Перейти к содержимому

 

Фотография

Захар Прилепин: «Когда разделяют Отечество и государство — результат известен»


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 8

#1 Улитка

Улитка

    Представительница фауны

  • Пользователи
  • 7 758 сообщений
  • Проживает:временно в городе

Отправлено 20 мар 2017 - 20:42

*
Популярное сообщение!

Захар Прилепин: «Когда разделяют Отечество и государство — результат известен»
16.03.2017
Дарья ЕФРЕМОВА


С конца февраля в продаже новая книга Захара Прилепина «Взвод» — одиннадцать биографий литераторов Золотого века, не чуждых ратному делу: от Державина, Дениса Давыдова до Чаадаева и Пушкина.
 
Презентации сборника — циклы лекций в Литинституте и МГУ, встречи с читателями в крупнейших книжных сетях Москвы и Петербурга — проходили на фоне нешуточных страстей, развернувшихся на просторах Рунета. Аккаунт автора «Взвода» к тому моменту заблокировали в соцсети «Фейсбук» (формально за некорректный мем, промелькнувший в переписке полугодовой давности). 
А поэтесса Полозкова пообещала открыть лучшее шампанское, когда подстрелят писателя, ушедшего воевать за ДНР. «Культура» побеседовала с Прилепиным о ролях в кино, лирике генералов и обстановке на Донбассе.

 

TASS_20116047.jpg

 

 

культура: Недавно Вы появились в фильме новосибирского режиссера Петра Дикарева «Гайлер», что в переводе с армянского означает «Волки». Герой приезжает на родину, где умерли его родители. Насколько Вас эмоционально затрагивает этот сюжет, почему решили взяться за роль?

Прилепин: Предложения сниматься в кино периодически приходят, я наиграл где-то в пяти картинах, не все еще вышли, и, по совести говоря, можно было этого и не делать. Ничего особенного не ждал и на сей раз, сценарий начал читать скептически, но на третьей странице понял, что имею дело с настоящей, высококачественной, умной и точно попадающей в эпоху историей. Следующая моя радость — команда, с которой довелось работать: Петр Дикарев — режиссер, замечательный человечище, трудяга. Сергей Пускепалис — артист, играющий не только свою роль, но и твою, а заодно погоду за окном, атмосферное состояние и комара над ухом. И Артур Согоян, конечно, мой по фильму брат и товарищ по жизни. Как я догадываюсь, те жуткие события, что в картине показаны, не мимо него прошли. Отсюда такая достоверность, непридуманность — вещь редкая в мире нынешнего кино. Ведь зачастую снимать берутся люди, выросшие в каких-то специальных пробирках, из которых их извлекли продюсеры и сразу доверили бюджеты. 
 

культура: В одном из интервью Вы говорили, что «Взвод» — ответ на реплику Николая Сванидзе. Кто такой в Вашем понимании военный литератор? Считаете ли Вы, что это особая когорта людей, в чем их отличие от штатских?
Прилепин: Отвечать Сванидзе книгой в тысячу страниц — много чести. Я привел его в качестве примера. На самом деле это масштабное явление, когда представители российской, с позволения сказать, интеллигенции выдают себя за наследников Пушкина, Лермонтова и Достоевского, а являются с точки зрения идеологической чем-то противоположным им по сути и смыслу. Военный литератор — изначально самый обычный литератор. Антивоенных просто не было. Сумароков, Херасков, Державин, Давыдов, Батюшков, Баратынский, Бестужев-Марлинский, Грибоедов, Чаадаев, Катенин, Лермонтов, Полежаев, Фет — все военные. Пушкин хотел им быть и всю жизнь так или иначе рефлектировал по данному поводу. Они же были аристократами с аномально высокими представлениями о чести. Именно честь отстаивалась в первую очередь на поле боя. Если Отечество воюет — поэт занимается ровно тем же, чем и остальные русские люди. Периодом надлома явился Серебряный век. Тогда добровольцами на фронт ушли лишь два поэта: Николай Гумилев и Бенедикт Лившиц. А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов.

