Перейти к содержанию

От наук уставший школьник

Пользователи
  • Публикаций

    4 112
  • Зарегистрирован

  • Посещение

Информация о От наук уставший школьник

  • Звание
    Алекс или Юстас - уже и не помню

Информация

  • Пол
    Не определился
  • Проживает
    Русская равнина

Посетители профиля

22 626 просмотров профиля
  1. После выборов на украине, если результат не устроит, будет признание. Или раньше, если укра рыпнется.
  2. Столик для изгоев: Об особенностях американского общественного мнения https://russian.rt.com/opinion/571990-simonyan-amerika-obschestvennoe-mnenie 9 ноября 2018, 19:39 Маргарита Симоньян Главный редактор телеканала RT и МИА «Россия сегодня» Американское общественное мнение — это слепой и безжалостный каток для укладки асфальта, который сминает в пыль всё, что не катится с ним в одном направлении и с одинаковой скоростью. И однажды меня угораздило стать маленьким винтиком в этом катке. Мне было 15. До сих пор стыдно. Поскольку все истории здесь совершенно реальны, некоторую часть имён и родственных связей я изменю. В 1995-м на деньги американских налогоплательщиков, за что большое им человеческое спасибо, я приехала учиться в хорошенькую и улыбчивую деревушку на берегу озера Ньюфаунд, утыканную свежебелёными протестантскими церковками. — В озере сертифицированная питьевая вода, — сообщили мне мои новые американские «родители». Озеро было как будто дословно вынуто из набоковского Рамздэля — я подозреваю, что действие «Лолиты» начинается где-то в этих краях. Вообще много чего в этих краях будто дословно вынуто из «Лолиты», но сегодня речь не об этом. Волшебное озеро было укрыто холмистым пахучим лесом вечнозелёной канадской тсуги. За камешками семейного пляжа ютился летний домик моих родителей — с седой сосновой щепой вместо крыши. Несколько километров дорожных знаков «Осторожно, лоси», и за ними основной дом — трёхэтажный, с запахом пыльных саше, со скрипучей лестницей, с библиотекой маленьких фотографий собачек и внучек; встроенные клозеты, большой холодильник с пастью льдогенератора; в столовой, открытой только по праздникам, — скатерть с рождественскими омелами, веранда с диваном-качалкой, на деревянных окошках — поилочки для колибри, на заднем дворе — оленья кормушка, куда оглушительно снежной зимой наведывался медведь. Семье принадлежал сам дом, не тронутый грибниками богатый лес вокруг дома — с ондатрами, дикой индейкой и тем самым вечно голодным медведем, и безлюдная дорога сквозь лес к этому дому. Мы жили там вчетвером: я, мой новый папа, новая мама и их пожилой сенбернар. Настоящих маму и папу я слышала только раз в месяц пять минут международным звонком — чаще они не могли себе позволить, а времена были доинтернетные. — Это и есть вся твоя одежда? — спросили меня родители, изучив чемодан с одним цветастым сарафаном, одним чёрным платьем, которое я носила в своей краснодарской школе, парой мужских свитеров и рубашек, которые я надевала поверх этого платья — мне казалось, что так я выгляжу курто- и круто-кобейново. Полное отсутствие джинсов и футболок возмутило моих новых родителей даже больше, чем яичница с помидорами, которую я им пожарила в первый день. В моей краснодарской школе джинсы были запрещены, а покупать что-то, в чём нельзя ходить в школу, никому даже в голову не приходило. — Надо купить тебе джинсы и футболки. И ты должна менять их каждый день. Иначе ты станешь изгоем и твои одноклассники будут тебя презирать. В краснодарской спецшколе я отучилась восемь лет, а тут пошла сразу в последний, 12-й класс — и все мои одноклассники были сильно старше меня. Была редкой, классической красоты двадцатилетняя второгодница Саманта Смит, которая, безусловно, ни разу не слышала про ту самую Саманту Смит. Вот кто действительно одевался куртокобейново! Однажды на моих глазах за все 50 минут стади-холла с учебником и калькулятором Сэмми не справилась с примером 16 - 2 х 5. Она не была отстающей в медицинском смысле этого слова. Просто ей это было не нужно. Я учила её базовой математике и истории американских президентов, а она меня — курить траву и слушать The presidents of the United States of America. Был черноволосый Эрон, который раз в квартал на уроках демонстрировал новый пирсинг своего члена, сделанный в честь очередной любимой. Худенькая незаметная Стейси жила в своём трёпаном автомобиле — пьющие родители выгнали её из дома. Она работала и ужинала в Макдональдсе, а мылась и завтракала в школе. Однажды Стейси пропала на пару недель, вернулась ещё худее, с ещё более