое, но шрамы остались.

Эдмунд не был в Грудеке уже несколько лет. Сейчас туда нужно ехать по дороге, которой практически нет. Вся брусчатка уже разворована. А было ее здесь тысячи тонн. Весь плац был вымощен паулюсовской брусчаткой, тесанной вручную. Километр в одну сторону, километр в другую. До осени здесь стояла камнедробилка, которая дробила кирпичи с разрушающихся зданий. Полученную крошку ссыпаюли в терриконы на плацу.

 

Иногда пролетит орел, который любит безлюдные места. На полигоне уже несколько лет живут и волки.

«Здесь была школа. Здесь столовая. Вот штаб, его разбирают, - Эдмунд ведет нас по территории, которой уже не узнает. Крыши провалились. Страшно туда входить.– Я не верил, что они уйдут. Правда, не верил», - повторяет он.

 

Память сохраняется лучше, чем здания, но это уже ненадолго. Те, кто вспоминает те времена, часто теряют нить разговора, забывают фамилии. А молодые не знают ничего. Рассеянно смотрят на обручальные колечки, на самовары или на потертый верблюжий плед в бабушкиной спальне.

 

На этих хрупких предметах заканчивается общая история русских и поляков из Грудека.

 

Имена некоторых героев изменены по их просьбе.

 

ОРИГИНАЛ

Share this post


Link to post
Share on other sites

×