 

культура: Продолжая тему военной поэзии и прозы, можно ли говорить о литературной традиции? Симонов, Муса Джалиль, прозаики Бондарев, Астафьев в какой-то мере — преемники корнетов и генералов XIX столетия? 
Прилепин: Золотой век, вы правы, был воспроизведен в сталинские тридцатые. Тихонов и Луговской — из чуть более старшего поколения, из молодого — Симонов, Долматовский, Слуцкий, Коган, Луконин и многие-многие иные практически след в след отображали гусарство поэтов-предшественников. В сущности, они и воевали почти в одних и тех же местах с разницей в сто лет: Польша, Украина, Белоруссия, Финляндия, Кавказ, Азия. Культ дружбы, органичное соединение некой внутренней вольности и уважения к государственности, высокая милитаризированность сознания — все очень похоже. Чтобы не слишком усложнять эту огромную тему, я скажу вот что. Поэт может сидеть дома, а может лазить по горам, может пить и распутничать, а может жить в аскезе. Но когда литераторы не делают вид, что они отдельная секта, у которой какие-то, непонятно кем выданные высокие права, а разделяют со своим народом горесть и радость — это славно. А то заладили: поэту не место на войне, поэту не место на войне. Да кто вам сказал? Пушкин так не думал, и когда писал «Люблю войны кровавые забавы», он понимал, о чем говорит, умел пользоваться оружием. 

12-RIAN_02591590.HR.ru.jpg
 

 

культура: У кого-то из критиков прозвучала мысль, что «Взвод» разрушает идиллический миф о «золотом веке» — тот оказывается не романтически красивым, но жестоким, кровавым. Согласны?
Прилепин: Нет, мне кажется, я усиливаю этот миф, показывая, что люди тогда несли воистину религиозную ответственность за всякое свое слово. А то у нас случился исторический, длиной в несколько десятилетий анекдот. Шестидесятники изображали из себя кого-то наподобие гусаров, Булат Окуджава был в центре всей этой истории, и его куплеты намекали — мы такие же, как Денис Давыдов и компания: тоже любим шампанское, женщин, пишем едкие эпиграммы на властителей-тиранов, и понятия о чести у нас все те же, и душевные порывы столь же прекрасны. Но парадоксальным образом прекраснодушные шестидесятники не поняли самого главного в гусарстве: в первую очередь оно связано с военными победами. То есть, когда они хором декламировали «танки идут по Праге, танки идут по правде», — Денис Васильевич Давыдов в эту Прагу бы въезжал на коне. А когда позже Окуджава призывал поставить памятник Басаеву, Лермонтов, Бестужев, Грибоедов и Катенин, услышав это, печально смотрели друг на друга и вообще не понимали, что с этим странным человеком происходит и что он такое произносит.

 

культура: Вы так ярко выражаете свою позицию, что, наверное, не удивляетесь нападкам и даже злопыхательствам. Считаете, надо как-то реагировать на подобные вещи, в том числе на недавнее выступление Веры Полозковой?
Прилепин: Никак я на это не реагирую, у меня в Донецке такое количество дел и забот, что все, звучащее в Сети по моему поводу, кажется маловажной дичью из какого-то подпольного зазеркалья. Комнатные растения научились говорить, и вот — говорят. Это из раздела ботаники, это не ко мне. 

 

культура: Сразу же после турне по столицам и презентации книги Вы уехали на Донбасс. Какая там обстановка?
Прилепин: Обычная. Идут ежедневные перестрелки, работает артиллерия, все ждут, когда это наконец прекратится. Или, если точнее, обострится. Помните, как в песне Высоцкого: «наконец-то нам дали приказ наступать...» Вот такое настроение. В моем батальоне в том числе.
 

Фото на анонсе: Виталий Белоусов/РИА Новости

http://portal-kultur...ultat-izvesten/



#2 11220

11220

    Персона

  • Пользователи
  • 15 822 сообщений
  • Проживает:Москва

Отправлено 20 мар 2017 - 21:15

"А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов."

 

- Ну вобщем то не только у многих известных людей, но и в среде рядовых граждан этот тезис весьма популярен, Отечество для нас это одно и мы его любим, а вот государство это для нас что то чуждое и даже враждебное и с Отечеством оно никак не отождествляется. Жаль, что Пилепин не раскрыл своё видение этого вопроса в более широком смысле.



#3 Альскандера

Альскандера

    Дама

  • Пользователи
  • 7 310 сообщений
  • Проживает:Нижний Новгород

Отправлено 20 мар 2017 - 21:36

*
Популярное сообщение!

"А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов."