лихорадочными глазами и перед уроком восторженно рассказала, что в город заехал новый наркотик с красивым названием crystal meth (за пару десятилетий до «Брейкинг бэд») и это гораздо круче вашего старомодного ЛСД и прочих младенческих радостей, которыми вы тут гоняете динозавриков на вечеринах. — В этой жизни можно надеяться только на одно, — говорила Стейси. — Что ты не переживёшь своё двадцатипятилетие. Моя подруга, белозубая хоккеистка Эйми, наоборот, ненавидела алкоголь и наркотики и всех, кто их потребляет. Травка не в счёт, потому что травку, к моему любопытству, не считали наркотиком даже родители и учителя. Старшую и любимую сестру Эйми вынули из петли, после того как покончил с собой сестрин бойфренд. За несколько дней до этого в машину, где ехала вся его семья, лоб в лоб в'ехал пьяный обдолбанный грузовик. Погибли все, кроме трёхлетней сестры. Когда через пару дней бойфренду позвонили из клиники и сказали, что сестра тоже не справилась, он добровольно ушёл вслед за ними. У весёлой блондинки Ребекки была зависимость от кока-колы. Об этом официально знали учителя и отпускали её на уроках купить в автомате ещё пару баночек. Были два таких же, как я, школьника по обмену — Ярно из Финляндии и Вал из Швейцарии, отличные парни, Вал весь год пророманил с красавицей-второгодницей Сэм, а финн потом стал известным в своей стране математиком. Одного из нас поселили в семью, где папаша в детстве стал жертвой многолетнего хрестоматийного насилия из типичных американских сводок: родители держали их с кучей сестёр и братьев в подвале, били и заставляли совокупляться — и папа, и мама. Отличница Кристен, девственница из пасторской протестантской семьи, — её младший, больной редчайшим недугом брат однажды вполне однозначно намекнул мне, что кто-то из мужчин их неистово верующей семьи пристаёт к маленьким девочкам. Кристен очень сердилась на брата за то, что он вынес это из дома. Вообще такой психоневрологической концентрации в одной геоточке солнечнозайчиковой хорошенькости, мирной и сытой стабильности и одновременно того, что называется непереводимым американским messed up, — изломанности, трагедии, повседневной привычности самых тошнотных пунктов криминальной энциклопедии: педофилии, инцеста, подросткового материнства, суицидальности развлечений — я не встречала ни до ни после, хотя выросла в бандитском и наркоманском армянском гетто и повзрослела сквозь омово-птючевый Краснодар конца девяностых с его велосипедными трипами на Казантип и унитазами бывшего ДК ЖД, забитыми шприцами после ежесубботнего рейва с ночными показами Альмодовара. В школах моего «историко-культурного» (как написано в «Википедии») штата учителям было законодательно запрещено обсуждать с учениками гомосексуализм, эвтаназию и почему-то ядерное оружие. Одноэтажная Америка ещё посещала по воскресеньям свои свежебелёные протестантские храмики, но была уже смущена Голливудом и телевидением, которые мягко, но жёстко вводили в каждую громкую премьеру обязательную симпатичную лесбиянку, или ранимого гея, или хотя бы полдиалога о геях и лесбиянках и отливали в граните правильные слова для называния этих меньшинств, отправляя в маргинальный утиль «гомосека» и прочее неприятное. Воскресная свежебелёная Америка — потомки мэйфлауэрских пуритан — не понимала пока, как к этому относиться. А раз не понимала, то запретила рассказывать детям. Мои новые одноклассники были приветливы и любопытны: — У вас другой алфавит? Как это? Разве бывают другие алфавиты? — А у вас в России есть собаки? — А телевизоры есть? Самым приветливым был высокий, прыщавый и пухловатый парень в чёрной рубашке и чёрных штанах, на класс младше, но на пару лет старше меня — Джон Маккью. Он одним из первых подошёл ко мне на парковке, где я выгружалась из жёлтенького автобуса, чувствуя себя маленьким Форрестом из заключительных кадров любимого фильма. — Привет, ты откуда? Мне нравятся твои волосы. Я не удивилась, потому что уже усвоила трогательный и отчётливо американский обычай говорить первому встречному: I love your shoes или I love your hair color — такой же эндемичный, как у нас попросить у первого встречного сигарету. Увидев, что я разговариваю с Джоном, и дождавшись, пока разговор закончится, ко мне подошла незнакомая школьница. — Я вижу, ты новенькая. Послушай, это Джон Маккью. С ним никто не общается. И ты не должна. Иначе и с тобой никто не будет общаться. — Почему? — Потому что он изгой. Нельзя общаться с изгоем, потому что тогда ты сама станешь изгоем. Разве это непонятно? — Почему он