 

- Ну вобщем то не только у многих известных людей, но и в среде рядовых граждан этот тезис весьма популярен, Отечество для нас это одно и мы его любим, а вот государство это для нас что то чуждое и даже враждебное и с Отечеством оно никак не отождествляется. Жаль, что Пилепин не раскрыл своё видение этого вопроса в более широком смысле.

 

Но Отечество вне Государства не выживает.

Как моллюск вне раковины.



#4 URusek

URusek

    Дама

  • Пользователи
  • 2 737 сообщений
  • Проживает:Варшава

Отправлено 20 мар 2017 - 23:35

 

"А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов."

 

- Ну вобщем то не только у многих известных людей, но и в среде рядовых граждан этот тезис весьма популярен, Отечество для нас это одно и мы его любим, а вот государство это для нас что то чуждое и даже враждебное и с Отечеством оно никак не отождествляется. Жаль, что Пилепин не раскрыл своё видение этого вопроса в более широком смысле.

 

Но Отечество вне Государства не выживает.

Как моллюск вне раковины.

 

Не понимаю, как можно отделять страну - государство - народ? А ведь даже здесь частенько от некоторых господ слышу просьбу не путать страну с государством, а уж народ и вообще сам по себе, в какой-то стране. А государство пусть не мешает народу. Вот только, как тревога, так сразу все до Бога (государства).



#5 Беломор

Беломор

    Житель усадьбы

  • Пользователи
  • 1 243 сообщений
  • Проживает:беломорье - сыктывкар - спб

Отправлено 21 мар 2017 - 00:27

Захар Прилепин: «Когда разделяют Отечество и государство — результат известен»
Тогда добровольцами на фронт ушли лишь два поэта: Николай Гумилев и Бенедикт Лившиц.

 

Блока забыл:

330909_original.jpg

 

А также:

EI25WsloPaU.jpg

 

И еще Сергей Кречетов (известный в свое время символист), Всеволод Рождественский, Сергей Ауслендер (сотрудник "Аполлона", война застала его в Европе, рвался домой, чтобы отдать долг Родине), и, наверное, еще другие, лень искать.

А Валерий Брюсов, один из основоположников символизма? "В самом начале Первой мировой войны В. Я. Брюсов был чрезвычайно увлечен патриотическими настроениями, готовился воспевать победы русского оружия. В качестве корреспондента «Русских ведомостей» В. Я. Брюсов много месяцев провел на театре военных действий". Со временем война его "разочаровала" жертвами не понятно во имя чего, но этим он ничем не отличался от русских крестьян, которые не понимали, за что воюют. С Наполеоном - понятно, против турок тоже - братьев православных надо освобождать. А там, в Галиции, за чьи интересы война была? Так что не стоит катить бочку на поэтов.


Сообщение отредактировал Беломор: 21 мар 2017 - 00:29


#6 11220

11220

    Персона

  • Пользователи
  • 15 822 сообщений
  • Проживает:Москва

Отправлено 21 мар 2017 - 00:35



#7 Shmalex

Shmalex

    Титулярный житель усадьбы

  • Пользователи
  • 1 610 сообщений
  • Проживает:Челябинск

Отправлено 21 мар 2017 - 03:02

"А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов."

 

- Ну вобщем то не только у многих известных людей, но и в среде рядовых граждан этот тезис весьма популярен, Отечество для нас это одно и мы его любим, а вот государство это для нас что то чуждое и даже враждебное и с Отечеством оно никак не отождествляется. Жаль, что Пилепин не раскрыл своё видение этого вопроса в более широком смысле.

Интересно, а кто вообще эту дрянь придумал? Ну, "люблю Родину и ненавижу государство". Разве Родина - это березки да речки? Березки с речками и в Канаде есть, а Родина - это Российское государство. Российский народ, российская история, культура, земля и русский язык. 


Сообщение отредактировал Shmalex: 21 мар 2017 - 03:03


#8 Альскандера

Альскандера

    Дама

  • Пользователи
  • 7 310 сообщений
  • Проживает:Нижний Новгород

Отправлено 21 мар 2017 - 08:50

"А накануне революций 1917 года стало модным разделять Отечество и государство — результат общеизвестен. Серебряный век ненавидел царскую фамилию, желал ей погибели и всячески выкликивал грядущих гуннов."
 