изгой? — Он всё время ходит в чёрном. Каждый день в одном и том же. — Только поэтому? — Нет, не только. Хотя это главное. Но ещё в прошлом году Сюзан Новински всем рассказала, что он её чуть не изнасиловал у себя в машине, когда подвозил домой. — А почему его не посадили? — Да фиг его знает. — И где теперь эта Сьюзан? — Вон, у локеров, которая громко смеётся. После уроков, когда я спешила не пропустить свой жёлтый автобус, Джон подошёл ко мне снова. — Тебя подвезти? — Почему нет, — ответила я. После того как в моих краснодарских восьмидесятых у нас на диване умирал от передоза черняшки сосед дядя Хачик — прямо под звуки обысков из соседней халупы, — сонные американские одноклассники, каждый день меняющие футболки, (даже с вероятным, хотя сомнительным, неудавшимся изнасилованием в анамнезе) мне казались не опаснее колорадских жуков в дедушкином огороде. Всю дорогу мы с Джоном Маккью проболтали. Оказалось, мы читаем похожие, хотя разные, книжки и слушаем похожую, хотя разную, музыку, и от этой похожести, хотя разности, было ещё интереснее. Джон поставил мне Nine Inch Nails, я ему — My Dying Bride. Джон пригласил меня на свидание, я отказалась, честно сказав, что дома, в России, меня ждёт бойфренд. Джон спросил, можем ли мы тогда просто дружить, я сказала — конечно. К порогу моего оленьего дома мы, как бывает только в юности, уже стали лучшими друзьями форева. На следующий день мы с Джоном весело щебетали в школьной столовой. Тут надо добавить, что есть такое американская школьная столовая. Это жестокий и скорый на приговор зал суда, где ты, новенький, дрожащими пальцами водружая себе на поднос кусок толстой пиццы, ждёшь, позовут ли тебя за «популярный» стол, где гогочут напичканные медовой индейкой популярные детки и модный Эрон, разжевав в разноцветную кашу свой завтрак, вываливает изо рта язык с плотным месивом этой каши, и стол трясётся от хохота, оценив эту классическую американскую школьную шутку. Если туда тебя не позвали, то позовут ли тебя за любой другой столик, позовёт ли тебя хоть один человек пообедать с ним рядом? Потому что иначе ты будешь обедать один. А большего унижения, чем обедать одному в американской школьной столовой под исполненные весёлого презрения взгляды твоих одноклассников, не существует. Я отошла за подносом, и ко мне подлетела моя подруга, добрая Эйми. — Ты что делаешь?! — зашипела она на меня. — С ума сошла — разговаривать с Маккью! Хочешь за столики для изгоев? Я быстро бросила взгляд в дальний от окна, тоскливый угол столовой, где сидели за одинокими столиками те, кого никто не позвал обедать, — Джон был не единственным в школе изгоем. Жалкие, над своей жалкой пиццей, с жалким своим утешением когда-нибудь повторить Колумбину. И я ушла вместе с Эйми за её популярный столик, оставив Джона наедине со своим подносом в этой ненавидящей его очереди. И весь год больше в школе к нему не подходила. Вместо этого вечерами, когда я не моталась по округе с популярными детками, мы с Джоном болтали по телефону под справедливое ворчание моих в целом милых родителей: — Мэгги, ты опять линию заняла на три часа? Иногда, тёмными вечерами, мы ездили с ним в дальний кинотеатр или просто кататься, никем не замеченные, в его машине, и он, уважая моё решение хранить верность заокеанскому бойфренду, ни разу не попытался меня даже поцеловать. А в школе я с ним не здоровалась. Проходя мимо, Джон со снисходительным пониманием улыбался моей слабости и моему страху. Он умный был парень, Джон Маккью. В конце года он сделал отчаянную попытку пригласить меня хотя бы на пром — американский аналог нашего выпускного, только гораздо более регламентированный неписаными, но железобетонными правилами: прийти на пром можно, только если у тебя есть пара; кавалер должен быть в смокинге, девушка — в вечернем платье и «корсаже» — нацепленном на предплечье цветке, который ей обязательно должен вручить кавалер, когда приедет её забирать. Пром — это время сладкой надежды для всех закутков по аренде ношеных смокингов и цветочных лавок страны. Понятно, что никакой пары у Джона не было. Но и на пром я с ним не пошла, а пошла с каким-то вечно обдолбанным красивым взрослым ямайцем, которого видела второй и последний раз в жизни. Ямаец заехал за мной полупьяным и не подарил мне корсаж — даже не знаю, с чем сравнить ту неловкость, которую я испытала, когда корсаж мне купил папаша, бросив испепеляющий взгляд на моего кавалера. Пока мы с ямайцем плясали на проме под неизбывную YMCA, Джон заехал ко мне домой и оставил перед редко использующейся