- Ну вобщем то не только у многих известных людей, но и в среде рядовых граждан этот тезис весьма популярен, Отечество для нас это одно и мы его любим, а вот государство это для нас что то чуждое и даже враждебное и с Отечеством оно никак не отождествляется. Жаль, что Пилепин не раскрыл своё видение этого вопроса в более широком смысле.

Интересно, а кто вообще эту дрянь придумал? Ну, "люблю Родину и ненавижу государство". Разве Родина - это березки да речки? Березки с речками и в Канаде есть, а Родина - это Российское государство. Российский народ, российская история, культура, земля и русский язык.

Кто-то живший когда государство начало отделяться от феода какой-то правящей семьи и становиться самодостаточной ценностью.
  • 11220 поблагодарил(а) автора

#9 Ugolin

Ugolin

    Дама

  • Толмач «Милой Франции»
  • 3 089 сообщений
  • Проживает:Санкт-Петербург

Отправлено 21 мар 2017 - 10:08

Предисловие к "Взводу":

 

РАЗЛИЧИМЫЕ СИЛУЭТЫ

 

Ещё полвека назад они были близко.

Писавший о людях Золотого века вглядывался в склянку тёмного стекла из-под импортного пива — и вдруг, как ему казалось, начинал различать людей и ситуации.

Державина мохнатые брови, глаза его стариковские и подслеповатые. Шишков сжимает строгий рот. Давыдов не хочет, чтоб его рисовали в профиль — нос маленький. Потом смотрится в зеркало: да нет, ничего. Глинка печально глядит в окно; за окном — тверская ссылка. Батюшков пугается один в тёмной комнате, резко выбегает в зал, еле освещаемый двумя моргающими свечами, шёпотом зовёт собаку — если собака придёт, значит… что-то это значит, главное — вспомнить её имя. Эй, как тебя.

 

Ахилл? Пожалуйста, Ахи-и-ил. Пытается свистеть, кривит губы — забыл как. Вернее сказать, никогда не умел. Катенин наливает полстакана, потом, так и держа бутылку наперевес, задумывается и, спустя миг, быстро доливает всклень. Вяземский с трудом сдерживает ухмылку. Вдруг выясняется, что у него ужасно болит сердце. Он сдерживает ухмылку, потому что, если засмеётся в голос, — упадёт от боли в обморок. Чаадаев скучает, но он уже придумал остроту и лишь ждёт удобного момента, чтоб устало её произнести. Раевский злится и беспокоен. Играет желваками. Всё внутри у него клокочет. Несносные люди, несносные времена! Бестужев разглядывает дам. Дамы разглядывают Бестужева: Вера, я тебя уверяю, это же тот самый Марлинский.

 

Наконец, Пушкин.

Пушкин верхом, Пушкина не догнать.

 

Склянка тёмного стекла, спасибо тебе.

Им было проще, жившим тогда, в середине прошлого века: Булату, Натану или, скажем, Эмилю — кажется, кого-то из них звали Эмиль, их всех звали редкими именами. Золотой век они описывали так, словно рисовали тишайшими, плывущими красками: всюду чудился намёк, мелькало что-то белое, бледное за кустами. Обитатели Золотого века, согласно этим описаниям, ненавидели и презирали тиранов и тиранию. Но только нелепые цензоры могли подумать, что речь идёт о тирании и тиранах. Разговор шёл о чём-то другом, более близком, более отвратительном.

 

Если вслушиваться в медленный ток романов о Золотом веке, можно различить журчание тайной речи, понятной только избранным. Булат подмигивал Натану. Натан подмигивал Булату. Остальные просто моргали. Но в итоге многое оставалось будто бы неясным, недоговоренным.

 

Блестящие поручики отправлялись на Кавказ — но что всё-таки они там делали? Да, вели себя рискованно, словно кому-то назло. Но кто в них стрелял, в кого стреляли они? Что это за горцы такие? С какой они горы? С кавказской горы горцы — опасные люди. Михаил Юрьевич, вы бы пригнулись. Не ровен час в Льва Николаевича попадут.

Иногда поручики воевали с турками, но зачем, отчего, с какой целью — снова никто не понимал. Что, в конце концов, им было нужно от турок? Наверное, турки первые начали. Или, скажем, финны — чего они хотели от финнов, эти поручики? Или — от шведов?

 

А если, не приведи Господь, поручик попадал в Польшу и давил, как цветок, очередной польский бунт — об этом вообще не было принято говорить. Поручик наверняка попадал туда случайно. Он не хотел, но ему приказали, на него топали ногами: «А может, тебя, поручик, отправить во глубину сибирских руд?» — кажется, вот так кричали. Авторы жизнеописаний поручиков щедро делились со своими героями мыслями, чаяниями и надеждами. Ведь авторы были искренно убеждены, что мысли, чаяния и надежды у них общие, будто и не прошло полтора века. Иногда даже могли сочинить вместе с ними (а то и за них) стихотворение: какая разница, когда всё так близко.

 

А что — рукой же подать: авторы жизнеописаний родились, когда ещё был жив Андрей Белый, а то и Саша Чёрный. Ахматову и подавно видели своими глазами. А ведь от Ахматовой пол шага до Анненского, и ещё полшага до Тютчева, а вот уже и Пушкин показался. Два-три рукопожатия.

К склянке тёмного стекла свою согретую рукопожатием ладонь прижал: пока тепло её таяло, успел разглядеть линии других рук. А если к ней ухо приложить? Там кто-то смеётся; или плачет; а вот и слова стали разборчивы... Сейчас, в наши дни, одному руку сожмёшь, другому — ничего не чувствуешь: даже от Льва Николаевича не слышны приветы — куда там к Александру Сергеевичу или Гавриле Романовичу дотянуться.

 

Для нас живые, свойские — Маяковский, Есенин, Пастернак: та же смуть, те же страсти, тот же невроз. Не жалею, не зову, не плачу, свеча горела на столе, ведь это кому-нибудь нужно. Они нашими словами говорили, ничем от нас не отличались: дай обниму тебя, Сергей Александрович; дайте лапу вашу сжать, Владимир Владимирович; ах, Борис Леонидович, как же так.

Серебряный век — ещё близкий, Золотой — почти недосягаемый.

 

Для путешествия в Золотой век склянка тёмного стекла нынче уже не подходит. Вертишь её в руках, крутишь, трёшь — тишина. Да и жил ли там кто в ней?! На Золотой век надо долго настраивать разноглазый радиоприёмник, вслушиваться в дальний, как с другой звезды, шип, треск, трепетанье. Вдруг различить прерывающийся голос: «...склоняся на щиты… стоят кругом костров… зажжённых в поле брани… простёр… на арфу… длани...» С кем это? О ком? Кому?

 

Разглядывая Золотой век, приходится наводить в его сторону длинную, как каланча, загибающуюся подзорную трубу. До зуда во лбу всматриваешься в сочетание звёзд, поначалу кажущееся спонтанным, случайным, рассыпанным.

 

...А потом вдруг различаешь анфас, посадку головы, руку. В той руке — пистолет.

Державин невольно зажмурился, ожидая выстрела, но пушка всё равно ударила нежданно; он вздрогнул и тут же раскрыл глаза. Все вокруг закричали: «Атамана… их атамана убили!.. сволочь побежала!»

 

Шишков ехал в повозке вдоль стены, выложенной из заледеневших трупов. Стена не кончалась. Мысленно он прикидывал: вот эта, забыл как, улочка, ведущая к Неве, — она же короче? Нет, точно короче.

 

Давыдов привстал на стременах, выискивая взглядом Наполеона. Он однажды встречался с ним глазами — в день заключения Тильзитского мира. Но то был совсем другой случай, тогда Давыдов и помышлять не мог, что может увидеть его так — будучи на коне, с саблей наголо, во главе отряда головорезов, получивших приказ «С пленными не возиться, детушки мои».

 

Глинка удивлялся сам себе: в детстве его мог до ужасного сердцебиения напугать внезапно налетевший шмель. Теперь, минуя неприятельские позиции, он даже коня пришпоривал без остервенения, жалел — при том, что по Глинке сейчас били даже не ружейным огнём — попасть в скачущего всадника из ружья не так просто, — а картечью.

 

Некоторое время Батюшков думал, что он умер и погребён. И его разрывают, чтобы переложить надёжней, удобней. И землю не роют, а будто бы сносят, стягивают слипшимися тяжёлыми пластами. Наконец, догадался, что лежал под несколькими трупами, заваленный. Когда Батюшкова подняли на руки, он успел увидеть одного из придавивших его: тот лежал на боку со странным лицом — одна половина лица была невозмутима и даже умиротворённа, другая — чудовищно искривлена.