задней дверью банальный, но трогательный букет красных роз, которые были ему совершенно не по карману. Оставил его перед задней, а не перед главной дверью. Вдруг я не хочу, чтобы букет увидели родители или вхожие в дом друзья. Это было последней каплей. Стыд разметал мои девичьи ночи в бессонные клочья. В голове, отвыкшей от русских песен, вдруг заела незабвенная майковская «Ты дрянь». Через неделю должна была состояться моя прощальная вечеринка. Туда придут Вал и Ярно, и Эйми, и Сэм, и Эрон с проколотым членом и все, с кем я провела этот, похожий на модный в то время фильм «Детки», американский год. И я предложила Джону тоже прийти. — Ты уверена? — спросил он меня. — Да, мне всё равно. Я же уезжаю. А в русской школе у нас нет столиков для изгоев. Как, впрочем, и пиццы, — не без гордости ответила я. Одноэтажная Америка к тому времени уже успела вызвать у меня атопический дерматит. Джон на мою вечеринку милосердно опоздал. Собственно, как он пришёл — так она и закончилась. Одноклассники не оценили, когда я взяла микрофон караоке и на всю веранду объявила: — А это мой друг, Джон Маккью. Я весь год с ним дружила, просто боялась сказать. Популярные детки быстро ретировались, и никого из них я с тех пор ни разу не видела. Впрочем, в моих мыслях, слегка размытых бадвайзером из металлической банки и всем, что в Америке не считалось наркотиками, уже стоял в аэропорту в своей тусклой замшевой секонд-хэндовской куртке с мною связанными фенечками на запястье мой долговязый первый бойфренд и мама жарила в кляре огромного сома, выловленного отцом из моей пахнущей тиной Кубани. И тут, прощаясь, Джон произнес: — Я всё узнал про твою визу. Твоя виза не позволяет тебе остаться в Америке даже до конца лета. Но я знаю, как это исправить. Выходи за меня замуж! Фиктивно, я ничего не прошу, просто выходи, чтобы остаться! От неожиданности металлический бад пошёл у меня ноздрями. — А кто тебе сказал, Джон Маккью, что я хочу здесь остаться? Я совершенно не хочу здесь остаться и страшно счастлива, что уезжаю. И тут Джон — американский изгой, но всё-таки американец — первый раз в жизни меня не понял. Разве может кто-то не хотеть остаться в Америке? Недоумённо пожав плечами, Джон вручил мне маленького выточенного из кварца слоника. — Потому что слоны никогда не забывают. Слоника я потеряла потом в многочисленных переездах. Но ничего не забыла, Джон. Где бы ты ни был, прими моё запоздалое sorry. Вода в синем, под кружевными тучками озере Ньюфаунд так и осталась питьевой — даже после того, как следующим летом в него упал прогулочный вертолёт с пассажирами, но с каким облегчением я уехала из хорошенького и улыбчивого, как свежебелёная протестантская церковь, Бристоля в свой пропахший ни разу не мывшимся мусоропроводом спальный район в Краснодаре, куда мы к тому времени переехали из наркоманского гетто. Я полюбила Америку. И до сих пор люблю блистательную фантасмагорию её географии: от заснеженных маяков, китов и диких шиповников Мэна, томных сосновых озёр и багровых октябрьских холмов Новой Англии до колониальных мостиков маргаретмитчелловской Саванны и тропических джунглей пригородных флоридских дорог, кишащих реальными крокодилами; песчаные пляжи Кейп-Кода, где уживаются чопорные газоны респектабельного Мартас Вин'ярда с разбитными ЛГБТ-шными карнавалами Провинстауна, совсем европейские пристаньки Аннаполиса и Александрии, потный Нью-Йорк; разрывающую нутро бессмертную американскую музыку, искупившую это бессмертие сотнями преждевременных жертв от Моррисона до того же Кобейна; тысячи её неподражаемых забегаловок, где растрёпанный шеф, он же менеджер, он же владелец, он же муж единственной официантки, с пяти утра до полуночи штампует свои незабвенные рёбрышки барбекю, чаудеры и крабкейки; юмор и драму её кинематографа; честность, живость и стройность её литературы: фолкнеровы инверсии, сэлинджеровы рефлексии, пустынного человека Стивена Крейна и супермаркетные лабиринты Алена Гинзберга, африканский надрыв Элис Уокер и семейные страсти Джоди Пиколт, и над всеми разлитое сладкозвучное причитание Эдгара По; и, безусловно, я полюбила лучших её людей — добрых, умных, самоуверенных и бесстрашных, таких как мой друг Джон Маккью. Но даже если бы я так кровоточиво не скучала по Родине, если бы я не захлебывалась ночными соплями тоски по родной речи, по кухонным посиделкам с разговорами о чём-то всем одинаково ясном и интересном, по ощущению принадлежности себя и всех окружающих к одному историческому, и культурному, и почти даже биологическому виду, даже если бы я не оказалась, к собственному удивлению, такой пропащей, как теперь бы сказали, ватницей, я не смогла бы жить в этом бёрджессово-кубриковском кошмаре, где с каждым годом скуднее иммунитет к массовой истерии, к вирусу диктатуры толпы, к страсти всем стадом до смерти побивать камнями первого, на кого покажут даже не вожаки, а просто любой другой из этого стада. И, да, это вовсе не так безобидно, как колорадские жуки в дедушкином огороде. Америка — она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная — чаще всего безотчётно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюблённая и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.