 

Катенин смотрел в спину своему знакомому — в своё время блестящему офицеру, теперь разжалованному в рядовые. Его Катенин когда-то хотел убить на дуэли. Теперь тот, не пугаясь выстрелов, высокий, на голову выше Катенина, побежал вперёд с ружьём наперевес. Катенин подумал: «А может, застрелить его?» — но эта мысль была несерьёзной, злой, усталой. Катенин сплюнул и поднял своих в атаку. Чего лежать-то: холодно, в конце концов...

 

Вяземский вслушивался в грохот сражения и с удивлением думал: а ведь есть люди, которые, в отличие от меня, слыша этот грохот, понимают, из чего и куда стреляют, и для них всё это столь же ясно, как для меня — строение строф и звучание рифм. Но ведь это невозможно: «...этот грохот лишён какой бы то ни было гармонии!..» — и вслушивался снова.

 

«Всё-таки тяжёлая эта пика...» — отстранённо, как не о себе, решил Чаадаев, и в тот же миг отчётливо увидел — хотя, казалось бы, не должен был успеть, — что человек, получивший удар пикой в грудь, был явственно озадачен. Мысль, мелькнувшая в его лице, могла быть прочитана примерно следующим образом: «...о, что же это со мной, отчего больше нет земли под ногами, и почему такой долгий полёт? Такой приятный, и только совсем чуть-чуть неудобный из-за острой тяжести в груди, полёт...» Лошадь Чаадаева пронеслась мимо. Пика стояла горизонтально, как дерево, готовое распуститься. Был март.

 

Артиллеристы Раевского выкатили орудие на дорогу, он побежал в близкий перелесок — помочь выкатить второе, и вдруг увидел вдалеке, на той же дороге, целую толпу неприятелей. Они тоже увидели его. Надо было понять: тащить ли второе орудие, или вернуться к первому. Среди неприятелей виднелось несколько конных. Успеют, нет? «Заряжай!» — закричал он, оглянувшись к своим ребятам. Напугавшись крика, взлетела птица с ветки. Раевский побежал к орудию, чертыхаясь и едва не падая. Было какое-то удивительное и странное чувство, что эта птица и была его голосом… и сейчас его голос улетел. А как он отдаст следующую команду?

 

Продираясь сквозь заросли, Бестужев-Марлинский поймал себя на том, что в который раз точно знает, откуда вот-вот прозвучит выстрел, через сколько шагов он достигнет последнего из отступавших и заколет его ударом штыка, и ещё что слева, на дереве, удобно сидит стрелок. Сейчас стрелок прицелится в Бестужева… и промахнётся. «А следом я выстрелю, и попаду», — не молниеносным ощущением, а раздельными, спокойными словами сообщил себе Бестужев. Прицелился, выстрелил, попал.

 

...И Пушкин, конечно. Пушкин верхом. Пушкина не догнать.

 

У нас возникло тайное ощущение, что всех этих людей никогда не было: потому что кто так может жить — с войны на войну, с дуэли на дуэль. Нет, так не могло быть, всё это — придуманные персонажи какого-нибудь древнего, слепого, полумифического сочинителя поэм: разве в них можно поверить? Сейчас так никто не делает; по крайней мере — из числа пишущих. Тем не менее, они жили — настоящие, истекавшие кровью, болевшие, страдавшие, пугавшиеся раны, плена, гибели. Их мир не был чёрно-белым, выцветшим, осыпающимся. Нет, он тоже имел цвета и краски.

 

Пушкин был светлокожий, с годами русевший волосом всё более. Пока был тёмный — смеялся куда заразительней. Чем больше русел, тем меньше улыбался.

Вяземский не искал карьеры, но она его настигала; дураки обвиняли его в том, что он куплен государем, на то они и дураки — едва ли в России был человек, которому было так мало дела до всей этой суеты.

 

Чаадаев, кажется, в Польше имел дело с проституткой: ушёл, пожав плечами. Это показалось нелепым и бессмысленным — что-то вроде дуэлей, которых, впрочем, он не пугался, как и смерти вообще. Путешествия очень скоро приелись; вино — тем более. По здравом размышлении в конце концов оставались: он сам, Родина, Бог. Тасовать эти карты, только эти карты тасовать.