  3. В Донбассе отторжение украинства поболее, чем в Крыму есть. Люди на линии фронта и видят "украинский мир" каждый день.
  4. Австрию решили вернуть в общее стойло, ибо некуй свадьбы всякие и газопроводы разные праздновать
  5. У дяди Сэма https://russian.rt.com/opinion/571535-limonov-vybory-ssha-tramp 2018-11-08 14:21 Эдуард Лимонов Писатель, публицист. «Выборы! Выборы! Наконец-то прибыли!» Я, когда там жил в 70-е годы прошлого века, в штате Нью-Йорк, их особо и не замечал. Новый спектакль на Бродвее, какой-нибудь «Дракула» (по правде говоря, блестящий, с отличными вышколенными актёрами), занимал моё воображение и больше, и дольше. А выборы пролетали и проходили мимо фактически незамеченными. Впрочем, имело значение, по-видимому, и то, что гражданства у меня не было. Оказывается, имеют значение. Вот они прошли, так называемые промежуточные. Хотя и во всей палате представителей (собственно и именуемой конгрессом), но не во всём сенате, только 35 сенаторов из ста переизбраны, но весь контингент западных и российских журналистов остался вчера взволнованным и остаётся взволнованным и сегодня. Американская политика страшно старомодна. Когда она начиналась, господа политиканы Нового Света ещё носили парики и камзолы и содрали свою сложную систему с политической системы Великобритании: виги и тори, сияя ляжками в обтягивающих рейтузах, делали её, потом перегрузились в двубортные грузовики костюмов. Но система осталась та же. Помните об этом, пытаясь понять, что там шестого произошло: система их старомодная и неуклюжая и даёт сбои. Пока всё приблизительно, достаточно неясно — хотя и виги, и тори, то есть и демократы, и республиканцы кричат о своей победе, каждая сторона. «Завтра в Америке настанет новый день», — ликующе возгласила лидер демократов Нэнси Пелоси, у неё такое же личико молодящейся Бабы-яги, как, к примеру, у Терезы Мэй. Трамп в свойственной ему манере — стиль его обычно насыщен суперлативами — поблагодарил соотечественников за «превосходный день». А что там на самом деле случилось? Если вы не западный журналист и не российский либерал, то всё более или менее осталось на своих местах, плюс выборы набросили на американскую политическую систему ещё такой флёр неопределённости. Должны были быть переизбраны все 435 членов палаты представителей. На сегодняшний день известно, что демократы получили 219 мест. У республиканцев 193 места под задницами, но, оказывается, ещё с 23 местами не определились. Хотя демократы кричат о своей победе, и негалантный в остальных случаях Трамп уже поздравил мадам Пелоси с победой. Нам эта поспешность непонятна, но им там виднее. Должны были быть переизбраны 35 из 100 сенаторов. Республиканцы уже получили 51 место (с теми, кто не переизбирался вместе) в сенате. У демократов 43 места в сенате, два места достались независимым, неизвестна пока судьба ещё четырёх мест. Должны были быть переизбраны 39 губернаторов штатов и территорий. Вроде бы республиканцы удерживают большинство губернаторских постов. На выборах 6 ноября демократы пока получили, однако, 11 губернаторских кресел, а республиканцы победили в шести штатах. Так что мало что понятно на самом деле. У них есть ещё всякие детали: так, например, шесть членов палаты представителей — от дистрикта Колумбия, от Пуэрто-Рико и ещё нескольких территорий — являются конгрессменами без права голоса. Однако всё же имеют влияние на результаты. Что-то вроде министров без портфеля. «Нет, но да». Я же повторяю: устарелая система. Впрочем, курс евро вырос после выборов в США, а курс доллара снизился. И это всем понятный результат. Ещё я понял из всего этого американского борделя морщинистых кощеев и бодрых толстяков, что сенат контролирует государственные назначения, а палата представителей формулирует новые американские законы. Всем всё понятно? Для вас распутывал и пытался понять.
  6. Некоторые хиви тоже были с оружием. В соответствии с директивой, подписанной начальником Генерального штаба германских сухопутных войск Ф. Гальдером 16 августа 1942 года, все подразделения и части, сформированные из советских граждан, стали называться «восточными войсками», а их военнослужащие — добровольцами. В директиве различались четыре группы «хиви»: советские военнопленные и представители местного гражданского населения, служившие в германских строевых и тыловых частях; полицейские команды (шутцманншафтен — Schutzmannschaften) — вспомогательная полиция немецкого военного и гражданского управления на оккупированной территории; охранные части (зихерунгсфербенде — Sicherungsverbände) — части и подразделения, предназначенные для борьбы с партизанами и охраны объектов тыла; боевые части (кампффербенде — Kampfverbände) — формирования, которые должны были вести боевые действия на фронте/ https://ru.wikipedia.org/wiki/Хиви
  7. А Вы уверены, что он был ХИВИ? Хиви получали не доп. паёк, а полный паёк немецкого солдата. За доппаёк он мог быть просто в рабочей команде, как очень многие заключённые концлагерей. Во Францию боевые хиви (кампффербенде — Kampfverbände) были переброшены только в 1943 году и были использованы немцами в битве за Нормандию. "За время боев в Нормандии и последующих боевых действий на Западном фронте немало добровольцев попало в плен, а некоторые части сдавались без боя и в полном составе. По сообщению британской разведки от 17 июня 1944 г., около 10 процентов среди захваченных и отправленных в Англию пленных составляли советские граждане. Американцы и англичане были немало удивлены, столкнувшись на поле боя с русскими солдатами, сражавшимися на немецкой стороне. Желая привлечь на свою сторону больше перебежчиков, союзники прибегли к пропагандистскому воздействию с помощью громкоговорителей и листовок на русском языке. Они призывали солдат восточных частей переходить на сторону англо-американских войск, обещая всем, кто это сделает скорейшую репатриацию в СССР. Само собой разумеется, такая пропаганда была использована в своих интересах немцами, которые напоминали добровольцам, что в случае сдачи в плен они будут выданы Сталину. После этого многие из них убеждали себя в том, что единственным выходом для них остается борьба до последнего патрона, а союзники, в свою очередь, стали воспринимать одетых в форму Вермахта русских как гитлеровских наемников и предателей общего дела борьбы с нацизмом, не заслуживающих никакого снисхождения, подобно солдатам войск СС. По свидетельствам очевидцев, расстрелы пленных добровольцев на Западном фронте были таким же обычным явлением, как и на Восточном." http://paris1814.com/ost-battalion
  8. А с какого бодуна решили, что это монета? Какой-то жетончик, даже на памятную медальку не тянет.