 

Раевский изменился характером, когда оставил юношескую привычку выпячивать челюсть, что делало его некрасивым. Но перестал выпячивать — и что-то потухло в глазах. Старший его сын ещё помнил отца с таким лицом, словно тот пугает кого-то или играет с кем-то, а младшие — уже нет.

 

Бестужев был ласкун, мать его обожала, могла прижать к себе и гладить по голове, ему нравилось. Такой ласковый, что вообще не должен был бы воевать. Но у Бестужева имелась одна аномалия: он был лишён чувства страха. То, что другие преодолевали, он проходил сквозь. Потом уже, болея всем подряд, Бестужев закусывал руку от желудочных болей и рычал: к чёрту бы это всё, к чёрту, — совсем не страшно, но ужасно колет в животе.

 

У Катенина сложилось так: он куда больше думал о культуре, о театре, о поэзии, чем о себе. Но мир настолько не отвечал ему взаимностью, что о чём бы он ни говорил — всегда получалось, что о себе, о своём раздражении. Это многим не нравилось, но не Пушкину. Пушкин всё понимал в Катенине. На свете так и не родился человек, который мог бы оценить Катенина в той же мере, как Пушкин.

 

Батюшков боялся спать и, когда просыпался, ещё не открыв глаза, проверял состояние своего рассудка, называя предметы, стоящие в комнате, и вспоминая их местоположение. Всё время забывал один подсвечник, в самом углу, совершенно там не нужный.

 

Глинка всерьёз считал, что сны его столь же полноценны, как реальность. Нет, с какого-то дня они стали даже более полноценны. Он написал о них больше, чем о тюрьме.

Давыдов был на редкость здравомыслящий человек — один из самых здравомыслящих и спокойных людей в русской литературе. Денис Васильевич и стихи писал редко в силу своего умственного здоровья: зачем? ну, будет ещё один стишок — я же в позапрошлом году написал два, куда столько... Сейчас бы в атаку, конную, нежданную — вот забава была бы по душе.

 

Шишкову смертоубийство казалось чудовищным и невозможным; куда лучше есть себе конфеты, или, к примеру, изюм. Но Отечество? Отечество казалось ему живым до такой степени, что хотелось напоить его горячим молоком, укутать, спрятать. Чувство к матери, которую так редко видел и так видеть хотел, наложилось на чувство патриотическое.

 

А Державин? Державин к себе относился хорошо, потому что знал себе цену. Погибнуть на войне — это было с его точки зрения неразумным расходом человеческого материала. В какой-то момент — наверное, это ещё в Преображенском полку было — он с удивлением обратил внимание, что все люди вокруг него — глупей его. Не то чтоб они вообще глупы, но их мотивации и поступки чаще всего предсказуемы. Это его удивило, но не очень сильно: быстро привык. Он не был амбициозен. Просто знал, что достоин очень многого.

Державин не был из тех, кто искренне верит, что говорит с Богами. Он был первым в противоположном смысле: осознавшим немыслимую огромность расстояния до Бога. Однако надежды загнать это расстояние в строку не оставлял. Ещё он оказался одним из первых в нашей поэзии, кто точно знал вес, цену русских слов и, кажется, даже их цвет. Это были не просто слова с их значениями — в их звучании таилась незримая сила, их неожиданные сочетания высекали искры. Державин строил речь и вёл её, заставляя вверенные ему слова громыхать, вскрикивать, издавать писк, маршировать, петь хором, размахивать знамёнами. По сути своей Державин не был военным, но смысл войны понимал на уровне не только политическом, но и музыкальном.

...Ещё он с годами стал прижимист, полюбил говорить о себе, своих достоинствах. Так и слушал бы, как его хвалят, так и слушал бы.

 

Все они, все были просто людьми. Можно набраться смелости и позвать их в гости.

 

Державин топает в прихожей, сбивая снег. Шишков подъехал к соседнему кварталу и решил оттуда пройтись пешком. Давыдов видит шампанское и чувствует себя отлично. Глинка всем рад. Батюшков уже хочет уйти. Катенин вообще не придёт, пока здесь Вяземский. Вяземский никак не решит, чего в нём больше: раздражения на Давыдова или любви к этому невозможному, светлому, бесстрашному человеку. Чаадаев сказался больным. Раевский далеко, но прислал подробное письмо. Бестужев ещё дальше, но тоже пишет.

Наконец, Пушкин.

Скоро явится Пушкин.






Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных пользователей

Copyright © 2017 Усадьба Урсы