  9. Трамп обещает покончить с почвой https://russian.rt.com/opinion/569393-sokolov-tramp-iniciativa-pravo-pochvy-otmena 31 октября 2018, 22:47 Максим Соколов Родился в 1959 году. Известный российский публицист, писатель и телеведущий, автор книг «Поэтические воззрения россиян на историю», «Чуден Рейн при тихой погоде», «Удовольствие быть сиротой». Принято различать два способа филиации, то есть приобретения гражданства по факту рождения. В основе первого лежит право крови (jus sanguinis) — дитя становится гражданином, если его родители (или один из них) имеют гражданство данной страны. В основе второго — право почвы (jus soli), при котором гражданство даётся по самому факту рождения на территории страны. Президент США Дональд Трамп решил это дело поломать, сочтя, что право почвы сделалось источником злоупотреблений и разврата. Он заявил: «Мы — единственная страна в мире, куда человек приезжает, рожает ребёнка, и этот ребёнок автоматически становится гражданином со всеми соответствующими привилегиями. Это смешно, просто смешно. И должно прекратиться». Причём на вопрос, легко ли это будет сделать, — Конституция, Верховный суд, конгресс, то да сё — Трамп отвечал, что нет проблем. «Мне всегда говорили, что для этого нужно будет внести поправки в Конституцию. И знаете что? Не нужно». С его точки зрения, достаточно издать президентский указ, и этот указ уже находится в разработке. К тому же это не его сугубо личная фантазия — он сообщил, что эта идея уже обсуждалась с советниками. Если говорить о чисто юридической стороне дела, то, возможно, оптимизм президента является преждевременным. Принятая 9 июля 1868 года 14-я поправка к Конституции США гласит: «Все лица, родившиеся или натурализованные в Соединённых Штатах и подчинённые юрисдикции оных, являются гражданами Соединённых Штатов и штата, в котором они проживают». Что рассматривается как однозначное утверждение права почвы. Соответственно, чтобы упразднить право почвы, надо отменять 14-ю поправку к Конституции, что достаточно хлопотно. Возможно, Трамп рассчитывает, что с нынешним обновлённым составом Верховного суда прокатит и президентский указ. Правда, человек предполагает, а бог располагает. Возможно и другое: президент не вдаётся так глубоко в юридические тонкости, но помнит, что 6 ноября — выборы в конгресс, и полагает, что за неделю до мероприятия, от которого так много зависит, в том числе и в личной судьбе Трампа, надо вбросить что-нибудь мощное и по-доброму. Обещание упразднить право почвы вполне такому требованию соответствует. Во всяком случае, часть электората вполне поддержит такое начинание. Автохтонам из глубинки совсем не нравится тот порядок, при котором оплачиваемые их налогами блага (общественные фонды потребления, как говорили в СССР) достаются людям, единственная заслуга которых перед Америкой заключается в том, что они сумели родиться на её территории. Сообщения о развивающемся «бэби-туризме» — отрасли, переживающей бум благодаря растущему среднему и высшему классу в России и Китае, — тоже не располагают американских трудящихся к новоявленным почвенникам. Умонастроение «у них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает» может иметь большую силу даже в США. С другой стороны, право почвы имеет в США давнюю историю, от которой просто так не отмахнуться. Американская Конституция вообще богата пережитками, восходящими к прошлым векам. Вспомним хотя бы непрямые выборы президента (в XVIII веке при тогдашних средствах по-другому бы и не получилось) или печально знаменитую Вторую поправку насчёт права на оружие. В ситуации фронтира, когда государства считай что и не было, право на свободное ношение оружия (и кстати, суд Линча) было условием выживания. Так же жили и казаки. Но фронтира давно нет, а пережиток в виде Второй поправки остался. Что порождает много проблем, причём абсолютно нерешаемых. То же и с правом почвы. До относительно недавнего времени (не говоря уже о XVIII—XIX веках) Америка находилась географически чёрт знает где, и человек, пересекший океан, оставался там навсегда. Уехать обратно — страшно трудно и страшно дорого. Поэтому ребёнок, родившийся на территории США, никуда из США не девался, разве что на тот свет. Что делать с ним? Или в рабство (тоже имело место), или в граждане США. С отменой рабства — только в граждане. О «бэби-туризме» в те стародавние времена по естественно-географическим причинам ничего не слышали. Сейчас всё иное, но традиция — душа держав. В том числе и традиция права почвы. Так что президентским указом дело вряд ли решится. Кстати, не хочет ли Трамп простым указом отменить и Вторую поправку? Ведь тоже явный пережиток.
  10. Написание названия страны Россия с маленькой буквы (причём сразу в 2-х постах на ветке) явный признак хохложопочника. Так они выражают всё отпущенное природой презрение к соответствующему объекту.
  11. Опасный паспорт: О русофобской политике Киева https://russian.rt.com/opinion/569362-babickiy-ukraina-rossiya-pasporta-grazhdanstvo 31 октября 2018, 21:02 Андрей Бабицкий Бывший научный сотрудник киевского Института электросварки имени Патона, ныне подвизающийся в роли министра иностранных дел Украины, Павел Климкин, общаясь со студентами во Львове, темпераментно призвал сограждан сдавать российские паспорта, коль скоро они являются обладателями таковых. Резоны, которые привёл оратор, хорошо известны: Россия — «агрессор и оккупант», а следовательно, любой, кто незаконно получил её гражданство, может рассматриваться как изменник или пособник врага. Бескомпромиссный тон Климкина ясно даёт понять, какое раздражение испытывает господин министр при мысли о том, что некоторые украинцы настолько инфантильны, что не понимают: российский документ — это как позорное клеймо на репутации, знак тайной сделки, которую человек заключил с собственной совестью. Собственно, вот что было сказано: «Это должно быть жёстко запрещено. Об этом не может быть никакой реальной дискуссии. Те, кто имеет российские паспорта, пусть их сдают — иначе мы будем их вылавливать, понятно, каким-то разумным образом». Что касается угрозы «вылавливать», но «разумным образом», то поспешу огорчить тех, кто верит в наличие разума на Украине. Начиная с «майдана» в стране ничего не происходит «разумным образом» — всё делается как раз вопреки здравому и просто обычному житейскому смыслу. Двойное гражданство в стране запрещено, хотя в законодательстве отсутствует прописанная для нарушителей мера наказания. Чем воспользовалась сотня тысяч украинских венгров, которые получили венгерские паспорта и спокойно ими пользуются. Они очень облегчают трудоустройство в странах ЕС. Кстати, венграм Климкин разрешил нарушать запрет на двойное гражданство и даже пообещал инициировать пересмотр данной нормы в Конституции. Инфицированными предательством и сепаратизмом глава внешнеполитического ведомства Украины считает только российские паспорта, обладатели которых, по его словам, должны поражаться в гражданских правах: «Ты не можешь быть президентом, министром, депутатом Верховной рады, не можешь командовать войсками». Статистические данные о том, какое количество украинских граждан имеют в довесок к национальному ещё и российское гражданство, отсутствуют по понятным причинам. Сами счастливцы едва ли будут ставить кого-либо в известность о том, что им удалось разжиться главным российским документом. Для украинцев, регулярно выбирающихся на заработки в Россию, паспорт с двуглавым орлом — это настоящее спасение. Не надо оформлять патент, продлевать каждые три месяца срок пребывания в России, отстаивая километровые очереди в территориальных отделах управления по вопросам миграции. Поэтому я предполагаю, что из двух миллионов украинских гастарбайтеров, которые регулярно приезжают в Россию уже в течение двадцати с лишним лет, какому-то количеству удалось получить заветное гражданство. И число таких любимцев фортуны может оказаться на удивление немаленьким — с учётом того, что в 90-е годы прошлого века соискатель паспорта России не сталкивался с какими-либо непреодолимыми трудностями. В то лихое время несложно было просто прикупить документ — и стоило это не так чтобы очень дорого. Я сильно сомневаюсь, что означенная категория заробитчан откликнется на призыв Климкина. Они привыкли пользоваться теми преимуществами, которые им даёт заветная красная книжица в кармане. И благополучие родных, кусок хлеба, который власть им дать не в состоянии, для них куда важнее абстрактных соображений о необходимости блюсти честь патриота Украины. Скорее всего, эти несчастные люди угрозу «вылавливать» воспримут как ещё один шаг руководства страны к полной и окончательной победе режима над населением, условия жизни которого Киев последовательно и изобретательно ухудшает. Чтобы их не «отловили» со всеми вытекающими из этого малоприятного мероприятия последствиями, обладатели двойного гражданства, я думаю, предпочтут навсегда покинуть неласковые просторы родины и окончательно обосноваться в России. Депопуляция Украины и без того напоминает неконтролируемый сход горной лавины, так Климкин, видимо, решил придать этому процессу дополнительное ускорение. Отдельная тема — это россияне, получившие украинское гражданство. Есть такой журналист Аркадий Бабченко. Он получил паспорт Украины прямо из рук президента Петра Порошенко. Я, честно говоря, не знаю, как он обошёлся со своим российским гражданством, но сильно подозреваю, что оно сохранено, поскольку Аркадий мечтает въехать на Красную площадь на танке Abrams в составе группировки НАТО, чтобы вернуть в Россию либеральный рай образца 1990-х годов. Таких мечтателей на Украине не много, но они есть. Им грезится Россия, которая по примеру Украины встала на путь евроатлантической интеграции. Когда-нибудь, думают они, их заблудившаяся во мраке истории страна всё же войдёт в сообщество цивилизованных государств — и тогда им откроется дорога домой. А теперь получается, что их тоже будут «вылавливать». В общем, со всех сторон история выходит неловкая. Если принять как рабочую версию о том, что нынешним правителям Украины немного мешает как-то не в меру расплодившийся народ и они хотели бы сбросить часть балласта, тогда всё понятно. Других разумных объяснений я не вижу.
×